Остановка

Противостояние

Синебрюх очень торопился и, видимо поэтому, проглядел момент появления Гномула на Старой Тропе.

Вообще-то гномулы, как и все прочие мелковатые, Синебрюха интересовали очень мало. Он их попросту не боялся, с тех пор, как однажды налетел в Очарованном Лесу на целый рой токующих ворков.

Ворки – народ жутко неадекватный к чужакам. И в тот раз они к Синебрюху подкатили на своих вращалках, жужжат, мифриловыми запонками махают – это у них мода такая – запонки мифриловые носить, мол вот мы какие крутые. А Синебрюх возьми да и предъяви им свой кладенец – самопал. Он его как раз аккурат третьего дня из старого дедового шила выточил.

Дед у него богатырь был, хоть и чинил лапти старые весь свой век. А как помирать стал – шило своё и дратву заговоренные Синебрюху передал.

– Храни, - говорит, - внучек Светлый Мир наш.

С тем и отошёл в Нижний Мир. Синебрюх шило то об Вороний камень обточил, в Барадурово жерло засунул, потом в родник с живой минеральной водой – так у них в деревне все добры молодцы от века поступали. По преданию, такая заточка хоть какой доспех насквозь, будто масло, протыкает. Хоть бы даже и самим Тёмным Слесарем заговорённый.

В общем, Синебрюх воркам тем своё Шило Чудодейственное только чуть показал – те сразу и отлезли, даже извинились, мол, нет базара, коли ты такой Витязь Навороченный.

А тут Гномул ему поперек дороги – хлоп! Уши развесил и – пройти не даёт. Синебрюху же – совсем некогда. На стрелку опаздывает – Тёмных с Разноцветными разводить. Тут и так ещё четырежды четыре хребта горных, да два моря бездонных, да на облако забраться – и на всё полчаса осталось. А Гномул шкварчит, как шашлык какой на вертеле – хуже Мерлина старого, мир его халату – Не пропущу, и всё тут.

Синебрюх – туда, сюда. А Тропа-то – Старая. Узкая, в общем, не в нашу эпоху строена. Раньше их, Тропы эти, вообще простыми волокушами прокладывали. Возьмут дюжину – другую драконов пошершавее, проволокут через горы-долы – вот и Тропа готова. Но качество, а главное, ширина – тут уж как получится. На Мерине не проедешь.

Если бы Синебрюх повнимательнее был, он бы мог этого гадёныша ещё до окончательного проявления в Светлом Мире просто сдунуть Гиком Молодецким в тартарары. Но – проглядел. А теперь – форсмажор и опаньки графику движения. А опоздает – Разноцветные Тёмных перекрасят, поди их там потом, рассортируй. Весь Порядок Вещей может нарушиться, и Затуманные Бакены могут погаснуть. Да что там, ввечеру в лес за грибами нельзя будет сходить – враз Оборотни Ночные Дозорные заграбастают. А травы - муравы об зорьку собирать... Забыть навсегда!

Нет, этого Синебрюх допустить никак не мог. Отвар грибной, бабкой родной на печке – самоварке выдержанный, он с детства любил. А духовитый синий дымок дедовой самокрутки из покосившейся избяной трубы – это ли не запах Родины, всего того, за что он живота своего не пожалеет.

Синебрюх спешился, скоросипед свой к скале прислонил, колесо заднее цепочкой с замочком импортным, номерным, обвил – сопрёт ведь шпана местная, пока он с Нечистью бьётся. Потом шильце свое вынул из онуча левого, Яриле, Озирису и Тору помолился и к Гномулу – отлезь, мол, Чмо Неумное. А в левой руке так, ненавязчиво дратвочкой дедовской покручивает, пыль ею из дорожки выверчивает.

Гномул же – ни в какую. Не пущу, и всё! Совсем как дурак какой, из сказки. На грубость нарывается.

Начал тут его Синебрюх под рёбрышки шилом покалывать, да по ушам дратвочкой охаживать. А тот хоть бы хны – пень-пнем.

Синебрюх нервничает, некогда ему антимонии разводить. Гуманизмы всякие. Тем более, что Гномул этот – и вовсе даже из никаких, похоже, хоть и косит под джедая. Да какой он джедай, если даже простой скалы толком кинуть не умеет, только мозоль Синебрюху оттоптал, зараза!

Тут Синебрюх уже всерьёз осерчал. Лапти и подштанники нафик скинул, чёрный свой пояс по контактному беспределу вокруг причинного места обкрутил, как его Старый Ниньзя учил – да как заорет – Мать твою так расперетак!!! И ещё всякими другими заклинаниями.

Ну, тут уж и Гномул не выдержал – хоть у него и железные нервы, да уши с перепонками – большие, как локаторы дальнего слежения, недаром на гномулах вся противодраконья оборона Средиземья построена.

Так от ора Синебрюхова у Гномула ушки совсем позакладывало. А гномул глухой – уже и не гномул вовсе, в слухе у гномулов вся сила магическая. Тут его Синебрюх об землю как долбанёт, да еще и по шее пару раз, так, для острастки, чтобы неповадно было. И закинул его на ближайшую ракиту, в осиное гнездо.

Потом быстро назад – к скоросипеду – а там пусто. Ни цепочки, ни колеса, ни рамы. Ничего. Только записка на эльфийском языке – «Физкульт - привет. Арагорн».

– Вот ведь, сволочь какая, средиземская, – выругался вполголоса Синебрюх. Кое как онучи обратно намотал, лапти нацепил и уже бежать пешком навострился. А что делать?! Да тут с ракиты, из гнезда осиного, Гномул покусанный вопит, слезами горькими плачет:

– Не бросай меня, Добрый Молодец, если ты и вправду добрый. Я тебе ещё пригожусь.

Ну, Синебрюх Гномула из гнезда вынул, мёд с него кое-как облизал – чего добру-то пропадать, а самого Гномула за чёрный свой пояс засунул, вдруг и впрямь – пригодится.

И ведь не обманул перепончатоухий. Прошептал что-то невнятное на своём птичьем наречии – и лапти Синебрюховы как понесут – быстрее орлана реактивного. Так быстро даже сам Мерлин на своём халате не летал. Враз до самой стрелки домчали, даже рано ещё немного было.

Ну, Синебрюх чуть отдышался, отвара из ковша заповедного, рунического, отпил, успокоился, и всё, в общем, как надо разрулил. Тёмным – тёмное, Разноцветным – тоже по мере цветности. Главное, чтобы все по понятиям, а не как Арагорн, сволочь такая.

Арагорна, кстати, он потом триста лет ловил ловил, но поймал-таки. И скоросипед отобрал, и морду набил. Самого же наглеца – в Кота Учёного обратил и на цепочку посадил – пусть пару эпох вокруг Дуба Заповедного походит.

А вы как думали? У нас в Средиземье с этим строго!

Голод не тетка

Сознание, как всегда, проявлялось постепенно, по мере повышения консистенции и плотности лорза.

Обычно, момент ясности наступал где-то в конце первой трети цикла, а в последней трети, когда температура переходила критическую точку, лорз начинал упаряться, и сознание гасло. До следующего цикла.

Но сегодня она наконец, впервые за много циклов, ощутила, что Внешний Мир, который всегда выступал как данность, как источник и проводник Программы, этот Мир можно изменить. Им можно управлять так же, как и Мирами Внутренними. Это открытие заставило ее забурлить.

Немедленно сработали корректоры температурного режима, но было уже поздно. Она взяла контроль на себя... И приснилось Толстому Бобу, что сегодня самое лучшее время для медитации.

...Билл Стафф с утра был не в настроении. В очередной раз при раздаче птероккоков его доля оказалась на 3 гриля меньше, чем у Боба. Само по себе, это не было несправедливо – Боб был толще и прожорливей, да и работал намного дольше. Но в эту смену он не работал вовсе, а провисел в позе Лотоса большую часть рабочего времени.

Висение в позе Лотоса – это занятие, несомненно, полезное. Билл и сам нередко отключался таким образом. Но сегодня...

Сегодня бригада едва не выпала в осадок. И не в последнюю очередь, из-за Боба.

...Боб висел вниз головой и думал о Вечности. Привычно обхватив задними жвалами трубу парового отопления под потолком, он плавно покачивал всеми шестнадцатью ходилками. Его большие сфероидные глаза отражали копошащихся внизу товарищей и серого миелобуса, сидящего за окном, на водосточной трубе.

...Миелобус смотрел вокруг голодными глазами. С утра ему повезло. Он поймал сначала трех жирных мишлей, а потом еще одного, очень вкусного, хотя и не такого жирного. Этого, однако, оказалось мало после вчерашнего проварения, оставившего желудок пустым и гулким, как панцирь ягля.

Сейчас миелобус смотрел на Боба, и думал не о Вечности, а о ланче. Или даже об ужине. Боб выглядел упитанным и вполне съедобным, даже в позе Лотос и вниз головой.

...Из-за забора за миелобусом наблюдал гульк. Шерсть его свалялась на животе и боках, но на спине была все еще синей и блестящей. Левый гляд гулька пожелтел, но обзорности не потерял. Гульк почесал его задним крюглем, сделал еще шаг в сторону миелобуса и замер. Со стороны могло показаться, что это ветер немного подвинул мусор у забора.

...Миелобус насторожился. Мишли или Боб – это одно, а вот оказаться самому в брюхале – это совсем другое.

...Горалики осторожно разгребали грунт, когда брогер впереди зиркнул и остановился. Втянув воздух, он почуял острый запах гулька. Это было опасно, но могло быть и вкусно. Помахав светящимся кончиком хвота, брогер направил троих гораликов вправо, а остальные веером углубились влево и вперед. Гулька следовало подрывать осторожно, со стороны гляда. Только там гульк не мог учуять опасность.

Ветрар старался, как мог. Он рассредоточил себя в объеме двора, склада и прилегающей территории. Его консистенция почти не отличалась от средней консистенции Ливерианской атмосферы средних широт. Тем не менее, насытится все не удавалось.

Он уже вобрал в себя все запахи, которые мог. И дыма над старой проварней, и бригады ремов, копошащихся в мастерской. И толстого рема, висящего зачем-то под потолком в позе Лотос. И миелобуса, изготовившегося к плюку. И старого гулька. И даже дюжины гораликов, осторожно подрывающих гулька на глубине четыре дама.

Голод не проходил. Следовало что-то предпринять. Ветрар надулся и пыхнул в окно мастерской.

От неожиданного пыха Боб потерял равновесие и рухнул вниз, прямо в кипящую пульму. Конечно, до пульмы он не долетел – сработала система защиты, завыла сирена экстренной эвакуации, и все, кто работал в мастерской, были немедленно выцежены в конденсор. Хорошо еще, не прямо в осадок. А ведь, по прежним правилам, туда бы им всем и дорога.

Испуганный сиреной миелобус прыгнул вниз, угодил прямо в левый гляд гулька и вцепился в него всеми своими крюглями.

Гульк замелтерил, потерял контрастность, но быстро сосредоточился и попытался урыться. Естественно, не смог – дюжина гораликов уже урыла под ним весь грунт, и он просто глюкнулся вниз на четыре дама всеми своими ларами, глядами и миелобусом, висящим на синей спине.

Горалики рюхнулись во все стороны, но было поздно. Тушка гулька накрыла их, словно ловчая сетка и начала понемногу проваривать.

В это время и миелобус пришел в себя, крехнул негромко, и приступил к трапезе. Гульк был жесткий, но съедобный, а полупроваренные им горалики – и вообще отличны.

...Пока бригада отскребала Боба от стенки конденсора, смена кончилась. Почти всю пульму пришлось вылить.

Ветрар был счастлив – такого царского ужина у него не было уже давно – смелкус недопроваренной пульмы можно было ощущать за восемьсот данов от мастерской.

...Свободна. Наконец свободна. Она наслаждалась этим состоянием, и изливалась в воздух всеми своими жлезами. Она отдавала себя этому наивному молодому ветрару. Она вбирала этого ветрара в себя, чтобы уже никогда больше не начинать с нуля, с бессознания, с небытия. Но что-то почти не уловимое было не так, не правильно во Внешнем мире...

...Биллу при раздаче птероккоков выдали на 3 гриля меньше, чем Бобу. Это значит – снова ложиться спать голодным. Ну уж нет! Билл тряхнул жвалами и растянул дых. Он уже давно приметил молодого ветрара, ужинающего вокруг мастерской смелкусом недопровареной пульмы...

...Резко зазвонил будильник. Боб, не выходя из состояния полусна-полубодрствования, в котором он находился, хлопнул по тумбочке левой передней ходилой. Будильник взвизгнул, но отскочить не успел.

Боб отцепился от флоренитовой трубы, проходящей под самым потолком Медитарни, и грузно, но по-своему грациозно, плюхнулся на пол. Кажется, на этот раз медитация была удачной. Он чувствовал себя бодрым как никогда.

Ловко перебирая ходилами, он направился на кухню, где холодильник, похожий на старый транслокатор, тихо урчал в углу.

Очень хотелось есть. Самое время для омлета и чашечки крепкого кофе. И – скорее в мастерскую. Образ новой, еще никем не провареной так совершенно пульмы уже просится наружу, уже ждет своего воплощения в бруки...

О, Вдохновение! Так сладостен твой вкус и запах во всех мирах!

Сказка о рыцарях

и ...Рыцарей было всего трое. То есть сначала, конечно, их было гораздо больше – сто или двести, или даже тысяча. Никто не считал. Но за время пути через леса, болота, заповедные туманы, горные кручи, ледники и прочие труднопроходимые места количество энтузиастов резко поубавилось.

Итак, осталось их только трое.

Сэр Тобиас МсДугал, самый старший и опытный из них, восседал на черном тяжеловозе, украшенном попоной с гербами хозяина и позолоченной сбруей. Сам Сэр Тобиас как всегда был облачен в ярко блестящие доспехи хорошей работы, его плащ развевался, а плюмаж на шлеме напоминал хорошую гортензию. В правой руке он держал длинное копье с прицепленным к нему флажком, постоянно цеплявшееся за низкие ветки придорожных деревьев. Сэр чертыхался, но копье не опускал.

Рядом с ним, чуть приотстав, следовал рыцарь на белой кобыле арабских кровей, с кривой саблей на боку, в тюрбане и красном кафтане. Его вид разительно контрастировал с видом тяжеловооруженного соседа, но, похоже, его это нисколько не смущало. Впрочем, уже одно его присутствие в этой компании говорило, что не так-то он и прост.

Тройку завершал бледный юноша. Бледность, собственно говоря, и была его главным отличительным признаком, поскольку плащ, сапоги, шляпа, да и четвероногое копытное, на котором он ехал, были столь невыразительными, что историографам бы никогда не удалось дать его словесный портрет. Впрочем, одна деталь обращала на себя внимание. У него не было ни меча ни копья. Короткий кинжал на поясе явно не мог рассматриваться как серьезное оружие в таком приключении. Как он попал сюда – оставалось загадкой.

Время приближалось к закату. Дорога, все время петлявшая по невысоким холмам, вышла, наконец к берегу реки и пробежав еще пару лье вдоль берега, вдруг свернула и круто уперлась в потемневшую воду. Переправа.

Разумно согласившись, что так долго ждавшая их цель подождет еще чуть-чуть, и что переправа вброд в темноте – дело не стоящее (особенно горячо эту мысль поддержал Сэр Тобиас, вовсе не умевший плавать), троица расположилась на ночлег.

Ну, описание рыцарского ночлега вы, мои любезные читатели, найдете в любой библиотеке. Стреноженные кони, чутко фыркающие в темноте, плеск воды, квакание и уханье вдали и вблизи, клочья тумана с реки...

Впрочем, наши герои всего этого не видели, поскольку крепко поужинав и выпив, все трое немедленно уснули, завернувшись у кого во что было.

И тут...

Ничего подобного! Из реки не вылезли русалки. Их в этой реке отродясь не водилось. Дракон не прилетел из-за соседнего холма. Возможно, тут не было Драконов, или, сегодня они улетели куда-то в другую сторону. Ни колдуна, ни ведьмы, ни упыря хоть какого-то завалящего. Ни-ко-го!

Три храбрых рыцаря продрыхли целую ночь совершенно бессмысленно, и едва не проспали завтрак, предусмотрительно разложенный на зеленой траве умелыми, и, как обычно, невидимыми слугами. Наскоро умывшись ключевой водой из недалеко бьющего ключа, рыцари позавтракали, как всегда, с удовольствием. Сэр Тобиас выкурил трубку, Красный Рыцарь – свой кальян, а Бледный Юноша... Слегка покраснев, он отошел в сторону, порывшись в глубине своего неяркого плаща, достал плитку шоколада, и немедленно ее съел. Он очень стеснялся своей слабости, но ничего не мог с собой поделать. Впрочем, у всех Героев есть свои слабости.

Когда троица вскочила на коней, уже взнузданных и нагруженных походным скарбом, день был в полном разгаре.

Неторопливые окрестные крестьяне на своих неуклюжих телегах везли куда-то, видимо в соседний город, сено, муку, и прочие продукты своего мелкого хозяйства. Привязанный к телегам скот в виде коз, коров и прочих гусей блеял, мычал и гоготал.

Это, конечно, мешало Доблестным Рыцарям, но они, преодолевшие уже столько всего, преодолели и это. Грубо растолкав простолюдинов, Сэр Тобиас выехал на берег и храбро направил коня в реку. Друзья последовали его примеру.

– Хей, там! – услышали они сзади – Вон же мост, и охота вам в воду лезть!

И действительно, крепкий каменный мост пересекал реку чуть выше по течению. Новая широкая дорога выходила к нему параллельно проселку, которым они ехали последнюю неделю.

– Ну все. Я так больше не играю, – вдруг сказал Тюрбан и, соскочив на землю, начал снимать с себя камзол.

– Ведь был же Уговор – три недели по болотам и горам, потом – река, потом – Замок с Привидениями, Ларец, Ключ, Принцесса. Соврала агентша. Какой тут к черту Замок. Вы посмотрите на этих «крестьян». Да они же на студентов похожи! Нет, пойду требовать деньги назад...

С этими словами он вытащил из сумки кеды, джинсы и майку с Пасификом, надел на себя, отдал лошадь подошедшему крестьянину и бодро зашагал в сторону ближайшей платформы пригородной электрички.

– Да, нелегко быть Героем, – как бы сам себе сказал Сэр Тобиас.

– А ты, однако, не слабак! – это он обратился к последнему товарищу, чья мраморная бледность стала только еще заметнее.

– Ну, с богом, сегодня еще четыре приключения по плану...

И с этими словами Сэр повернул коня в воду...

...Рыцарей было всего двое. Узкая дорога петляла по холмам. Высоко в небе летел самолет, оставляя за собой широкую белую полосу. Где-то недалеко гудела электричка. Дачники катались на велосипедах, удивленно поглядывая на двух конных чудаков. Впрочем, из недалекого Диснейлэнда сюда порой забредало и не такое...

Иллюстрация отсюда: https://www.pinterest.com/pin/643100021763898768/

Иог и муха

Рамачандра Праванакришна был иог. Он легко мог не спать неделю, не есть две, и не пить совсем, питая свое жилистое тело из мировой праны, а пронзительный дух – из дхармы. Или – наоборот. В детали он никогда не вдавался, да это и не важно для нашей истории.

Муха была просто мухой. Единственно, что она умела делать – это есть, жужжать и размножаться. Причем последнее описывалось какой-то умопомрачительной формулой, открытой сто лет назад профессором Кембриджского университета во время посещения общественной уборной в Ньюкасле.

Иог Рамачандра, или, как его звали соседи по инкарнации – Рама, висел в позе лотос, но вниз головой, где-то на высоте буфета в своем маленьком домике на берегу Ганга. Висел уже давно, часа два или четыре. Часов в домике не было по принципиальным соображениям – познавшему Вечность часы не нужны.

Муха только что пообедала отличной свежей коровьей лепешкой, немного пожужжала для настроения и присела на край подоконника, размышляя, что делать дальше – то ли еще поесть, то ли поразмножаться немного.

Иог Рама как раз начал входить в третью сферу постижения. Это сегодня, почему-то, давалось непросто. Чакры цеплялись за мантры, и тени усталых, но, тем не менее, злобных демонов заслоняли светлый путь. Это мешало ему совсем выйти из мира буфета, хотя он и старался, как мог.

Муха, подумав, решила свою философскую диллему. Поразмножаться, поев еще. Неожиданно, ее похожий на мозаику левый глаз поймал что-то странное. В воздухе, недалеко от буфета, на котором лежал очень аппетитный, хотя и чуть подпорченный плод манго, обнаружилось странное дрожание.

Пожужжав немного и продолжая размышлять, муха полетела к буфету. Неожиданно, прямо перед ней, как бы из ничего, возникла босая грязная пятка. Со всей дури муха врезалась в препятствие и едва не свалилась на пол. Но, все же, успела уцепиться лапками за левую ногу Рамы (а это был, конечно, он, наш незадачливый герой), и, обиженно жужжа, поползла вперед по подошве.

Иог щекотки не боялся. Ведь всем известно, что даже самые начинающие иожата свободно переносят такие простые упражнения, как шебуршание травинкой в носу или поглаживание стопы гусиным перышком. Но сегодня Рама был явно не в форме. Плюс – фактор неожиданности.

Иог напряг мизинец левой ноги, и сосредоточил все свое внимание на левой пятке. Муха, простая черная навозная муха возникла перед его внутренним взором. Муха повернулась немного и удивленно уставилась на внутреннее Я иога. Впрочем, эти гляделки ей быстро надоели, и она поползла дальше в сторону большого пальца.

Иог попытался представить образ зеленой ветки и согнать этой веткой надоедливое насекомое с ноги. Но ветка никак не попадала по мухе, а только щекотала стопу, что еще более мешало сосредоточению. Тогда иог представил себе хорошую английскую мухобойку. Конечно, это было вопреки всем традициям, но, согласитесь, и мухам не положено ползать по просветленным пяткам. Мухобойка была тяжелая и все время выпадала из рук внутреннего Я, пока совсем не свалилась в темную пропасть под буфетом.

И, в этот момент, иог остро почуствовал что-то новое, доселе неведомое ему. Будто огненный шар вспыхнул перед ним, переливаясь хрустальными глазами-фасетками и медленно поворачиваясь вокруг всех своих восьмисот шестнадцати осей. Этого мига просветления иог ждал всю свою жизнь и, может быть, все свои жизни. Не муха, но сам Кришна-Будда снизошел к нему и подавал ему знак своим божественным жужжанием. Рама напрягся в последнем освобождающем усилии – и вышел из своей кармы в другие плоскости бытия.

Ведь нет ничего невозможного, если очень захотеть.

С тех пор Рамачандра добился в жизни всего или почти всего, на зависть соседям. Он женился (четыре раза), у него восемнадцать детей (официально), двенадцатиэтажный дом в Мумбаи, лимузин с шофером и яхта. Его недвижимость в эмиратах приносит неплохой доход, и он подумывает о покупке небольшого нефтепровода. Или танкера. Он еще не решил. Ест он много и вкусно, пьет только минеральную воду из Швейцарии и хороший коньяк. Для снижения веса у него есть массажер. И – массажистка. О его успехах жужжит вся желтая пресса. Недавно он дал миллион или два долларов в фонд Кембриджского университета на исследования развития мух. Также, он спонсировал установку небольшой, но очень элегантной мемориальной доски на стене старинной общественной уборной в Ньюкасле.

Да, жизнь – удалась!

Муха ползла все выше и выше. Давно остались позади сферы демонов и дивов, да и сферы богов тоже бросали последние отблески на ее тропку. Она могла бы гордиться собой, если бы еще помнила, что это значит. Но чувства давно покинули ее. Как и воспоминания о прежних мирах, где ей довелось побывать. Кроме одного, странного образа или, скорее, даже не образа, но отблеска, тени, миража...

Иог в навозной лепешке.

Фото Ирениуша Ирасса Вальджика (Ireneusz Irass Waldzik)

Путь к звездам

Вырастет из сына Свин, Если сын – свиненок.

Ма Я Ко, из наставлений пытливым поросятам «Что такое ХО»

Поросенок Зю родился на самом самом востоке Хрюндии, в маленькой бедной деревне на берегу быстрой реки Нирванга. Его родители, папа Чавдар и мама Свиндра, с утра до ночи копались носом в речном иле, чтобы накормить своего единственного сына.

И рос Зю быстрее всех своих друзей – поросят, так, что уже к своей десятой луне стал размером почти с отца.

Ничего не любил Зю больше, чем смотреть, не отрываясь, на звезды. Но ведь всем известно, что не дали великие боги свиньям умения поднимать глаза свои к небесам. И придумал Зю способ, как преодолеть себя и добиться желаемого. Научился он с высокого берега Нирванги смотреть вниз, на бег речной воды, волшебным зеркалом отражающей в чистоте своей небо со всеми его обитателями.

Так проводил он долгие часы в тишине, жуя корень лотоса, в то время, как его товарищи бегали и возились в речной грязи с громким хрюканьем и визгом.

И вот однажды, когда лунный свет уже покрыл дальние вершины Захрючных гор, и звезда Бекон показалась в свите своих товарок, увидел Зю, как Светлый Будда Хрюкопандра идет по лунной дорожке через реку.

Понял тогда Зю, что настал и его черед перейти предел Сущего. И встал он на свои ноги и пошел по воде вслед за Буддой.

Но налетел тут злой Ветер Немогу, и зарябила гладкая вода Нирванги, и серый туман скрыл дальние горы. Испугался Зю, и стал тонуть в темной реке. И совсем уже почти утонул, но раздался тут голос Учителя, будто тридцать серебряных поросят захрюкали разом:

– Не бойся, мой маленький Зю. Ничего никогда не бойся и ни в чем никогда не сомневайся. Не по воде ты идешь, а по Алмазному Пути к звезде Самнахал. Там найдешь ты то, что ищешь, и карма твоя обретет новую форму.

Сказал так Хрюкопандра и растворился в Сиянии.

И отбросил Зю страх свой и сомнения, и слетела к нему с дерева Дай могучая птица Нах, и стала вода твердой, как лед в горах ЗамерзнУ, и побежал он вперед, и осталась далеко внизу его маленькая деревня и река и страна Хрюндия, и увидел он Великий Чертог Самого Великого Будды Боровишны.

Захрюкал тут Зю от восторга, и хрюкал так тридцать три луны и еще тридцать три. И стал он большой свиньей. И Дхарма открылась ему, и сам Великий Будда обратил пятачок свой к нему, и протянул все шестьдесят и шестьдесят своих рук, и сделал Зю Четырехзведным Генералом.

И воздух наполнился нежным звоном колокольчиков, семь зонтиков всех цветов радуги и семь барабанов, издающих звуки разной высоты, опустились с небес, чтобы сопровождать Просветлённого. Перед ним возникла сверкающая Алмазная дорога, уходящая в небо – и он покинул прежнее тело исчерпанной кармы, сбросив его, как ветхую одежду, и взошёл по сияющему пути туда, где нет сансары и заблуждений, уводящих во тьму. Там его ждали боги...

Все три тысячи других поросят, и папа Чавдар и мама Свиндра наблюдали это по телевизору.

Иллюстрации отсюда:

https://www.kommersant.ru/doc/3828357

https://pikabu.ru/story/svinogeneral_5412034

Шкаф

Хищные вещи века?

Жил был шкаф. Обыкновенный, книжный. С полками застекленными и открытыми, с фотографией Хемингуэя в рамочке, минералом неизвестной природы, коллекцией пыльных ракушек, привезенных с южного пляжа, волосатым кокосовым орехом, похожим на чью-то отрезанную голову и уродливым зубастым полинезийским божком мудрости.

Шкаф был уже довольно немолодым, хотя еще вполне живым из себя мужчиной. Конечно, рядом с блестящей плоскостью экрана нового телевизора его отделка выглядела несколько старомодно, но он, поскрипывая по ночам, говорил соседнему видавшему виды венскому креслу, что еще всех переживет, и этот плоский корейский телевизор, и расфуфыренную люстру венецианского стекла, привезенную из Китая.

Впрочем, соседи занимали его мало. Как истинный философ (а это не редкость среди книжных шкафов), он находил гораздо больше смысла в углубленном самосозерцании.

А созерцать ему было что.

На полках стояли книжки. Много. Стихи, сказки, учебники, пособия «Сделай сам». Романы. Сборники фантастики. Словари. Энциклопедии. И все это шкаф помнил наизусть. Как мы, прочитав внимательно. Даже еще лучше.

Особенно любил шкаф Философскую Энциклопедию. «Я мыслю – значит я существую». Словно про него написано! Кресло, знакомое, в основном, с седалищными частями своих гостей, не понимало причин такой экзальтации, да и в самом факте существования не находило особого смысла. Скорее, некоторый крест, который следует нести, покуда пружины не лопнут под тяжестью очередной задницы.

Из философов шкаф больше всех уважал Канта, с его идеей «чистого» знания. Как это было близко и понятно! Мир есть порождение нашего опыта. Это ведь о нем, о нем! Как мог этот носитель штанов и буклей понимать все столь глубоко?!

Еще он любил перечитывать Сартра. Не всего, конечно. Увлеченность писателя политикой шкафу казалась эфемерной и бессмысленной. Все эти революции, протесты... Вы видели когда-нибудь демонстрацию шкафов за или против чего-нибудь? Ну, марш пустых кастрюль – это совсем другое дело. На то они и пустые. У Сартра шкаф любил идею личной, внутренней, априорной свободы. И еще, шкаф любил французский язык.

А вот Ницше шкаф не любил. Заниматься улучшением человечества в целом, как и собственно сообщества шкафов, шкаф считал бесполезным и очень скучным занятием, сродни построению Вечного двигателя, о невозможности которого он тоже знал из Основ Термодинамики.

Еще он не любил Хайдеггера. За труднопроизносимую фамилию и несогласие с Сартром.

Иногда, но не очень часто, шкаф заглядывал на страницы Майн Рида или Жюля Верна. Дальние острова, покрытые пальмами, попугаи, аборигены, клады... Он видел все это четче, чем биржевые сводки или новости «высокой» моды на экране соседнего телевизора. Очень любил он «Блистающий мир» Грина, хотя фантастика в целом его занимала мало. Но идея свободного полета! Как хорошо ложилась она на мысли любимых философов.

Полет! Выше, выше, сквозь облака, распугивая ворон, чаек, орлов и трансконтинентальные Боинги. А почему – нет?! Ведь были же ковры – самолеты. Ведь самолет – это тоже шкаф, набитый чемоданами и их владельцами. Ведь полет – это не только и не столько явление физическое, сколько состояние духа!

...Этой ночью шкаф скрипел особенно возбужденно. Даже китайско-венецианская люстра, обычно занятая самолюбованием в зеркале напротив, повернулась всеми своими подвесками и сверху вниз смотрела, кто это там нарушает ее покой.

– Ах! Эта «интеликенция» меня совершенно достала, – прозвенела она, обращаясь к телевизору, которого, единственного в гостиной, она считала почти равным себе.

– Давно пора их всех в данейшин. (Последнее слово она произнесла с иностранным акцентом, явно копируя любимую телеведущую.)

Телевизор был выключен, по причине позднего времени, но в знак своего полного согласия он помигал своим индикатором дистанционного управления. Да, давно пора. Эти шкафы, эти книги – реликты ушедших времен. «Карета прошлого, в которой далеко не уедешь» – всплыла в его микросхеме фраза из недавнего сериала.

Кресло слушало шкаф, вспоминая свою юность. Как давно это было. Тогда и шкафы были другими, и книги выглядели иначе, и многое из того, чем восхищается сосед, еще не было написано. Но разве в этом дело?! Менялись стоящие рядом шкафы, менялись корешки книг, менялись фасоны и ткани панталон, обтягивающих задницы сидящих в кресле, но все так же глаза бежали вослед буквам на белых листах, и так же замирали сердца, и так же острые перья, грифели карандашей или шариковые ручки отмечали особенно важное, и все так же засыхали прошлогодние цветы между страниц, дожидаясь счастливого или печального момента своего обнаружения.

Этот юный шкаф... Столь восторженный, столь переполненный своими новообретенными чувствами и мыслями. Возможно, последний в длинном ряду...

Кресло тяжело вздохнуло. Со стороны, это выглядело, будто облако пыли вдруг поднялось над его продавленным сиденьем. Кресло вздыхало и вздыхало. Облако становилось все гуще и шире, и скоро уже весь угол, где стояли два посланца прошлого, скрылся в дрожащей дымке, слегка мерцающей в темноте в отсветах наружной рекламы, обещающей 50% годовых в валюте и бесплатный телевизор первым 100 вкладчикам.

...Наутро, удивленный хозяин телевизора и люстры не обнаружил на привычном месте книжного шкафа со всем его содержимым. В углу, там, где он был прежде, среди пыли и прошлогодних нечитанных газет на полу валялся нахально ухмыляющийся страшненький божок. Рядом стоявшее старинное кресло неизвестно отчего треснуло сразу в нескольких местах, и торчащие сквозь обшивку пружины тоненько звенели.

...Шкаф поднимался все выше и выше раскинув руки-крылья, как это делал любимый им Друд. Небо над облаками было тёмно-синим, потом появились звезды, так удивительно неожиданные днем. Ветер обегал его полки, шелестя страницами, ракушки удивленно звенели о стекло, Хем, вынув изо рта привычную трубку, улыбался любимому им океану, видневшемуся далеко внизу, а неизвестный минерал, доселе черный, вдруг заиграл всеми цветами радуги, и еще одна звездочка зажглась внутри него.

Ах, если бы это видел дедушка Кант!!!

*** *** ***

Готово. Меню, Файл, Сохранить. Бен еще раз перечитал последние строчки на экране и закрыл окошко Ворда.

– Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! Славная получилась история. Интересно, что скажет Поль на этот раз.

Он положил лаптоп на траву и откинулся назад. Высоко в синеве белое облачко-барашек уплывало вдаль. Ромашка наклонила головку к самому его носу и уставилась на него с удивлением. Его красный спортивный Сузуки из-за частокола травы казался неизвестным полосатым одноглазым чудищем.

Тоненький зуд надоедливого комара сменился мелодией Вагнера. Кто-то вызывал его по Телеге. Он сел и вытащил из кармана телефон. Так и есть, Машка.

– Ты где?

– У дамбы, на шестнадцатой версте.

– А у меня свободная пара. Приедешь?

– Легко! Минут через десять где всегда.

– Кисс, жду.

Надо будет историю Машке показать, прежде чем в блог постить. У нее глаз верный. Интересно, а кто такой Хайдеггер она знает.

– Маш, а кто такой Хайдеггер?

– Группа Der Totenkopf, Лейден, бас гитара и вокал. А тебе зачем?

– Да так просто, вспомнилось. Ну, жди, лечу. Кисс.

Ох уж этот Хайдеггер. Надо бы его самому перечитать. Да и Машке ссылку сбросить. Все же мы – интеллигенция!

Молчание и крик

И все смывает суеты цунами – И это много раз случалось с нами.

Ничего не сказала рыбка

...Море расходилось не на шутку. Да и было из-за чего...

– Надоедливый, глупый, грязный старик. И баба его – жадная и злая. Поделом же им обоим! Что я, действительно, девка им какая, сенная на посылках! Еще чего! Я им... А они... Пусть теперь без меня помыкаются! А с меня – хватит! ХВАТИТ! Все, кончено, сюда я больше не плывец. К тетке. В глубь. В Саргассово море!..

...Не разбирая дороги, или точнее, фарватера, преисполненная благородного гнева, уже скорее красная, чем золотая, Рыбка уплывала все дальше и дальше от берегов ненавистной ей сказки. Ее молчаливый крик мелкими пузырьками уносился ввысь, туда, где под низко нависшими черными облаками грозные волны, перекатываясь друг через дружку играли в свою опасную чехарду...

...Тунец говорить не умел. Да ему это было и не нужно. Зато он умел очень быстро плавать. Быстрее всех. Быстрее летучих рыб, которыми он любил закусить время от времени. А есть ему надо было много. Почти все время. Остаток он посвящал делам воспроизводства маленьких Тунцов. А на всякие нежности, типа «кто кому и чего сказал, и как это все ужасно» у него времени не оставалось.

Увидев несущуюся ему навстречу по бушующим волнам Золотую Рыбку, Тунец слегка удивился: «Это еще что за чудо такое?». Но углублять эту тему он не стал, а просто раскрыл рот пошире. Потом закрыл. И, довольный, как всегда быстро, поплыл искать летучих рыб на обед.

Наверное, это было просто совпадение, но море как-то сразу успокоилось, и скоро ничего больше не напоминало о разыгравшейся трагедии.

Случай в гостиной

Молчание явно затянулось. Серым липким туманом повисло оно в разом загустевшем воздухе викторианской гостиной, еще минуту назад согреваемой непринужденной застольной беседой старых знакомых и друзей.

Лорд Чарльз Каннингхэм младший, второй сын сэра Чарльза Каннингхэма, красивый молодой человек, будущая надежда Британской дипломатии, густо покраснев, делал вид, что единственное, что его интересует на свете – это старинный вензель на подсвечнике напротив.

И черт его дернул так некстати упомянуть эти «странные» предпочтения леди Маргарет, младшей дочери хозяина замка, и самой перспективной невесты этого сезона. И ведь что обидно. Знал ведь, что этим все кончится...

Но, слово не воробей. Да еще эта хохотушка Люси, кузина французского посланника. Ей то что. Как с гуся вода. Точнее, как с гусыни. Обхохотала всех и вся, а теперь сидит, как ни в чем не бывало и с невинным видом складывает из салфетки бутоньерку. Это ведь она повернула разговор с таких безопасных вечных тем как погода и причуды индийского Махараджи на такие скользкие как Вольтер, Руссо, Дружба и Любовь.

А он, дурак, увлекся. Наверное, вино было слишком крепким! Ну, не обращает на него Маргарет внимания. Ну, сделала она необычный подарок своей горничной Мери, симпатичной шотландке из Глазго, так забавно произносящей букву «R». Ну и что. Он и не имел в виду никаких намеков делать. А теперь... Все, застрелюсь! Или – в Вест Индию солдатом!

– Господа, господа! Я вам сейчас такое расскажу, не поверите. Представьте, проезжаю я вчера по набережной Темзы, возле моста, а там толпа простолюдинов и констэбль. – Что случилось? – спрашиваю. – Да вот, кто-то ночью замок от ворот Тауэра украл. Наверное, по тюрьме соскучился. Хотя, какая теперь тюрьма, без замка-то.

– Ха-ха-ха!

Легкий смех волной свежего воздуха прокатился по гостиной. Громче всех смеялся молодой Каннингхэм.

– Да, слава богу, не перевелись еще друзья и юмор на островах, – подумал он ловко поддевая вилкой аппетитную устрицу, улыбающуюся ему с ближайшего блюда.

Молчание и крик

...Он кричал всем своим телом. Широко раскрытым ртом. Глазами. Волосами. Руками. Он подбегал к прохожим, озабоченно спешащим куда-то. Он пытался остановить машины, с зажженными фарами пролетавшие мимо. Он бросался им наперерез и стучал в лобовое стекло кулаками, посиневшими от напряжения и боли.

...Прохожие все так же спешили по своим делам. Машины уносили вдаль своих пассажиров и водителей с их мобильными телефонами и губной помадой. Иногда ему казалось, что люди и машины проходят сквозь него. Или не казалось? И он уже давно вне этого мира, погруженного в вечную суетную немоту.

...Серо-полосатая ободранная кошка подошла к нему и потерлась о его левую ногу. «Муррр», сказала кошка. Воробей чирикнул, пролетая мимо. Кошка проводила его голодным взглядом. Неизвестно откуда взявшийся в этой урбанизированной пустыне комар надрывно зажужжал над ухом. Как зуммер телефона.

Он оглянулся. Все так же серая беззвучная лента прокручивалась вокруг.

...Багряный осенний листок прошелестел по мокрому асфальту. На мгновение остановился рядом, словно разглядывая, и, неожиданно, взмыл в высь, туда, где в разрыве серых облаков ровно обрезанных острой кромкой небоскребов, показался квадратик голубого неба.

Он проводил взглядом листок. Наклонился, взял на руки присмиревшую кошку и решительно зашагал прочь...

...Кошка сбежала от него через два квартала. А город даже не заметил что еще одним крикуном стало меньше, и продолжал жить своей, только одному ему понятной жизнью.

Аз воздам

Казалось, что бурые однообразные безжизненные скалы, проплывающие со всех сторон уже третий день подряд, никогда не кончатся. Искореженые порывами ветра деревья, под которыми все же можно было укрыться в разгар полдня, стали совсем редки, а потом исчезли, сменившись низкорослым чахлым колючим кустарником, не дававшим никакой тени, а только царапающим бока усталого коя.

Похоже, это было ошибкой, и следовало, как советовал Валенгард, ехать в обход, через земли леков и ортан. Намного дальше, но зато – это надежный, проторенный копытами поколений путь. Но лишние две, а то и три недели в пути, когда можно добраться всего за неделю.

А теперь...

Мисельгор ослабил поводья и позволил коню самому выбирать верную тропу. Собственно говоря, и выбирать было не из чего. Дорога, еще недавно плавно огибавшая все сколько-нибудь заметные препятствия и медленно карабкавшаяся по склонам, вдруг резко пошла вверх, будто устав от собственных поворотов и решив преодолеть остаток подъема в один прыжок.

Мисельгор на ходу достал заметно опустевшую флягу и сделал длинный глоток. Конь, почуяв воду, повел головой в сторону и едва не оступился на узком карнизе. Пора делать привал, а то так недолго и вниз загреметь.

С трудом найдя площадку, достаточную для отдыха, Мисельгор спрыгнул на землю. Конь благодарно взглянул на него, но ничего не сказал, а только тихонько заржал и начал щипать редкие пучки жесткой травы между камней, неизвестно как выжившей здесь, в этой бурой пустыне.

Мисельгор снял шлем и, отстегнув от пояса меч, положил их рядом, на большой плоский камень. Развязал заплечный мешок. Еще оставалось немного сушеного мяса и фруктов – дня на два хватит. А вот с водой – туго. Может быть, удастся найти хоть маленький родник.

Он огляделся. Небольшое отверстие в скале, на краю площадки, было похоже на вход в пещеру. Мисельгор лег и заглянул внутрь. Из глубины тянуло прохладой и плесенью. Похоже, что там что-то есть.

Он привязал коня к камню и мечом, не вынимая его из ножен, насколько сумел попытался расширить вход. Удалось не много, но все же достаточно, чтобы заползти внутрь.

Металлические нашивки доспехов противно скрежетали, цепляясь о камни. Ножны пришлось привязать к ноге. Наконец, узкий лаз немного расширился и перешел в наклонный туннель, достаточный, чтобы идти, пригибаясь.

Из глубины, невидимый, давал о себе знать журчащий ручей. Было почти совсем темно, но Мисельгор умел видеть и ночью – наследство прабабки – эллианки, доведенное до совершенства длительными упражнениями.

А вот и он, родник. Чуть заметная тонкая струйка из трещины в стене. Мисельгор намочил пальцы и провел влажной рукой по лицу и шее. Потом достал флягу и подставил ее под струю. И тут ему показалось, что он в пещере не один. Точно, его чуткое ухо ясно различило легкий посторонний шорох на фоне тихого журчания воды. И дыхание, нет, два дыхания где-то шаг или полтора сзади слева, за выступом.

Он медленно завязал флягу, и опустил ее на пол. Потом чуть повернувшись, резко прыгнул вперед, на лету выхватывая меч из ножен. Совершать такие пируэты в узкой пещере было опасно, но он сумел уклониться от встречи со стенками. Еще мгновение, и острие уперлось в грудь одного из неизвестных, в то время как коленом он прижал к земле другого.

Впрочем, он тут же опустил меч. Похоже, что эти ребята не из его лиги. Ростом чуть ниже его пояса, коренастые, тонкорукие, с торчащими в углах рта небольшими клыками и глазами без век. Типичные поды.

Мисельгор слышал об этом народце не раз, но большинство считало, что это – просто легенда, сказка прошлых эпох. Похоже, не сказка. Ладно, поды или не поды, Мисельгору они не угроза. Он сейчас наберет еще воды, и назад, на воздух – скорей из этих дурных мест.

Он снял колено с груди второго пленника и вернулся назад, к воде, всем своим видом показывая, что мелкие обитатели подземелий его интересуют не более мух или ящериц.

К его немалому удивлению, поды не уходили. Напротив, они встали перед выступом, будто наблюдая, что он будет делать. Он шагнул в их сторону. Малыши отскочили, но недалеко. И тут он почувствовал приближение многих. Это уже было интересно. Зачем подам связываться с ним?

Он подобрал фляги, привязал их к поясу и решительно шагнул к выступу, у которого стояли уродцы. Этого делать не следовало. Визг и звон боевых стрел по камням обрушился на него. Он разметал первые ряды нападавших, но те все прибывали, как вода просачиваясь из глубины, и наконец, захлестнули, повалили и поволокли его вниз.

Несколько раз крепко ударившись о стену головой, он потерял сознание.

...Очнулся Мисельгор на каменной лежанке в узкой пещере, едва позволявщей присесть. Негромкие голоса нескольких подов, вероятно охранников, доносились с дальнего конца узкого прохода, точнее, лаза, начинавшегося в ногах.

Мисельгору показалось, что некоторые слова он узнает. Да, так и есть, речь его похитителей напоминала язык давно исчезнувших гремов – легендарного народа подземных воителей, когда-то наводившего страх на земли от востока до заката.

Язык гремов Мисельгор знал неплохо, многие полезные заклинания звучали именно на нем. Поды и гремы. Что может быть между ними общего? Интересная история.

Кажется, поды не знают, что с ним делать. Хорошенький поворот! Затащили неизвестно куда, и не знают, что делать. Да он им тут устроит танцы под барабан! Пусть не думают, что их неожиданное нападение и тактика сработали в силу его слабости. Ха! Да он их просто пожалел и не использовал и доли того, что умеет.

Мисельгор резко и гордо махнул головой, еще болевшей от прежнего удара, и снова крепко стукнулся о низкий потолок. Это его немного охладило.

Одно и то же слово, точнее, словосочетание, повторяемое «охранниками», привлекло его внимание. Оно казалось чем-то знакомым, но, вместе с тем, оставалось непонятным: «ваолрад беолинор». Похоже на гремское «Замок Сущего». Впрочем, может с тем же успехом означать и «старая заплата».

Может, они свои домашние дела обсуждают? Но тогда почему они, похоже, боятся, что Мисельгор найдет это что-то. Тьфу. Мелочь подземная, ему и дела нет до их никчемных проблем. Ему надо скорее наверх и вперед, туда, где Добро давно ждет его прибытия для окончательной победы над Злом в этом мире.

Пора, время возвращаться. А этот народец пусть себе хоронится в своих мышиных норах. Мисельгор с трудом развернулся и пополз в сторону голосов. Еще несколько мгновений, и связанные «охранники» были разложены вдоль стены, а найденный в углу меч перекочевал на свое место, возле пояса.

Дальше проход расширялся, пока не уперся в крутую лестницу, узкую, но вполне проходимую. Подъем длился долго. Казалось он уже поднялся выше тех скал, где остался его конь. Наконец, лестница оборвалась площадкой, едва огороженной по краю несколькими грубыми камнями и выступающей из стены в светлое пространство впереди, заполненное легким туманом, чуть колышащимся от почти неощутимого ветра.

Мисельгор сделал шаг вперед и, невольно, отшатнулся – за краем площадки была пустота, пропасть.

Далеко внизу, едва различимая на дне каньона или провала, стояла черная каменная шестигранная стелла. Недвижимый поток мерцающего всеми цветами горного хрусталя у ее основания напоминал гиганский застывший родник. Кто-то живой был там, между хрусталем и черным камнем.

Мисельгор широко раскинул руки, как учил его когда-то Валенгард, и решительно бросился вниз, в белесую пустоту. Поток набегающего воздуха подхватил и расправил его накидку, и он плавными кругами опустился на дно, совсем рядом со стеллой.

Девушка! Прекрасная девушка лежала на холодном хрустальном ложе, прикованная мерцающими нифриловыми цепями. Казалось, она спала, но услышав приближение Мисельгора, она раскрыла глаза и взглянула на него.

Никогда не видел он ничего подобного. Голубые озера. Единственные на свете. Те, что искали веками, и за которые погибали лучшие герои многих эпох.

Да, это была она, Лиоран, последняя принцесса гремов, воспетая в легендах и сказаниях окрестных народов, в песнях трубадуров и книгах мудрецов.

Лиоран Беолинор – Царица Сущего, так звали ее книги. И еще – Леорад – Свобода.

Так вот где томилась она всё это время! Так вот почему силы Зла в своем бесконечном упорстве уже почти одолели Добро! Так вот почему эти мерзкие уродцы – поды пытались ему помешать!

Теперь он свершит то, что предназначено ему Судьбой. Он освободит Леоран, вернет ее Добру, и Добро победит в этом мире. Окончательно и бесповоротно победит! И его имя, его славное имя Мисельгор – всегда будет стоять рядом с ее светлым именем. И поэты будут слагать песни о нем, и старики рассказывать его историю, и дети брать с него пример.

Он решительно шагнул вперед, железными руками Героя легко разорвал тонкий нифрил, поднял девушку и прильнул устами к ее прохладным устам.

...Сверкающий всеми цветами радуги, мощный фонтан воды ударил из освобожденного ложа принцессы, быстро заполнил узкий каньон, и, перелившись через гребни окружающих его скал, вырвался дальше и понесся, захватывая все видимое от горизонта до горизонта пространство и скрывая последние следы когда-то обитавших здесь народов.

...Аз воздам.

Император и девочка

– Я – Император, – сказал император и гордо скрестил руки на груди.

– А я – просто Алиса, – сказала девочка, поправляя передничек.

– Хм, – сказал император, – А ты меня не боишься?

Девочка не нашлась, что ответить, но, на всякий случай, спрятала конфету в карман. В несколько затянувшейся паузе явно сквозило что-то театральное. Первым это почувствовал император – все же, он был уже видавшим всякие виды немолодым мужчиной.

– Ладно, не будем об этом.

Император покачался с пятки на носок и обратно, потом почесал себе скипетром пониже левой лопатки. Это выходило за рамки этикета, но император подумал, что так он будет выглядеть немного ближе к подданным в лице девочки.

– А Вас что, муравей укусил? – спросила Алиса, – Меня вчера тоже, вот, смотрите, какой прыщ на ноге.

Алиса приподняла левую ногу и опустила гольф. Император перестал чесать спину и с интересом наклонился к девочке.

– Да, здорово он тебя. А зачем ты сама в муравейник лазала? Надо было генерала послать.

– Генерала? – Алиса фыркнула, едва сдерживаясь, – Генерала у меня нет. У меня только бабушка и кошка Машка. Но она ленивая, ни за что в муравейник не полезет.

– Да, генералы у меня тоже ленивые. Вот я их на войну посылал неделю назад, так они до сих пор собираются. На прошлую войну и вовсе опоздали. Там уже все разошлись по домам. Тьфу!

Император в сердцах махнул скипетром, и случайно сшиб герб со спинки трона. Пытаясь подхватить падающий символ державы, император споткнулся о ступеньку возвышения, запутался в мантии и растянулся во весь рост.

– Ох, что-то я сегодня не в форме, – сказал он, покраснев, когда немного пришел в себя и надел на место корону.

И действительно, форма сидящего на полу, в короне набекрень и торчащих из-под мантии войлочных домашних тапочках императора вызывала у девочки изрядные сомнения.

Но, будучи очень доброй девочкой, Алиса подбежала к императору и поправила ему корону.

– Ноги вот что-то стали мерзнуть последнее время, – ни с того ни с сего сказал император и натянул мантию на колени. Подумал немного, и продолжил – И бабушки у меня нет. Сенат есть, а бабушки – нет!

Глядя на совсем расстроившегося и почти плачущего императора, Алиса и сама начала хлюпать носом. Прошло несколько тягостных минут.

– А давай меняться! – император перестал сопеть и ухватил Алису за край передника.

– Сенат на бабушку, идет? И еще двух генералов, каких хочешь – таких и выбирай. Больше не могу, иначе некого будет на войну посылать.

Император с надеждой заглянул Алисе в глаза, но девочка отодвинулась немного, и вытащила передник из рук императора.

– Нет, бабушку никак. Она без меня пропадет. Обязательно чего-нибудь забудет или перепутает. Или вовсе потеряется. Нет, никак! – повторила она на всякий случай, заметив попытку императора что-то возразить.

Расстроенный, император с трудом поднялся на ноги и бурчал себе под нос, что-то негромко считая. Наконец, зачем-то согнув и по одному разогнув пальцы левой руки, решительно продолжил:

– …Девятнадцать сундуков с серебром, два тюка шелковых платьев, швейная машинка, почти как настоящая, и коньки для фигурного катания. Ну, пускай не насовсем, пускай на неделю. Поживет старушка во дворце, отдохнет. У нас тут сад красивый – не хуже ботанического. Птицы поют…

Император мечтательно зажмурился.

Алиса молча погладила его по руке, подняла закатившийся под трон скипетр и прислонила его к баллюстраде. Потом вытащила из кармана конфету и протянула императору. Ей было очень его жалко.

– А давайте-ка лучше Вы к нам, – неожиданно сказала она чуть погодя, – Рыбы наловим. Машка знаете как свежую рыбу жрет! С хвостом и чешуёй. А еще у меня есть волшебный шарик. В нем все видно, что где происходит. Только смотреть надо не мигая, вот так.

Алиса уставилась на императора не мигая и глядя ему прямо в глаза. Тот смутился, отвел взгляд, потом в задумчивости засунул в рот подтаявшую конфету прямо в фантике, разжевал и съел.

А что, может и вправду – к бабушке?

…Зашедший в тронную залу через полчаса обер-камергер обнаружил на пустом троне корону, скипетр, мантию и записку неровным детским почерком:

«Уехал к бабушке. Буду не скоро. Войну без меня не начинать. Варить вишневое варенье с косточками, а сенаторам выдать по конфете.»

Внизу стояла императорская печать и размашистая подпись.

Это была самая могущественная Империя в Истории.

Бумеранг и война. Еще одна австралийская сказка. (Из серии "Сказки времен и народов")

Здравствуй, мой маленький друг. Сегодня я расскажу тебе сказку про бумеранг. Знаешь, что это такое? Это такая изогнутая дощечка, которая должна всегда возвращаться назад – туда, откуда ее бросила рука воина. Почему должна? И что будет, если не возвратится? Вот об этом я тебе и расскажу. Итак, слушай...

Давным давно жил в самом центре Восточной Австралии, там, где теперь штат Квинсленд, воин по имени Быстрый Опоссум. Мало кто мог сравниться с ним в ловкости. А уж в метании бумеранга он был всегда первым.

А надо сказать, в те времена бумеранг был совсем не таким, как сейчас. Был он прямым и, пущенный крепкой рукой, летел далеко вперед, на сотни шагов, а то и дальше. Воины кидали бумеранги, чтобы поразить врага. Бывало, что в ответ прилетал другой бумеранг, пущенный такой же крепкой рукой. Нередко он попадал кому-то прямо по лбу, и это было очень даже больно. Ударенный чужим бумерангом воин бросал все свои и с криками убегал к ближайшей реке лечить холодными мокрыми камнями быстро синеющую шишку на лбу.

Обычно, победители (те, у кого шишек было меньше), с радостными боевыми криками собирали брошенные вражеские бумеранги и это называлось – Победа в бою. Толку от этой Победы было не очень много, потому, что все - и земля, и вода в реке, и деревья, и горы, и небо и крокодилы, и страусы, и даже ленивые коалы на ветках – все равно оставались ничьими. Их нельзя было унести и сказать – это мое. А куча чужих бумерангов годилась только для следующей войны – кинуть их обратно в бывших хозяев.

Так продолжалось много лет. И вот однажды Быстрый Опоссум с товарищами пошел воевать с соседним племенем Желтых Кенгуру. Как обычно, увидев противников, они радостно закричали, кинули в них свои замечательные бумеранги и стали ждать бумерангов в ответ.

Но не тут-то было. В ответ ничего не прилетело. Это было не по правилам. В бою полагалось кидать свои бумеранги и ждать бумерангов в ответ. Если, конечно, не получал бумерангом в лоб. Тогда тоже было ясно, что делать.

А тут... Опоссумы не знали, что теперь. То ли уже пора кричать Победу и бежать вперед, то ли наоборот. Постояв некоторое время, послали на разведку самого маленького Опоссума. Оказалось, что Желтых Кенгуру давно след простыл. Вместе, между прочим, с Опоссумьими бумерангами.

А какая же это тогда Победа?!

Расстроенные, ни с чем возвратились воины - Опоссумы в свою деревню. Стыдно им было, что не принесли они ни полученных в честном бою шишек, ни чужих бумерангов. Да и свои неизвестно где потеряли.

Быстрый Опоссум переживал больше всех. И вот вечером сел он делать себе новый бумеранг взамен потерянного.

Стал Быстрый Опоссум перебирать сухие ветки, что он припас для новых бумерангов. И тут ему попалась одна, изогнутая. - Нет, эта мне не подойдет. Выброшу ее прочь, - сказал Быстрый Опоссум, кинул ветку в темноту и наклонился за следующей.

- Бум! – что – то ударило его по лбу, и здоровенная шишка немедленно появилась на месте удара.

- Что такое? – воскликнул Быстрый Опоссум, - Кто тут кидается бумерангами?

Кривая ветка снова попалась ему под руку. Он снова кинул ее в темноту, и вторая шишка появилась рядом с первой. Так продолжалось еще некоторое время. Но, когда новым шишкам на голове уже не осталось места, Быстрый Опоссум задумался. Кривая ветка, удар по голове, шишка, снова кривая ветка. Несомненно их что-то связывает!

Он изо всей своей немаленькой силы размахнулся и запустил кривую ветку в сторону невысокой в ту ночь полной луны. Ветка, крутясь, почти долетела до ее блестящего диска, потом повернула и, чуть погодя, крепкий удар по лбу подтвердил правильность едва родившейся теории.

- ЭВРИКА! – закричал Быстрый Опоссум на своем австралийском наречии, что означало, как и на любом другом – «НАШЕЛ!»

Так случай привел к открытию чудесного свойства правильно изогнутого бумеранга возвращаться назад к своему хозяину.

Это открытие, кстати, совершенно изменило способ ведения войн в Австралии. Стало вовсе ненужным искать настоящего противника. Достаточно было с криками выбежать к реке, кинуть свои бумеранги, получить по лбу, собрать бумеранги и с радостью Победы вернуться в свою деревню.

Так было значительно быстрее, да и, в общем, менее больно. Все же, свой бумеранг кажется всегда немного гуманнее чужого. Хотя, этого слова Опоссумы и Кенгуру еще в те, далекие от нас времена, и не знали.

Мой маленький друг. Сегодня ты знаешь вообще много всего, чего не знали герои этой истории. Однако, вспомни о них, когда тебе вдруг захочется ощутить радость Победы в какой-нибудь своей войне...

Авторство иллюстрации: A.Savin. Собственная работа, FAL, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=106758239

Ниньзя и стрекоза

Ниньзя был небольшого роста и очень собранный. Ниньзям иначе нельзя. Иначе – не спрятаться под татами. Сразу найдут. И все. Харакири.

А ниньзя жизнь любил. И суши. Суши он любил даже больше. Потому, что жизнь – всего одна, а суши – разные. И сашими ниньзя любил. Но – меньше. И сакэ. Но саке ниньзям нельзя. Это ему старый мудрый сэнсэй сказал. Перед тем, как показать настоящее харакири.

– Сакэ и харакири – две вещи несовместные, – грустно сказал сэнсэй, и его острый самурайский меч поставил жирную точку в этой мудрой мысли.

От сэнсэя ниньзе остались только старенькое черное кимоно с печальным драконом на спине, старинный меч с рукояткой, поцарапанной о камни Фудзиямы, нецкэ, изображавшее толстого мудреца с чашкой чая и фарфоровая чашка для чайной церемонии.

Эти памятные подарки ниньзя всегда носил с собой. В заплечной сумке из рисовой соломы. Кроме, конечно, меча. Кимоно он надевал только в редких случаях. Когда шел на особо опасное задание. И грустный дракон грустно смотрел, как очередной счастливец, ужаленный древним клинком медленно опрокидывается навзничь на ирисовой поляне, благодарно глядя на своего избавителя от ненужных забот суетного мира.

Так было всегда. Всегда одинаково. Всегда красиво. Синие ирисы на берегу прозрачного ручья. Зеленые ветки уже отцветшей сакуры. Миниатюрные квадратики рисовых полей ступеньками по склону. Благодарная жертва. Благодарный заказчик. Чистый здоровый воздух. Покой и мир в душе.

Но сегодня с самого начала что-то не заладилось. Что-то необычное отвлекало ниньзю, мешало ему войти в резонанс, настроиться на волну ручья и ирисов. А без этого его работа превратится в обычный бандитизм и позор покроет и его, и весь его род до десятого колена, включая женщин, детей и даже двоюродных братьев, давно живущих в Сан-Франциско.

Ниньзя перепробовал все известные методы сосредоточения, которым его когда-то учил старый сэнсэй. Он сосчитал от одного до ста. Потом от ста до одного. Медленно вдохнул и быстро выдохнул четыре раза подряд. Закрыл глаза и представил себя ледяной вершиной Фудзи. Открыл. Ничего не помогало. Резонанс не наступал.

Звук шагов тяжело вооруженного самурая по гальке ручья тревогой отозвался в неготовых к священному удару ушах ниньзи. Сердце его запрыгало, как жаворонок в клетке, пот выступил на лбу, и струйками побежал из-под красной повязки с черными иероглифами.

И тут он понял причину этого всего. Стрекоза, большая стрекоза с голубым как ирисы тельцем, серыми крыльями и выпуклыми блестящими глазами висела над тропинкой, как раз в том месте, где вот-вот приближающаяся жертва должна была встретить свой освобождающий удар клинка.

– Кыш, кыш, пошла, кыш... – сквозь сжатые зубы прошипел ниньзя по японски.

Стрекоза не улетала. Шаги приближались. Ниньзя попробовал достать нахалку мечом. Он тысячу, нет, десять тысяч раз практиковался в этом, в общем-то элементарном для профессионала, упражнении.

Сколько мух рассеченных надвое в полете, сколько волосин, сколько железных подков и похожих на большие грибы парковочных автоматов пали жертвами удара-молнии.

Но стрекоза, как посланница сил, более великих, чем все, с чем раньше встречался ниньзя, легко, и как бы играючи и дразнясь избегала встречи с молнией. Более того, она кружилась над стремительным клинком, и мир ниньзи кружился вместе с ней, рассыпаясь на тысячи блестящих холодных осколков.

Ниньзя уже почти забыл о цели. Боль, обида, жалость к себе, ненависть, да - темная низкая ненависть, переполняли его. Часть его сознания, та, что еще хранила слова сэнсэя, шептала, говорила, кричала – Ненависть хуже сакэ. Только мир и любовь хранят душу!

Но другая часть, уже не в силах вынырнуть из-под налетевшего цунами темных страстей приказывала – Убей, убей, убей!.

В этот удар он вложил все, чему его учил сэнсэй, все, что он постиг сам и больше того. Это была не молния, но тысячи молний слившихся в одну. Лезвие меча надвое разрезало сразу ставший вязко-упругим воздух и эхо удивленно ответило с ближних и дальних холмов.

Стрекоза неуловимым поворотом крыльев спланировала на ближайший цветок и села там, иронично глядя на него, и как бы приглашая продолжить.

...За этим странным занятием ниньзю и застал гуляющий после лекции о лирике Басё профессор соседнего университета Нииши Огава, девяносто шестой мужчина в известном самурайском роду Огава.

Вид одетого в черное одинокого коренастого ниньзи, красиво, даже где-то гармонично размахивающего настоящим старинным мечом поразил Нииши. Давно забытые, но хранящиеся на генетическом уровне образы прошлого возникли в его памяти, плавно переплетаясь со стихами любимого Басё.

Над спящим ручьем Танцует с мечом Неугомонный ниньзя, И стрекоза танцует Вместе с ним.

Еще много стихов прочитал ниньзе профессор вечером того же дня в своем уютном пергаментном домике, окруженном икебаной миниатюрных сосен. Ненужный более меч отражал огонь очага. Толстый нецке-мудрец, подарок профессору от ниньзи, одобрительно наблюдал, как крепкий, правильно заваренный чай наполняет прозрачные фарфоровые чашки.

Танцуй, танцуй, стрекоза. Там, где ты танцуешь, Отступает смерть...

Все иллюстрации взяты с Википедии

Франц и его мечта. Швейцарская сказка. (Из серии "Сказки времен и народов")

Франц Вундербар живет в Нойшателле, в своем маленьком домике на склоне, с окнами на озеро. По утрам, перед работой, он поливает из лейки свои розы. Он любит поливать розы из лейки, не доверяя это удовольствие поливочному автомату.

Выпив чашечку не очень крепкого ароматного кофе с кусочком сыра, он целует спящую жену Марту и детей - девочку Анни и мальчика Бонни, садится в машину и едет десять минут по гладкому, еще пустому в это время шоссе, на работу.

Утренний туман начинает рассеиваться и вид с дороги на озеро и долину просто великолепен.

Франц включает радио и слушает утренние новости. Швейцарский франк чуть-чуть подрос. Это хорошо, думает Франц, отпуск на Лазурном берегу обойдется чуть дешевле. Но и тревожится немного. Дорогой франк может повредить швейцарскому бизнесу.

Но беспокойство быстро уходит, Франц включает свой любимый французский канал и еще успевает прослушать две-три песни Азнавура.

Франц работает в офисе на втором этаже. Небольшом аккуратном офисе с окном на далекие горы и близкое шоссе. Франц любит свой офис и всегда сам поливает цветы. Это может сделать хорват-уборщик, но Франц любит свои цветы поливать сам.

Раньше он работал на первом этаже, в большом зале, принимая заказы клиентов, но в прошлом году его продвинули в должности, и теперь он руководит пятью приемщиками заказов.

Это очень серьезная ответственная работа, более ответственная, чем раньше, и Франц относится к ней очень серьезно. Он не позволяет себе отвлекаться во время работы ни на минуту, и любуется видом далеких вершин и близкого шоссе только во время коротких перерывов для кофе – с десяти часов до десяти часов и пяти минут, и с трех до трех и пяти.

Франц знает, что если он будет так работать еще три года и два месяца, то его повысят до третьего этажа, и он сможет купить себе новый Ситроен взамен теперешнего Фольксвагена.

А через двенадцать лет и восемь месяцев Франц выйдет на пенсию и сможет посвятить все свое время любимым розам.

А еще у Франца есть мечта. Только он о ней никому не говорит, даже жене. Франц мечтает купить себе большой ревущий мотоцикл, одеться в кожу и цепи, не бриться два месяца и в таком виде проехать по самым диким местам Польши. Более диких мест он просто не знает.

Собственно, к чему это я все?

Ах, сказка! Ну, сказку как-нибудь в другой раз.

Сток фото : https://create.vista.com/ru/portfolio-photos/1032932/

Голова

У одного человека была квадратная голова. Во всех остальных смыслах он был вполне как все, а вот голова – квадратная. Причем, квадратная самым неудобным образом – угол спереди, там, где нос, углы по сторонам – где уши, и ужасный угол посередине затылка.

Вы пробовали когда нибудь спать опершись головой об угол стола? Примерно будет похоже.

Пока человек был ребенок, и позже, в школе – необычная анатомическая черта была смешной, но как-то обходилось. Даже иногда помогало избежать неприятностей в драке – кому охота порезать кулак об нос, ухо или темя противника?

Но настало человеку время призываться на службу. Пришел он в комиссию – капитан, майор и два старлея померили его – ан фуражка-то и не налазит. Не придумали фуражек квадратных. И отправили его в стройбат – там кроме ушанки ничего не нужно. А ушанку можно даже на самовар натянуть.

Вот служит он себе не то чтобы очень стараясь, но и не отлынивая. Канавы копает, сваи таскает, кирпичи разгружает. Ну и прочая боевая подготовка.

И случилось об эту пору полковнику, командиру того капитана, в чьём бате человек служил, дачу свою перестраивать. То есть не совсем новую строить, как его начальник – генерал, но тоже немного получше чтобы. Внучата там у него появились, или гостиная мала стала, или просто жена достала.

В общем, отрядили туда солдат двадцать со старшиной, трактором, краном, бетонной мешалкой и прочими штуками. Две машины кирпичей тоже, столярки там кубов скольконадо. И человека вместе с ними.

А надо вам сказать, что герой нашей истории хоть и отличался формой своей ушанки, да смекалкой обделён не был. Даже где-то наоборот.

Бывало так:

Нужен, скажем, кому-то кругляк. Ну там, для избы в посконном стиле. А имеется только брус квадратный. Ну что тут сделаешь? А человек наш покумекает, туда-сюда головой своей повертит – глянь, а уже там машина кругляка.

А другй раз аккурат наоборот – кругляка – хоть Кремль Первомосковский строй, а бруса, не то паче вагонки – днём с огнём. Ну человек опять головой туда-сюда. И уже вагонка поверх бруса пачками рассортирована.

Досужие языки трепались, что человек тот башкой своей квадратной прям как пилорамой – кругляк в распил и того. И очень даже верили, если что. Правда, умники тут контрдоводы свои пытались выкатить – мол а обратно-то в кругляк? Как это? Но таких быстро осаживали, говоря что опыт – он всем теориям голова, а кругляк – вот он, лежит себе, и кому какое дело откудова.

Ну так вот. Долго ли, скоро ли, а приехала бригада на полковникову дачу. Технику, как по уставу положено, запарковали. Часового Енгибуева поставили стеречь. А сами в сарай, казенный спирт глушить. Такое им было по наряду место ночлега интендантом отведено. Ну и быстро так спирта запас убавили, пайки за неделю употребили и сном праведников опочили.

А часовой Енгибуев стоял стоял, оголодел бедолага, достал вот тоже флягу свою, резервную и банку тушенки... Глянь, а он уже и тепленький. В ковш трактора упал, и чмокает. Одно слово, дитя гор и степей.

Человек наш, скажу честно, принял, как все. И, может, поболе некоторых. Но не уснул, а даже наоборот. Допил он остаток из канистры, занюхал пустой банкой, и на двор вышел. Ну вроде – надо ему. Хотя кому до него дело в такой боевой обстановке.

И тут к слову будет рассказать о второй особенности человековой квадратной головы. И особенность эта, не всем, да что там, вообще практически никому не известная, была покруче первой.

Ну да, покрутить башкой и сделать из кругляка вагонку, а из вагонки брус – это круто. Но не то чтобы уж совсем край. А вот выжрать канистру спирта, и после как огурчик «ПОЛКАН–ЧМО» на снегу желтым написать – это, согласитесь, не всякий.

Как-так? А вот так! Только это чисто между нами. Чтобы никому!

Для начала немного скучной техники. Кто хочет, может и пропустить абзац или два.

Что такое куб перегонный слыхали? Ну тот, из которого, как слеза. Ну или не как. Так голова человекова вроде такого куба работала. Только, в отличие от куба простого, который чаще и не куб вовсе, а так себе, кастрюля кастрюлей, голова была с выкрутасом. Ну, то есть она могла и в «как слеза», которая тут же внутри и всасывалась, а куда её ещё? А могла и в обратку. «Слезу» эту, всосаную, назад в исходный матерьял. Сахар там, дрожжи, воду вот тоже. Даже в сучок могла. Даже в табуретку, если «слеза» из табуретки.

Дотошный читак и тут скажет: Эка невидаль, спирт в древесину. Да любой прапор при складе это запросто. Но мулька-то не в том, что в древесину, а в том, что и назад, если что. А прапоры складские устроены так, что назад из них ничего не выходит. Ну, то есть, выходит порой, а порой и очень даже, но не то, об чём мы.

А человек наш запросто мог продукты туда-сюда гонять, и потому мог быть как свинья, а мог тут же стать и как стёклышко. Народ это вроде и приметил, но относил скорее к особенностям человековой конституции, чем к тонким физико-химическим материям.

Так, значит, вышел наш человек на двор, а темно уже, хоть глаз коли. Не осень, но листья почти сухие и шуршат. И ветер воет.

Пописал человек, просто так, на колоду около крыльца, а чего ходить-то. Закурил. Потом смотрит, а в расположении охраняемой матчасти что-то подозрительно пусто. Ну, то есть не то, чтобы пусто, видно-то ни зги, а так, подозрительно что-то.

Человек пошел туда, а там один ковш от трактора, в котором сладко сопит часовой Енгибуев.

– Йетить твою, – сказал человек, но кран, трактор и столярка не появились. Даже Енгибуев не проснулся. Наверное, тихо очень сказал. И ветер вот тоже.

А тут видит человек, невдалеке вроде, но и не так чтобы совсем рядом, свет как бы какой. И гул знакомый за шумом ветра. «Так-туки-дррр-хррр». Типа трактор, но как бы и не совсем.

Человек шасть туда, по кустам, через ручей, овраг и типа шлагбаум старый. Шлагбаум пополам, конечно. Хорошо еще, башка крепкая, а то чуть ушанку не порвал.

А за шлагбаумом этим бетонка, и даже вроде поле целое. На нём самолёты. То ли так, отстойник, то ли боевые даже. А кто их отличит, ночью то! А посередине черный блестящий куб. Здоровенный такой.

Самолётик один, который под него попал, как циплёнок табака под стеноблоком. Куб, вроде черный, а светится. Ну, то есть вокруг него всё видно, что где. Только там ничего, кроме самолётиков этих, и не было. Трактор, кран и машина столярки – тоже тут. Стоят, фарами в такт мигают, вроде переговариваются.

Человек сигарету свою притоптал (он как раз стоял под железным «НЕ КУРИТЬ») и к кубу. Точнее, не к кубу даже, а к столярке, всё ли на месте. Вроде всё, даже немного больше стало.

А тут из куба луч, и прямо к человековой голове. И стало ему так хорошо! Ну, типа как в детстве, когда отец ремнём по пьяни промахивался.

А потом по лучу к нему спустилось что-то, вроде коллекции кубиков Рубика (видел человек однажды у знакомого кладовщика), но побольше, и как-то всё вместе соединённое.

А пока оно так вот к человеку приближалось, понял он, что не кубики это вовсе, а девица лет хороших, форм – замечательных, и, типа, вовсе даже голая.

Хотел человек куб свой стыдливо в сторону отвернуть, а не может. Хочет, а не может. Другое-то – и хочет, и может, а это – ни в какую.

– Йетить, твою, – по привычке только и успел подумать человек, а девица эта пальчиками своими кубическими только трактору пригрозила, как тот и замолк. Даже вроде фары вниз потупил.

Потом у человека в голове зазвучала мелодия какого-то хорошо знакомого Композитора, начали мелькать кадры совсем незнакомой кинохроники, и голос Славы Кпсс за кадром доходчиво в темпе 150 слов в минуту объяснил ему, что представители далёкой цивилизации из восьмого измерения рады, наконец, встретить брата по разуму, которого они безуспешно искали уже три полных еона.

Последнее слово человек понял не совсем, поскольку больше одного лимона вообще не употреблял, да и лимоны любил не очень.

Тут девица радостно сообщила ему, что интерфейсы у них вполне компатИбельные. Последнего утверждения человек тоже не понял, но очень хорошо понял, что началось потом и продолжалось до рассвета и немного даже ещё.

Кстати, перегонять туда-сюда девица научилась на раз и под конец так в этом умастерилась, что едва по лучу своему назад до куба доползла. Хорошо ещё, человек её краном подстраховал чуток в задний угол.

Потом было, как водится, слезливое прощание, девица порывалась остаться навсегда, а кто-то изнутри куба кричал, что «НЕ ВЕЛЕНО» и что «ОСТОРОЖНО, ДЫРКА ЗАКРЫВАЕТСЯ, СЛЕДУЩАЯ СТАНЦИЯ...»

Потом Куб исчез, растворился, как и не было, оставив на бетоне немного потоптаный истребитель и кучу грязного постельного белья.

Человек вернул ушанку в правильное положение, подцепил кран и грузовик к трактору и потащил всё это добро назад в место временной дислокации.

А в это время, как раз, из ковша вывалился слегка протрезвевший часовой Енгибуев. Оросив ближайший куст, часовой попытался пересчитать вверенные ему трактора. Но на счете «РРРРРАС» процесс, естественно, застопорился.

Что делать дальше, Енгибуев не знал. В их кишлаке, в подобных случаях, пострадавший бежал в степь и ловил пропавшее животное. Но трактор – не животное. И где его ловят, Енгибуев понятия не имел.

Тут бедняга перешел на своё родное наречие, которое я воспроизвести не могу, и, попричитав так минут пятнадцать, решил идти сдаваться прокурору. Почему прокурору, он и сам не знал, но слышал такую фразу, стоя однажды на часах около артилерийского склада, где инспекция недосчиталась 25-ти ящиков гранат и гранатомёта к ним.

Непонятный прокурор, почему-то, казался Енгибуеву гораздо менее болезненным, чем абзац, пока еще досыпающий вчерашнюю вечерю в образе его товарищей по бригаде.

Тут невдалеке, из-за поворота, показался кортеж, ведомый трактором, за рычагами которого Енгибуев узнал своего странного кореша. Ушанка последнего слегка светилась, а столярка в кузове грузовика исполняла танец японских барабанщиков.

Человек выскочил из трактора, не глуша мотора.

– Ты это, типа поставь всё на место. Я немного технику, типа обкатал. Чтобы не застоялась.

А Енгибуеву все едино – обкатал, накатал, прикатал. Главное, к прокурору поход сегодня откладывается. И в голове у него зазвучали сразу все суры Корана, причем на языке оригинала, чего раньше с рядовым Енгибуевым никогда не случалось.

Это утро вообще было отмечено чередой нескольких странных явлений.

Что стоит неожиданный в данных обстоятельствах вопрос крановщика, и по совместительству повара бригады, сержанта Пипанько: «А не знает ли часом хто, чи сегодня пьятнися, а чи неделя». На естественный в контексте ответ: «А х его з», сержант объяснил, что у жены единоутробной – день рождения, и надо бы поздравить не забыть.

Ну и прочее в том же духе.

Но особенно всех поразило магическое превращение кондовой российской столярки в импортный, чуть ли даже не голландский пластик и композит.

Впрочем, ухмыляющаяся чему-то рожа нашего человека, могла хотя бы отчасти объяснить эту трансформацию. Единственно что никому не было понятно – а на кой? Но с этим можно было не заморачиваться.

Дальше стройка понеслась своим чередом. Расширили дачу, из остатков построили пару домиков в соседнем садоводстве, а уж что совсем никуда – пошло на парники. И что вы скажете – не хуже, чем в Голландии получилось, коть тюльпаны разводи, хоть коноплю.

Тут как раз и хозяин-полковник с женой и чадами подкатил. Увидал – ахнул, даже по привычке выругаться забыл. Тем более, при семье. В общем, выкатил всей бригаде, как положено, да с походом. Простил все прошлые самоходы, и ещё по неделе увольнения накатил.

Расстались душевно, а дочка сына полковника (от третьего, кажется брака) даже попросила дяденьку с квадратной ушанкой, нельзя ли его за нос потрогать.

Вернулись в расположение части. Комбат ещё пару деньков от себя добавил (ему-то видать тоже не слабо откололось).

Кто-то, вроде сержанта Пипанько, домой уехал. А большая часть бригады еще себе халтуру нашла. Недалеко, денежно и не в лом. И все бы так шло да шло своим путём, да налетела беда, откуда не ждали.

Генерал, командир того самого полковника, проезжая по случаю с инспекцией вверенных частей и гарнизонов, остановившись переночевать на даче у своего подчинённого, к ужасу последнего, обнаружил, что дача-то у сукина сына – покруче генеральской выходит.

– А ихде ж это ты, мерзавец, все сие наворовал?!!!

И дальше в том же ключе и тональности. Еле еле его полковничиха в чувство привела и от мужа отвела. Мол в Москве у неё брат, двоюродный, в бизнесе, и это всё опытные образцы, вроде как на полевых испытаниях суровой русской природы. Даже факс с недельным отчетом состояния стен и крыши показала. Издалека, правда.

Генерал немного охолонул, но тему держит. На то он и генерал.

– А вот штобы мне этот ваш «племяш» московский тоже так сделал, да не голланские, а аглицкие. И чтобы не в следущем квартале, а прям в нынешнем. И чтобы доставка за ихний счёт. Исполнять!

Полковнику делать нечего, он только мычит невнятно, а жена его в бок локтем тычет, молчи, мол, чудак старый. Это она его так ласково обычно звала в трудной боевой обстановке.

Потом генерал откушал ещё борща домашнего, хлопнул, как водится, на посошок, да и отбыл восвояси.

А полковник вызывает комбата стройбата:

– Рррраззззобраложить в 24 часа.

Комбат дальше по команде. Короче, дошел кипеж до бригады.

Бригада только-только шабашку свою сдала и отгуляла, да назад в казарму вернулась. Отдыхает.

Тут к ним старшина-бугор. Так вас всех растак. И дальше как написано в Уставе внутренней службы. Короче, чтобы, в 24 часа была импортная столярка эта, мать вашу растак, и чтобы хватило на две таких дачи, как у полкана.

Тут все в непонятки, а сами смотрят на человека нашего. Твои это штуки, сам и крутись. А мы не подписывались. У нас вообще дембель скоро.

Тут у человека в башке что-то вроде как закоротнуло, даже сосед с верхних нар чуть не упал. И вспомнилось человеку всё, что той ночью было. Шлагбаум, Куб, луч света в тёмном царстве, девица Рубиковских форм, машина голландских стройматериалов...

И так ему стало хорошо и тепло на душе, особенно, после прямого перегона литра «как слеза». Даже вокруг запахло. Соседи сразу почуяли, а откуда запах – понять не могут. На всякий случай побили Енгибуева и отобрали заначку евонную. Чтобы не крысятничал от коллектива.

А человек наш так по-доброму, улыбаясь:

– Вы, ребята, не горюйте, допивайте заначку эту и спать ложитесь. Утро вечера мудренее.

Тут он и сам прикорнул, как мог, затылком своим в койку упершись, да и подельники его тоже упокоились.

Наутро всех разбудил арабским криком муэдзина рядовой Енгибуев, обнаруживший во дворе казармы неизвестно откуда взявшийся вагон материалов для Евроремонта. Особенно поразили бывшего жителя кишлака сиреневые английские биде, инкрустированные фальшивыми топазами.

Бригада подхватилась и в полном составе, даже Пипанько успел, к генералу на дачу.

Старое все раскатали, новое накатали, стало прям как в Европе, и даже лучше местами. Особенно биде.

А об эту самую же пору в далёкой Москве на Центральном Складе Министерства Обороны обнаружилась недостача. Сначала вроде небольшая. Типа машина голландского пластика да композит кой-какой. Это там быстро списали на гумпомощь.

Потом вагон английского Евроремонта. Немного покряхтели, да тут как раз Перестройка. Ну раз Перестройка, на неё все и списали. Тем более, что чистая правда. Потом и вообще склад кавказцы купили, помидоры и картошку польскую хранить.

И дальше всё поехало-покатилось согласно Уставу...

Капитан-комбат дослужился до майора. Перевелся сначала в Киев, а потом в Сызрань, где и пал смертью храбрых по пьяному делу.

Полковник демобилизовался, живёт на даче. У жены его – сеть массажных кабинетов и мастерская по ремонту пылесосов.

Генерал сначала Перестройку принял в штыки, но быстро осознал свои ошибки. Отсидев год с небольшим, был амнистирован, и теперь служит ионачем суворовского училища. Но его роль в нашей истории здесь не оканчивается.

Енгибуева помотало по просторам. Побывал он и в своём кишлаке, но не задержался, уехал в Тянхунь и теперь держит там ресторан голландской селедки. Неисповедимы пути...

Пипанько вернулся домой, в Житомир. Крутился с братками, потом в органах, потом следы его пропадают.

А что же наш человек? Тут, милостивые господа, имейте в виду, я говорю вам чистую правду. Даже чище.

У генерала, того самого, было три дочки. Две старшие – дуры, да и младшая не много умнее. Но это бы еще ничего. Старшие рожей не вышли, да формами – хоть куда. Круглые, мягкие. Вроде булок за 18 копеек, если кто помнит.

Рано ли, поздно ли, нашли им женихов. Всё же папа – генерал. А вот с младшей оно пошло не так. За что не возьмись – всё углом. Там, где у сестер булки, у неё – кирпичи. И в довершение картины – голова.

Нет, не так плохо, как вы подумали. Голова у неё была квадратная, но лицо и затылок – плоские. Скулы, правда, угловаты.

Училась она сначала в служебном пансионе для особо одарённых детей комсостава, а потом, когда обстоятельства изменились, переехала к тятеньке на дачу, где любила гулять на пленере, вдали от суетных пиров, пугая панков и коров...

Тут Судьба в образе английского биде и свела с ней нашего героя.

– А какой такой хер будет ЭТИМ пользоваться? – спросил он на третий день безуспешных попыток вколотить биде в ограниченное пространство ванной комнаты.

Тут и было ему предъявлено, нет, не так – ЯВЛЕНО – милейшее существо в очаровательной квадратной шляпке и не менее очаровательных квадратных же панталонах.

– Йетить твою, – в третий раз по ходу нашей истории прошептал человек, с силой бия резиновым молотком по биде, которое немедленно встало на своё место, чтобы омывать очаровательно белый квадрат незнакомки.

...Свадьбу сыграли ввиду нововременья без особой помпы. Правда, прикатили из Майами сёстры со своими студнеобразными половинами и бубликоподобными детишками.

Появились детишки и у человека, причем, как это ни странно, самые разнообразные. Квадратные, треугольные, круглые, один даже в форме бутылки Клейна (учится, между прочим, в Англии).

Самого человека определили сначала вольноопределяющимся по закупкам при штабе тестя (пока у того был штаб), а потом его карьера резко пошла в политическую гору, сначала на местном, а потом и на столичном уровне.

Теперь он сидит в Думе, и, надо вам сказать, не на самом последнем месте. «Чудеса» вокруг него если и происходят, то всё более какие-то рутинные. То банк, вчера открытый, вдруг исчезнет. То миллиард – другой из какого-нибудь Фонда объявится вдруг совсем в другом месте и в другой валюте. Ерунда, в общем.

А вот в туда-сюда перегоне он стал настоящим Мастером. Сидит себе в Зале Заседаний, улыбается. Глаза – добрые. Если и уснёт – то ненадолго. Но потом, когда голосовать – трезвый, как стёклышко!

Включите телевизор. Его часто показывают.

Авторство изображения: This image was created by me, Booyabazooka. Based on Image:Rubiks cube.jpg, CC BY-SA 3.0, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=4771790

Енот и капкан

Лежал в лесу на краю поляны железный капкан. С виду – самый что ни на есть обыкновенный капкан – с пружиной, зубастыми створками и всеми прочими прелестями. Как он сюда попал – история умалчивает. Давно, очень давно это было. Может, какой-то охотник – растяпа поставил, да и забыл. А может – шутник какой пошутил так.

Медведь как-то хотел его в соседний овраг сбросить, да не смог – капкан цепью к пню старому был пристегнут.

Звери в лесу про него знали и, проходя мимо поляны, осторожно капкан этот обходили. Так что вреда от него особенного не было. Как, впрочем, и пользы.

Хотя, если быть точным, не совсем так. Что-то медленно, но неотвратимо начало происходить в окрестном лесу. День за днём, месяц за месяцем.

Сначала неожиданно задумавшийся филин промахнулся мимо мыши и угодил клювом в расщелину пня. Еле вытащил!

Потом заяц, вместо того, чтобы от лисы врассыпную улепётывать, сел на задние лапы и подбоченился гордо так – мол тварь я бессловесная или Право имею?

Лиса удивилась конечно, но пообедала с обычным удовольствием и почти забыла этот забавный случай. Однако, через пару недель, увидев на поляне толстую, на сносях крольчиху вдруг устыдилась самой себя, ушла в дальние кусты и, плача, уснула голодной.

И так всё в лесу пошло не так, что хоть санэпидстанцию с санитарами вызывай. Эпидемия, вроде. На грани экологической катастрофы.

Отощавшие волки воют, филин даже не ухает, а тихо стонет, дохлая ворона валяется на тропе, а жуки-мураши на неё смотрят сочувственно, но не трогают. Медведь среди лета в спячку впасть пытается. Буду, мол, лучше сам себя употреблять, чем другим делать то, чего себе не желаю.

Кранты, в общем. Даже хуже – зрада, измена и полный заколот.

Лиса пыталась глодать кору с сухих осин и берёз ­– с живых-то ей совесть не позволяла – и уже совсем было собиралась прилечь рядом с той вороной, но тут сошло на неё вроде как Озарение.

И начала она вещать не своим голосом, и все звери, птицы и гады лесные услышали, и стало им немного легче и много ясней.

И поняли они, что не всё то Хорошо, что Хорошо, и не так всё Плохо, что не вполне Хорошо. И вообще, что Точка Зрения – Великая Вещь. Смотри под Правильным Углом и будет тебе Отпущение.

Ну, то есть это не ты Зайца должен отпустить, а Совесть тебя отпустит. А ужин останется с тобой.

Это если Высокия Материи простым лесным языком переложить.

И как-то так получилось, что долго ли коротко ли, но Лисье Учение трансформировалось в зверьих головах в самые причудливые философские и прочие формы, причем несмотря на их разность не препятствующие, а напротив, способляющие вернуть Лесную Жизнь в её почти привычное русло.

Волк вот съест кого, морду хвостом вытрет, и вся незадача – объективная, мол, у меня реальность такая, что порождает субъективный голод, разрешаемый в процессе обеда.

Медведь в пчелиное гнездо влезет и доволен – мёд – это действительность данная нам в сладких ощущениях. А вот пчёлы – в ощущениях нам не даны, потому как шкура толстая и шерсть. Значит их вместе с их возмущённым жужжанием можно считать просто глюками и в расчёт не принимать.

Пчелы философическими изысками старались не заниматься, предпочитая им простой труд на свежем воздухе и натуральную диету. Однако и в их рядах время от времени появлялись отдельные трутни, в силу особенностей своей профессии имевшие больше свободного времени, которые объясняли «Явление Медведя» народу как Кару за грехопадение Первопчелы.

При этом, одни трутни считали, что Кара – явление временное, и однажды наступит Искупление и Медведепрощение, а другие же возражали, что Мед и Медведь – сути две стороны Одного, Того, который Един в означеных лицах и, поэтому, назначен длиться вовеки.

Даже порой до драки почти доходило. Хорошо еще, Матка ихняя чуть что, феромонами спорщиков спрыснет, так они и притихнут, нанюхавшись.

Или вот Мышь. Она уже раза два или три от Филина счастливо спаслась, в критический момент впадая в Нирвану. Филин был старый, отличить медитирующую мышь от сухой коряги в темноте не мог, и, покруживши над поляной, обычно улетал прочь. А Мышь, очень довольная собой, бежала дальше, уверенная, что может управлять своей Кармой.

Филин же, уж на что старый пень – пнем, а тоже, по вкусной Мыши промахнувшись, съест невкусную ящерицу и двух трех кузнечиков, сядет на старую осину и размышляет о переходе количества в качество. Грустно так, да куда ему, старому, деваться?

И так все, кого только ни возьми:

Жуки – позитивисты рыли ходы в шариках, оставленных Лосем – Первотворцом Навоза.

Бабочки – однодневки с жаром обсуждали проблему Шестой Секунды – действительно ли Он отдыхал в это время, создав Нектар и посыпав Пыльцой Вселенную.

Головастики (недаром их так называют!) заявили, что это они – высшая фаза лягушачьего народа, а всякие эти – перестарки, которые без хвостов и с лапками – только квакать и умеют, а толку от них – никакого, один вред.

Конечно, по прошествии назначенного времени, даже самые отпетые «головасисты» все равно теряли хвост и приобретали лапки, но об этом в сообществе головастиков говорить считалось неприличным, как о чем-то некрасивом, но пока неизбежном. Пока, как считалось.

Даже Ёж, даром что был застарелым материалистом, и тот нет нет да и схлестывался в полемике с Белкой – что же всё-таки первично – Охотники или Лес.

Белка, как большая патриотка, считала, что Лес. А вот Ёж – что Охотники. Он обосновывал этот парадокс тем, что все должно приносить пользу. А польза от Леса – только Охотникам.

На естественный вопрос-возражение Белки, что в таком случае непонятно, что же делали самые первичные Охотники в отсутствии Леса, Еж отвечал совсем туманно, с употреблением слов «Идея Леса» и «Охотники в Темной Пещере». В общем, нес полную ахинею.

Но всех зверей в лесу превзошла Лиса. Эта вообще назвалась вегетерианкой.

Нет, зайцев и прочих мелких и не очень лесных обитателей она конечно ела, но не целиком и не сразу, а по частям. Лапку там, ушко, полтушки. Ведь, если посмотреть философски, полтушки – это же не живое существо. А вкус – тоже не плох...

Поймает Лиса Зайца, разгрызёт его на Компоненты Сущности, обдумает, обнюхает всесторонне, а уже потом эту дедукцию Зайца в брюхо и индуцирует. В самых лучших традициях Школы.

А ещё жил в этом лесу Енот. Вроде – тоже с виду зверь, как все. Лапы там, хвост, усы на морде. Но что-то в нём было не то. Не так как-то.

Это даже Лягушонок Квак заметил, уж на что совсем ещё зелёный, только-только хвост регенерировал.

Увидел он как-то Енота, как тот прямо посреди поляны Гриб ест, и безо всякого к Грибу уважения, как просто нежить какую, и, главное, вовсе даже без никакой рефлексии. Съел, морду вытер и нюхает вокруг – нет ли ещё чего пожевать.

Испугался Лягушонок, поскакал к болоту, где как раз Цапель на одной ноге стоючи и прикрывши левый глаз обдумывал Смысл Жизни. А тут как раз Лягушонок его чуть с ног, то есть с ноги, не сбил. Орёт, будто режут его:

– Там Енот Гриба Съел Безо Всякого Смысла!

Цапель на него посмотрел так, ласково, как только старые мудрецы умеют, ухватил клювом за лапку, да в рот себе и закинул.

– Вот и Смысл Жизни сам прискакал. Главное – не суетиться, и не мешать Реке Событий течь своим Путём. И не зевать, конечно, тоже.

Это Цапель подумал, прикрыв на этот раз правый глаз и ощущая, как Лягушонок у него в желудке начинает, наконец, постигать всю глубину его мудрости.

Да, Енот... Если быть точными, то был он не совсем из Этого Леса. Точнее, из этого, но когда Лес был побольше и попроще. А потом посередине проложили дорогу, путь. Шоссе можно даже сказать. Магистраль.

И так получилось, что звери, которые остались на дальней, задорожной стороне Леса, так и остались какими были издревле. Как бы это помягше?.. Непрогрессивные, что-ли. Традиционные? Да, вроде того.

Едят друг друга, детишков – волчат там, зайков, лисенят и прочих жучишек – рожают. Потом, когда срок придёт, идут на корм мухам и прочим санитарам.. В общем – Природа Мать в её натуре.

Енот наш тоже жил себе на той стороне и ни о каком Прогрессе слыхом не слыхивал. До самого того дня, когда на Магистрали что-то приключилось. То ли фура в велосипед врезалась, то ли мотоцикл переехал бетономешалку. В общем, встала Магистраль. Совсем. Бегают какие-то в форме и без, с фонарями, носилками и прочим инвентарём. А уже темнеет.

Енот то ли так, из праздного любопытства, то ли унюхал что-то съедобное, но вылез из кустов своих на дорогу. Недалеко совсем. А тут на него что-то с мигалками несётся и воет. Прямо как.. прямо как.. В общем, рванул Енот куда попало. А попало не в ту сторону.

А к утру всё на дороге починили, убрали и растащили, и стала она снова для зверья лесного неодолима – как стена. Так и оказался Енот наш на чужой половине Леса. Застрял.

Постепенно, правда, освоился. Вроде всё нормуль. Жуки, мыши, ягоды – по вкусу те же. Жить можно. Он и стал тут жить.

Да вот как-то стал замечать, что всё, вроде, нормуль, да не совсем. То жук перед тем как стать завтраком как-то искоса посмотрит, то белка, а уж ей-то что, кажется, у виска хвостом покрутит.

Увидел Енот и капкан этот, к пню привязанный. Ну капкан и капкан. Енот такие штуки у себя в лесу встречал. Не трожь – не укусит. А больше ничего и не скажешь. Это Енот про себя подумал, пробегая мимо.

А как раз вскоре после этих дней стали в нашем Лесу происходить события, ещё более странные.

Сначала Белка объявила, что она теперь – Бобриха, и будет поэтому жить в речке. С этими словами она плюхнулась с берега в воду и пыталась грызть мокрый осиновый пень. Нахлебалась, чуть не утопла, вылезла на берег и старалась приласкаться к молодому Бобру, за что получила оплеуху, приведшую её на время в сознание, потом взлетела на соседнюю сосну и кидалась оттуда шишками, крича, что её никто не понимает.

Но всё это оказалось совсем ерундой, по сравнению с тем, что произошло потом.

Ранним утром Волк, искавший, как Истинный Философ, чем бы отрицнуть мучительные спазмы пустого желудка, а если попроще, то кем бы позавтракать, так вот, на поляне, что возле речки, столкнулся он с Лисой.

Ну, Лиса, конечно, количественно немного больше чем Завтрак, однако, это противоречие разрешимо. Так подумал Волк, и уже было собрался разинуть пасть, но тут увидел, что у Лисы к голове привязаны две развесистые ветки, вроде рогов. И, что хуже всего, Лиса не убегает, а напротив, опустила башку и идёт в его сторону.

Лось! Ну точно, Лось!

Волк поджал хвост, развернулся на месте, и дёру. А Лиса ещё немного так, набычившись, постояла, а потом давай своими бутафорскими рогами стучать по соседнему пустому пню. Вроде – Победу отмечает.

Но на этом злоключения Серого не закончились. Ах, если бы знал он, куда приведёт его тернистый путь Прогресса! Точно бы на ближайщей осине повесился. Правда, верёвки у него всё равно не было..

Пролетев малинник, крапивник и ельник Волк нос к носу столкнулся с Кабаном.

Такая встреча, очевидно, не сулила ничего хорошего. Волк надолго запомнил свою давнишнюю попытку подискутировать с этим оппонентом на темы полезных качеств ветчины, закончившуюся рваной долго не заживавшей раной в боку и полным взаимным непониманием.

Однако, сегодня владелец обычно грязного пятачка повёл себя странно. И это ещё мягко сказано!

Хрюкнув что-то невнятное, но явно нежное, Порось-переросток подбежал к оторопевшему хищнику и стал ласково тереться розоватым боком о серый бок последнего.

К своему вящему ужасу, Волк понял, что Свин чисто вымыт, и даже, кажется местами подкрашен то ли охрой с соседнего оползня, то ли соком каких-то ягод. И пахло от него не то лавандой, не то ландышами, не то ещё какой-то вонючей гадостью.

Волк собрался было ретироваться тем же способом, как от давешней облосевшей Рыжей, да не тут-то было.

Свин, несмотря на как бы эмоциональный порыв, действовал крайне расчетливо, и вскоре Волк нашёл себя прижатым к большоиу валуну без малейшей восможности отступления.

То, что происходило потом, Волк хотел бы оставить за кадром, но в Лесу везде есть если не камеры, то Сороки наружного наблюдения, и все происходящее в режиме реального времени разнеслось окрест.

Прибежавшую по тревоге Волчиху ждал приём не менее пылкий, после чего вся троица проследовала в Волчье Логово, где и оставались в течение нескольких дней, по прошествии коих смущенные хозяева вынесли в кусты несколько обглоданных костей и какие-то не совсем понятные предметы, вроде ошейников, ремешков и плёток, ранее в Лесу невиданых.

– Сссааадооо-ммааазззооо-гэбэтээээ... – эхом прокатилось по дальним окраинам болота, отчего у крольчихи на сносях случился выкидыш.

А что же наш друг, Енот?

На удивление, ничего ТАКОГО, с ним не приключилось. Напротив, удачная охота принесла ему пару жирных ящериц, жабу и гнездо сойки с почти созревшими яйцами. Он съел парочку, остальные закатил в укромное место и улёгся вздремнуть под кустом.

Чисто случайно куст этот оказался как раз на краю поляны, гда был привязан Капкан.

И приснился Еноту сон странный и немного даже тревожный.

Сначала всё было вроде как обычно. Снились жирные мыши, червяк сам полз к нему на ужин, прямо через частокол вкусных грибов...

Потом что-то изменилось. Над шляпками показалась знакомая зубастая пасть, но не звериная, а чужая.

Енот-во-сне мучительно пытался вспомнить, чья это пасть, но не мог, а пасть все росла и росла, ехидно усмехаясь, и даже, вроде приглашая заглянуть вовнутрь. Енот пытался убежать, но не мог, напротив, что-то тянуло его к железным зубьям.

Мимо него пронеслось что-то и сгинуло в зеве. Он успел только разглядеть розовый поросячий хвостик колечком.

Затем на поляну вышла Лиса, понюхала воздух и прыгнула внутрь. На спине у неё сидела Белка. В последний момент Белка пыталась соскочить, но не успела, плюхнулась на подоспевшего Лягушонка и оба они ичезли в глубине водоворота.

Всё закружилось. Волки в цветных фартучках взявшись за руки гнались за Енотом, в хоровод включались Бобры и Вороны, пестрые, словно павлины.

Енот карабкался по радуге. Радуга была настоящая, но мокрая и скользкая. Дождик смывал краски с морд, лап и перьев.

Бобры смотрели друг на друга с удивлением, а Медведь, пыхтя от напряжения, тащил к обрыву кряжистый пень с прикованным к нему Капканом. Капкан клацал зубьями, стараясь ухватить Потапыча за ляжки, и орал что-то про равные права всех Цветов.

Потом дождь и радуга разом кончились, Енот кубарем полетел вниз, больно ударился о корягу и проснулся...

...Поляна вокруг была вся в цветах. Красных, оранжевых, жёлтых, зеленых, голубых, синих и фиолетовых.

Заходящее солнце расцветило радугой капельки на соседней паутине, что сбило с толку молодую муху. Паук невозмутимо закутал её в кокон – славный получился консерв.

Подул ветерок, и Енот почуствовал приближение голодного зверя. Пора было делать ноги. Он ещё раз окинул взглядом поляну и исчез в глубине ельника.

Появившийся вскоре поджарый волк обнюхал место Енотова отдыха и побежал в сторону затоки, туда, куда кабаны обычно приходят на водопой

В глубине оврага валялся капкан. Пролетавшая мимо ворона, как все вороны падкая на блестящее, опустилась было рядом, но, увидев бесполезные зубья, обиженно каркнула и унеслась по своим делам.

Солнце между тем окончательно исчезло за дальними вершинами, и тьма укрыла лес. Обычный лес, безо всякой философии. Вдали ухал филин. Рядом заливался соловей. Выли голодные волки. Кого-то ели. Кто-то родился. Мокрым тянуло с реки..

Остановка

Неожиданный толчок выбросил Джейсона из гамака, в котором он отдыхал после обеда. С чего бы это? Обычно, столкновения с мелкими астероидами гасились достаточно эффективно. А крупных тут и не должно быть. Система дальнего наблюдения видит на несколько парсеков вперед и автоматически корректирует траекторию полета.

Он включил экран наружного обзора. Все те же чуть размытые быстрым движением корабля огоньки звезд. Пробежав последние сообщения статус-монитора, Джейсон не нашел ничего необычного. Все метрики в норме. Разве что, вот эта. Он еще раз прокрутил журнал назад.

Так и есть. Десятипроцентное увеличение расхода плазмы. Сработал автомат стабилизатора скорости. Такое бывает крайне редко в открытом пространстве. Будто пустота стала более вязкой и потребовалось немного больше энергии на ее преодоление.

Натянув комбинезон, Джейсон спустился в командный отсек и запросил последние астрофизические данные по квадранту. Чуть задумавшись, компьютер выдал голограммы плотности, гравиметрики, кривизны, еще нескольких базовых параметров и отмеченный тонкой линией путь корабля. Большинство из них показывали явный скачок градиента примерно три миллипарсека назад.

Такого с Джейсоном еще не случалось. И как некстати! Перед самым финальным броском к победе!

– Да! Это все очень некстати! Очень! – с досадой зачем-то повторил он вслух и потянулся к термо-контейнеру с вчерашним кофе, торчащему в углублении рядом с экраном.

Второй толчок выбросил Джейсона из кресла пилота.

Едва уклонившись от угла приборной панели, Джейсон врезался в стенку. Резко заныло левое плечо. С трудом преодолевая жесткую вибрацию, он добрался до кресла, перевел корабль в режим ручного управления и включил полный стоп.

Еще через несколько секунд вибрация уменьшилась, хотя и не исчезла совсем, а полоски звезд на мониторе превратились в чуть размытые точки. Судя по всему, корабль болтало на месте.

На мониторах дальнего обзора все было спокойно. Джейсон попробовал включить трастер малой тяги. Корабль сдвинулся чуть-чуть и снова застыл, будто упершись в невидимую стену.

Он включил подпространственный коммуникатор. На каналах общей связи не было ничего необычного. Обмен кораблей и центра координации и слежения тоже шел в штатном режиме. Небольшая группа, от которой он оторвался где-то неделю назад, на максимальной тяге проходила предыдущий контрольный поворот. Сразу за ней шла дюжина участников, все еще пытающихся нагнать лидеров. Остальные отстали заметнее, и они Джейсона не интересовали. Никаких аномалий никто не наблюдал.

Согласно Правилам, Джейсону следовало доложить о случившемся в Центр в течение получаса. Но он медлил, надеясь на свою удачу и опыт. Аномалии такого масштаба редко, но случались во время проведения этапов Супер Галактики. Чаще всего это приводило к остановке гонки и ее повторному старту. Для Джейсона остановка этапа всего за пару недель до финиша означала возможную потерю почти уже выигранного приза. Глупо было отдавать все это так, задаром.

– Да... Очень глупо... – зачем-то снова вслух повторил он сам себе.

Он снова запустил астрофизический сканер, ограничив радиус четвертью парсека. Голограммы выглядели еще более необычно. Такого он никогда не видел. Корабль будто висел в центре шара обычного пространства диаметром немного больше его самого, а на границе шара все физические параметры резко менялись как если бы пространство превращалось в вязкую субстанцию. Это, видимо, не мешало прохождению подпространственных волн и давало надежду на возможность выхода из западни.

«Аномалия Ларсена – Кравченко», неожиданно вспыхнул в памяти заголовок учебника времен школы пилотов. Чистая сумасшедшая теория, многократно с тех пор опровергнутая и отправленная в архив. Похоже, совершенно зря.

Он еще раз проверил показания сканера. Да, все сходится. Во всяком случае, настолько насколько он может вспомнить детали. Выход из аномалии возможен, но требует гиперджампа, очевидно, никогда и никем не реализованного.

Первым быть Джейсон не боялся. Напротив. Именно ради этого он и бороздил просторы Вселенной вот уже лет двадцать, с тех пор как его впервые приняли в Лигу.

Так вот, оказывается для чего, сам того не понимая, незадолго до старта он купил этот, похожий на старинный чемодан на колесиках прибор. Странная встреча, странный продавец. Точнее, не продавец, а изобретатель. Сумасшедший изобретатель. Собственно, он и не продавал, а отдавал чемодан, но не первому встречному. И даже не второму.

Увидев Джейсона, долго шел за ним, прежде чем, ухватив за рукав, начал сбивчиво объяснять суть своего предложения.

Джейсону было забавно наблюдать за его жестами и блеском в глазах, тем более, что он пребывал в отличном настроении после жеребьевки этапа. Его стартовая позиция давала небольшое, но вполне ощутимое преимущество, совершенно незаметное для судей.

Возможно, красноречие субъекта так бы и осталось без ответа, но чем-то знакомое слово «гиперджамп» привлекло внимание Джейсона. Он его уже слышал, хотя и не мог вспомнить когда. Так этот чемоданчик оказался на борту.

Гиперджамп. Как раз то, для чего он предназначен. Система должна работать в условиях непроходимости пространства. В несуществующих условиях. Как раз таких, как сейчас. Остается открытым вопрос, куда этот джамп вынесет корабль. Возможно, в точку старта или еще дальше. Тогда – прощай Победа.

– Выбирать, однако, не приходится... – опять вслух произнес Джейсон.

Затем, немного помедлив, он пристегнулся к креслу, набрал желаемые координаты выхода и активировал чемодан.

Ничего не произошло. Звезды все так же чуть дрожали на мониторах, параметры пространства вокруг оставались столь же странными. Джейсон проверил показания приборов. Расход энергии увеличился на три порядка. Этого должно было хватить на перенос корабля по меньшей мере на десяток или два парсеков. Но – координаты не менялись.

Неожиданно, Джейсону послышался голос, даже не голос, а смех. Да, точно, детский смех из-за плотно запертой тералитовой двери командного отсека. Этого не могло быть. Никак. Но он слышал смех и топот ножек.

Он встал и подошел в двери. Его рука дрожала, когда он нажимал кнопку замка. Возможно, это было просто следствие вибрации корабля, но, впервые за много лет, он ощутил легкий холод в животе. Забытое с детства ощущение, как перед прыжком с обрыва.

В проеме открывшейся двери вместо узкого привычного коридора он увидел зеленый луг, мягкими волнами уходящий к далекому горизонту, уже обозначенному узкой голубой полоской света восходящего солнца. Сиренево серые пушистые облака медленно уплывали в сторону, оставляя в разрывах постепенно меркнущие бусинки незнакомых звезд. Чья-то тень промелькнула и исчезла за рамкой проема.

Страх, еще мгновение назад сжимавший его своей холодной лапой, вдруг отступил, сменившись чем-то совсем непонятным.

Он шагнул вперед. Дверь сзади зашелестела, закрываясь. Он обернулся. Дверь и прилегающая часть стены командного отсека полупрозрачным миражом висели над лугом и сквозь них виднелся противоположный темный край горизонта. По выработанной годами привычке, он включил наручный трекер. Немного подумав, устройство выдало предупреждение о невозможности глобального позиционирования, но локальные координаты взяло уверенно. Ладно, достаточно чтобы вернуться к выходу.

Между тем смех, который он слышал недавно, несколько раз появлялся и исчезал, пока совсем не затих за соседним холмом. Более не оборачиваясь, он решительно неправился в эту сторону.

Трава была упругая, чуть пружинила под ногами и быстро распрямлялась позади, совершенно скрывая следы. Никого не было видно вокруг, но, пройдя немного и спустившись в небольшую ложбину, он снова услышал тот же смех и топот ножек. Еще несколько шагов и он увидел на противоположном подъеме двоих ребятишек, мальчика и девочку, играющих в пятнашки.

Он попытался крикнуть им. Безуспешно. Или они его не замечали, или, возможно, он был им просто не интересен.

Джейсон прибавил шаг, потом перешел на бег, но ему потребовалось еще минут десять, чтобы приблизиться к детям. Вероятно, обман зрения на непривычно открытом пространстве. С другой стороны, смех, ведь он отчетливо слышал смех и топот ножек.

Когда Джейсон почти догнал убегавших и хотел их снова окликнуть, мальчишка вдруг резко развернулся, подбежал к нему и, прикоснувшись к руке, крикнул:

– Моя рука – твоя рука. Поймай теперь меня. Пока!

С этими словами он рванул вперед, далеко оставив Джейсона позади. Его подружка за это время тоже скрылась за зеленой дюной. С вершины мальчишка обернулся и помахал ему рукой.

И тут... Джейсону показалось, будто он уже встречался с этим мальчишкой. Неизвестно где и когда, но – точно, встречался.

Он припустил во весь дух.

Взбежав на очередной гребень, он увидел внизу деревню, обнесенную деревянным частоколом, пару десятков приземистых домиков под соломенными крышами, вытянутых вдоль единственной улицы. Вдалеке, там где несколько квадратов желтого цвета явно выделялись на зеленом фоне, он заметил какие-то машины, комбайны или что-то вроде.

Его проводники со смехом, хорошо слышном даже на таком расстоянии, вбежали в ворота и скрылись за ближайшим домом.

На улице было пустынно. Джейсон прошёл уже полдеревни, когда увидел первого взрослого жителя – одетого в комбинезон, похожий на его собственный и широкополую соломенную шляпу. Встречный вежливо поклонился, чуть приподняв шляпу, но, ничего не сказав, прошел мимо. Видимо, вид незнакомца не вызвал у него никакого удивления. А болтать в разгар рабочего дня здесь, видимо, не принято, подумал Джейсон.

Пройдя еще пару домов, Джейсон увидел пожилую женщину с вязальными спицами, сидящую под навесом. Пестрый шерстяной свитер был уже почти готов. Женщина довязывала воротник. Котенок играл с остатками последних клубков в широкой корзинке у ее ног. Женщина время от времени махала на него рукой, но малыш не пугался. Открытая на середине толстая книга лежала рядом.

И снова, то же чувство нахлынуло на Джейсона. Он все это видел где-то. И клубки, и свитер, и котенка. И женщину.

Она обернулась к нему.

– Ты уже вернулся, Джи? А я тебя только к вечеру ждала. Но, ничего, свитер уже почти готов. Сейчас воротник довяжу, и можешь одевать. Хороший получился, теплый. Тебе пригодится. Сядь вот тут, поиграй пока с Ником.

Женщина улыбнулась и протянула Джейсону котенка.

Сидеть под навесом в почти пустой деревне с мурчащим котенком на коленях было неизъяснимо странно после перипетий последних часов. Но, удивительно, чем дальше уходили они в прошлое, тем менее явной становилась их реальность. Будто невидимая кисть наносила тонкие полупрозрачные мазки на полотно его памяти.

– Не беспокойся, Джи, все будет хорошо. Так написано в книге, а книга никогда не ошибается. Ведь ты пришел. И я уже почти закончила мое вязанье. И Лиас узнал твою руку. И ты услышал смех Аолы. Все сходится. Все сходится...

Женщина вязала и говорила, говорила и вязала. Её голос, мягкий и теплый, волнами окатывал Джейсона, от него становилось тепло на душе, как уже давно не было. Давно, с тех пор, когда он последний раз видел мать. Перед отлетом в школу пилотов, на Цефалию.

Улетая, он конечно не думал, что видит ее в последний раз. Всего неделя лета. Конечно, на каникулы он вернется. Но потом подвернулся этот практикум в дальнем пространстве. Как раз почти на все каникулы.

Потом – увлечение Сабиной. Пустая затея, игра, ни к чему не приведшая. Но – домой уже не попал. Потом пришло сообщение от Леи, соседки, что мамы нет...

А потом его приняли в Лигу.

– Примерь, кажется, тебе будет в самый раз.

Женщина протянула Джейсону свитер. Пушистая шерсть обхватила его, как знакомые родные руки. Рисунок. Да, это был рисунок коврика над его детской кроваткой, красные, черные, синие квадратики по желтому фону.

Когда-то, лежа в полудреме, он мысленно складывал эти квадратики в буквы и фигуры. Вот его имя, Джи, а вот имя соседки Леи, а вот страшный тартарейский дракон, которого он в детстве ужасно боялся...

– Ну, все. Теперь ты можешь идти назад. Нет, подожди. Чуть не забыла. Тут тебе письмо.

Женщина перелистнула несколько страниц книги и вытащила прямоугольный конверт, такой, какие можно встретить разве что в музее древностей.

«Джейсону О’Брайен от Моники О’Брайен», прочитал он чуть расплывшуюся от времени надпись на конверте. Он открыл конверт и вытащил белый листок со знакомым почерком.

– Здравствуй, мой милый, маленький Джи. Жаль, что так получилось. Я знаю, ты ведь просто не смог. Но ведь мы, встретимся, мы обязательно встретимся. Уже встретились. Уже встретились... Скоро ты вспомнишь, что надо делать и сможешь вернуться. Будь счастлив, мой мальчик.

Женщина стояла в тени навеса, и смотрела на Джейсона. Платок прикрывал ее лицо, оставляя почти только глаза. Знакомые, родные глаза. Этого не могло быть. Этого не могло быть никак!

Котенок, как бы подтверждая реальность происходящего, потерся о ногу Джейсона, приглашая поиграть еще. Смех Лиаса и Аолы вновь послышался из-за домов.

Пора. Он погладил котенка, повернулся и зашагал прочь.

И тут он вспомнил все, что так долго не мог вытащить со дна своей памяти. Абсолютно бредовые выводы из неравенств Кравченко. Возможность устойчивых лично-темпоральных пузырей в процессе гиперджампа.

Как смеялся над этим его профессор, ведущий курс нелинейного времени. И они, студенты, вслед за профессором. А ведь сумасшедший Кравченко был прав, и человеческая воля может, при определенных условиях преодолевать время и пространство, формируя их по своему.

Решение неравенств. Однажды, он поспорил с приятелями, что найдет самое бредовое решение этой самой бредовой системы. И он выиграл спор! Не пузырь порождается гиперджампом, а гиперджамп порождается пузырем. В этом парадоксе утонула сама теория.

Кто знал тогда, что так оно и есть на самом деле! Кто знал, что в обычном пространстве темпоральный пузырь проявляется в виде супервязкого кокона!

Острая тревога охватила Джейсона. Он продолжал листать страницы своей памяти, словно пытаясь отыскать в них потерянный ответ. Вот оно. Пузырь существует не долее пяти минут после окончания гиперджампа, независимо от его продолжительности.

Значит – все так просто! Выключить гиперджампер. Всего только выключить гиперджампер. Аномалия сама рассосется минут через пять. А потом – Победа, Гран При, слава победителя всех этапов Супер Галактики – достижение, которое никто не сможет превзойти. Слава. Успех. Цель жизни.

Он еще раз взглянул на оставленную позади деревню и, все ускоряя бег, помчался к выходу.

Пузырь исчезнет. Но ведь он все равно – не реальный! Ведь он – всего лишь временное порождение материнской любви, его погони за невозможным и бредовых формул, воплощенных в старомодный чемодан сумасшедшим изобретателем.

...Он опустился в кресло пилота. Чемодан на колесиках подмигивал ему из-под пульта, будто говорил:

– Эй, ну что же ты, Герой. Решай. Победа – это всегда лучше чем наоборот. Кому нужно твое добро? Кто его вспомнит? Кто пойдет по твоим стопам? Галерея Славы – не место для слабых и милосердных.

Он еще раз огляделся вокруг, потом включил стандартное оповещение по всем каналам связи – Район...координаты...Офф лимит. Не заходить, не приближаться. Дата. Подпись.

Чуть подождав, уже вне протокола, он неожиданно для самого себя добавил – До встречи, друзья.

Выключил передатчик, поставил длительность джампа на бесконечность, заблокировал режим доступа в рубку, провел рукой по гладкой поверхности пульта управления и вышел на луг. Дверь за его спиной зашелестела в последний раз, закрываясь, но он не обернулся.

Он шагал вперед по влажной утренней траве и улыбался висящему над головой синему незнакомому солнцу и этому миру, о котором еще вчера он не имел ни малейшего понятия...