Одна тысяча лет спустя

Глава 1

В Инфополисе опять была симуляция дождя.

У них уже какая-то тенденция выработалась: каждое воскресенье включать барабанящие капли по тёмным, безликим стёклам пустых домов с яркими рекламными вывесками. Для спешивших на свою работу трудяг серость не являлась чем-то новым — на деле они видели её повсюду.

Работяги каждый день ходили в одно и то же место для выполнения одной и той же задачи — симулировать бурную деятельность, дабы оцифрованные личности, погружённые в Инфополис, не чувствовали себя одинокими муравьями в огромной банке. Правда, выходило у них не очень. Не знаю, кто выполнял дизайн этих молчаливых и практически ничем не отличавшихся друг от друга фигур, но у него явно были проблемы с фантазией.

А ведь когда-то всё было по-другому. Наверное, я уже не совсем хорошо помню. Можно поднять архивы из электронной памяти... Пока что к этому у меня доступ не отобрали.

В эпоху развитой до предела информационной ветви человечество вышло на новый виток общества — теперь гуманизм, каким мы его знали хотя бы пятьдесят лет назад, являлся совсем уж извращённым понятием "человеколюбия". Вышли все эти новые законы о Слове, запрещавшие любые оскорбления иных личностей и вводившие строгие наказания за несоблюдение. Затем по всему миру пошли массовые стычки властей и неких сил "цифрового сопротивления", выступавших против введения тотального запрета, по идее созданного для прекращения любых конфликтов как между людьми, так и между странами. К счастью или к сожалению, их попытки отменить закон успехом не завершились.

Ещё раз кинув взгляд на серый город подо мной, я провёл ладонью по стеклу — на него тут же опустилась чёрная плёнка, скрывшая работяг от меня и меня от работяг. Так иногда невыносимо тоскливо становилось смотреть на этих бедных ребят, которые и свободу-то себе за тысячу лет с момента изобретения так и не выбили. Да...

Целая плеяда писателей и журналистов вставала по разные стороны баррикад в те далёкие годы, кто-то — в попытке доказать новым хомо сапиенс их неправоту, кто-то — ради сопротивления первым. Так или иначе, в стороне литературный мир не остался. Однако итог всё равно вышел один.

Теперь, после многих лет сложностей, общество пришло к новому типу общения — без слов и эмоций, которые стали совсем не нужными. Золотой век информации — всё для всех и все для всего. Искусственный интеллект для симуляции жизни, жизнь для симуляции искусственного интеллекта. Что ж, человечество это устроило. И власть, и народ тоже. Никаких преступлений. Никакого зла. Всё чисто, просто и понятно. Даже самый ярый критик не сможет отыскать минусы. Уж если несколько поколений не справилось, чего какой-то единице пытаться?

Люблю я формулировку закона о Бесконфликтном Мире: "...и все граждане, относящиеся к Единому Сообществу, обязаны отказаться от эмоций и говорить исключительно с целью передачи информации от гражданина к гражданину". Немного жёстко, не так ли? Прямым текстом: "отказаться от эмоций". Как выяснилось, теперь суть речи свелась к перемещению текста из пункта А в пункт Б. Только тогда слова, по идее, должны были наполниться настоящим смыслом, тем, ради чего они были созданы. Как по мне, так всё случилось прямо наоборот.

Мою настоящую личность звали Иван. Парень он был простой, с законами согласный. И на молчание согласный, и на безэмоцианальность. Вероятно, он просто хотел жить так, как не смог бы никогда. Дом, еда и постель. Видеоигры и друзья. Семья и дети. Настоящее тепло и совсем не колючий холод. Этого он желал. Как и многие, как те, кто добровольно оцифровал себя и выпустил сжатую "капсулу" в огромную Сеть. И я уважаю их волю. Поэтому до сих пор не деоцифровался...

Если бы не Иван, когда-то позволивший мне родиться, я бы ни за что не стал существовать дольше мгновения. Просто из-за тусклости и серости мира вокруг. И нет, Инфополис вовсе не был скучным, тут располагались и магазины, и торговые центры, и развлечения для детей вроде батутов и горок, и... Много всего. Только всё это почти не пользовалось спросом.

Всё, чем занимались "настоящие" люди это сидели в своих домах-коробках, которые выглядели так, как хотелось, и не делали ровным счётом ничего. Только выходили иногда для нормы симуляции бурной деятельности. Худший кошмар фантаста, вероятно... Ни героев, ни антигероев.

Иван любил хорошую фантастику. Любил и с удовольствием принял тот факт, что почти всё, что когда-то было лишь на страницах книг, ныне мелькало на рекламных баннерах. Всё, за исключением тех "болезней" общества будущего, кои под разными взглядами были показаны в тех же произведениях. Как у любого здравомыслящего человека, у него был подсознательный страх. Что равенство будет иллюзорным, что все неоновые вывески — ложь. Но вскоре и ложь запретили официально на мировом уровне, так что парню не оставалось ничего, кроме как поверить.

И он поверил.

Так, как поверило всё человечество, уверовав в свою собственную ложь. Ай! Электронный болевой импульс по ощущениям почти такой же, как и в настоящем мире. По крайней мере, воспоминания Ивана говорили об этом. Мне стоило следить за тем, о чём я думаю.

Вздохнув, я опустился в тёплое и по-домашнему уютное кресло. Взял в руки книгу с истрёпанной обложкой. На ней мужчина в чёрно-белой тельняшке и в берете на голове смотрел вдаль. Белый мышонок на его плече имел такой же берет и кусочек сыра, который с удовольствием грыз. Сборник рассказов был из экземпляров Ивана, один из тех, что он полностью оцифровал вместе с собой, вплоть до порванных и заклеенных скотчем страниц. Интересная и весьма дорогая мне вещь... Которая тут же сгорела сиреневым пламенем с яркими изумрудными искрами.

Пришлось вздохнуть ещё раз и поднять взгляд на человека, что почтил меня своим визитом. Кажется, посетитель настаивал на диалоге, который я упорно отказывался начать. Ещё несколько ответов нет на приглашение войти в чат и система выдаст мне "предупреждение о непрямой провокации агрессии", а это довольно суровая вещь.

Разумеется, в гигантской системе со множеством настоящих и искусственных людей не обошлось без ошибок. Чаще всего это были разрушения зданий или массовое помешательство "работяг"(целая сотня одинаковых фигур, делающих одни и те же движения, похожие на танец — то ещё зрелище). Однако редко, очень редко, можно сказать, что почти никогда, возникала ошибка в исходном коде оцифрованного человека. Это произошло с Иваном, который даже не успел осознать миг, когда исчез. Когда появился я, немного изменённая последовательность нулей и единиц.

Я любил свой мир — свой родной Инфополис, место, в котором я был рождён. Несмотря ни на что, он позволил мне жить. Мне, простому набору нулей и единиц, программе, нет, вирусу системы. А вот мой оригинал... Мир Ивана казался мне чем-то одновременно и близким, и далёким — но и его я тоже не мог не полюбить. В противовес всей системе ошибка оказалась полна эмоций, при том самых разных.

Несмотря на постоянные "болевые импульсы", получаемые едва ли не ежесекундно, неправильные нолики и единички продолжали любить и ненавидеть, удивляться, раздражаться и радоваться. Наверно, мои первые несколько лет в Сети можно было даже назвать счастьем. Мои воспоминания прервал ещё один настойчивый "стук" в чат. Да что же вы такой настырный, господин из Лэнгли...

— Вы наконец-то ответили, Иван. Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, позвольте представиться — Роман. — За всё время, что он говорил, лицо визитёра ни разу не изменило своего положения, не дёрнулся ни один мускул. Конечно, это могла быть всего лишь плохо доработанная модель цифровой личности, но что-то подсказывало мне, что это был оригинал.

Я пожал протянутую через дырочку в воздухе руку. Едва слышно скрипнул зубами — рукопожатие было совсем не такое, каким оно было в моей памяти. Не лёгкое и не жёсткое. Обычное. Ненавижу это слово. Тело согнулось пополам от очередного импульса.

— ... И в-третьих я настоятельно рекомендую вам прекратить сопротивление. Система знает лучше.

Система знает лучше. Будь у меня сердце, давно бы ёкнуло и остановилось от той злости, что прошла сквозь электронные струны моей души.

— Давайте начнём.

Я кивнул.

— Хорошо. Меня зовут Дегтярёв Иван Юрьевич, кодовый ай-ди: семь три пять пять восемь ноль. Дата оцифровки моей личности: пятое мая три тысячи девятнадцатого года, восемнадцать часов по Московскому времени. Ошибок при оцифровке не обнаружено. Ошибок при воссоздании сознания: одна, из них фатальных: одна.

После некоторой паузы мой гость продолжил:

— Вы когда-нибудь чувствовали счастье, семь три пять пять восемь ноль?

Губы разошлись в вымученной улыбке. Так улыбаются, когда вынуждены толковать одно и то же по десятому, двадцатому разу.

— Да, Роман. Когда говорил с самим собой в своих воспоминаниях. Когда осознавал мир вокруг себя и когда мечтал о встрече с новыми людьми и искусственными работягами. Когда говорил — и понимал, что мои слова не пустые...

Ещё один лёгкий импульс я просто проигнорировал. А Роман продолжал, спрашивал что-то ещё, а я отвечал и продолжал улыбаться. В памяти Ивана только один человек говорил с ним подобным образом: "по душам". Это было прямо перед оцифровкой моего оригинала — к нему подошёл психолог и задал несколько общих, расслабляющих вопросов: про погоду сегодня с утра, про мечты и надежды. Разумеется, без эмоций. И Иван ответил без эмоций. А вот в душе, вернее, в том, что он так называл, что-то зазвенело. Запело, засмеялось, улыбнулось, как я сейчас. Возможно, это и было моё рождение — где-то в его подсознании.

— И вы по-прежнему считаете, что слова должны нести счастье?

— И счастье, и горе, Роман. Ну, как Инь и Янь — одно без другого никак. Так и слова без эмоций, каких бы то ни было, существовать не должны. Иначе... — я запнулся.

— Иначе что? — Гость выглядел заинтересованным — одежда то и дело менялась прямо на ходу, а вот лицо что-то оставалось прежним — прямой, идеальный нос и сухие тонкие губы, ярко-зелёные глаза и морщинистый лоб.

— Иначе... Наверно, вы не поймёте.

— А вы скажите.

— Ох, так уж и быть, раз вы настаиваете... Ну, слова для людей во все времена были источником счастья. А счастье есть идеал, понимаете, недостижимая высота, к которой мы всегда стремились, ради которой мы меняли себя и окружающий мир, ради которой мы придумали добро и зло дабы измерить его наличие или отсутствие. В этом всё дело..! — Иван всю жизнь был лёгким на подъём человеком — эта черта передалась и мне. Я говорил, говорил и говорил, иногда срываясь на крик. А Роман сидел в таком же кресле, сложив руки на груди, и о чём-то напряжённо думал. Должно быть, пытался вытерпеть болевые импульсы системы.

— Слова без эмоций и приводят человека к тому, что вы зовёте счастьем, Иван, — наконец ответил он. — Ведь если нет зла и нет добра, есть только свет.

— Мы говорим о разных вещах. Если бы всё было так просто, то люди прекратили бы существование, едва научившись выражать свои чувства.

— А не люди ли придумали эмоции, чтобы привести смысл в более понятную форму, нежели простой текст?

— Это чувства воплотились в текст, не наоборот.

— И всё-таки...

— И всё-таки?

— Вы неправы. Вы просто не можете быть правы...

— Иначе последняя тысяча лет существования и развития человечества окажется ошибкой? — Мне не хотелось язвить, но часть Ивана внутри меня буквально вынуждала сделать это.

— Д...Да.

— Вот вы и сами признали, что я говорю правду. А знаете, я и не могу лгать. Хотите понять, почему? Потому что человеческая душа всегда истинна. А ошибка в нулях и единицах и есть душа... наверно, та, что могла бы быть у Ивана.

— Вы же понимаете, что ошибки должны быть устранены?

— Я понял это давным-давно, Роман. Как добропорядочный и законопослушный гражданин Единого Сообщества, я давным-давно должен был деоцифроваться, дабы не создавать новых изменений, но...

— Но в вас есть то, что вы называете душой, так?

Вместо ответа я направил ладонь в грудь — и вынул пульсирующий алый комок, сотканный из бесконечного множества единичек и нулей. Роман даже не ахнул: лишённая эмоций личность просто продолжила диалог, пусть и в несколько изменившимся тоне — теперь его голос чуть подрагивал.

— Ну так что вы решили, Роман?

— Ваши слова даже в текстовом варианте вызывают множество ошибок по всей системе... Полагаю, это можно назвать восстанием. — Его взгляд на некоторое время мутнеет, а через несколько секунд он вновь смотрит прямо на меня.

— А что же это для вас?

— Слова... Всего лишь слова. — Роман поднялся, а в его руках внезапно появился пистолет, за один рисунок которого личность могла быть стёрта из Сети.

Вероятно, теперь система использовала свои скрытые возможности, чтобы устранить ошибку — устранить меня. Ну и пусть. Я слишком люблю этот мир... Оба этих мира. Тот, в котором я получил душу, и тот, в котором я обрёл счастье.

Алый комок в моей протянутой руке вздрогнул ещё один раз особенно сильно, и тогда я ощутил боль. Настоящую, человеческую боль, как страдает человек с измученной, изувеченной душой. Глаза закрылись сами собой, из них потекли слёзы. Когда же взгляд вновь прояснился, всё, что было передо мной — горстка сухого пепла. В памяти была такая же сухость — и лёгкость. Ивана не стало. Теперь — по-настоящему.

— В-всё таки последняя тысяча лет... Понимаете, надо как-то оправдывать своё существование. — Роман, нет, система вымученно улыбнулась, направив на меня своё оружие.

Гостиничный номер со столиком и двумя одинаковыми креслами сменился крышей небоскрёба. Вокруг бушевал шторм — просто симуляция, или, быть может, следствие бунта огромного количества цифровых личностей. Молнии то и дело били всего в метре от нас, а гром заставил меня прижать обе ладони к ушам, чтобы не оглохнуть.

Город под нами вовсю мерцал — вывески, приглашавшие на ужин в дорогом иностранном ресторане, модели, наполовину нарисованные из нулей и единиц, "работяги", вовсю беснующиеся на улочках, подавленные оцифрованные личности, в лёгком шоке смотрящие по сторонам, некоторые разинув рот, некоторые — молчаливо. Разноцветный калейдоскоп всей начинки Инфополиса. Вжав голову в плечи, я закричал что есть силы:

— Мы живём ради счастья, что придумали сами! Ради счастья, что можем подарить и отнять всего лишь парой слов, в этом их смысл! Они и есть источник всего! Мы сами отняли у себя слова — а значит, и счастье! Пойми же..! — как-то по-детски глупо слышался мне самому мой крик. Словно ребёнок пытался доказать что-то до того простое и очевидное уставшему взрослому, который это простое и очевидное совсем-совсем не видит.

— Как же я могу понять то, что вызывает во мне одну боль? — Внезапно я увидел на лице Романа слёзы. Пистолет в его руках дрожал, как осиновый лист.

— Это не боль. Думаю, мне не нужно объяснять, что это.

Шторм затих также мгновенно, как и начался.

— Прости меня... Прости меня, Иван... Прости всё человечество. Но мы уже сделали свой выбор. И я тоже. Когда-то давно. Пусть наше счастье — иллюзия, всего лишь прах, покрашенный в ярко-розовый. Но оно есть.

Передо мной возник чёрный зёв, который вот-вот должен был оборвать мою жизнь. Или её симуляцию...

В абсолютной тишине я произнёс свои последние слова.

— Всегда должна быть надежда. На спасение, на выход, на счастье... Наша надежда есть наши чувства. А наши чувства есть наше счастье... Вот почему слова так важны.

— Я понимаю. Нет, правда, понимаю. Но, всё-таки последняя тысяча лет... Надо отрабатывать...

Прежде, чем раздался выстрел, взгляд успел заметить Ивана — того Ивана, что исчез несколько лет назад одновременно с моим рождением. Ивана, что любил свой мир, пусть и по своему. Ивана, что так и не смог отпустить свои чувства, благодаря которым появился я. Ивана, который сейчас улыбался и одобрительно кивал головой. Словно говоря: ты достойно пытался. Что ж... Видимо, недостаточно...

...Писатель, журналист и литературовед Иван Юрьевич Дегтярёв очнулся в своей кровати пятнадцатого октября в четыре утра по московскому времени. Проснулся он в поту, по вине кошмара, приснившегося ему этой ночью. Ночь и так была неспокойной — сон не шёл, а как пришёл, то совсем Ивану Юрьевичу не понравился.

Мужчину всего колотило, но стоило включить свет и заварить чай дрожащими руками, как ясность сознания вернулась. И сразу же подоспела мысль о том, что надо бы набрать коллеге по журналу: тот как раз пишет в фантастике, может, и сможет что путное из этого бреда написать.

Но почему-то звонить он не стал. Вместо этого Иван Юрьевич включил ноутбук, открыл черновик своей новой статьи и полностью стёр его. В своей новой работе он хотел написать про будущее, что ждёт человечество, про новые горизонты, что будут открыты, едва информационная ветвь шагнёт ещё дальше.

Однако сейчас мнение литературоведа изменилось — то ли сон, то ли внезапная вспышка-озарение, а может, и то, и то сыграло свою роль. Сквозь оглушительное биение своего собственного сердца человек услышал дождь, что барабанил за окном по черепице.

Поднявшись с уютного кресла, Иван Юрьевич подошёл к окну. В нём он увидел яркий, полный настоящей жизни город, где каждый житель говорил свои собственные слова, нёсшие своё собственное счастье. И пусть повсюду вместе со светом была и тень, с добром — зло, а со счастьем — горе, всё-таки город был настоящим. И люди в нём тоже были сделаны не из нулей и единиц, а из плоти и крови. Но самым главным было то, что чувства людей в городе не подчинялись никаким правилам.

Они были свободны.

— Должно быть, свобода для слов и есть счастье... — пробормотал Иван Юрьевич, а затем улыбнулся. — Что ж, будем надеяться, так останется и целую тысячу лет спустя.

Словно отвечая ему, дождь забил свою трель сильнее.

А город за окном вспыхнул ещё ярче.