Округление

Глава 1

Приглашение пришло Дане. Русское IT-сообщество Сиднея звало её на Meetup «на русском для русских»; в письме это выглядело так уверенно, будто русский язык выдавал визы.

Дана вежливо отказалась и предложила организатору связаться с её супругом: он тоже есть в LinkedIn, тоже разговаривает с компьютерами и сейчас как раз достаточно свободен, чтобы не признаваться в этом вслух. В голове у неё лежала отдельная, деловая мысль: Алексей мог найти там контакты и, если повезёт, новый контракт.

— Ты три недели разговариваешь только со мной и с терминалом, — сказала она. — Терминал начал отвечать.

Возразить было нечего. В город Алексей поехал автобусом — из уважения к будущему пиву: русскоязычное мероприятие без пива он считал теоретически невозможным, а свою теорию уважал. Автобус пилил почти час, потом навигатор обещал ещё полчаса пешком. Последняя часть была лучшей.

От Уинъярда он пошёл пешком. В отличие от остальных пешеходов, уткнувшихся в телефоны, Алексей шёл под музыку, которую накануне собрал вместе с ИИ, и смотрел вверх. Телефон только подсказывал, где повернуть, и не требовал зрительного контакта.

Если смотреть на Сидней с уровня третьего этажа и выше, обнаруживается второй город. Некоторые офисные башни заканчивались не крышей, а дворцами: сады, перголы, пальма в кадке, чьи-то белые кресла под чьим-то плющом, водяные баки, похожие на сторожевые башни. Иногда сигналом служили статуи и барельефы у самого верха фасада. Нормальный пешеход туда не смотрел, а если смотрел, то всё равно не понимал, что на стеклянную коробку водрузили частный ампир, более помпезный, чем лучшие образцы социалистического восторга.

Алексея не оставлял технический вопрос: как архитекторы объясняли это заказчику. Мы построим вам офисное здание, а сверху поставим дворец. С земли его видно не будет. Чтобы оценить замысел, надо стоять в соседнем здании, начиная примерно с двадцатого этажа. С улицы туда не пройти — ни одна дверь не ведёт в тот верхний город, Алексей проверял взглядом каждый подъезд. Он подумал, что надо будет провести для семьи частную экскурсию по доступным фойе и переговорным с видом, чтобы показать им то, что большинству не положено видеть. Большинство работников, которые могли видеть это из своих окон каждый день, были так загнаны сроками, кварталами и чужими календарями, что замок на крыше соседнего здания, вероятно, был последним, о чём они думали.

За этими размышлениями и редкими подсказками навигатора он пришёл на митап.

Митап занимал помещение на уличном уровне: с тротуара туда вела отдельная дверь, без лифта, ресепшена и возможности передумать между этажами. Окна от пола до потолка выставляли всё происходящее наружу, как витрину. С улицы было видно стол у входа, бейджи «Привет! Я ____» и маркер. Алкоголя не было. Автобус оказался напрасной жертвой. Были банки с адаптогенами: каждая обещала эйфорию, ясность или снижение тревожности. Алексей взял ясность.

Через двадцать минут человек с микрофоном сказал: «Давайте встанем в круг, и каждый коротко расскажет о себе». На словах «встанем в круг» ясность подействовала. Алексей поставил недопитую банку и вышел, не дожидаясь коллективной экзекуции.

У выхода, чуть в стороне от курильщиков, стоял старик в пальто не по климату. Сложенный зонт он держал, как указку.

— Пан Галиев, — сказал старик.

Двадцать лет никто не собирал эти два слова в таком порядке.

— Пан профессор?..

— Кратохвил, — подтвердил старик с удовольствием, словно фамилия была наградой. — Богумил. Можно без «пана», мы в Австралии.

Постарел он так, как стареют здания: ничего не изменилось, кроме назначения. Русский у него остался прежний — прекрасный, чуть музейный, выученный тогда, когда это ещё не было личным выбором.

Алексей знал, что Кратохвил живёт в Сиднее почти столько же, сколько он сам. Несколько раз они пытались встретиться: сначала мешали внезапные поездки профессора, потом письма становились всё короче, потом осталась вежливая тишина.

— Вы здесь какими судьбами?

— Живу, как ни странно. Конференция сегодня была только поводом выйти из дома. Поведенческая экономика, два доклада, один мой, оба скучные. Увидел объявление про митап, решил посмотреть. Внутрь не пошёл — оттуда пахло профсоюзным собранием. Вас увидел через стекло. Решил подождать здесь. Я знал, что вы долго не выдержите.

— Это было несложно предсказать.

— Несложно, — согласился Кратохвил. — Я и не предсказывал. Просто помнил.

— Как вы узнали, что я приду?

Кратохвил подумал.

— Не знал. Просто приехал.

Паб за углом был из тех, где меню не меняли с прошлого тысячелетия из уважения к постоянным клиентам. Работал телевизор без звука — повторяли регби. Кратохвилу принесли чай в кружке с надписью WORLD'S BEST DAD. Профессор посмотрел на надпись и не стал спорить. Алексею принесли пиво — автобус наконец оправдался.

В стекле над баром отражалась только улица. Митап всё равно стоял перед глазами: светлая коробка, ровные ряды плеч, человек с микрофоном, который уже делал руками что-то вовлекающее. Кратохвил сел боком к окну. Алексей сел так, чтобы видеть дверь.

Алексей положил телефон на стол экраном вверх — привычным жестом человека, готового к отступлению.

— Пражская программа была устроена как хороший коктейль, — сказал Кратохвил. — Половина преподавателей с Запада, половина — из постсоветского и постваршавского блока. Администрация местная, для печатей и дверей. Английский держали американцы и британцы; ещё несколько западных профессоров читали то, что в буклете называлось advanced subjects. Наши держали математику и AI — то, что вы тогда понимали под искусственным интеллектом.

На слове AI профессор чуть поднял брови, как человек, которому неловко за старую вывеску. Алексей почувствовал не встречу, а проверку папки: листают сверху вниз, по разделам.

— Я помню.

— Русскоязычные держались отдельно. Но после нескольких рюмок границы становились научно проницаемыми. Один раз я услышал фразу: золото партии нашло хорошее применение. По-русски. Я тогда ещё переводил медленно и решил, что понял неправильно.

— Потом спросил одного студента, что это такое. Он засмеялся и объяснил легенду: после распада Союза куда-то исчез самый большой запас денег правящей партии, и про него уже сняли комедии, приключенческие фильмы и, наверное, методические пособия. Для меня это не имело смысла. Я знал, что программа финансируется из Нью-Йорка.

Он отпил чай и продолжил тоном человека, вспоминающего дачных соседей:

— А среды помните? Семинар, которого не было в расписании. Аудитория, которой не было на плане этажа. Вам говорили — методология.

— Методология и была.

— Была, — легко согласился Кратохвил. — Вопрос — чего. В Америке я преподавал похожий материал закрытой группе людей, которые слишком хорошо понимали, зачем он им нужен. Теория игр, психология, поведенческая экономика, манипуляция, адаптация сообщения к человеку. В учебниках это выглядит прилично. В аудитории — зависит от аудитории.

— Я любил этот предмет, — сказал Алексей. — Только не знал, как он называется по-русски.

— Никто не знал. Мы вместе с одним русским профессором собирались делать с вами программу: нейролингвистическое программирование, генетические алгоритмы, подбор воздействия под конкретного пациента. Теперь это звучит как стартап, тогда звучало как опасный инструмент. Вы были одним из лучших. Надеюсь, если вы когда-нибудь пользовались тем, чему научились, то только во благо.

Последние слова он произнёс почти мягко. Алексей услышал в них не надежду, а осторожность, и пиво на секунду стало слишком горьким.

— А Киль? — спросил Алексей. — Вы про это тоже знаете?

Кратохвил кивнул.

— Вы остались без руководителя, вас административно забыли, и пан Врба — единственный, кто ещё считал вас своим студентом, — нашёл место на севере Германии. Вы съездили на собеседование, вам дали понять, что вы среди фаворитов, потом пришёл отказ. Пан Врба был расстроен сильнее вас. Мы не знали, кому сделали предложение первым. Знали только, что этот человек вскоре отказался, и после конфуза заведующий кафедрой из Германии позвал вас и оплатил переезд. Вы тогда решили, что это административный бардак.

Телефон Алексея лёг на стол экраном вниз.

— Откуда вы всё это…

— Я старый человек. У старых людей хорошая память на чужие биографии. Своя уже неинтересна. — Кратохвил повертел кружку, разглядывая надпись. — Это была единственная программа, где аспирантов сознательно держали вместе. Общежитие, поездки, вечеринки с алкоголем. Как будто кто-то хотел получить не выпускников, а пары. Набор шёл из постсоветского и постваршавского блока. Нас, видите ли, просили обращать внимание. Не вербовать, упаси бог, никакой романтики. По мелочам: на кого студенты смотрят, когда гаснет свет. Кто разливает. За кем идут в пивную, когда стипендия кончилась. Я думал — для науки. Потом думал — для НАТО. Потом — что для страховой компании.

У Кратохвила покраснели костяшки пальцев; руки он держал на столе ровно, по-экзаменационному.

— Кто просил?

— Хороший вопрос, — сказал Кратохвил с уважением. — Я задал его себе в двухтысячном. Формально — методический совет. А неформально у методического совета не было лица. Только протоколы. — Он поставил кружку. — Я вас отметил, Алексей. Дважды. Первый раз — когда вы за ночь написали дипломную работу для богатого мальчика, которому к семейным деньгам не хватало степени, и никому не сказали. Второй раз не скажу, вам не понравится. Простите.

— Зачем вы мне всё это рассказываете?

— Чтобы вы дослушали остальное. Человеку моего возраста с теорией конца света нужно сначала предъявить верительные грамоты. Иначе вы вызовете мне такси раньше времени.

Алексей посмотрел на дверь и не нашёл в себе прежнего движения к ней.

Алексей заказал ещё пива. Бармен переключил регби на другое регби.

Дальше Кратохвил уже не спорил и не рассказывал. Он выкладывал.

Кратохвил поставил зонт к стене, выровнял кружку по краю подставки и перестал смотреть на телевизор.

— Сорок лет я изучаю принятие решений, — сказал Кратохвил. — Все думают, что это наука о том, что люди говорят. Нет. Это наука о том, за что они платят. Читать бюджеты — как читать дневники, только дневники иногда врут.

Он произнёс по-английски:

— The system.

Потом поморщился, будто слово было слишком гладким, и вернулся к русскому:

— Система не ломается один раз. Сначала деньги перестают означать то, что написано на деньгах. Потом долг перестаёт означать обязательство вернуть. Потом чрезвычайная мера перестаёт быть временной. В какой-то момент власть обнаруживает, что обещания дешевле ремонта. После этого вопрос уже не в том, выдержит ли система. Вопрос — кто первым перестал на это рассчитывать.

— Начнём с простого. У бедных паника выглядит как паника. У богатых паника выглядит как диверсификация.

— Когда один миллиардер покупает остров — это каприз. Когда двадцать покупают в одной и той же стране — это жилищный кооператив. Я вырос при социализме, Алексей. Кооператив я узнаю по запаху.

— Дальше. В моём детстве конец света был бесплатным. Гражданская оборона, государственная монополия: получалось плохо, но всем. Теперь этим занялся частный сектор — дорого, зато с бассейном. Прогресс.

За соседним столом засмеялись слишком громко и сразу притихли.

— Представьте утро. Вы просыпаетесь, а люди, у которых есть власть, деньги, пропуск в подземный город или хотя бы бункер с хорошей вентиляцией, отсутствуют. Дома пустые. Ворота частных кварталов закрыты. Частные самолёты ночью дали красивую централизованную геометрию, а утром радары показывают только остаточную скуку. Ни одного большого политика на месте. Ни одного главного технологического начальника на месте. Какой-нибудь миллиардер со своей ракетой может быть хоть на Марсе, но в глубине вашего скептического сердца вы знаете, что так легко он не отделался.

— Никто не выступал по телевизору. Не было финального обращения президента: дорогие граждане, простите, дальше вы сами, стиль Mad Max. Они просто вышли из мира на час раньше остальных.

— Кто ушёл? Владельцы вычислительных центров, спутниковых компаний, частной охраны. Инженеры, которые знают, как снова собрать связь, воду, энергетику, логистику. Люди, которые умеют включить мир обратно, только уже без очереди у общего входа. Они сидят где-то в подземном комплексе, о котором нормальным людям знать не положено.

Кратохвил говорил всё ровнее. Чем хуже становились картины, тем аккуратнее он ставил ударения.

— Теперь вода. Завод просит воду, чтобы делать. Вычислительный центр просит воду, чтобы думать.

— Дата-центр, — сказал Алексей.

— Я знаю, как это у вас называется, — отмахнулся Кратохвил. — Вычислительный центр. Я не говорю, что им не нужна вода. Нужна. Меня интересует не теплообмен, а очерёдность. Город просит жителей экономить каждый литр, а машинам гарантирует миллионы литров. Не технология, Алексей. Решение.

— Замкнутый контур съест больше электричества, — сказал Алексей. — Воду меняют на киловатты.

Кратохвил кивнул, как кивают на реплику из зала.

— Именно. У каждого охлаждения своя цена. Поэтому я и смотрю, какую цену выбирают за город, а какую — за вычислительный центр. Те же люди, которые учат остальных принимать душ на минуту короче и закрывать кран во время чистки зубов, строят здания, где огромный расход воды называют национальным интересом или критической инфраструктурой.

Алексей почувствовал короткое раздражение: поправка не остановила лекцию, а вошла в неё как деталь.

Кратохвил поднял палец.

— До этого места — факты. Дальше начинается то, за что меня перестали звать на хорошие ужины. По их же публичным цифрам, нынешний спрос закрывается малой долей того, что строится. Остальное — избыток. Избыток, Алексей, всегда для чего-то. Когда воду начинают отдавать думающим в обход делающих, решение уже принято. Осталась логистика.

— У вас это отрепетировано, — сказал Алексей.

— Двадцать лет, — согласился Кратохвил без обиды.

Ответ прозвучал без театра. Не как признание, а как срок хранения.

— Статус критической инфраструктуры. Раньше его давали мостам и хлебозаводам. Теперь — машинам, которые пишут студентам курсовые. Либо хлеб перестал быть критическим, либо кто-то знает про хлеб то, чего не знаем мы.

Алексей поймал себя на том, что больше не слышит даже беззвучное регби.

— Утром у людей сначала остановятся вентиляторы. Они полежат две секунды и подумают: выбило пробки. Потом пойдут за водой. Из крана выйдет воздух, потом несколько коричневых капель. Паники ещё не будет. Паника начнётся, когда телефон станет кирпичом, соседи выйдут во двор и будут поднимать свои кирпичи над головой, как статисты в плохом фильме про будущее.

Картина была дешёвой, почти телевизионной, и от этого хуже: Алексей слишком легко увидел свою улицу, соседей с телефонами, мутный стакан у раковины.

— Потом кто-то заведёт машину и остановится на тёмном перекрёстке. Потом кто-то скажет, что банковские карты не работают. Потом — что магазин закрыт, склад Amazon охраняется военными, у Walmart на выезде стоят люди с оружием.

— Извините за Walmart, эту лекцию я собирал ещё в Огайо, мебель осталась американская.

Кратохвил на секунду смутился и тронул пальцем край кружки. Потом снова стал человеком, который двадцать лет не мог закончить фразу.

— Сначала это будет звучать глупо, пока то же самое не скажут ещё трое. Больницы на резервном питании, максимум тридцать шесть часов. Водоочистка стоит. Губернатор недоступен, мэрия не отвечает, полиция знает не больше соседей.

Пиво у Алексея уже не холодило ладонь.

— Что скажет город? Сбой системы. Нужно время на ремонт. Прекрасная формула: система отказалась от вас, а вы должны ждать её ремонта.

Бармен унёс пустой стакан Алексея и вопросительно поднял бровь. Алексей кивнул, не отрываясь.

— Учения по непрерывности государственного управления. Прекрасный жанр, рекомендую программки. Никто не задаёт единственного вопроса: непрерывности — сквозь что?

— Их мир уже учится работать без нас. Роботы сортируют посылки и моют туалеты лучше многих сотрудников, без разговоров о графике. Тракторы ездят сами. Грузовики скоро тоже. Роботов можно было строить ещё в пятидесятых, Алексей. Железо уже умело хватать, ехать, поворачиваться и бить по команде. Не хватало двух вещей: мозга и мобильного питания. Теперь смешное слово AI закрывает первое, новые батареи — второе.

— Искусственный интеллект пишет письма, отчёты, код, извинения и объяснения, почему вас больше не нужно держать в списке. С медициной то же самое. Expert systems сначала назывались поддержкой врача. Потом поддержка научилась видеть больше врача, не уставать и не требовать эвакуации семьи. Хирургические машины пока продают как продолжение человеческих рук. Но человек на другом конце соединения остаётся самой дорогой и ненадёжной частью системы. Думаю, в серьёзных убежищах эту проблему уже решают.

Алексей хотел возразить про ответственность, сертификацию, страховку, но поймал себя на том, что перечисляет учреждения мира, который Кратохвил уже списал.

— Конечно, нужны врачи, инженеры, сантехники, электрики. Но не вы. У них будут свои врачи, свои инженеры, свои сантехники, свои электрики. Мечта очень простая: мир как в хорошем двадцатом веке, с медициной, электричеством и чистыми улицами, только без лишних едоков. Ужасная фраза, но они любят точные термины.

— Оставалась старая проблема, над которой смеются только люди без собственности: как сделать так, чтобы люди с оружием не решили, что убежище принадлежит им. Бетон, воздух, вода, медицина — всё по их сторону двери. Как гарантировать, что охрана не станет властью?

Он сказал это почти спокойно. Только на слове «охрана» большой палец два раза прошёл по ручке кружки.

— Не идеологией. Интересами. Семьями, доступами, статусом, маленькими списками привилегий, где каждый получает достаточно, чтобы защищать своё место, но недостаточно, чтобы собрать остальных. Я предложил такую схему ещё в Америке. Тогда она называлась incentive-compatible security perimeter. Красивые слова. Мне сказали, что это для моделирования закрытых сообществ. Люди очень любят слово «моделирование», когда уже выбрали место для бетона.

Алексей услышал в его голосе не страх, а вину.

Кратохвил не остановился. Перешёл к следующему пункту, как переходят к следующему слайду.

— Пока наверху будет идти естественный отбор — социальный кризис, война или что-то хуже, — внизу будут смотреть это на экранах. Военный охраняемый город, еда, вода, медицина, фильтрация воздуха, связь, вооружённая охрана. Шесть лет MRE у богатого любителя загородной паранойи — это детский конструктор по сравнению с тем, что строится всерьёз.

— А наверху люди будут спорить, кто умеет перегонять воду из бассейна, кому достанется последняя бутылка пластиковой воды, оставленная для особого случая, и что надо сделать за половину канистры бензина. Что будете делать вы, когда шоссе перекроют, поставки топлива остановятся, а водоочистка уйдёт в offline? Вы, ваша жена, дети. Не человечество вообще. Конкретные люди.

На слове «дети» Алексей отвёл взгляд. В стекле двери мелькнул автобус, полный освещённых лиц, и исчез за углом.

— Вы спросите: доказательства? Закупки мешков для тел, патронов, бронежилетов и сухих пайков я оставлю интернету. Там каждую накладную умеют превратить в Апокалипсис. Меня интересует другое: куда одновременно идут деньги, инженеры и вода. Бункеры, частные комплексы, защищённые дата-центры, автономная охрана, искусственный интеллект, спутники, роботизированная логистика. Иногда государство, иногда организации, которые как бы не государство, но покупают так, будто завтра будут отвечать за государство.

— Кадры. Специалисты по энергетике, водоочистке и связи стали удивительно охотно переезжать. В одни и те же скучные места. Я проверял: климатом не объяснить. У скучных мест нет климата.

Он загибал пальцы, как на лекции. Пальцев хватало.

— В восемьдесят пятом я подсмотрел список специалистов первой очереди эвакуации. Меня там не было. Экономистов вообще не было — один, и тот продовольственник. Полезно узнать свою категорию, Алексей. Дисциплинирует.

— Отца разбудили в ночь на двадцать первое августа шестьдесят восьмого. Он посмотрел на часы — два двадцать три — и сказал маме: началось. Через десять минут за ним пришла машина. За соседом, таким же инженером, машина не пришла. Мне было девять. О существовании списков я узнал раньше, чем таблицу умножения.

Эта память вышла из него иначе: не лекцией, а холодом.

Кратохвил допил остывший чай.

— Я не знаю, что должно случиться. Может быть, ничего. Я знаю только, как ведут себя люди, которые знают. Слова умеют врать. Бюджеты — нет. — Он помолчал. — И я знаю, что где-то ведут список. Кто-то же его ведёт. Списки, Алексей, не составляют себя сами.

Алексей кивнул. Кивок вышел раньше мысли. По телевизору беззвучно повторяли регби.

— Почему вы пропали? — спросил он. — Мы же несколько раз пытались встретиться.

— Причины были прекрасные, — Кратохвил начал загибать пальцы по второму кругу. — Сначала грант. Потом болела Яна. Потом Яны не стало, и стало как-то не до писем. Потом я решил, что вы меня не помните. Хорошие причины, честные. На двадцать лет хватило.

Про Яну он сказал без паузы, и именно это было паузой. Алексей не стал спрашивать.

Он посмотрел на часы, потом в пустую кружку.

— Странно, — сказал он.

— Что?

— Я был уверен, что сегодня должен сделать что-то ещё. Весь день чувство — как перед экзаменом. — Он прислушался к себе, словно проверяя карманы. — Нет. Всё.

Вокруг них паб начал закрываться мелочами: касса щёлкнула, где-то звякнул ящик, телевизор продолжал показывать чужое усилие без звука.

Он улыбнулся, впервые за вечер по-настоящему, и сразу стал похож на свою фотографию с кафедрального сайта двадцатилетней давности.

— Спасибо, что дослушали. Я это долго носил. Оказывается, тяжёлое. — Он аккуратно отодвинул кружку с надписью. — Вы великодушный человек, Алексей. Я не заслужил, чтобы вы меня выслушали. А вот — выслушали же.

Лицо у него было такое, как будто ему всё простили.

Такси Алексей вызвал сам. Кратохвил долго воевал с ремнём безопасности, победил и опустил стекло.

— Насчёт второго раза, когда я вас отметил, — сказал он. — Не спрашивайте. Пусть это будет мой пенсионный фонд.

Такси уехало. Больше они не виделись.

По дороге к остановке Алексей прошёл мимо тёмной витрины митапа. Банки с ясностью стояли у мусорного мешка стройными, непобеждёнными.

Алексей постоял на пустой улице.

⁂

Дана не спала.

— Ну? Нашёл русскоговорящих профессионалов?

И Алексей рассказал. Про банки, которые обещали эйфорию, ясность и снижение тревожности, и про то, что ясность работает. Про «давайте встанем в круг» и инстинкт самосохранения. Про старика-профессора из Праги, который ждал его у выхода в пальто не по климату. Про кооператив миллиардеров, который узнаётся по запаху. Про бункеры, воду, медицинских роботов, списки и какую-то старую модель охраны, за которую профессор, кажется, до сих пор себя грызёт: он это двадцать лет полировал, слышно. Про кружку WORLD'S BEST DAD и про то, что профессор не стал спорить.

Рассказ получился складный, тёплый и смешной. Дана смеялась там, где надо.

— И чего он от тебя хотел?

— Ничего. — Алексей подумал. — По-моему, просто выговориться. Знаешь, как бывает: человек всю жизнь носит теорию, а предъявить некому.

Уже в кровати телефон дзынькнул: Opal отчитался о поездке. Посадка — Кент-стрит, 22:47.

Алексей посмотрел в потолок. Такси забрало профессора в 22:40 — Uber прислал отчёт, приложения теперь отчитываются обо всём. Такси он вызывал прямо к остановке. Автобус, он помнил точно, подошёл сразу — такси ещё не свернуло за угол.

Посадка — 22:47.

«Округляют», — подумал Алексей.

Он хотел написать жалобу в Transport for NSW, но уснул раньше.