Одно целое

Глава 1

Одно целое

Моя мать тяжело больна. Старушка молодец, не подаёт виду, но у меня сжимается сердце, когда я вижу её попытки встать с кровати. Я слышал, что от её болезни помогает медрон. Добыть его трудно, практически нереально, да и если бы была возможность, денег у нас нет. Мы живём на пособие по человечности. Это такая помощь от армии за то, что мы живые и относительно здоровые люди. Живая плоть и сознание – вот тот ресурс, который ценится армией превыше всего, ведь без него не работают машины. А без машин никогда не победить в Бесконечной Войне.

Сейчас идёт 3176 год. Никто из ныне живущих не назовёт уже точную дату, когда началась Война. Просто однажды все СМИ трубили о падении экономике, крахе систем, введении военного положения и перестройки всех производственных объектов. Когда я был маленьким, я просил маму рассказать, как было до Войны, но мама и сама не знала; на эти мои расспросы она лишь мягко улыбалась и трепала меня за волосы. В этом нежном жесте была вся надежда людей на мирное время.

В прежние времена заводы производили продукты для нужд людей. Сейчас из-под беспристрастного конвейера выходят машины-ПВО (предмет военной обороны): непробиваемые каркасы из полиметалла, оснащённые по последнему слову техники. Но этим бездушным машинам для убийств необходима движущая сила – и её дает человек, который сливается с машиной, отдаёт свою плоть и подключает свой мозг к программному обеспечению. Миссия этих людей велика, ведь ПВО – ключ к победе. Эти бойцы – элита. Говорят, государство платит им огромные пособия и даёт привилегии. Вот бы мне стать одним из них, встать в один ряд с героями! Я бы смог накопить на лекарство для мамы и обеспечить нам безбедную жизнь до конца дней…

Окна нашей лачуги выходят на территорию одного из завода. Зрелище довольно безрадостное: выжженная земля, на которой уже много лет ничего не растёт; серо-оранжевое небо, уже впитавшее в себя цвет огненных залпов; тяжёлые свинцовые облака, состоящие из копоти и пыли. И посреди этого пейзажа – бесконечные холодные стены с колючей проволокой, из недр которых выходят ровным строем каркасы ПВО. Другой картины мира я не видел. В детстве у меня была забава: я считал, сколько каркасов выходит из стен и отмечал их чёрточками. Потом я придумывал для них различные истории: вот этот отправляется в поход на Север, вон тот – уйдёт в подземелье, тринадцатый из первого ряда присоединится к воздушному батальону, двадцать восьмой из третьего ряда пойдет исследовать новые земли, а у заключающего… У заключающего тоже, наверное, как у меня, есть мама. Заключающий идёт воевать за нас с мамой.

Мама болела уже давно, но это была тайна. Если бы узнали, что мама болеет, нам бы урезали пособие по человечности, и наша и без того скудная пища превратилась бы в объедки. Каждый день я прихожу на пункт досмотра рядом с домом, где меня обследуют на уровень здоровья и выдают талоны на еду. Не люблю эту процедуру, когда немногословные врачи тыкают в меня всякими холодными железяками и что-то царапают чернилами в журналы, а мне не показывают, не положено. Мне задают стандартные вопросы, ответы на которые я уже вызубрил, а потом дают талоны на еду. Один из талонов я отдаю досмотрщику (он знает про маму, но помалкивает за взятку). Сегодня он взял талон на глюкозу, а это значит, что сегодня мы с мамой будем без плитки шоколадо-заменителя, а я так хотел порадовать маму. Но ничего, в другой раз.

Я меняю талоны на настоящую еду (а не ту, которая изображена на самих талонах) и вприпрыжку бегу к маме. Всю дорогу до дома меня занимают мысли, как в котелке будет бурлить похлёбка, а мои зубы будут вгрызаться в ломоть хлеба. Едва переступив порог, я окрикнул маму, рассказал ей анекдот, мельком услышанный мной в пункте досмотра из разговора сотрудников. Мама ласково улыбается мне, беззвучно смеётся и наблюдает, как я готовлю, подперев голову рукой. Добрый знак, сегодня ей не так больно. Надеюсь, после горячего обеда ей станет ещё лучше.

После короткой трапезы у меня работа на ближнем складе. Труд лёгкий, так как мне еще нет 15 лет (но исполнится уже завтра!): простая сортировка отходов производства. Здесь можно поближе рассмотреть полиметалл, разобраться с принципом шарниров и связок ПВО, иногда попадаются кусочки микросхем, но это редкость. На складе я работаю вот уже четыре года, изо дня в день. Ни минуты моего рабочего дня не было потеряно, чтобы я не занимался своей физической подготовкой, а уж тяжёлых штук для этого там хватает. Мне нужно быть сильным (я даже ни разу не болел, что отмечено в моей медицинской карточке), чтобы меня в 15 лет могли взять в солдаты. Завтра решающий день, поэтому я особенно усердно тружусь, чтобы завтра на осмотре в моей просьбе не было бы отказано.

Утром я проснулся от того, что моя мама негромко пела мне песню, которую часто пела в детстве. Я вскочил с кровати, подбежал и хотел было её крепко обнять, но вовремя опомнился и просто поцеловал её в макушку, чтобы невзначай не причинить боль. Мама рассмеялась и поздравила меня с днём рождения. Этот ритуал мы проделывали каждый год, но сегодня я опустился на колени у её кровати и тихо рассказал о своих планах пойти в пункт досмотра и попроситься в армию. Мамин смех утих, она посмотрела на меня своими лучистыми глазами, посмотрела так пристально, будто пыталась найти в моих глазах ответы, которых я сам не знал. Мама осторожно сжала мою руку и наши пальцы переплелись. Это было красноречивей всевозможных слов.

Врач в пункте досмотра заполнял бумаги ровным аккуратным почерком. Я наблюдал, как он выводит каждую букву, как выстраивал слова в текст, а текст упаковывался в строгую форму бланка, и думал, что его работа не менялась ни при каких обстоятельствах, будь то война или что-то ещё. Всё те же ровные буквы на стерильно белой бумаге.

Я набрал в лёгкие воздух и оттарабанил заранее подготовленную речь о моём решении вступить в армию. Чернильная ручка врача остановилась, прервав монотонную работу. Через мгновение он продолжил заполнять форму, а когда закончил, отложил всё и пристально осмотрел меня с ног до головы. Я задрожал, но старался ничем себя не выдать, лишь ещё больше вытянул руки по швам и приподнял подбородок. Грудь предательски трепыхалась, но я не мог остановить бешеное биение сердца, поэтому прикусил себе язык и прижал руки плотнее к бёдрам. Я чувствовал на себе взгляд врача, он будто сканировал каждую клеточку моего тела, и я уже боялся услышать отказ, но врач что-то одобрительно пробурчал, достал из ящика печать, отметил мой медицинский бланк и велел нести досмотрщику для дальнейших инструкций. Я невольно подпрыгнул, так мне было сложно удержать радость, но быстро взял себя в руки: солдату необходимо быть сдержанным.

Я протянул свой бланк с печатью своему старому другу-досмотрщику. Едва он бросил свой взгляд на печать, его губы дернулись, чтоб мне что-то сказать, но руки уже на автоматизме поставили рядом вторую печать и опустили бланк в щель контейнера. Сухо приказав своим помощникам уйти под предлогом надуманных дел, он посмотрел на меня в упор и снова раскрыл рот, но я его перебил, рассыпаясь в благодарностях за его труд, за то, что не сдал нас с мамой руководству, хотя он сам себя этим подставлял под удар. Мимика моего друга не изменилась, лишь густые брови то съезжались вместе, то расправлялись, будто продумывали какой-то план. Жестом руки досмотрщик заставил меня замолчать, вынул кипу бумаг, предназначавшихся мне, параллельно рассказывая пункту моих дальнейших действий на первичном обучении. Я глотал каждое слово, не веря своему собственному счастью. Приближались голоса вернувшихся помощников, и мой друг, которого я уже больше не увижу, вложил в мои руки что-то холодное и тихо приказал мне просмотреть талоны на еду. Затем, выпроваживая меня с пункта досмотра, он вытянулся в струнку и салютовал. Так приветствуют новобранцев.

То холодное, что дал мне досмотрщик, я спрятал между ладонью и рукавом, хотя мне и не было дано приказа это спрятать, но я инстинктивно почувствовал. Эта маленькая тайна немного заглушала мою радость от нового статуса бойца, но это было ничто по сравнению с эмоциями, которые меня ждали дальше. Я напрочь забыл про приказ досмотрщика посмотреть мои талоны, поэтому когда мне с противоположной стороны протянули мои полагающиеся продукты, я не поверил глазам. В моём владении теперь были пухлые контейнеры с дурманящим мясным запахом, несколько пакетов свежих фруктов и овощей, банка листового чая и…коробка самых настоящих заварных пирожных, перевязанная розовой шёлковой лентой.

Я пулей вылетел по направлению к дому со своими богатствами, я буквально ощущал, что у меня выросли крылья, потому что дорого домой я осилил за неприлично короткое время. Я спешил увидеть лицо матери, когда она возьмёт в руки коробку пирожных, ведь до этого момента нам полагалась только плитка шоколадо-заменителя, и, я уверен, что получил бы её и сегодня, если бы не наш друг-досмотрщик. Мысленно я пообещал себе щедро отблагодарить нашего спасителя, когда я сколочу немного деньжат со своей солдатской службы, в чём я уже нисколько не сомневался.

Свой последний день перед сборами я провёл с мамой. Мы вдоволь наелись и наслаждались заварными пирожными. Наверное, так кормили королей, думал я похлопывая себя по набитому животу, когда вспомнил старинные сказки, которые рассказывала мне в детстве мама. День пролетел незаметно в воспоминаниях, шутках, еде и танцах, а еще акробатических упражнениях, которые я разучил на работе на складе. Мама хохотала целый день, я испугался, чтобы она не перенапряглась, а потом вспомнил про то холодное, что дал мне досмотрщик. Я взял свою куртку, тряхнул рукав, и в подставленную ладонь мне упала цилиндрическая ампула с бесцветной жидкостью внутри. Я не сразу смог понять назначение этой ампулы, пока пристально не посмотрел на её бок, где мелкими красными буквами было выбито: «Медрон 10 мл, для внутреннего применения».

Дом я покинул со спокойной душой, а впереди меня ждала череда обучений, тренировок и манипуляций, но я впитывал как губка. Меня и остальных новобранцев учили изолированно, мы лишь иногда пересекались взглядами при нечастых встречах, и это были самые разные взгляды: смелые и решительные, как у меня; озлобленные исподлобья, готовые убивать в этот же момент; обречённые и уставшие, будто они уже были на Войне. Мне не позволяли ни с кем общаться, кроме моих инструкторов, но и они были скупы на общение на отличные от обучения темы, да мне самому хватало общения с моим каркасом-ПВО, на котором я буду проходить службу. Я знал каждый его винтик, каждый проводок, питающий его, я каждый день протирал экраны, панели, даже пробовал садиться в кресло управления. Я старался не думать о моём каркасе как о машине для убийств, он был просто моим орудием на солдатской службе. Я верил, что у каждого есть своё предназначение: у врачей – осматривать людей, у каркасов – убивать, а у меня – любой ценой вернуться со службы к маме с бесконечным пособием. Эту мысль я вдолбил себе в голову и повторял каждый раз, как на меня нахлынивали философские размышления о смерти, Войне, беспощадности и жестокости. В конце концов, не я начал эту череду кошмаров, так почему я должен взваливать на себя эту непосильную ношу по спасению всего мира. Для 16-ти лет достаточно спасти себя и маму.

Никогда не забуду свой первый день подключения к каркасу. Моё обучение уже было закончено, мы с моими товарищами по взводу стояли в одной линии, готовые двинуться по приказу. Забрало каркаса опустилось, на нём сиюминутно всплыли карты с маршрутом и красными точками, где были предполагаемые миссии. Я поудобнее устроился в кресле управления, положил руки в разъёмы подлокотников, а голову откинул на чувствительную мембрану приёма. Из теории я знал, какие ощущения меня ожидают при подключении к каркасу, но мой механический товарищ приподнёс сюрпризы. Поначалу в области головы и шеи мягко вибрировало, мембрана считывала мои нейронные импульсы и скоординировала их с каркасом. На мои глаза опустилась тонкая пластина, благодаря которой я мог наблюдать за всем, что творилось за пределами каркаса на 360 градусов, а также с помощью неё я мог движением глаз давать необходимые команды каркасу. Я уже хотел было попробовать поднять свою механическую ногу и сделать первый шаг, как вдруг из подлокотников, будто змеи, выскочили многочисленные провода с иглами на концах. Эти змеи беспощадно нырнули иглами под кожу в разных участках моего тела. Я пытался было вскрикнуть и дать команду отмены, но провода-змеи уже подключились к системе моего кровотока, я почувствовал разливающееся тепло по всему телу, а затем слабость, которая всё больше клонила меня в сон. Расплывающимися глазами я успел рассмотреть, что мой каркас уже двигается, хотя я был уверен, что не давал своей команды на движение.

Когда я очнулся, моя голова гудела так, что заглушала привычный шум каркаса. Казалось, что болела каждая клеточка моего тела. Руки-ноги не слушались, мне удалось лишь перевести взгляд из угла в угол. Каркас двигался, но я не чувствовал движения, не чувствовал управления. Я взглянул на себя сверху вниз и вскрикнул, если бы мог, но гортань не издала ни звука: вместе вен, артерий и мышц под моей кожей бугрились провода, а некоторые участки кожи уже изменили цвет от недостатка воздуха и движения. Я в ужасе отвёл глаза и стал рыскать взглядом по панели управления, одновременно посылая мысленные сигналы для экстренного отключения системы питания. Но каркас мне не подчинялся. В отчаянии я уставился в экран, который показывал окружающий пейзаж: единственное, что я мог самостоятельно выбирать – это на что смотреть.

Я помню своё первое убийство (или, вернее, убийство каркаса, который захватил моё тело?). Мы приближались к территории минувшего сражения. Кровь впиталась в землю, повсюду валялись сломанные элементы, вперемешку со всяким мусором. Среди всей этой разрухи рыскал мальчик в мотосфере со знаком красного креста, вероятно, юный фельдшер. Он был увлечён поиском раненых, а заодно и ценных вещей так, что не заметил, как мой каркас приблизился к нему на расстоянии огня. Я помнил из инструкций, что нам запрещено убивать медицинских работников и пленных, поэтому запаниковал, когда мой каркас стал замедляться. Из одной моей механической многоножки стрелой вылетело металлическое лассо и настигло мальчугана, обвив его худощавое тельце и мгновенно приблизив его к моему экрану на расстояние для удара. В ужасе я напряг все свои мышцы, чтобы не дать сработать механизму, но разрывающие снаряды уже раскромсали тело мальчика, запачкав мой экран биологическими жидкостями и кусочками плоти, а мне, как отдачу – парализующий импульс по всем проводам, которые уже поселились у меня под кожей. Слёзы брызнули их моих глаз, они запеленали мой взгляд и я был им благодарен за то, что я не смог видеть, как каркас очищает с экрана остатки мальчика-фельдшера. Мой мозг крутил одну и ту же фразу «Это не по инструкции, это не по инструкции», тело продолжало сводить судорогами, но физическая боль заглушалась болью моральной. Тогда я ещё не осознавал всех масштабов катастрофы.

Находясь в прострации, я размышлял, что всё это может значить, и в голове вырисовывались безрадостные сюжеты. Почему мой каркас меня не слушается? Почему нет связи с остальными из взвода? Почему мы убиваем мирных? Мои глаза уже привыкали к виду крови на моём экране. Каркас пользовался всевозможными способами убийств, будто проверял меня на прочность: он сдавливал жертвам черепа, вытаскивал щипцами кишки, выжигал лазером мозг, протыкал штырём через рот и анальное отверстие. Я называл их «жертвами», потому что отказывался воспринимать их как врагов. Я видел только испуганные взгляды, я слышал беззвучные мольбы о пощаде, видел фигуры, закрывающие собой детей от меня, видел поднятые вверх руки, которые каркас вырывал из предплечий. Я не видел злобы, я не видел мстительности, я не видел кровожадности, каким нам рисовали образ врага. В моём сердце бушевали злость и непонимание, я злился на себя за свою беспомощность, злился, что мне приходится быть марионеткой невидимой руки, отправившего меня на эту бойню. Всё, что еще находилось под моим контролем – это мои глаза и мысли, но куда бы я ни отвёл взгляд, я всюду натыкался на ужасную смерть невинных, слёзы уже не приходили мне на помощь, а в своей голове я непрестанно кричал, надеясь взять машину под контроль и послать сигнал бедствия. Мой мысленный крик оставался взаперти в этом механическом вакууме, который чётко следовал траектории, оставляя на моих руках бывшие жизни.

Я уже давно потерял счёт времени. Мой организм стал сдавать, у меня уже случались провалы в памяти, я терял сознание. Глаза не реагировали на убийства, которые уже стали частью пейзажа, а я не мог гарантировать, правда ли то, что я видел, или это бред моего сознания. Иногда ко мне приходили картины из далекого прошлого, мне нравилось забываться в них, но они растворялись, как мираж в пустыне, выбрасывая меня в реальность, которую я отказывался признавать. Чтобы не потерять самого себя, я вспоминал лицо мамы, вспоминал детские песни, свою работу на складе, инструкции, которые я учил, номера и цифры, которые присутствовали в моей жизни до каркаса. На мгновение мне удавалось обмануть свой мозг и я жил в той реальности, где не было больно, но чем больше я пропадал в своих сновидениях, тем измотаннее и больнее был возврат к работе каркаса. Моё тело прошло уже все известные пределы боли, осталась только усталость и слабые мозговые сигналы, которые теплили жизнь во мне. Все мои желания сводились к одному: чтобы я перестал влачить своё существование, хотя это даже нельзя назвать существованием, - пусть я перестану быть подпиткой для каркаса, пусть он поскорее высосет из меня все соки и рухнет посреди пустыни бесполезной грудой металла!

В один из множества однообразных дней моего заточения я краем глаза заметил каркас со знакомым серийным номером. Мой товарищ! Сердце радостно затрепыхало, оно уже и забыло такое чувство, как радость. Наши маршруты каркасов совпадали, и вскоре я смог чётко рассмотреть, кто управлял вторым механизмом. Надо постараться посмотреть ему прямо в глаза, попробовать ещё раз послать сигнал бедствия! Он должен обратить на меня внимание, я был в этом почти уверен, потому как за свой долгий путь я почти не встречал так близко каркасы, да ещё и из моего взвода. На секунду я нашёл было оправдание своему заточению в каркасе, что всё это просто чудовищная ошибка, я сбился с маршрута взвода, а сейчас мой сослуживец заметит сигналы моих глаз, прибудет помощь и я освобождён! А потом моему зрению предстала картина, впечатавшаяся в моей сетчатке навсегда. Мой товарищ, вернее, тело того, что раньше было моим товарищем, было точно так же напичкано проводами-змеями. Под истончённой кожей чернели сгнившие вены. Я смотрел в то место, которое раньше было глазами, а сейчас там лишь выжженые глазницы в черепе. Каркас высосал все его жизненные силы, оставляя только питание мозга и поддерживая работу сердца электрическими разрядами. Моя надежда, что мучения кончатся вместе с моей смертью, рассыпались, как песочный замок. Передо мной, как зеркало, сидел мой мёртвый товарищ, телу которого каркас не давал сгнить до конца. Моё последнее воспоминание – что я воочию увидел этот ужасающий Вечный двигатель, эту энергию Бесконечной войны, которая умирает в плоти и возрождается в полиметалле.