Новый каменный век. Том 2

Глава 1

Новый каменный век. Том II

Шаг. И ещё один. Из уютной, хоть и каменной изоляции я вышел на простор центральной площадки стоянки. И остановился, давая глазам привыкнуть.

«Вот я и тут…» — подумал я.

Ощущение было такое, будто стою на сцене Дома культуры в школьные годы. Даже вчера я не ощущал такого, когда всё внимание было заострено на мне.

Солнце, уже клонившееся к вечеру, заливало неярким золотом хаотичное нагромождение шкур, кольев, навесов и прочих конструкций. Воздух висел плотной, знакомой пеленой, но ощущался совсем иначе: тут ветер ещё не успевал уносить его вниз по долине. И он был богаче, разнообразнее — древесный дым костра, копчёный можжевельник, сладковато-гнилостный запах свежевыделанных шкур, терпкий аромат сушащихся трав и… что-то ещё, глубокое, животное, что невозможно было отделить от самих людей. Так пах и я, но давно перестал это замечать.

И всюду глаза поглядывали на меня. Тайком, исподлобья, за жилищами или между висящими кусками сушащегося мяса.

Прямо передо мной, у низкого навеса из шкур, сидела пожилая женщина. Кожа её лица была похожа на высохшую кору старого дуба, испещрённую глубокими трещинами-морщинами. В руках она держала костяную иглу, толстую, как спица — возможно, кость рыбы, — и с невероятной, отточенной годами скоростью сшивала два куска кожи. В качестве нити она использовала тонкие жилы.

Наблюдать за таким было одно удовольствие. Её движения были монотонны, точны, почти машинны. Она даже не подняла головы, но я почувствовал на себе её взгляд — тяжёлый, оценивающий, скользнувший от моих ног к лицу и обратно к работе. Без одобрения или приветствия. Просто констатация факта: вот он, странный, вышел.

«Ха-ха, — не сдержался я от внутреннего смешка. — Наверное, она сейчас подумала примерно то же, что я думал, глядя из окна на цветастых и странных подростков моего времени. Хоть это неизменно».

Слева, у самого большого очага, копошились дети. Человек пять-шесть, и, что примечательно, примерно одного возраста. Это могло свидетельствовать о том, что год выдался удачный, было много пищи и мало бед. Но детей других возрастов было немного.

Один мальчик, постарше, помешивал содержимое пузыря из желудка какого-то животного обугленной палкой. Двое других возились с раскалёнными камнями, закидывая те специальными палками, чтобы варево нагревалось. Их визг, смех и разговоры были единственными громкими звуками здесь. Они первыми заметили меня по-настоящему. Замолчали, уставились. Один, тот, что помешивал, даже прикрыл пузырь тощим телом, как бычок, защищающий свою воду. В его взгляде читалась недетская опаска.

«Точно, это же он пальнул в меня камнем тогда, — вспомнил я. — Хулиган такой. А теперь всё, в меня нельзя кидать камни».

Я улыбнулся им, но гадёныш только сильнее напыжился. Думаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.

— Точно, я же и сам пацан, — тихо прошептал я.

Я медленно двинулся вдоль края площадки, стараясь не делать резких движений. Подозрительность витала в воздухе почти осязаемо. Это был не страх, нет. Это была настороженность стаи к новому зверю, чьи повадки ещё не ясны, чьё место ещё не определено. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников». Слишком много меток. Слишком много странного.

«Понимаю. Ну я же не виноват, — думал я. — Ничего, вы ещё привыкнете», — надеялся я.

У дальней стены, в тени скального выступа, работал тот самый Хага, про которого говорил Белк. Я его почему-то узнал сразу. Мужчина лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми старыми шрамами и блестящими от жира. Перед ним на растянутом каркасе из прутьев висела свежая, ещё розоватая шкура какого-то копытного. Он методично, с глухим шуршащим звуком скоблил её каменным скребком с рукоятью, обмотанной кожей. Лишнее — жир, плёнки — падало в подставленную плоскую корзину из лозы. Его движения были полны как грубой силы, так и… необычной грации. Каждый взмах — выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.

Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым. Взгляд, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир вокруг для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.

И он сразу же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои странности. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.

«Вот поэтому я и люблю людей дела. Им вообще всё равно на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена хорошо. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это замечают только те, кто своими талантами их раздражает», — подмечал я, стараясь сразу фиксировать всех и каждого.

Чем больше информации я соберу, тем быстрее найду к ним подход. Неподалёку от Хаги, в выложенной камнями яме, тлели какие-то кости и рога. Дымок от них был густой и белый. Зола для выделки? Или что-то для дубления? Я мысленно поставил галочку — подумать на досуге. Всё в голове не удержишь. Оно где-то есть, но когда надо, назло не выбирается наружу.

Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где нужный шалаш, я знал. И хотел проведать ребёнка. Да и Уне надо дать отдохнуть, а никого, кроме неё, не подпустишь.

Но по пути я наткнулся на ещё одного «специалиста». Женщина, молодая, но с усталыми, потухшими глазами, сидела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе зёрна. Рядом лежала груда дикорастущих злаков — нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках монотонно стучал по камню ступы.

Тук. Тук. Тук.

Она подняла глаза. В них не было ни подозрения, ни интереса. Только глубокая, копившаяся годами усталость. Она смотрела сквозь меня на что-то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.

Тук. Тук. Тук.

«Вот он, почти неолитический переход, — съехидничал я. — Прямо у истоков. С ручным помолом и нулевой урожайностью».

И тут я увидел ещё одного важного местного деятеля. Руководителя склада, интенданта и все прочие подходящие термины.

«Старый Дака. Тот самый, что „за каждой косточкой следит“?» — сразу подумал я.

Он сидел у входа в некое подобие кладовой — углубление в скале, завешенное тяжёлой медвежьей шкурой. Перед ним были разложены куски сушёного мяса, связки кореньев, травы. Он не делал ничего. Он просто сидел и

«Представляю, как он мозг клюёт во время инвентаризации. Ну, без хорошего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не значит, что не должно быть контроля. А то так и капитализм можно открыть», — весело думал я.

Может, весёлость эта была следствием освобождения из изоляции, а может — истерикой. Пока не понял. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Только слегка выпятил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою сущность, и нахмурился. Ясно. С этим человеком придётся или договориться, или вести бесконечную партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… понадобятся, мягко говоря.

Проходя мимо, я уловил обрывки тихого разговора из-за соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, ворчливые.

«…волчонка… духи…»

«…Ита говорит… не так всё…»

«…Ранд… нога… испорчена…»

Слова тонули в шуме очага и стуке камня. Но смысл был ясен. Слухи ползли. Почва под ногами, которую я с таким трудом обрёл в нише у Зифа, здесь, на общем плацу, снова стала зыбкой. Я был подобен Ветру — маленькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко — это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.

«Ну уж не думал ты, что одних ночных выкрутасов на грани жизни и смерти хватит?» — кажется, я сегодня был даже слишком весёлым.

Я сделал глубокий вдох, вобрав в себя весь этот коктейль запахов, звуков и тяжёлых взглядов.

«Ну что ж, Ив, — сказал я сам себе. — Добро пожаловать домой. Теперь нужно его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как-то».

И тогда я увидел её. Иту. Она стояла у входа в довольно широкий шалаш. Именно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сжимала пучок засохших трав. Но я быстро забыл о том, что она держит в руках, когда встретился с ней глазами. Она сверлила меня взглядом, полным немого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных границ, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение провала, который можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.

Я замедлил шаг. Кивнуть, как Хаге, было нельзя. Проигнорировать — значит показать слабость или агрессию. Я лишь слегка наклонил голову. Затем, не опуская глаз, я прошёл мимо, спиной ощущая, как её взгляд прожигает мне кожу.

Ранд лежал там, за её спиной. И мне придётся как-то её обойти, подвинуть. Ранду нужно другое лечение. Я был почти уверен, что если не вмешаюсь, всё кончится плохо.

«Надо как-то через Уну, — пронеслось в голове. — Только через Уну. А может… напрямую к Горму? Но нет, вождь, скорее всего, будет соблюдать баланс. Он принял меня, но не станет открыто идти против своей травницы с таким-то характером. Ещё и крайним окажусь я».

Я свернул к меньшему, но более аккуратному навесу. Это было то самое жилище, где лежал ребёнок, проклятый Змеем или дизентерией. Из-за приспущенной шкуры-двери доносилось тихое, безутешное хныканье.

— Уна? — позвал я тихо, отодвигая полог.

Внутри было сумрачно и душно. Уна сидела на корточках у лежанки из мха и шкур, на которой лежал ребёнок. Она обернулась на мой голос, и я едва сдержал вздох. Она выглядела ещё хуже, чем вчера. Взгляд был мутным, отрешённым.

Надо это исправлять! Она мне ещё живая нужна!

— Ив… уходи, — её голос был хриплым и тихим от недосыпа. — Проклятье Змея, оно может перекинуться на тебя. Ты же и так ранен.

— Оно не перекинется, — перебил я её мягко, но твёрдо, входя внутрь.

Она хотела возразить, но промолчала и отодвинулась, давая мне место.

Ребёнок лежал, слабо постанывая. Личико было бледным, но уже далеко не пугающим. Я осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Жар спал, осталась лишь лёгкая испарина. Самое главное — не было той ужасающей слабости, полного угасания. Мальчик хныкал, двигался. Жив.

— Видишь? — сказал я, поворачиваясь к Уне. — Змей отступает. Дитя борется. И скоро, очень скоро мы сможем дать ему крепкий бульон из костей. Чтобы силы вернулись. Змей почти проиграл, Уна.

Она смотрела на меня, а потом на ребёнка. И тогда по её измождённому лицу медленно, как первый луч после долгой ночи, поползла улыбка. Слабая, дрожащая, но самая искренняя улыбка, которую я видел в этом мире.

— Правда? — прошептала она.

— Правда, — кивнул я. — А теперь слушай меня внимательно. Тебе нужно отдохнуть.

Её улыбка тут же погасла, сменившись тревогой.

— Нет, я… я должна быть здесь. Я должна…

— Ты должна быть жива и сильна, чтобы помочь и другим детям, когда их настигнет Змей. — Мои слова прозвучали не как просьба. В голосе, к собственному удивлению, зазвучали нотки, знакомые мне по редким воспоминаниям об отце, когда он был непреклонен. — Ты плохо выглядишь, Уна. Ты вся измотана. Если ты упадёшь, кто поможет ему? Ита?

— Но…

— Никаких «но», — я встал, занимая более уверенную позу. — Ты сейчас же идёшь спать. Хотя бы до луны. Я здесь посижу. Позабочусь.

— А если…

— Так! Уна! Всё! Никаких «если». Ты пойдёшь спать.

— Хорошо, — сдалась она, поднимаясь.

Ноги её подкосились, и я едва успел поддержать её под локоть. Она была лёгкой, как пушинка.

— Вот… вода жизни, там, в той чаше, — она указала на мех у стены. — Чистая вода — там. Зола… как ты говорил… тут.

— Уна, — перебил я её, направляя к выходу. — Я разберусь. Иди. Спи.

Она на секунду задержалась в проёме, бросив последний, полный беспокойства взгляд на ребёнка, затем на меня. Потом кивнула и, пошатываясь, направилась прочь, будто её ноги сами несли её к долгожданному забытью.

Я остался один в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Подошёл, поправил шкуру.

«Если бы я не решился тогда ночью… если бы испугался Иты, последствий… это маленькое, беззащитное существо уже было бы холодным и неподвижным».

Не было бы этого слабого дыхания, этой бьющейся жизни. Значит,

* * *

Сегодня очень постараюсь выложить ещё главы. Спасибо вам за терпение и интерес к истории.

Глава 2

Солнце, огромное и багровое, цеплялось за зубчатый гребень далёких пиков, скованных ледяным щитом, окрашивая дым очагов в кровавые оттенки.

Прошло часа четыре. Четыре часа тишины, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Иногда я навещал волчонка, проверяя, всё ли у него хорошо. Даже покормил разок. И решил на всякий случай принести разогретых на углях камней: обложил ими его лежанку, чтобы точно не замёрз. А когда ребёнок просыпался, я осторожно поил его тёплым лёгким отваром ивы с золой и мёдом.

Его состояние оставалось стабильным, не ухудшалось. Думаю, уже можно было считать это победой. И весьма значительной: дизентерия — страшная напасть, которая не оставит попыток убивать вплоть до моего времени.

«Нужно обязательно заняться гигиеной. Пока всё будет оставаться так, как сейчас, Змей будет возвращаться, — понимал я. — Банальное мытьё рук кипячёной водой уже невероятно сократит смертность от инфекций. А если внедрить мыло…»

Тут я сталкивался с несколькими проблемами. Во-первых — привычки. Людям трудно менять укоренившийся образ жизни. Им довольно легко оправдать даже очевидно глупые и нелогичные поступки данью предкам и аргументом «так всегда делали». Во-вторых, я уже жалел, что уделял химии меньше времени, чем следовало. Благо спасало то, что я уделял много внимания реконструкциям тех или иных методов получения различных полезных вещей людьми древности.

«Ну, с мылом-то проблем серьёзных не должно быть. Всё же зольный щёлок получить несложно, а там уже сделать омыление при помощи животного жира, — рассуждал я. — К тому же щёлок можно использовать в дублении шкур. Сейчас основной метод — дубление жиром и мозгом, затем консервация дымом. Видимо, в зависимости от наличия достаточного количества того или иного расходника. А с помощью щёлока можно будет упростить некоторые моменты. К тому же жир слишком важен, чтобы так расточительно его использовать. Можно добавить вымачивание в отваре коры дуба или ивы — танины как раз работают в этом направлении».

Удивительно, но тут, в тишине, когда угроз для жизни стало меньше, думалось куда лучше. Да и всё это так или иначе накладывалось на мою свежую идею с получением дёгтя. Помимо него, у меня будет ещё и древесный уксус, что останется после пиролиза берёзовой капы или бересты. Его также можно будет использовать для консервации и дезинфекции. И если раскручивать мысль, то уголь, что останется после безвоздушной перегонки капы, можно будет по праву считать элитным топливом. Лёгкие смолы уйдут в дёготь, а вот тяжёлые останутся, да и сама капа очень плотная, богатая углеродом. Если добавить к этому то, что летучие вещества уйдут, то такой уголь ещё и дымить будет куда меньше, а гореть — дольше и жарче.

— Для зимы это будет настоящее сокровище, — прошептал я. — Только… сначала нужно придумать, как это всё провернуть максимально эффективно.

А вот это уже было потруднее. Продумать всё нужно было как следует. Само устройство смолокурни было понятным, не зря же дёготь гнали вплоть до начала ХХ века. Но нужно было не только поддерживать стабильную температуру, но и обеспечить герметизацию. И пока я всё ещё раздумывал, как это всё будет выглядеть, оставалось очевидным одно…

— Мне нужна глина, — прошептал я, щурясь в щель жилища. — И уже сейчас. И не только для смолокурни.

Из этой щели между шкурами я наблюдал за жилищем, где лежал Ранд. Ита выходила редко. Её фигура мелькала в проёме лишь дважды: чтобы вылить что-то из чаши и чтобы, взяв пустой мех, направиться по тропинке, ведущей к роднику за стоянкой.

Вода. Ей требовалась чистая вода. Разум тут же начал вычислять: путь туда и обратно — минут десять, не меньше. Десять минут без её бдительного ока. Это уже окно возможностей. И это окно приоткрылось сильнее с появлением Белка, правда, сам он ещё об этом не знал. И когда узнает — опять будет противиться. Но поможет, я это уже понял.

Он подошёл ко входу, и я вышел навстречу. Его лицо было привычно недовольным, но в глазах читалось усталое удовлетворение дельца.

— Договорился, — буркнул он, не глядя на меня. — Хага сказал, что сделает. Но не сразу. У него шкур ещё много.

— Ты помог мне, Белк, — сказал я искренне. — По-настоящему.

Он фыркнул, но плечи его расслабились.

— Ещё он сказал, — добавил Белк, и в его голосе прозвучала едва уловимая издёвка, — что тот, кто делал эту пращу, словно делал её с закрытыми глазами. В темноте. Ногами.

— Всё так плохо?

— Всё так плохо, — словно бы удовлетворенно подтвердил Белк.

— Ну, эту пращу делал не самый умный человек. А уж про умелость и говорить не стоит. Зато он показал, как делать не надо, — заключил я с улыбкой. — Не знаешь, что думают Горм и Сови по поводу волчонка?

Он потупил взгляд, видимо, не понимая, что я имею в виду.

— Он… э-э-э… дар Белого Волка. Это же понятно.

— Я про то, как его кормить. Не боятся ли они, что он растёт в племени? — мне нужно было знать их истинное отношение.

Понятно, что волчонок — символ. Только я уверен, что они понимают, какую опасность он несёт в себе. Волки, что живут в бору, уже знают об ограничениях и границах владений. Любой пересекающий допустимый предел тут же убивается. Чёрный Волк, так сказать. А тут волк уже в пределах стоянки и будет тут расти. И он уже не будет бояться людей. Да и выпустить его не выйдет — он, скорее всего, не выживет. И ему нужно молоко. А молоко можно получить у козы или овцы, за которыми придётся не просто охотиться, а брать живьём.

— Не знаю… — протянул он. — Ты же вроде кормишь.

— Нет, такой смесью долго кормить нельзя, — покачал я головой. — Нам нужна живая коза или овца, которая даёт молоко.

И опять потупившийся взгляд. Ну да, брать живьём — это не про каменный век. Разве что для жертвоприношений. Хотя вышел бы неплохой «живой сухпаёк», как делали в военных походах прошлого. Но тут такой необходимости нет, а мороки куча.

— И этим нужно заняться как

— И как? Руками хватать? Ты когда-нибудь рогом получал?

— Так недавно же охотники приносили, — напомнил я.

— Та ранена была, ногу дротиком пробили. А тебе, — он прищурился, — похоже, такая не подойдёт.

— Не подойдёт… — недовольно пробубнил я.

Надо как-то поймать, не причиняя вреда. Силки тут не помогут — какова вероятность поймать именно лактирующую особь? Да и в лесу они толком не водятся, разве что на солонец придут. Но на это рассчитывать — сразу поставить крест на Ветре. Нужно что-то более активное, что можно использовать при активной охоте.

Я начал вспоминать: а как вообще ловили люди прошлого (или будущего, смотря с какой стороны посмотреть)? Ловчие ямы с покатыми стенками — но это трудоёмко, да и загонять придётся. Нет. По той же причине и загонный вариант проблематичен. Аркан? Ха! На обучение владению лассо или ургай уйдёт куча времени, да и без лошади всё ещё хуже. Нужно что-то простое и эффективное, не требующее долгого обучения и высокой квалификации.

— Болас! — вырвалось у меня. — И как я сразу не понял!

И тут ребёнок вздрогнул, захныкал.

— Тише ты, — шикнул на меня Белк.

Я пошёл к ребёнку, успокоил и дал ещё отвара. Он довольно быстро притих.

— Опять что-то соколиное? — спросил Белк, когда я вернулся.

— Да, можно и так сказать.

«Интересно, как со временем им будет представляться племя Сокола? Я всё нагромождаю и нагромождаю… как бы Волки не обиделись на такой технологический отрыв. Нужно будет побыстрее переводить всё в якобы локальные разработки. А ещё лучше — подводить людей из племени к инновациям. А то кто знает, как отреагируют, — подумал я. — А так — старый дурак, забыл о боласе! И при том, что лично видел, как анчин подобным пользовался. В Монголии он, вроде, назывался… тарбаган. Да, но это уже не важно».

— Кто из племени сможет выследить козу или овцу? — спросил я прямо.

— Вака или Ранд, — тут же ответил он. — Правда, Ранда можно уже не звать. Они лучше всех видят следы, чуют животных, чувствуют их дух. Даже Горм так не умеет.

— Вака, значит, — шепнул я. Не лучший кандидат в помощники. — А если ты с ним на охоту пойдёшь?

— Вака не будет слушать меня, — покачал головой Белк. — Вака почти никого не слушает. А сейчас совсем…

— И почему всё так проблематично?

— Ха… — выдохнул Белк и уже даже не пытался узнать, что я за слово сказал.

— Значит, придётся придумать, как заставить самого Ваку притащить на стоянку живую козу.

Белк сглотнул, проморгался и решил не напоминать мне, кто такой Вака и как он ко мне относится. К тому же я всё и так понимал. И у меня уже появилась идея. Правда, придётся использовать Сови. И я уж не знаю, как он отреагирует. Шаман точно поймёт, что я пытаюсь манипулировать им, и всё будет зависеть от его желания — пойти навстречу или нет.

— Белк, а можешь ты…

Он резко повернул голову, и в его взгляде вспыхнуло знакомое «опять⁈».

— Опять?

— Ну да, — вздохнул я, не отводя глаз. — Мне нужно, чтобы ты задержал Иту.

Белк замер, будто не расслышал. А может, резкая смена темы так отразилась на его лице. С боласом я уже примерно придумал, как буду действовать, а прямо сейчас нужно было разобраться с Рандом.

— Что? — осторожно спросил он.

— Когда Ита в следующий раз пойдёт к ручью за водой — задержи её там. Чем угодно. Заговори. Спроси совета о… о чём-нибудь. Сделай вид, что повредил ногу. Чем дольше, тем лучше.

— Твой разум чёрный дух пожрал? — прошипел он. — Она меня…

— Она тебя не тронет, а если проклянёт — что-нибудь придумаем. Да и ты просто поговоришь с ней немного, — перебил я. — Но если Ранд умрёт или навсегда останется калекой, потому что его кость срослась криво… Белк, это будет хуже. Для всех. И виноватым окажусь я. А я, на минуту, сейчас нахожусь под твоей… протекцией, что ли. Неудобно выйдет.

— Проте… что?

— Ты следишь за мной. На тебе ответ за меня. Я не прав?

«Нет, ну может, я преувеличил. Ведь прямо никто не говорил. Но всё выглядело именно так. Он носит мне еду, следит за мной, да и по пути помогал. Даже если я об этом не думал, но, похоже, либо Горм, либо Сови попросили его в добровольно-принудительном порядке уделить мне своё внимание», — подумал я.

Он молчал, сжав челюсти. Его взгляд метался от меня к жилищу Иты, потом к главному очагу. Он взвешивал: риск против возможной пользы; личную неприязнь к моим просьбам против холодного расчёта охотника, понимающего цену сильному собрату.

— Ох и гиена же ты… — выдохнул он наконец. — Ладно. Но это в последний раз. Правда, в последний.

— Перед духом Белого Волка, — сказал я с наигранной торжественностью, но в глазах держал всю серьёзность.

Белк лишь мотнул головой и растворился в сгущающихся сумерках, заняв позицию где-то в тени у начала тропы.

А теперь каждая минута тянулась как живица по стволу сосны. И вот когда солнце почти ушло за горный хребет, из жилища вышла Ита с пустым мехом. Она бросила привычный колючий взгляд в мою сторону и зашагала к тропе. Когда она углубилась дальше, из тени вынырнул Белк и последовал за ней.

Я сорвался с места, как тот камень из пращи. За несколько секунд пересёк площадку и юркнул в полумрак жилища, отодвинув тяжёлую шкуру. Меня точно видели другие обитатели, но даже если Ита всё поймёт, нужно было что-то делать.

Воздух внутри был спёртым, пахло травами и потом. Ранд лежал на боку, его лицо, осунувшееся от боли, исказилось удивлением, когда он увидел меня.

«Значит, она всё сняла… — раздражённо думал я, видя голую ногу Ранда. — Не зря я это всё затеял».

И куда хуже было с ожогом. Как я и предполагал, он был замотан плотной шкурой. Рядом стояла костяшка с мазью из земли — и она же, скорее всего, была на ране. Никакого дренажа, абсорбирующих повязок не

— Ты?.. — его голос был хриплым и слабым.

— Слушай, и слушай внимательно, — заговорил я быстро, низко, не давая ему опомниться. — Твоя мать — лучшая травница. Это я знаю, все знают. Но кости она лечить не умеет. Никто в племени не умеет. Видишь эти деревяшки? — я ткнул пальцем в груду лоскутов кожи и палок, что я наспех накладывал в лесу. — Без них кость срастётся криво, и ты никогда больше не побежишь за оленем. Не встанешь на ногу как следует. Посмотри внимательно в мои глаза и скажи, что я вру.

Я твёрдо всмотрелся в глаза молодого волка. Он смотрел на меня, и в его взгляде плескалась смесь боли, злости и животного страха. Но где-то за всем этим — понимание, что я не лгу. Он уже видел, что мои советы помогали ребёнку. Он лично наблюдал, как я, раненный, шёл по долине, и сам же предрекал мне смерть. Но я жив и почти здоров. Это просто не могло остаться незамеченным.

— Что ты… что ты хочешь? — проскрипел он.

— Ты должен потребовать, чтобы тебя лечила Уна. Только она. Скажи матери, что духи во сне сказали тебе так, придумай что угодно. Но Ита не должна больше прикасаться к твоей ноге. Если хочешь ходить — сделаешь как я говорю.

— Я… я не могу… Ита…

— Ты можешь! — я впился в него взглядом, вкладывая в слова всю силу убеждения, на какую был способен. — Или ты будешь охотником, или будешь ползать как червь, пока тебя не прогонят, или, что хуже, станут считать обузой. Выбирай.

Мгновение он смотрел на меня с ненавистью. Потом его взгляд упал на свою искалеченную ногу, и в нём что-то надломилось. Он стиснул зубы, кивнул. Один раз. Коротко и резко.

— Хорошо, — выдавил он.

Больше мне здесь делать было нечего. Я выскользнул наружу так же стремительно, как и появился. Сердце колотилось где-то в горле. Я вернулся к своему месту, стараясь дышать ровно. Через пару минут увидел, как Ита с полным мехом и лицом, потемневшим от ярости, почти бежит обратно к жилищу.

Тишина продержалась недолго.

Первый крик был приглушённым, удивлённым. Потом — громче, пронзительнее. Голос Иты, срывающийся от негодования. Я не различал слов, но интонация была яснее ясного: ярость, предательство, шок. Потом всё стихло. Наступила зловещая, давящая тишина, длившаяся несколько минут.

И тогда шкура у входа в её жилище откинулась. Она вышла. Не побежала, пошла медленно — так, будто в этот раз уже ничто не могло её остановить. Её глаза в полутьме казались двумя горящими углями. Она шла прямо на меня. Мимо очага, мимо притихших женщин, мимо замершего в работе Хаги. Весь воздух стоянки сгустился, замер в ожидании.

Она остановилась в двух шагах. Запах сухих трав, гнева и чего-то кислого, животного, ударил мне в нос. Её губы не дрогнули, но слова, когда они наконец сорвались, были тихими, отточенными и страшными в своей холодной ярости:

— Ты… ты хуже Змея… ты проклятье чёрных духов… Чёрный Волк во плоти…

— Твой ребёнок будет жить. И будет охотиться. Но тебе не под силу сделать его кость прежней. И ты это знаешь, — медленно проговаривал я, не отводя глаз, не отступая, но и не нападая.

Стоянка внимательно следила за нами. Краем глаза я увидел, как из пещеры, из тамбура, появился Горм, за ним Сови и Вака. И они не спешили к нам.

— Уна помогла тому, которому ты предрекала смерть. Уна видит то, чего уже не можешь увидеть ты, — мне было тяжело это говорить.

Как бы она ни относилась ко мне, Ита была человеком, который заботился о племени многие годы до моего прихода, и теперь всё стремительно менялось. Ей, наверное, казалось, что её жизнь рушится. И рушится по моей вине. И хуже всего, что отчасти это было так.

Она молчала. Глубоко дышала. Сжимала кулаки добела. Из пещеры появилась Уна. И в тот момент, когда вся стоянка замерла, она побежала. Рванула к нам. И вскоре…

— Нет! — крикнула она, загораживая меня. — Ита! Не надо!

— Ита! — теперь уже бросил Горм, шагая к нам.

— Ты… тебя я не прощу, — сказала она не мне, а Уне. — Если он уйдёт на Ту сторону, вы тоже уйдёте за ним, — прошипела она так, что по спине пробежали мурашки.

И ничего. Она отвернулась и пошла в сторону выхода со стоянки, в сторону бора.

— Ита, куда ты? Уже темнеет! — крикнул Вака, спеша за ней. Он даже не глянул на нас, пробегая мимо.

И я только сейчас заметил, как у Уны дрожат плечи. Как ей страшно. Я мягко коснулся их ладонями и прошептал:

— Всё будет хорошо.

Она ничего не сказала, а я уже убрал ладони. К нам подошли Горм и Сови, за ними я видел Азу и других стариков. Они все были в пещере очень долго.

— Ив, Уна, — позвал Горм. — Идите в пещеру. Шако и Гант — скажите всем идти в пещеру. Будем говорить. Скоро переход. Больше тянуть нельзя.

— Да, — бросил Шако, глядя на меня с опаской, и отправился созывать всех.

— Белк, иди за Итой и Вакой — они тоже нужны, — приказал Горм, уже разворачиваясь.

Вся стоянка зашевелилась, сбрасывая остолбенение, и многие, судя по лицам, расстроились, что всё закончилось слишком быстро. Да ещё и так просто. Зрелища любят во все времена. Но не сегодня, спасибо духам!

— Что произошло? Почему Ита пришла к тебе? — спросила Уна.

Она выглядела заспанной. Её, похоже, только-только разбудили.

— Теперь ты будешь лечить Ранда, — улыбнулся я.

— Я? Но я… я не знаю…

— А я буду помогать.

Она замолчала и просто кивнула.

— Волчонок, — бросил Сови. — В пещеру! — дёрнул он посохом. На лице старого лиса виднелось торжество, его явно забавляло то, что происходило.

— Иду, — ответил я и повернулся к Уне. — Размотай повязки Ранда, убери шкуры. Промой «водой жизни» рану, чтобы вся мазь сошла. И намажь тонко мёдом, и сразу иди в пещеру. Только постарайся не двигать ногу.

— Поняла, — быстро ответила она и пошла к жилищу, где лежал Ранд.

А я повернулся к пещере. С самого появления на стоянке я безумно хотел увидеть,

И вот, наконец-то, увижу.

Глава 3

Сразу после входа в тамбур из шкур, навешанных на жерди, был ещё один — низкий, завешенный плотной шкурой. Я пригнулся, отодвинул её, и воздух ударил мне в лицо. Тёплый, влажный, насыщенный тысячами прожитых здесь жизней. И тут же новый запах. Это был душок горячего жира и тлеющего мха.

— Невероятно… — прошептал я, затаив дыхание.

Передо мной открывался обширный скальный проход, уходящий куда-то вглубь и расходящийся несколькими коридорами. Свет исходил от каменных «светильников» — плоских плит с углублениями, где лежали утрамбованные кучки мха, пропитанные жиром и, судя по запаху, пчелиным воском. Оранжевые неровные язычки пламени размером с ноготь мерцали, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я прошёл дальше с открытым ртом. Стены — все они были изрисованы. И я понимал, что это не просто рисунки. Через искусство рассказывалась история: предки передавали свои знания, учили потомков. Охрой, углём, белой глиной, чёрной землёй изображали они животных и людей, образы и даже какие-то абстрактные, сложные для понимания символы.

Я застыл на месте, забыв обо всём. Профессор Коробов, видевший Альтамиру, Ласко и Шове в стерильных репликах и на страницах учебников, растворился. Казалось, остался только Ив, человек плейстоцена, чьи глаза видели больше, чем образованный учёный.

Вот гигантский олень. Его грудь, бёдра и холка были отмечены точками. «Места, куда бить, — пронеслось у меня в голове. — Чтобы дротик вошёл в сердце или перебил аорту. Чтобы зверь умер или хотя бы упал быстро, не уходя далеко».

Это уже была инструкция. Такой вот первобытный учебник охоты. Можно даже считать это начальным пониманием анатомии — ведь точки располагались не просто так, а со знанием дела.

Чуть дальше изображалось стадо оленей, и каждый отдельный зверь был выведен одной непрерывной линией. Они будто неслись по стене, и стремительность их бега передавалась с изрядным мастерством — манипуляцией толщиной и насыщенностью штриха. А рядом, среди них — человеческие фигурки с копьями и дротиками. Но не как охотники, а как часть этого бега, этого великого круговорота «преследующий — преследуемый».

И тут я увидел то, что заставило моё сердце ёкнуть с новой силой. Не просто сцены. Знаки. Засечки, кресты, волнистые линии, спирали, ряды точек. Раньше, в моём прошлом, я ломал над ними голову, выстраивая теории. Теперь же, глядя на них при свете жировых ламп, я чётко видел карту. Некоторые из этих символов и пометок уже были в моей голове, а «прошивка» позволяла сопоставить их с удивительной скоростью.

Вот этот большой полукруг с точкой внутри — это зимняя стоянка и пещера. От неё идёт рваная линия, которая затем встречается с другой, волнистой, — похоже на путь к реке и саму реку. Рядом — группы коротких чёрточек, изображавших сосновый бор. Дальше другой полукруг, поменьше, но уже с засечками, похожими на лучи, — летняя стоянка, куда мы должны двинуться. А вот эти пересекающиеся линии похожи на тропы миграции стад. Крестики — места удачных засад. Круги, испещрённые точками… возможно ли? Солонцы? Места, где эффективнее всего ставить силки, ведь туда неизменно будут идти звери лизать соль.

Я буквально видел, как сюда год за годом наносились пометки, несущие в себе опыт. Всё, что было когда-то лишь научной гипотезой, теперь становилось фактом.

— Они говорят с теми, кто умеет слушать, — прозвучал рядом тихий скрипучий голос.

Я вздрогнул. Рядом удивительно тихо подошёл Сови. Он не смотрел на меня. Он смотрел на рисунки, и в его взгляде читалось… благоговение?

«Кто умеет слушать?» — подумал я, прокручивая его слова. — «Похоже, Сови — хранитель этого места. И, скорее всего, главный толкователь. Ну да, пространство-то сакральное, а чтобы понимать и помнить каждый смысл, каждый образ, нарисованный предками, нужен незаурядный ум. И шаман им обладает».

— Да, — выдохнул я. — Они говорят о многом. О тропах, о зверях…

Сови кивнул, медленно проводя костлявой рукой по воздуху перед изображением оленя, не касаясь стены. Люди племени, собиравшиеся в глубине зала, казалось, не обращали на нас внимания, проходя мимо.

— Ты видишь это, Ив. Я знал, что ты видишь.

«Это же как раз шанс договориться за Ваку. Но прямо не стоит, нужно действовать тоньше. Тогда можно будет свалить всё на неверное толкование или, на крайний случай, на воспитание соколов. Не одним же им представать новаторами», — принял я решение говорить с Сови его же языком.

— Дух Белого Волка, — начал я осторожно, — он даровал волчонка. Но… взамен и ему требуется дар. Но не такой, каким была выпрошена жизнь для Ранда и меня. Другой дар.

Сови медленно повернул ко мне голову, его взгляд стал пристальным, оценивающим.

— Духи всегда чего-то хотят. Крови. Костей. Нутра. А может, и истории.

— Этот дух… он хочет молока, — сказал я, подбирая слова. — Такого, каким женщина кормит дитя. Не крови, что таит плоть, а той, что даёт жизни расцвести. Чтобы его дитя, его плоть в этом мире, окрепло.

Сови замер. В его глазах мелькнуло что-то. Понимание? Интерес? Расчёт?

— Странная жертва для Волка. Волк пьёт кровь, а не молоко. Разве что… разве что волчица.

— Волчица кормит своих волчат, — подхватил я. — А этот волчонок… он один. Ему нужна… волчица из другого стада. С рогами закрученными или прямыми, что скачет по горам. И чтобы давала молоко.

«Не думал я, что придётся говорить настолько образно. С одной стороны — бред какой-то. А с другой — всё по делу», — подумал я про себя.

— Найти такую… и живой привести… — Сови покачал головой, и в его жесте было не отрицание, а сознание сложности. — Охотник берёт мясо. Не молоко.

— Для обычной охоты — да, — согласился я. — Но это жертва. Особенная. Может, сильнейший из охотников, чьё зрение лучше всех, а нюх острее, сможет угодить духу? Вака… он видит следы как никто. Он мог бы найти подходящую… волчицу из другого стада.

Я впился в Сови взглядом, пытаясь прочитать его мысли. Он смотрел куда-то в пространство между нами, будто наблюдая за невидимыми нитями.

— Вака… его дух сейчас тёмен, — произнёс Сови витиевато. — Его сын лежит сломанный. Может, такая жертва… жертва ради дитя волка… помогла бы и его дитя?

Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая расчётливая двусмысленность, которую я надеялся

— Да, — поспешил я согласиться. — Чтобы дитя волка встало на ноги. Тогда Белый Волк не оставит молодого волка. Но чтобы взять такую жертву живой… копья не подойдут.

— Обычное — нет, оно несёт смерть и просит кровь, — согласился Сови, и в его взгляде вспыхнул холодный огонёк любопытства.

— У меня… есть идея. Оружие, которое не убивает, а опутывает, — я сделал паузу, собираясь с мыслями, чтобы объяснить болас образами. — Два или три камня, связанные меж собой. Кидаешь, и они летят, обвивают ноги зверя, путают. Зверь падает, но живой.

Я скрестил руки перед собой, изобразив вращение, затем резко развёл их, показывая полёт и захват. Сови наблюдал не моргнув.

— Интересно… — прошептал он. — Но Вака не будет пользоваться тем, что принёс чужак. Чей дух ему незнаком.

Опять тупик. Но Сови, похоже, не закончил.

— Но… если бы Аза… вдруг вспомнил мудрость предков… — он произнёс это так, словно размышлял вслух, глядя на потолок. — Если бы он, чья память длиннее самой длинной реки, «вспомнил», что так ловили зверей в древние времена… тогда сильнейший волк, быть может, иначе посмотрел бы на это оружие, что не убивает, а путает. Не как на чужое, а как на забытое своё.

Собирательный образ «предков» и авторитет старейшины Азы должны были легитимизировать изобретение в глазах Ваки. Сови соглашался убедить Ваку отправиться на эту «особую охоту-жертвоприношение», но протолкнуть само оружие мне предстояло через Азу.

— А как… говорить с Азой? — спросил я. — Он был ко мне благосклонен. Но я его не понимаю, — признался я честно. На самом деле Аза казался мне даже более умным и хитрым, чем Сови.

Сови впервые за всё время коротко усмехнулся.

— С Азой нужно быть честным, волчонок. Он стар. Он видит ложь как пятно грязи на снегу. Говори прямо. О нужде. Об угрозе духу Волка. О том, что нужно для племени. Не хитри. Будь какой ты есть. Он это почует.

Сказав это, Сови повернулся и медленно, опираясь на посох, зашагал вглубь пещеры, где у самого большого светильника уже собирались люди.

Сделав глубокий вдох, я направился следом — навстречу совету общины. «Что-то мне кажется, что зря я тут. Ох, не пройдёт местное совещание по регламенту, — думал я про себя, ощущая, как тревога копошится внутри. — Такое чувство обычно бывает, когда свадьба уже в разгаре и скоро родственники начнут высказывать мнение друг о друге. А свадьба, как известно, без драки не обходится».

Я прошёл за Сови в глубь их священного места — жилого и ритуального сердца племени. Пространство расширялось, образуя нечто вроде подземного зала. Люди рассаживались по шкурам, разостланным на каменном полу. Я замедлил шаг, наблюдая за ними. Никто не командовал, но процесс шёл с необъяснимой, отточенной плавностью. Я подметил закономерность — возможно, неосознанную, но оттого не менее строгую.

В самом центре, вокруг нескольких самых крупных каменных ламп, образовывался первый, тесный круг. Там уже сидел Горм; его широкая спина была прямой, а лицо в свете пламени казалось суровее обычного и, наверное, старше, чем на самом деле. Рядом с ним, тоже в первом круге, но чуть впереди остальных старейшин, восседал на сложенных шкурах Аза. Остальные старейшины — пара мужчин и одна очень пожилая женщина — располагались вокруг.

Второй круг был больше. Здесь сидели мужчины. Среди них я заметил и нескольких женщин постарше — их статус, видимо, был равен статусу охотников. Причин я пока не знал, мог только предполагать.

Третий, самый внешний и разреженный круг — юноши, девушки и женщины помоложе. Там был и Зиф. Сюда же, стараясь быть как можно незаметнее, я и направился, найдя свободное место на краю. Уна, появившись чуть позже, без колебаний подошла и села рядом, её плечо почти касалось моего. Она была ещё бледна при своей смуглости, но собрана.

— Всё сделала, как ты сказал, — прошептала она, не глядя на меня. — Мазь земли смыла «водой жизни», промыла рану. Намазала мёдом. Он… он почти не стонал.

— Хорошо, — ответил я так же тихо. — После всего этого сделаем ему новые… — как сказать «шины»? — Деревянные кости. Крепче прошлых. И обработаем ожог как следует. А потом, когда рана заживёт, найду красную землю.

— Красную землю? — она наконец повернулась ко мне, и в её глазах отразилось неподдельное недоумение.

— Да. Из неё сделаем для его ноги… каменную шкуру. Чтобы кость срослась ровно и крепко, как скала.

Она смотрела на меня, пытаясь понять. Но доверие, которое я уже успел заработать, позволило ей просто принять мои слова.

— Расскажешь потом всё? — спросила она просто.

— Расскажу.

В этот момент в зал вошли Белк, а следом за ним — Вака и Ита. Белк, встретившись со мной взглядом, едва заметно мотнул головой и устроился по другую сторону от Уны. Вака и Ита прошли мимо, не удостоив нас вниманием. Их путь лежал во второй круг, к охотникам. Вака сел тяжело, откинувшись на локоть. Ита опустилась рядом, прямая как струна; её губы были сжаты в тонкую белую линию.

Горм дождался, когда все устроятся. Тихий гул голосов стих сам собой. Он поднял голову, и его голос, низкий и резонирующий, заполнил пещеру, ударяясь в стены и возвращаясь многоголосым эхом.

— Белый Волк провёл нас сквозь долгую ночь, — начал он. Слова были просты, но произносились с весом ритуала. — Его дыхание растопило снега, как пламя топит жир, его зов гонит воду вниз по камням. Пришло время подниматься. К небесному факелу. К зелёным лугам, что будут кормить зверей, а звери — нас. Туда, где трава высока и ярка.

Он говорил образно, рисуя картину перехода не как тяжёлую необходимость, а как исполнение воли высших сил, как естественный шаг в круговороте жизни.

— Чёрные духи пытались нас сломить. Они послали холод в кости юных волков, заставили споткнуться молодого волка. Но мы не опустим рук и не спрячем глаз. Жизнь всё ещё течёт в нас. Белый Волк — с нами. — Горм сделал паузу, и его взгляд медленно обвёл круг. — И он послал нам своё дитя. Как знак. Как испытание. Как силу.

— Если он с нами, почему тогда он забрал Руши? Почему сломал ногу Ранда? — выкрикивала она, не вставая. — Разве не они кормили нас? Не они приносили кровь и кость для Белого Волка? Почему их⁈

Сови, сидевший неподвижно, как идол, произнёс, не открывая глаз:

— На то воля Гиены и Чёрного Волка. Их слова и замыслы утаены от ушей Белого Волка. Мы не можем знать всех троп и помыслов.

Но Ита не собиралась останавливаться. Она встала.

— А разве не он, — она указала пальцем в мою сторону, и палец этот дрожал, — привёл тех самых гиен? Разве не в том лесу, куда он ушёл, сломалась нога Ранда? Разве не он принёс это проклятье с равнины?

Тут Горм не дал говорить Сови. Его голос прогремел, срезая нарастающую истерику:

— Нет.

Одно слово, и оно повисло в воздухе.

— Он принёс волчонка. Его защитил Руши от Гиены. И он бился с ночными охотниками вместе с Рандом. Разве это было не так? — Горм обвёл взглядом охотников во втором круге. — Кто из вас был там? Белк. Шако. Вака.

Вака молчал, уставившись в пол. Лишь немногие знали всю правду той ночи, и Ита играла на этом.

— Слова! — выкрикнула она с презрением. — Только слова! А я не вижу Руши, он на Той стороне! И Ранд теперь ползает по земле, а не бегает! Принёс он волчонка, а сам поит дитя, занятое Змеем, чёрной водой! Всё это — происки Чёрного Волка! Он обманул вас всех!

Сови снова открыл глаза.

— Белый Волк уже сказал своё слово. Не моими устами. Его делами, — он кивнул в мою сторону.

Ита задохнулась от ярости.

— Какими делами⁈ Теперь Ранд, словно потеряв разум, отказывается от той, что взращивала его плоть! Это его рук дело!

Тут Горм встал. Его тень накрыла половину зала.

— Здесь каждая женщина взращивала каждое дитя! — его голос гремел. — Нет у тебя права возносить свою плоть и забывать о плоти другой! Не так учил Белый Волк! Он учил стаю быть единой!

В этот момент я впервые отвлёкся от схватки. Кто такой этот Белый Волк? Просто удобный мифологический конструкт, образ предка-тотема? Или за этим стоит что-то большее? Конкретный человек из прошлого, чья легенда обросла плотью духа? Всё слишком стройно…

Только Ита, казалось, не слышала вождя. Она открыла рот для нового выпада, но её голос был заглушён другим — тихим, сухим, но оттого лишь более весомым. Заговорил Аза. Он даже не поднял головы.

— Тот волк, — проскрипел старейшина, — кто не бросил свою стаю. Тот, кто, истекая кровью, тащил за собой близкого духа. — Он наконец поднял на Иту глаза. — Если это не так… скажи. Почему он это сделал?

Он указал на меня костлявым пальцем. Все знали, как я, раненый, волок Ранда. Ита не могла отрицать сам факт, она могла только дать ему своё толкование. Но против простого, героического по меркам племени поступка, освящённого авторитетом Азы, её слова теряли силу. Я внутренне выдохнул. Не зря всё было. Она не посмеет пойти против старейшины, который когда-то принял её саму в общину.

Иту затрясло от немого гнева. Челюсти свело так, что, казалось, они вот-вот лопнут. Она не нашла, что сказать. Её взгляд, полный ненависти, переметнулся с Азы на Горма.

— Ты… — прошипела она, и в этом слове была вся горечь предательства. — Ты предал свою плоть, — она мазнула взглядом по Уне. — Отдал её Чёрному Волку добровольно. А я… я не смирюсь!

И тогда Горм двинулся. Не быстро, а с неотвратимой, тяжёлой поступью хищника. Он подошёл к Ите, которая всё ещё стояла. Люди вокруг них в страхе отодвинулись, расширяя круг. И в один миг его рука взметнулась и впилась ей в горло. Он прижал её к шершавой стене пещеры с глухим звуком тяжёлого удара.

— Долго, — прорычал Горм, и его лицо вплотную приблизилось к её лицу, — я терпел твои крики в тишине. Больше не стану.

Его голос был тихим, но от этого в десять раз страшнее.

— Я веду эту стаю. Если ты считаешь, что я иду не той тропой — иди другой. Каждый! — он рыкнул, окидывая взглядом всех присутствующих. — Кто хочет пойти иным путём — идите! И пусть Белый Волк будет добр к вам! Идите сейчас!

Тишина в пещере стала гнетущей, как давление воды на глубине. Никто не пошевелился. Никто не посмел даже перевести дух. Даже Вака. Я видел, как он сидел, сжавшись, его взгляд был прикован к полу. Лицо его исказилось такой внутренней борьбой, что из раскушенной в кровь губы по подбородку текла тонкая алая струйка. Но он молчал. Он не встал на защиту Иты.

Я смотрел на Горма и словно впервые рассмотрел его как следует. Даже тогда, по пути через долину, он не был таким. Сейчас я смотрел не на грубоватого, но разумного лидера, а на вожака стаи, чья власть зиждется не только на уме, но и на грубой силе. Он долго терпел, лавировал, искал компромиссы. Но наступил момент, когда нужен был не пряник, а жёсткий удар кнута. И он нанёс его — публично, жестоко и беспощадно.

Ита, захлёбываясь, пыталась расцепить его пальцы, но её усилия были жалкими, как у ребёнка. Горм смотрел на неё несколько долгих секунд, затем с тем же ледяным спокойствием разжал руку. Она рухнула на колени, судорожно, хрипло хватая ртом воздух. Звук её давящегося кашля был единственным, что нарушало гробовую тишину зала.

Горм, не глядя на неё, вернулся на своё место. Он сел, выпрямил спину. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Мы пойдём, когда Белый Волк наполовину закроет глаз, — сказал он просто, словно ничего и не произошло. — Готовьтесь.

«Закроет глаз на половину? Он про луну? — задумался я, — Тогда… это всего через неделю.» — понял я.

Глава 4

Следующее утро выдалось холодным, с пронизывающим ветром, гнавшим по небу рваные облака. Стоянка уже жила в новом ритме — предпереходной суетой с перерывами на

Я же направлялся к шалашу, где лежал Ранд, предварительно покормив себя и попутно Ветра. Уна уже была там. Раньше она приходила ко мне, обрабатывала рану, но теперь ей хотя бы не нужно было скрываться по ночам. Да и сил у неё на это особо не было, судя по всему. Мне удалось договориться, что дежурить мы сможем посменно.

К общим работам, к моему удовольствию, меня всё ещё не привлекали — от греха подальше. А вот у Уны имелись обязанности, и круги под красными глазами этим делам не способствовали.

Воздух внутри пах травами и корой, мёдом и естественными запахами жилища из шкур, где всё свободное время проводил буйный охотник. Я опустился на корточки рядом с лежанкой.

— Дай посмотреть, — сказал я, и Уна осторожно подвинулась.

Ожог выглядел… не ужасно. Воспаление, судя по цвету и отёку, было, но не катастрофическое. Главное — отсутствовали явные признаки гниения. Хорошо, что медицинские умения Иты не успели нанести серьёзного урона.

Я взял приготовленную деревянную чашу с тёплым отваром ивовой коры и мягкую тряпицу из вымоченного лыка.

— Сейчас будет жечь, — предупредил я, но Ранд лишь стиснул зубы.

Естественно, в этот классический местный отвар теперь входила зола галофитов. Я хотел минимизировать риск, а лучше соли ничего нет. Я начал осторожно промывать рану, смывая остатки мха и желтоватый экссудат. Ранд вздрогнул, но не застонал.

Затем я взял маленькую костяную плашку с густым, тёмным, пахнущим лесом мёдом.

— Зачем мёд? — тихо спросила Уна, наблюдая, как я тонким слоем наношу его на очищенную кожу.

В прошлый раз она сдержалась, но теперь желала знать причины.

— Он будет тянуть «злую воду» из тела, — ответил я, подбирая простые слова.

А сам думал: «Гигроскопический эффект плюс антибактериальные, пребиотические свойства. И тут же противовоспалительное и ранозаживляющее. И это ещё не всё… Да и вообще, мёд — всему голова. Ну, пока ещё хлеба нет».

Уна кивнула, приняв объяснение. А я сделал пометку в голове, что постепенно надо рассказать и о прочих эффектах. Хотя его и так уже активно использовали. Эмпирический опыт — дело такое.

Затем я взял заранее отложенный сфагнум. Лёгкий волокнистый мох был идеальной прокладкой в данном случае. Он великолепно впитывает влагу и отвратительно непитателен, что не нравится бактериям, но нравится мне. Я пропитал его тем же отваром, слегка отжал и наложил поверх мёда, создавая абсорбирующую прослойку. Поверх всего этого — кусок тонкой бересты из запасов Уны.

«Эх, а я так обрадовался, когда узнал, что у Уны достаточно бересты. И тут же облом…» — думал я.

Оказывается, её сбором всегда занималась Ита, отчего Уна не знала, где находятся берёзы.

«А мне нужно много берёз. Даже если скоро уходить, нужно уже делать запас, если я хочу гнать дёготь».

— Так, рана должна дышать, — объяснил я. — А эту повязку нужно будет менять несколько раз в день, всегда промывая отваром. Когда «злая вода» уйдёт и пойдёт «земля»… то есть когда нарастёт новая, тёмная кожа, можно будет снова использовать мазь.

Пока я говорил, мысли возвращались к вчерашнему дню в пещере. К лицу Горма в свете жировых ламп, к его руке, сжимающей горло Иты. Это было жестоко с колокольни цивилизованного взгляда. Но, прокручивая всё в голове, я не мог не согласиться: Ита слишком зарвалась. Она бросила вызов самому принципу единства, на котором держится любая община. И Горм показал всем, что не стоит так себя вести. Думаю, он даже не Иту наказывал, а лишь показывал пример.

А если смотреть в общем, то у Горма сейчас всё куда лучше, чем неделю назад. Ранд без ноги, Ита публично унижена и, по сути, поставлена на место, Вака не выступил против него. После той сцены собрание быстро закончилось — остались лишь старейшины, шаман и ключевые охотники. Мне же так и не удалось выкроить момент, чтобы поговорить с Азой о боласе.

— Долго ещё? — хрипло спросил Ранд, прерывая мои размышления. Пот стекал с его висков.

— О, — я слабо улыбнулся. — Сейчас начнётся самое интересное.

Я протянул ему свёрток из плотной кожи. Ранд взглянул, и его лицо стало ещё бледнее.

— Опять⁈ — в его голосе прозвучала горечь и отчаяние.

— В этот раз будет полегче, — постарался я звучать убедительно. — Но дерево должно крепко держать ногу. Крепче, чем в прошлый раз.

Ранд молча взял свёрток, зажал его в зубах и откинул голову на шкуру. Его руки вцепились в края лежанки, кожа на суставах натянулась добела.

Шины мы готовили вчера вечером и заканчивали ранним утром с Белком и Зифом. Неандерталец, к моему удивлению, оказался не только спецом по камню — он помог подобрать и обтесать три относительно ровные, крепкие планки из сосны. Белк нарезал длинные, прочные ремни из хорошей кожи. А я выскоблил в планках пазы, чтобы они плотнее облегали ногу и не давили на кость. На это пришлось убить не один час… Но, естественно, получилось куда лучше прежних палок и лоскутов.

— Уна, держи его здесь, выше колена, — попросил я. — А то может дёрнуться.

Она без слов положила ладони на его бедро, прижимая его к лежанке. Ранд зажмурился.

Я начал установку. Аккуратно приложил планки по бокам и снизу ноги, стараясь точно совместить их с линией перелома. Ранд вздрогнул, когда я слегка надавил, проверяя положение. Затем принялся обматывать ремнями — плотно, но не пережимая, продумывая каждый виток, чтобы избежать пролежней и нарушения кровотока. Дышал он тяжело, прерывисто, но лежал почти неподвижно — терпел как хороший мальчик. И в этом виднелась та физическая стойкость, что присуща людям этой эпохи.

«Если бы обстоятельства сложились иначе, — подумал я, — он мог бы стать союзником. Сильным союзником. Но всё так, как есть».

Закончив, я отступил, вытирая пот со лба.

— Готово. Как только ожог заживёт, сделаем тебе новую «шкуру». Земляную. Будет попроще. А пока ногой не шевелить. Совсем.

Ранд выплюнул свёрток и кивнул, не открывая глаз.

— Он снова сможет ходить, — сказала Уна, больше для себя, чем для него или для меня. Словно ей требовалось убедить себя в том, что всё это не какой-то бред.

Я сразу вышел из шалаша. Из-за шкуры донёсся приглушённый голос Ранда:

— Уна… что случилось вчера в пещере? Люди говорят… тихо

Она ответила честно, без прикрас:

— Ита выступила против Горма. Он её остановил.

Последовала пауза. Потом я услышал хриплый, надломленный шёпот Ранда:

— Дура…

В этом слове была не только досада, но и глубоко запрятанная боль. И совсем не физического характера.

У меня же других дел было по горло. Я подошёл к своей нише, взял небольшой свёрток из кожи, который приготовил с вечера попутно с шиной. В нём лежало то, что могло стать ключом к одной из проблем.

— Уна, — сказал я, вернувшись к входу в шалаш. — Я пройдусь. Ты присматривай за ними.

Она выглянула, её лицо было серьёзным.

— Хорошо, поняла.

А мне нужно было найти Азу. И пока я искал старейшину, меня преследовали мысли о смолокурне. Чем больше я ходил меж жилищ, высматривая старика, тем больше прорабатывал план.

Самый простой способ заключался в двух камерах-ямах на склоне, соединённых каналом. Верхняя — для сырья, нижняя — для сбора смолы. Примитивно, но оттого не менее работоспособно. Да и вообще, где я нахожусь, чтобы говорить о примитивности?

Однако мой мозг, избалованный теоретическими знаниями, тут же начал генерировать альтернативы. Что если сделать прямую яму? Устелить её шкурами и загерметизировать с помощью глины? Сверху установить воронкообразный камень с отверстием — что-то вроде примитивного ретортного купола. На него — слой бересты или капа, прикрыть другим плоским камнем, а сверху для герметичности и поддержания тления — слой угля и земли. Пиролиз будет идти под таким «колпаком», дёготь и древесный уксус будут стекать по воронке в нижнюю камеру, а в верхней останется побочный продукт…

Уголь. Капа.

— Точно… — прошептал я, остановившись. — Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.

Её не обязательно было рубить. Эти причудливые болезненные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Он будет гореть жарче и, что важнее, дольше обычного угля. А его же можно использовать…

Я замер, глядя на свои ладони, будто видя в них уже не просто руки, а инструмент.

— … Ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, — тихо сказал я сам себе. — Было бы глупо не попробовать.

Керамика. Эта мысль была очевидна с того момента, как я задумался о перегонке бересты. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Но ведь основные принципы известны: пластичная глина, формовка, сушка, обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове — пусть и обрывочные — знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Это были планы на будущее, фантазии. Но иметь огнеупорные, герметичные сосуды… это переворачивало всё. Хранение, приготовление, химические процессы. Это был не просто удобный предмет. Это был товар. Ценность. А значит — и сила.

На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Они накатывали волнами, одна цеплялась за другую, рождая третью. Я находился в той точке, когда семена тысяч открытий уже были посеяны в почву сознания, и теперь они прорастали буйным, почти хаотичным лесом. Нужно было срочно расчищать просеки, определять приоритеты. Но как, когда каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!»

Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.

«Сначала — Аза. Потом — коза. Потом — смолокурня. Потом… потом видно будет», — использовал я древнейшую технику «посмотрим».

Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней — болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был сработать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.

И нашёл я Азу не в пещере, а в тени широкого навеса правее за выступом — он будто прятался от всех. Сидел на низком камне, сгорбившись над куском дерева. В его руках, тонких и костлявых, но удивительно твёрдых, блестел обсидиановый резец. Он медленно, с почти хирургической точностью снимал стружку, и из-под его пальцев уже проступали очертания зверя: изогнутая шея, припавшая голова, настороженные уши.

Я приблизился, стараясь не шуметь.

— Красиво, — сказал я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.

Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка — не то веселья, не то иронии.

— Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, — проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. — С копьём управлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.

Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.

— Тебе что-то нужно, волчонок, — констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.

Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.

— Нет, не мне. Волчонку, — покачал я головой. — А это… Это копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.

Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её спину.

— Как назвал волка?

— Ветер.

— Ветер… — старик произнёс слово, пробуя его на вкус. — Что это значит?

— Дух, что не виден, но движет листву и несёт запахи.

Аза задумчиво смотрел куда-то в пространство.

— Соколы придумали так много новых, странных слов… с тех времён, когда Волки знали их, — произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Потом его взгляд снова стал острым. — Так что там? Покажи.

Я развернул свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в единую систему с центральным узлом-петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Работает — и ладно.

Аза протянул руку, не спеша взял конструкцию, взвесил на ладони. Его пальцы, несмотря на тремор, уверенно обследовали узлы и натяжение ремней.

— Интересно… — прошептал он. — Что же это?

— Оружие, что

Аза поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Был холодный аналитический интерес.

— И хочешь сказать, что такие используют Соколы?

Я глубоко вдохнул.

— Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, — медленно проговорил он, — и выдал это за их забытый дар?

«Вот лис! Сови всё разболтал уже! — распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. — И зачем меня отсылать было⁈»

Я не стал отнекиваться.

— Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.

— Дар, да, — кивнул Аза, снова глядя на болас. — Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?

— Я хочу помочь племени. И… жить тоже.

— Это правильно, — неожиданно согласился Аза. — Желание жить — главная цель предков и нас, то, что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь.

Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору.

— Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…

«Это… весьма откровенно», — удивился я. Нет, какой там. Совсем не присуще мне — я охренел!

— Иногда я думаю, что совершил ошибку, — вдруг сказал он так тихо, что я наклонился ближе. — Когда свёл в одной стае двух молодых волков… равных по силе. Ваку и Горма. Может, именно поэтому сейчас община на грани.

Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Почему не сказал, как правильно? Не указал на ошибки?»

Но Аза, будто угадав мысль, сам ответил:

— А кто я, чтобы говорить молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Разве они способны считать, что могут ошибаться?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел горькое, выстраданное понимание.

— Когда-нибудь они поймут, — сказал я, не зная, как утешить.

— Поймут, — согласился Аза, и в его словах не было надежды. — Но лишь тогда, когда станет поздно. И ни днём раньше.

— Да, — тихо согласился я.

— Рогатая будет, — заключил он просто.

— Эту помощь я не забуду, — сказал я искренне.

Аза кивнул, откладывая болас обратно на шкуру. Потом его взгляд снова упал на меня.

— Ты чем-то похож на него, — произнёс он вдруг.

— На кого?

— На Белого Волка.

Меня будто обдали ледяной водой. Сердце ёкнуло.

— Что… что это значит?

Но Аза уже вставал, опираясь на посох, который лежал рядом. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Что-то да значит, — только и сказал он. — А теперь мне пора поговорить с Вакой. Волчонок же не будет ждать долго.

Он взял болас, свою деревянную фигурку и, не оборачиваясь, медленно заковылял в сторону стоянки.

Я остался сидеть на корточках в тени навеса в полном смятении. «Похож на Белого Волка». Что он имел в виду? Внешне? Характером? Или… той самой странной двойственностью, что жила во мне? Или это была просто метафора, стариковская причуда?

Но почему-то, слова Азы засели глубоко, как заноза. Они означали что-то важное. Что-то, что выходило за рамки моего понимания. И мне не нравилось, когда я чего-то не понимал.

— Да что это значит…?

Глава 5

Ну, у меня ещё будет время узнать, что же для племени представляет Белый Волк и что имел в виду Аза. А сейчас лучше заняться чем-то полезным, раз дело с добычей молока сдвинулось с мертвой точки.

— Ох, да чтоб тебя! — донеслось со стороны тропы.

Я сразу узнал голос Белка. Оставив размышления о загадках Азы, я свернул к источнику. Я как раз хотел получше исследовать стоянку, ведь скоро нам придётся её покинуть. Мы же всё равно вернёмся сюда к зиме.

«А вообще, место они выбрали отличное. Такое удобное предгорное плато с бором, скалистыми навесами, пещерой и ключом поблизости, — думал я про себя. — Это место вполне подошло бы не только для временной стоянки. Жаль, до реки далековато».

Тропа привела меня к тому самому горному ключу. Он выбивался из узкой расщелины в скале, образуя небольшой чистый ручей, который тут же устремлялся вниз, в долину, чтобы впасть в главную реку. Я присел и коснулся пальцами воды. Ледяная, прозрачная. Набрал в ладони и выпил. И хоть считается, что вода не имеет вкуса, эта была действительно вкусной, с лёгким привкусом камня и… железа. Такой отчетливый металлический привкус.

«Страшно представить, сколько могло быть отравлений, если бы не было этого ключа. Горы сами по себе являются фильтром и дают почти идеально очищенную воду. Но этого недостаточно: нужно фундаментально менять подход племени к восприятию пищи и воды».

Если и начинать внедрять гигиену, то не с мыла, а с самого простого — с мытья. Особенно сейчас, весной и летом, когда вода более доступна, чем в прочие сезоны. Но проблема не в доступности, а в привычке. Зимой, конечно, будет сложнее. Но тогда можно будет использовать щёлок или тот же древесный уксус, если я его получу. Да и, в конце концов, к тому моменту нужно протолкнуть главные идеи.

«Ох, — вздохнул я мысленно. — А ведь и впрямь: без горшков, мехов и пузырей не напасёшься. Надо бы к холодам к чему-то прийти».

Но начинать надо с малого. Например, через Уну. Если травница начнёт мыть руки перед едой и после работы, другие, вполне возможно, последуют её примеру. Особенно если связать это не с прихотью или практической пользой, а с заботой о духах, о чистоте перед общением с ними. Такая практика существует в подавляющем большинстве религий, и сакральный смысл придаст делу веса.

Вскрик и причитания снова прервали мои мысли. Я пошёл дальше, обогнув скальный выступ, и увидел картину: Белк

— Ну ты же видел! — горячился юнец, размахивая руками. — Он просто махнул! Давай, махни!

— Я уже махнул! — рявкнул Белк, снова потирая шишку. — Прямо себе в лоб!

Я не смог сдержать улыбки. Если бы не те реконструкции, где нам подробно, с теорией и практикой, объясняли принцип работы пращи, я бы и сам на первых порах ходил с фингалами. Да и тот бросок в скалу был во многом везением. Пока что моя прицельная дальность не превышала пятнадцати метров. Праща, конечно, куда проще того же лука, но всё же требовала опыта, чувства материала и мышечной памяти.

«Если бы тогда в лесу не вышло… всё бы кончилось», — снова, как холодной водой, окатила мысль.

Я спрыгнул с тропы на камни, перепрыгивая с одного на другой через журчащий ручей, и оказался на их стороне. Белк заметил меня и нахмурился ещё сильнее. Он явно не хотел, чтобы я видел его в роли неумелого ученика.

«Нет, ну а чего? — подумал я, подходя. — Интересно парню. Не осуждаю. Даже поддерживаю!»

Особенно когда не приходится заставлять учить то, что неинтересно. Такую тягу нужно было не просто поддерживать, а продвигать всеми силами. Если удастся обучить одного (самому бы ещё научиться), то можно будет скинуть это бремя на него.

А когда я взглянул на ту самую пращу, понял, что она не моя.

— Уже сделал? — удивился я.

Белк выдохнул, смирившись с моим присутствием.

— Да. Хага сделал на пробу, — он протянул её мне. — Глянь.

Я взял её в руки. Разница была очевидна. Та же конструкция, но исполнение… Это уже было изделие мастера, что видно с первого взгляда. Плетёный шнур из тонко выделанной кожи, аккуратные, прочные узлы. Само «ложе» для камня — из мягкой, но удивительно плотной кожи, обработанной так, что она слегка пружинила.

«Уж в чём, а в подобных вещах я вряд ли когда-нибудь приближусь к любому из них, — думал я, разглядывая изделие. — Что Зиф, что Хага — специалисты узкого направления. Даже если я знал принципы, их умения были намного глубже, как и понимание материала».

Но я и не думал претендовать на роль ремесленника. Нет, это было бы глупо. Нужно не пытаться превзойти местных творцов, а направлять их. Использовать их таланты. Невольно вспоминались такие великие люди, как Цао Цао, Людовик XIV, Екатерина Великая и Александр Македонский. Во многом их сила заключалась в окружающих людях и умении их использовать.

Я поднял взгляд и встретился с глазами юноши. Он смотрел на меня с опаской, но и с жгучим любопытством.

— Показать как? — спросил я.

Он быстро закивал:

— Да!

Я подобрал с земли камень, который Белк, видимо, и использовал — не самый удачный, с неровными гранями, но для демонстрации сойдёт. Вложил его в «постель», взял оба конца шнура. Сделал пару пробных взмахов, чувствуя баланс. Затем — короткий, резкий взмах по дуге и отпускание одного конца. Камень со свистом вырвался и, описав низкую дугу, шлёпнулся в воду ручья метрах в пятнадцати.

— Полетел! — воскликнул юнец и тут же получил от Белка подзатыльник за излишнюю эмоциональность.

— Как зовут? — спросил я, возвращая пращу.

— Канк, — буркнул парень, потирая затылок.

«Канк», — мысленно повторил я.

Странно было осознавать, что он почти мой ровесник в этом теле. Как с ним общаться? Не как с ребёнком, но и не как с равным взрослым? Статус мой был пока слишком зыбким. Но я уже вряд ли мог считаться кем-то ординарным — слишком много событий со мной связано. И это требовалось учитывать.

— Учу его, — пояснил Белк, кивнув на Канка.

Вот как. Значит, помимо меня, у Белка на попечении был ещё и этот юнец. Интересно. Похоже, здесь развита система не только общего обучения через старейшин, но и личного наставничества. Та же Уна была подопечной Иты. Ранд и Руши обучались у Ваки. А Белк, значит, учил Канка. Мне уже даже не казалось странным, что таким делом занимается парень лет семнадцати.

— Слушай, а кто учил тебя? — решил я поинтересоваться, чтобы нащупать связь и систему.

— Как всех: до десятой зимы — старейшины, а там Горм решил взяться.

Горм, значит… Может ли быть, что до десятилетнего возраста уже определяются какие-то способности? А затем ребёнка передают определённому наставнику в зависимости от склонностей, проявленных в детстве. Как ни взгляни, Белк сильный, крупный, и голова у него работает без лишних «тараканов», как у Ранда. И сейчас я даже начал замечать в нём черты Горма: рассудительность, терпеливость и стойкость. Он уже не раз их проявлял.

— За тебя тоже кто-нибудь возьмётся, пока не придёшь к Великой Охоте, — вдруг сказал Белк, словно понимая, с какой целью я задал наводящий вопрос. — Или пока Ранд не прирежет ночью.

Я резко глянул на Канка. Одно дело говорить о таком между собой — Белк заслужил доверие. Но Канк… его я ещё не знал. А слухи в племени расходятся быстро, и такие слова попросту опасны. И для меня, и для Белка.

— Лучше о таком не говорить, — осторожно заметил я.

— Нечего таить то, что просится наружу, — ухмыльнулся он и заметил мой взгляд на Канка. — А, вот о чём ты.

— Что? — спросил мальчишка, поглядывая то на меня, то на Белка.

— Ив как ночной охотник, крадётся даже при свете, — сказал Белк. — Канк лишнего не скажет, а то… — он глянул на мальца, и тот тут же растерялся.

— Ничего не слышу! — прикрыл уши мальчишка. — Ни-че-го!

— А ты его хорошо обучаешь, — улыбнулся я и тут же сделал пометку, что Канка можно считать относительно «безопасным».

И тут я понял, что и Шако, по всей видимости, подопечный Ранда. Хотя я не видел, чтобы он пытался навестить своего учителя, пока тот корчится от боли. Но всё же нельзя расслабляться. Каждый, кто связан с Рандом, потенциально опасен для меня.

— Белк, — переменил я тему. — Скажи лучше, ты не знаешь, где водится красная земля?

Охотник

— Не… не знаю. — Потом лицо его прояснилось: — А вот Сови должен знать. Он пользуется красной землёй.

Точно! Конечно, он же использует охру!

«Да уж, старый, ну ты иногда даёшь, — пристыдил я сам себя за такую очевидную промашку. — Охру всегда добывали из глинистых пород, богатых оксидом железа. И если Сови знает, где брать охру, он знает и про месторождения глины».

— Понятно, — сказал я немного неловко. Редко, но я ещё не разучился испытывать стыд за самого себя. — А ещё… мне нужно сходить к белым деревьям с чёрными полосами. И чем больше их будет, тем лучше. Может, ты знаешь места?

Белк тут же нахмурился и покачал головой.

— Ты там думай себе что хочешь. Но пока рана не заживёт — никуда со стоянки. Ни ногой. Или тебе не хватило того, что было?

— Но… — попытался я возразить так же, как обычно пытался возразить сам Белк.

— Нет! — Белк тут же перешёл на повышенный тон, не терпящий несогласия. — Даже если придётся ещё раз отбить тебе голову! В последние дни с тебя достаточно. Все и так шепчутся, как улей, а скоро ещё переход. И если ты думаешь, что это будет так же просто, как по долине… то тебя пожрали духи глупости.

— Точно, улей! А ты можешь…

— Нет! — рявкнул Белк. — Со стоянки никуда, Горм ясно… — он тут же осёкся.

— Так это Горм сказал? — спросил я.

— Ха… Да, Горм, — выдохнул он. — И я прослежу, чтобы так всё и было.

«Если уж Горму пришлось дать такое распоряжение, значит, он ценит меня больше, чем я мог рассчитывать в такой срок. Думаю, можно до перехода побыть „примерным“ членом общины. Да, таким образом у меня сокращается список возможностей, но это открывает перспективы в других направлениях. Да и, если серьёзно, нужно уже дать ране нормально зажить».

Да и вообще, похоже, с этим телом мне передалась юношеская неиссякаемая мотивация и вера в собственную неуязвимость. С первых дней я буквально ежедневно на грани, пора и передохнуть.

— Как скажешь, — покорно произнёс я. Но потом добавил, глядя ему прямо в глаза: — Но тогда ты мне кое с чем поможешь.

Белк закатил глаза к небу, словно взывая к духам о терпении. Но в его молчаливом стоне я уловил знакомое, уже почти привычное согласие. Канк наблюдал за нашим обменом с возрастающим интересом, явно пытаясь понять, кто здесь на самом деле главный.

А я подумал: «На том свете передохну! А сейчас у меня ещё много дел!»

— И что ты хочешь? — спросил Белк.

— Ну, если ты и Канк не против, мы могли бы потренироваться с пращой.

— Да! — звонко воскликнул Канк.

— Тихо! — шикнул Белк. — И всё? — Он прищурился, зная, что это как-то мелко для меня.

— А ещё ты научишь меня обращаться с копьём, — сказал я.

Где-то в подкорке этого тела уже должны были иметься знания о таком фундаментальном навыке, осталось их только пробудить — уж мышцы не должны были забыть.

— Хорошо… — согласился он, словно ожидая подвоха.

— А ещё мне понадобятся несколько дротиков, прямое обработанное древко, вот такой длины… — я показал руками. — Немного жил, пару костей и, наверное…

— Ещё что-то⁈ — выпучил он глаза.

— Нет, это всё, — улыбнулся я.

Но в душе я был серьезен.

«Я никаким образом сейчас не смогу составить конкуренцию ни в прямом столкновении, ни на охоте любому из племени. А охотиться придётся, как и защищаться в случае опасности. Тогда в лесу мне чудом удалось остаться в живых. В следующий раз может так не повезти, — понимал я. — А если я не могу превзойти охотников общины в физической силе, в умениях и опыте — нужно использовать голову. Это мой единственный шанс. И после пращи нужно овладеть тем, что усилит меня в разы».

— И зачем тебе это всё? — спросил Белк.

— Чтобы бросать дротики, — просто ответил я.

Канк и Белк скривили лица в явном непонимании. Но им предстояло первыми увидеть то, про что Архимед когда-то сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». И теперь мне предстояло перевернуть этот первобытный мир.

* * *

Дорогие читатели, спасибо, что поддерживаете и пишете приятные слова. Я каждый день стараюсь для вас. Иногда могу задерживаться, но стараюсь писать так много, насколько вообще могу. Я не хочу, чтобы эта история писалась лишь для набивания знаков. Каждое действие, каждое решение имеет причину и последствия, даже если это непонятно в моменте. Я постараюсь ответить на все ваши вопросы в тексте. А ваш лайк — лучшая мотивация и очень помогает продвижению книги. И я искренне ценю ваш интерес. И конечно, читаю все ваши комментарии, пусть и не всегда отвечаю. Спасибо вам.

Так же, вот и дополнительная глава)

Глава 6

Я сидел в полумраке шалаша, поднося к губам ребёнка костяную плашку. В ней плескался тёплый, наваристый костный бульон, и, самое главное, этот бульон не нёсся на всех парах наружу. Ребёнок ел не слишком аппетитно, маленькими глотками, но ел.

Большинство симптомов постепенно слабело, температуры почти не было. Потихоньку Змей-Пожиратель уходил из дитя. Но он всё ещё был слаб: глаза запавшие, хотя в них уже появился блеск. Мы смогли подавить обезвоживание, дать телу силы бороться с инфекцией, а главное — восполнить жизненно важные электролиты. А значит, самое трудное пройдено. Дальше главное — поддерживать его до выздоровления.

«Хорошо, что мы занялись этим вовремя, — думал я. — Это сильно снизит смертность от этой напасти. Но… они не исчезнут. Не всякий организм справится даже с поддержкой».

Меня должно было радовать то, что мы смогли помочь этому ребёнку. Но радоваться я не мог. Это просто увеличивало шансы победить Змея, но в этом мире было ещё много чёрных духов, подобных ему. И большинство из них неминуемо будут вести к Той стороне.

Сейчас была моя дневная смена. Уна, измученная до крайности, отдыхала. Даже учитывая наши договорённости, мне приходилось почти силой выпроваживать её. Она обладала невероятно редкой… эмпатией, но совершенно не знала меры. Она и так проводила с ребёнком каждую свободную минуту, а ведь на неё ещё сыпались просьбы

Ита будто совсем опустила руки. По общине говорили, что она чуть ли не плюётся, когда её просят помочь. Такая вот форма протеста, которая приносит вред всему племени. По сути, сейчас Уна была единственной травницей, и это бремя давило на неё.

Ранд в соседнем шалаше тоже не проявлял признаков ухудшения состояния. Он, конечно, жаловался на зуд под повязкой, на боль и на то, что нога «немеет», но это были скорее хорошие признаки. Краснота потихоньку спадала, отёк уходил. Никаких полосок гноя, никакого неприятного запаха. Главное было пережить эти первые критические дни.

Был ещё один маленький, но важный успех. Мне удалось убедить Уну омывать руки — не в жилище перед уходом за ребёнком, а на улице перед входом, у всех на виду. И так же делать перед едой.

Мы организовали вчера вечером небольшой «умывальник» у входа в шалаш: мех с отваром, который регулярно обновлялся. Она уже была убеждена, что эта процедура «отталкивает проклятье Змея», и выполняла её с почти религиозным рвением. Постепенно они найдут связь с тем, что Уна не болеет, а дети выздоравливают. Особенно на контрасте с другими. Именно так, эмпирически, я планировал вложить в них эту привычку. Просто ткнуть, как котят, в умывальник вряд ли будет эффективным. Я буду действовать через пример, через веру и авторитет.

Но как бы ни складывались дела, внутри меня роилось беспокойство. Утром, после того как я покормил Ветра и отправился на ручей умыться, я видел охотников. В том числе и Ваку. Они отправлялись на охоту, взяв копья, дротики и несколько шкур для переноски. И хотя я не видел самого боласа, у Ваки в руках был небольшой, туго свёрнутый сверток из кожи. Там могло быть что угодно, но я рассчитывал, что там именно то, о чём я подумал.

«В такие моменты аж помолиться хочется, — подумал я. — Если приведёт не ту, что нужно, придётся как-то докидывать признаков и отличительных черт. Да и если будет коза с лактацией, она может быстро прекратиться. Нужно продвигать, что Белому Волку нужно больше даров…»

Я боялся вот так сразу навалить на охотников кучу требований к «дару». Лучше постепенно: пару дней волчонок ещё сможет посидеть на необычной диете.

Я аккуратно вытер губы ребёнку кусочком мягкой проваренной кожи и отложил плашку. Малыш уже засыпал, его дыхание стало ровным и глубоким. Я сидел в тишине, прислушиваясь к звукам стоянки снаружи, и ждал. Ждал возвращения охотников. Каждая минута тянулась невыносимо долго.

Но я всё же вынужден был сделать вывод, что такое ожидание — не самое полезное времяпрепровождение. Поэтому, когда ребёнок уснул покрепче, я уселся поудобнее на шкуры у входа, чтобы ловить дневной свет, и принялся за дело.

Материалы, добытые Белком, лежали передо мной, и я до сих пор удивлялся, как ему это удалось. Раздобыть всё нужное прямо перед переходом, когда каждая палка и каждый ремень на счету, вряд ли было просто. Особенно учитывая то, что я уже слышал о Даке и видел сам. Хотя Белк умел расположить к себе, этого не отнять. А может, и мои авантюры с пращей и боласом тоже возымели скрытый эффект — кто его знает. Главное, что у меня было всё необходимое.

«Да и вчера многие с интересом поглядывали на наши тренировки, — вспомнил я. — Тот же Дака не стесняясь поглядывал, как Канка метает камни с помощью пращи».

Канк, к моему удивлению, проявил изрядный интерес к праще и даже пришёл ко мне с утра, чтобы потренироваться. Белк, правда, всё ворчал, что с копьём у него получается куда лучше, и это «никак не связано» с тем, что он всё не мог управиться со злополучной пращей и набил ещё пару шишек. Да, конечно, никак не связано.

— Так… — прошептал я, — и что мне с этим делать?

Передо мной лежало то, что должно было стать основанием — толстое прямое древко из крепкой древесины, уже хорошо обработанное. Оно было обожжено, отшлифовано и пропитано жиром, отчего дерево приобрело тёмный насыщенный оттенок. Длиной оно было чуть больше моего предплечья.

В памяти всплывали изображения красивых атлатлей из музеев и книг: изогнутые, с резными рукоятями, костяными крюками. У меня не было ни умения, ни времени для подобных изысков. Да и прямой нужды я в них не видел. Функциональность превыше всего. Может, в будущем, когда будет покой и излишки, сделаю что-то приятное глазу. А пока, как говорится, и так сойдёт!

Рядом аккуратной кучкой лежали остальные компоненты: пучок жил, высушенных и скрученных в прочные нити; несколько острых кремнёвых отщепов; пара небольших, но крепких костяшек; кусок мягкой, но прочной кожи.

Я взял древко в руки, мысленно отмечая центр тяжести. Первым делом — упор. Это будет самая важная часть, та самая «точка опоры», которая преобразует силу короткого взмаха руки в мощный бросок дротика. Я выбрал более толстый конец древка. Костяная пластина подошла идеально. Я примерил её, решив расположить не на самом торце, а чуть сместив, под углом, чтобы создать карман для пятки дротика. Приложил, обвёл контур углём. Затем взял самый острый кремнёвый отщеп и начал выбирать древесину, аккуратно соскребая слой за слоем, чтобы кость легла впадиной, заподлицо с поверхностью.

Работа требовала терпения. Через полчаса углубление было готово. Я положил в него костяную пластину — она села плотно, почти без зазоров. Теперь её нужно было закрепить. Я проделал по два отверстия с каждой стороны углубления. Сначала проколол кожу шилом из острой кости, а затем, с большим трудом и сменой нескольких кремней, просверлил неглубокие дырочки в самой древесине.

Жилы, смоченные в воде для эластичности, послужили мне нитями. Продев жилу в костяную иглу (спасибо, Уна, за твой набор), я начал пришивать пластину к древку, делая стежки через отверстия и туго затягивая. Получилось грубовато, но намертво. Кость не должна была сдвинуться ни на миллиметр.

Теперь настала очередь планки-направляющей. Для неё я выбрал более тонкий и плоский кусок кости. Её задача — удерживать древко дротика в устойчивом положении вдоль моего атлатля, не давая ему вилять в полёте. Я приложил её к верхней части древка, ближе к концу, противоположному упору, и также наметил контур. Выборка древесины здесь была сложнее — пришлось создавать длинное и неглубокое корытце. Я работал, стиснув зубы, сбрасывая со лба пот. Ребёнок тихо посапывал в углу, а я погрузился в состояние почти медитативного сосредоточения, где

Когда костяная направляющая легла на место, я закрепил её тем же способом — жильными нитями, продетыми в просверленные отверстия. Получилось два параллельных «рельса», между которыми должно было лежать древко дротика.

«Наверное, стоило выпросить ещё и смолы… Да или, на край, самому сходить в бор. Но ладно уж. Как говорится, хорошая мысля приходит опосля», — подумал я.

Чтобы дротик не соскальзывал с планки назад при взмахе, нужен был небольшой выступ. Для этого идеально подошла костяная фаланга. Я привязал её сыромятным ремешком поперёк древка, прямо за планкой, создав крошечный, но цепкий «крючок», в который должна была упираться задняя часть дротика.

Затем взял кусок кожи и плотно, виток к витку, обмотал часть древка у планки, создавая удобную, не скользящую в ладони рукоять. Концы кожи крепко связал. Затем поднял готовый атлатль, взвесил его на ладони, сделал несколько пробных коротких взмахов. Чувствовался лёгкий дисбаланс — сторона с массивным упором перевешивала. Я взял один из кремнёвых отщепов и начал аккуратно стёсывать древесину с противоположного конца, снимая тонкую стружку, пока оружие не легло в руке идеально, как продолжение кости.

Я выдохнул и отложил готовый атлатль. Он выглядел примитивно и грубо — просто палка с привязанными костями и обмоткой. Но в его форме уже угадывался хитрый механизм, принцип рычага, который в тысячу раз старше меня.

«Завтра, если Белк всё же добудет дротики, мы опробуем его в деле», — подумал я. Было бы хорошо, если бы имелись дротики подходящего размера, но что-то мне подсказывало, что придётся делать свои.

Я и не заметил, как за работой пролетели часы. Солнце снаружи сместилось, и в жилище стало сумрачно. Проверив ребёнка, я отправился к Ветру: покормил, помог с туалетом, обновил тёплые камни и сразу вернулся. Ребёнок всё ещё спокойно спал. Настало время проведать Ранда.

Когда я вошёл, Ранд лежал на шкурах, уставившись в потолок. Услышав мои шаги, он повернул голову. В его взгляде уже не было того прежнего, кипящего отвращения. Лишь усталая настороженность. Видимо, начинает привыкать, да и настроение явно улучшается, когда с помощью наших с Уной усилий боль понемногу стихала.

— Как нога? — спросил я без предисловий, опускаясь на корточки рядом.

— Чешется, — буркнул он.

— Это хорошо. Значит, заживает.

Я осторожно начал проверять шину, пробуя натяжение ремней. Всё держалось крепко, без излишнего давления. Затем принялся снимать старую повязку. Отёк заметно спал, краснота стала не такой угрожающей, больше розоватой. Но я не ограничился взглядом. Я наклонился и понюхал рану. Неприятных запахов не было. Лишь лёгкий аромат мёда, ивы и влажного мха.

— Зачем нюхаешь? — спросил Ранд, наблюдая за мной с непонятным выражением.

— Ищу духов гнили, — ответил я просто, готовя свежий сфагнум, пропитанный отваром. — Их нет. Значит, всё в порядке.

— Хм, — он хмыкнул и замолчал, пока я накладывал новую повязку.

Работа была почти закончена, когда он заговорил снова:

— Ты понимаешь, что из-за тебя община умрёт?

Я посмотрел на него, опешив от такой наглости. Так и хотелось сказать: «Ну и говнюк ты».

— Ты пытался меня убить, — сказал я спокойно. — А теперь говоришь такое?

— Ты должен был умереть, — Ранд сказал это как констатацию факта, без злости. — Горм стареет. Становится мягче. Мягкому, слабому волку нельзя вести стаю.

— А стоит ли вести стаю тому, кто не держится своих слов? — спросил я. — Тому, кто не думает о том, что делает? Ты уже несколько раз подвергал людей племени опасности… Забыл? А я нет.

— Это неважно, — отрезал Ранд. — Если сил недостаточно, чтобы выжить, то ты всё равно умрёшь.

В его глазах горел холодный, почти фанатичный огонь. Я почувствовал, как внутри что-то сжимается.

— Руши тоже был слаб? — спросил я прямо.

Ранд не моргнул. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул.

— Да. Он был слаб.

— Значит, всё то, что ты говорил… о брате, о мести… было лишь для того, чтобы подставить ногу Горму?

— Община с каждым годом становится ленивее, — сказал Ранд, глядя куда-то поверх меня, в пространство своих мыслей. — Слабее. Старики, женщины… они ждут охотников. Ждут, когда им принесут пищу. Все эти… — он с презрением выплюнул слово, — … старейшины. Они говорят о Белом Волке. Говорят, что нужно терпеть, ждать, жить так, как завещали предки. Но куда это ведёт? К чему? Охотники умирают. В общине всё больше стариков, не способных держать копьё, и детей, что растут в пещере, слушают стариков, которые позабыли, как держать копьё. А дальше… дальше они умирают там, на Великой Охоте. Потому что недостаточно учились. Жались к сиське женщины. Объедались, не зная голода. Не зная, что еды в какой-то момент может просто не стать.

Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Горм был сильным охотником. Я был мал, а он тогда мог в одиночку убить великого оленя. И я видел, как он… как Вака… приносят всё меньше еды. Как они оба стареют и слабеют. Как притупляется их нюх. Как они становятся мягкими.

— Это неизбежно, — сказал я. — Таков устой природы. Сила уходит с годами.

— Когда Вака был полон сил, — проговорил Ранд, и в его голосе впервые прорвалась старая детская боль, — он избивал меня, если я не мог сказать по следу на земле, кому он принадлежит. Он оставлял меня без еды, если мой дротик убивал зверя не сразу. А Руши… его он не бил. Потому что тоже стал мягким. И слабым. Поэтому Руши и умер. Потому что его учил жить слабак. Трус. Совсем другой Вака. Не тот, что учил меня.

В моей голове, словно эхо из другого мира, прозвучала знакомая цитата: «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают лёгкие времена. Лёгкие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают тяжёлые времена».

Я смотрел на него и не знал, что чувствовать. Отвращение? Да. Ужас? Безусловно. Но где-то в глубине — понимание.

— Какие бы причины у тебя ни были, — сказал я тихо, но чётко, вставая, — я не собираюсь тебя прощать. И не собираюсь умирать. Я выживу. Во что бы то ни стало.

Ранд медленно кивнул. В его взгляде не было ни одобрения, ни вражды.

— Да. Теперь я вижу это. И вижу то, что если Горм будет

Я замер. Я не ожидал, что его слова так во мне отзовутся. Не согласием, нет. Но тяжёлым, тревожным звоном правды в его болезненных, извращённых рассуждениях.

— Рана в порядке, — глухо сказал я, больше не глядя на него. — Следующую поменяет Уна.

Я вышел из шалаша. Свежий воздух ударил в лицо. А я всё думал. Раньше мне казалось, что месть лишь дополняла желание Ранда быть вождём. Но теперь я осознавал, что желания мстить не было. Что он не просто обиженный ребёнок. Не просто жадный до власти мужчина. Теперь я видел, что на самом деле руководствовало им. Это была настоящая идеология, насколько применимо это слово в этой эпохе. Жестокая, циничная, но выстраданная и логичная в своей чудовищности.

Я шёл по стоянке, не видя людей вокруг. В ушах звучали его слова: «Если Горм будет вести стаю и дальше… то ей не жить». И самое страшное было в том, что часть меня — та самая, что помнила историю тысячелетий, — не могла с этим не согласиться.

На улице меня встретила непривычная суета. По стоянке пробежал возбуждённый гул, люди стали выходить из шалашей, бросать работу. Охотники возвращались.

Я остановился, приглядываясь. Из-за деревьев появилась группа усталых мужчин, согнувшихся под тяжестью добычи. Несколько козлов, перекинутых через плечи, связки зайцев, болтающиеся у поясов птицы. Стандартная добыча. Но мой взгляд сразу выхватил Ваку. Он шёл впереди, и на его плечах, в отличие от других, лежала не мёртвая туша. Он нёс козу. Живую.

У неё были туго замотаны ноги, а морда судорожно дёргалась, издавая приглушённое хриплое блеяние.

— Получилось… Болас сработал! — обрадовался я.

Охотники остановились на центральной площадке, начали скидывать добычу. Но Вака не присоединился к ним. Он, не сбавляя шага, направился прямо ко мне. Краем глаза я увидел, как справа вышли Горм и Сови. Вождь шёл быстро, его лицо было напряжённым. Сови, опираясь на посох, двигался с мерной ритуальной медлительностью. Шаман обогнал Горма и вышел вперёд, подняв руку.

— Вака принёс дар Белому Волку! — прокричал Сови на всю стоянку, его скрипучий голос перекрыл общий гул. — Белая кровь, что взрастит дитя волка!

А я едва сдерживал улыбку. Теперь у Ветра будет молоко!

Но Вака даже не взглянул на шамана. Он остановился в шагах пяти от меня, не сводя с меня глаз. Одной рукой он крепко держал бьющуюся козу. Другой рукой, быстрым и резким движением, он выхватил из-за пояса обсидиановый нож.

Время будто замедлилось. Я видел, как его могучая рука взметнулась. Видел, как лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось в горло животному. Услышал жуткое, отчаянное блеяние, которое тут же захлебнулось хлюпающим, булькающим звуком.

Вака сбросил козу на землю, и та рухнула с глухим ударом. Алая кровь хлестнула из широкой раны на тёмную землю.

Я застыл, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. От этого нарочитого, жестокого, публичного действа. Не заколоть быстро и без мучений, а именно перерезать горло на виду у всех. На виду у меня.

Вака вытер лезвие ножа о свою шкуру, не спуская с меня глаз. Потом он поднял окровавленную руку, указывая на мёртвое животное, и его голос, низкий и рокочущий, разорвал тишину:

— Волку нужна лишь одна кровь! Волку не нужен человек! Волк растёт среди волков!

Затем он сделал шаг ко мне. Сзади я услышал быстрые шаги — Горм рванулся вперёд. Но Вака не стал приближаться дальше. Он остановился и, глядя поверх плеча Горма прямо на меня, произнёс слова, которые прозвучали как приговор, как клятва и как вызов одновременно:

— Сокол никогда не будет говорить волку, что ему делать.

Он повернулся, бросив последний взгляд на окровавленную тушу, на лицо Горма и на неподвижную фигуру Сови. Потом, не сказав больше ни слова, он направился к своему шалашу.

— Он всё понял… — прошептал я.

Глава 7

Я сидел, скрючившись в своей нише. На коленях у меня лежал Ветер, тихо посапывая. В руках же я ворочал камни, кожу и шнуры, собирая новый болас. Но не изобретательский пыл двигал мной сейчас, а нужда — та самая, что приходит в самый неподходящий момент. Старый болас Вака прихватизировал, и скорее всего, выбросил, а если и нет, мне он его точно не вернёт. Значит, нужен новый. Да и работа руками успокаивала, что мне сейчас было очень необходимо.

И я недооценил Ваку. И переоценил себя. Глупая, детская ошибка, которая может стоить жизни невинному животному и которая поставила крест на моем почти хитроумном плане. Я думал, что смогу дирижировать ими, что достаточно бросить в их мир правильные идеи, обёрнутые в их же мифы, и они примут их как родные. Но нет. Не все будут плясать под мою дудку, как бы хорошо я ни заливался соловьём. Вака, как и близкие к нему охотники, точно теперь не дадут собой помыкать. Он это ясно дал понять. Эта сцена и сейчас стояла перед глазами.

Я понимал, что произошло. Это было столкновение жестокого традиционализма и рационального адаптационизма. Я предлагал путь разума, договора, даже симбиоза с духами. Вака же показал путь силы, крови и бескомпромиссной самостоятельности. И в этой стычке победил Вака. Грубо, бесхитростно и эффективно. Его, по сути, и обвинить не в чем — ни Горму, ни Сови, ни кому бы то ни было. Это была его добыча, и он мог делать с ней всё, что считал нужным. И он решил перерезать ей горло, даже не боясь разгневать Белого Волка, обречь волчонка и потерять шанс на сакральную подмогу для сына.

«Хотя… какой там сын?» — подумал я, прикусывая губу.

После разговора с Рандом картина окончательно прояснилась. Вака видел в сыне не дитя, а просто инструмент. Орудие для воплощения своих идей и несбывшихся желаний. Кажется, что-то это мне напоминает…

Да и обладать такой личной, истеричной привязанностью, как Ита, и вовсе было несвойственно обществу, где вся община занимается воспитанием. Это была аномалия. Даже Горм, по сути, не то чтобы сильно опекал свою дочь. Да, он делал определённые шаги в её пользу, но они очень странно совпадали с его собственным укреплением и усилением власти. Всё здесь было переплетено, каждый поступок имел двойное, а то и тройное дно.

Я выдохнул, затягивая последний узел на боласе, и положил его рядом. Ветер во сне дёрнул лапкой.

—

Было бы куда проще, если бы они и впрямь представляли собой те устаревшие образы из старых учебников — прямолинейные, простые и тупые обезьянки с палками. Но нет. Они уже сформировались как полноценный вид Homo sapiens, который ничем не отличается от современных людей. А следовательно, обладают всей гаммой эмоций, чувств и мотиваций: алчностью, честолюбием, любовью, ненавистью, страхом, расчётом. Просто эти чувства не смазаны слоями условностей, этикета и культуры.

И тут я задумался глубже. Я и раньше отмечал про себя, что для конца верхнего палеолита… здесь всё было слишком развито. Культура, образное мышление, технологии более высокого уровня, анимистическое понимание мира, построенное в цельную, пусть и примитивную систему. Всё это было на уровне, явно превышающем те скупые представления, которые строили учёные по обломкам костей и камней.

«Такое чувство, будто эпоха уже совершила какой-то скачок, — подумал я. — Или… или это не скачок эпохи. Может, это просто локальное явление, касающееся именно этого племени — племени Белого Волка? Системы общин, вокруг которых сложилась более сложная социальная структура и мировоззрение?»

Ответов дать я никаких не мог. Это мог быть эффект более успешного внедрения технологий и передачи информации между общинами. Хотя, судя по тому, что я видел, технологии внедрялись не так уж и легко.

И снова в ушах зазвучали слова Азы: «Ты чем-то похож на него… На Белого Волка».

Что-то в его тоне было такое… не ностальгическое, не метафорическое. Другое…

Мысли путались, нагромождаясь одна на другую, но в их хаосе начинала проступать новая, пугающая и одновременно манящая картина. Возможно, я оказался здесь не просто так. Но это уже попахивало нарциссизмом и синдромом «избранного» — он же так назывался, да?

И тут тень внезапно упала на вход в нишу. Я поднял голову. Белк стоял, загораживая свет заходящего солнца, и смотрел на хаос из камней и ремней у меня на коленях.

— Чем занимаешься? — спросил он просто, без осуждения.

— Болас делаю, — честно признался я, не отрываясь от работы. — Потом пойду за козой.

Слова вышли сами, обнажая глупость замысла. Я даже не представлял, как проверну это. Но и бездействовать тоже было нельзя. У меня было примерное понимание, где они могут обитать — скалы, осыпи. И общие признаки из книг. Но не было ничего из главного: опыта выслеживания, умения читать следы, банального навыка в подобной охоте. И местности я не знал. Вообще. Бор, кусок леса да тропа к реке — вот и вся география. Осознание ситуации, в которой я оказался, совсем не радовало.

«Хотя стоило уже привыкнуть к таким поворотам судьбы», — сказал я мысленно сам себе.

Вряд ли теперь какой-то охотник пойдёт со мной. И тем более — по моей указке. А теперь, после демарша Ваки, и Горм вряд ли кого-то отправит: он наверняка встретит яростное сопротивление. Вака прилюдно дал понять, что я имел отношение к его «дару», что как-то повлиял на старейшин и шамана. Он показал всем, кто я есть: чужак, пытающийся манипулировать духами и людьми.

Вот же осёл!

Я с силой ударил кулаком по земле рядом. Пыль взметнулась облачком, мелкие камни разлетелись в стороны.

— Эй, ты чего удумал? — Белк нахмурился. — Тебе нельзя уходить. Ты меня не слышал?

Переложив Ветра на его лежанку, я встал, отряхивая руки.

— Я всё хорошо слышал, — сказал я, и голос мой звучал хрипло от сдержанной ярости и отчаяния. — Но без молока Ветер умрёт! А я не могу себе этого позволить!

Белк покачал головой.

— У тебя не выйдет. Если ты думаешь, что сможешь выследить рогатую, поймать её… Да ты даже не поспеешь за ней по горам. Они чувствуют скалы, как Зиф — камень. Только завидят тебя — и уже несутся вверх по жутким каменным спускам, где ты ногу сломаешь в первом же прыжке. Только тебя тащить будет некому.

— Я всё это знаю! — выкрикнул я, чувствуя, как самоконтроль трещит по швам. — Всё понимаю! Но я не знаю, что мне делать!

— Ты же кормишь волчонка, — сказал Белк более мягко. — Он вроде живой.

— Если так и продолжу кормить — живой он будет недолго! — парировал я. — Ему нужны жиры, особые вещества. Из молока. Понимаешь?

Я уже не пытался объяснять биохимию. Засунул свой костяной нож за пояс и начал сгребать в мешочек подходящие для пращи камни.

— Иди к Хаге, забери мою пращу, — бросил я ему, скорее как приказ, нежели просьбу.

Белк отрицательно покачал головой.

— Нет. Горм сказал: никуда тебя не пускать. Ты останешься на стоянке, пока рана не заживёт.

Этот последний барьер, эта разумная, логичная преграда оказалась последней каплей. Что-то во мне сорвалось с тормозов.

— Ты баран, Белк! — вырвалось у меня, голос сорвался на крик. — Я должен что-то делать! Мне кажется, что в тот миг, когда я остановлюсь — тут же умру! Вака ненавидит меня! Ита желает отомстить и шепчет всем, что я несу проклятья! А Ранд, думаешь, он будет просто лежать и мирно выздоравливать⁈ Не думаю! Я не могу позволить себе слабость! Не могу остановиться! Не могу!

Я глубоко, судорожно вдохнул, вывалив наружу весь ком тревоги, страха и ярости. Грудь ходила ходуном. Белк не отшатнулся, не нахмурился сильнее. Он просто стоял и спокойно слушал.

Когда я закончил, повисла тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием и писком Ветра. Потом Белк вновь заговорил, и в его голосе не было ни гнева, ни укора:

— Тогда иди к Горму. Если он даст добро, я не буду стоять на твоей тропе.

Я глубоко вздохнул, ощущая, как адреналин понемногу отступает, оставляя после себя стыд и пустоту.

— Я не хотел… — начал я, глядя в землю. — Ты не раз помогал мне. Я не должен был называть тебя… тем словом.

Белк пожал плечами.

— Всё равно не знаю, что это значит. Да и Белый Волк учил: иногда горячие духи требуют выхода. Не стоит встречать их ударом. Просто пропусти. Тогда они отправятся в землю, вглубь, к великому огню.

Я просто кивнул.

— Сможешь достать дротики? Они бы… пригодились.

И тут же мысленно пнул себя: «Да и зачем они мне? Я же с атлатлем даже не

— Ха-а-а… — выдохнул я.

— Добуду, — кратко сказал он.

— И опять я тебе обязан, — я посмотрел на него прямо. — Я никогда не забуду твоей помощи.

Он хмыкнул, и в его глазах мелькнула усмешка.

— Убил бы тебя, если бы забыл. А сейчас… лучше тебе идти к Горму.

— Да, — согласился я, выпрямляясь и с силой тряхнув головой, будто сбрасывая последние остатки паники. — Да.

Люди на площадке заканчивали с работой, собирались кучками у костров. Ваки или Иты не было видно, да и сейчас я не горел желанием с ними встретиться. Козу же, уже разделяли и скоро начнут готовить. Она, как я слышал, достанется охотникам. Так решил Вака, остальное же отдали на общий раздел.

«И снова напряженные, опасливые взгляды, — думал я, периодически встречаясь глазами с людьми, — Мне вообще, когда-нибудь удастся заслужить их доверие?» — мне оставалось только ждать и надеяться на лучшее. Может, когда ребёнок придет в себя, или когда я сам начну приносить еду. — Нет. Не думать об этом. Рано или поздно, я заставлю их по-настоящему принять меня. Они ещё не знают, сколько веселых историй у меня в запасе. Я им таких сказок расскажу, ещё добавки будут просить. А уж как руки начнут мыть и перестанут мешать по кустам, вообще заживём.' — а может, я просто себя бодрил.

Я застал Горма в разгаре разговора с Дакой. Хранитель запасов что-то горячо, но тихо доказывал вождю. Горм, стоявший к нему спиной, заметил моё приближение раньше, чем я успел замедлить шаг. Он прервал Даку кивком в мою сторону и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Иди за мной, волчонок.

«Похоже, он ожидал, что я приду к нему», — подумал я.

Он не стал дожидаться ответа, развернулся и тяжёлой поступью направился прочь от стоянки, к ручью. Даке оставалось только сердито хмыкнуть, а я поспешил следом.

Мы шли молча. Только шуршание травы под ногами и отдалённый шум ключа нарушали тишину. Наконец я собрался с духом и нарушил молчание первым:

— Волчонку нечего есть. Он слабеет.

Я всё ещё цеплялся за тлеющую надежду, что Горм, выслушав, предложит решение. Может, найдётся какая-нибудь кормилица, может, он тайком даст указание кому-то из охотников…

— Его принёс ты. И Белый Волк оставил его на тебя. Ты и должен думать, как прокормить.

Я почувствовал, как внутри всё снова закипает. Опять. Снова всё идёт не так, когда, казалось бы, должно налаживаться.

— Волчонок — дар всей общине! — выпалил я, повышая голос. — И о нём должна заботиться вся община! Разве не так учил Белый Волк? Заботиться друг о друге? В чём тогда вообще смысл племени? В чём смысл стаи? Почему сейчас, когда ты видишь, как я нуждаюсь в помощи, ты говоришь такое? Зачем тогда ты вообще помогал мне? Зачем взял с собой?

Мы вышли к ручью. Горм наконец остановился и повернулся ко мне.

— Когда ты лежал там, на равнине, — проговорил он мерно, — испуганный и трясущийся, как оленёнок, ты согласился нести часть ноши. Добывать себе еду. Воду. Отплатить за помощь. И что же изменилось? Только то, что ты удобно обыграл знаки духов?

Он сделал шаг ко мне. Его тень накрыла меня целиком.

— Ты жив лишь потому, что я позволяю. И стоит мне ослабить ремень, шепнуть лишь слово — и тебя не станет. И не поможет тебе ни Белый Волк, ни Чёрный. Никто.

Страха не было. Вместо него поднялась знакомая едкая волна вызова, свойственная юнцам. Я вскинул голову, встречая его взгляд.

— Я ещё нужен тебе. Ты не выбросишь меня. Благодаря мне Уна заняла место Иты. С моей помощью она победила Змея в ребёнке. И я… я вернул Ранда в племя. Этого недостаточно, чтобы заслужить помощь?

Уголок рта Горма дрогнул. Не в улыбке — в чем-то, похожем на короткое одобрение.

— Начинаешь говорить как волк. Не щебетать — рычать. Только что толку, когда у тебя рык детёныша и каждый волк в стае способен перегрызть тебе глотку?

— Уже пытались, — отбился я. — Не получилось.

— Пусть так и продолжается, — кивнул Горм. — Но никто из племени не пойдёт с тобой. Ваку уважают охотники. Они слушают его.

Это был не упрёк, а констатация ещё одной, куда более масштабной проблемы. Влияние Ваки на охотников, на мужчин. Горм видел эту трещину и знал, что не может сейчас рисковать, отправляя людей на авантюру ради волчонка и «сокола».

— Неужели ты позволишь волчонку умереть от голода? — спросил я в последний раз, почти умоляюще.

Горм вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его положения.

— Если на то воля Белого Волка — волчонок будет сыт. Если нет — умрёт. А я должен думать о своей стае. О женщинах, стариках, о детях, которым скоро предстоит отправиться в путь. Запасы кончаются. Стада уходят выше, леса пустеют. Мы слишком долго пробыли тут. Слишком долго стояли на месте.

Как бы мне ни было обидно, я понимал его с полуслова. Для Горма сейчас важнее всего было благо племени в целом, его выживание во время перехода и подготовки к зиме. У него, казалось, просто не оставалось сил ни на что другое.

И я подумал, что это и есть та самая «мягкость», о которой говорил Ранд, проявляющаяся с возрастом. Только называлась она по-другому: рассудительность и приоритеты. И она же в глазах таких, как Вака, называлась нерешительностью. Той самой нерешительностью, которой они пользовались.

Во мне всё утихло. Спорить было бесполезно. Я просто спросил, уже без надежды, просто чтобы поставить точку:

— Могу ли я отправиться на охоту?

Горм долго смотрел на меня, будто взвешивая что-то на невидимых весах.

— Если духи защищают тебя, это не значит, что у тебя не течёт кровь, — сказал он наконец. — Не значит, что раны заживают по зову слова, а копьё бьёт всегда в сердце.

— Я знаю это, — тихо ответил я. — И всё равно должен отправиться.

Горм кивнул, разворачиваясь, чтобы идти обратно. Его последние слова прозвучали уже за спиной, брошенные в прохладный воздух над ручьём:

— Тогда иди. И пусть духи вернут тебя обратно.

Он не пожелал удачи. Не сказал «будь осторожен». Лишь отпустил. Снял с себя ответственность. Я просто стоял, глядя, как его

Когда я вернулся на стоянку, сразу направился в шалаш, где сейчас несла вахту Уна. Она стояла ко мне спиной и даже не услышала, как я подошёл. Она зачерпывала тёплый бульон и кормила ребёнка. А он уже не хныкал и не стонал — только хлопал своими большими глазами.

— Я ухожу, — сказал я прямо, без предисловий. — Какое-то время тебе придётся заботиться о Ранде и о ребёнке без меня.

Она резко обернулась, широко раскрыла глаза. Она не пыталась скрыть беспокойство, и от этой искренности, от этой чистоты у меня защемило внутри.

— Куда? Скоро ночь, Ив. У нас ещё достаточно золы.

Я и сам думал: куда это я собираюсь как какой-то несдержанный юнец, не способный дождаться рассвета? Но я уже взял в руки атлатль.

— От меня зависит ещё одна жизнь, — сказал я спокойно, стараясь не выдавать собственного волнения. — Как от тебя зависит жизнь ребёнка.

Уна вскочила, её лицо исказилось страхом и протестом.

— Ты ранен! Нельзя! Уйдя один в такую пору… ты можешь не вернуться!

Я покачал головой, отсекая аргументы. Не только волчонок нуждался во мне, но и я нуждался в нём точно так же.

— Вернусь, — выдохнул я. — Обещаю.

— Но…

— Послушай меня, Уна. Мне понадобится твоя помощь, — серьёзно сказал я, — Тебе придется позаботиться об Ветре, пока меня не будет.

— Да, конечно, — сразу согласилась она.

Я быстро объяснил, что нужно делать. Запас коктейля ещё был, я хранил его в холодной расщелине скалы у ниши. Про камни она знала.

— Я могу рассчитывать только на тебя, — мягко сказал я.

— Ив, я постараюсь, но давай поговорим. Твоя рана только начала заживать.

— Я всё решил, — отчеканил я. Порой нужно было грубым.

— Подожди, — бросила она.

Но я не дал ей сказать больше — резко развернулся и вышел в наступающие сумерки. Холодный ветер обжёг лицо, проник под шкуры.

— Ив! — позвала Уна, но я решил не оборачиваться. Нечего распускать сопли и тратить время. Да и… да.

Я сделал несколько шагов, направляясь к краю стоянки, туда, где тропа начинала петлять в чёрную чащу бора.

И остановился. У самой насыпи, на фоне темнеющего леса, неподвижно стояла грузная фигура. В его руке было копьё, а за спиной торчали древки дротиков. Я подошёл ближе, сердце неожиданно забилось чаще.

— Горм дал добро, — сказал я.

— Так и знал, — дёрнул уголком губ Белк.

Я перевёл взгляд на копьё.

— Это… мне?

— Не заслужил ещё, — бросил он.

— Тогда зачем?

— Мне сказали присматривать за тобой, — отозвался Белк. — Вот я и присматриваю.

— Ты тоже идёшь? — спросил я, не веря до конца. — Но ты же говорил…

— Без меня у тебя нет и шанса, — перебил меня Белк. — К тому же, уходя на закате, что ты там найдёшь? А так… я знаю тропы. Знаю, где переждать ночь, уходя выше. Туда, где ходят рогатые.

У меня даже не нашлось слов. Я просто стоял, чувствуя, как ледяной комок отчаяния в груди начинает таять, сменяясь чем-то другим. Определённо не уверенностью — её вообще не было. Это было нечто иное. Осознание, что я не один.

Белк же не стал ждать благодарности или новых вопросов. Он просто повернулся спиной к стоянке, а лицом к чёрному провалу соснового бора и бросил через плечо:

— Пойдём. Пока совсем не стемнело.

«А я с самого начала знал, что он отличный парень!» — подумал я с улыбкой.

Глава 8

Мы шли быстро, почти бесшумно — во всяком случае, Белк шёл бесшумно, а я лишь старался не шуршать и не спотыкаться о валежник, щедро разбросанный под ногами. Верхушки сосен терялись в сгущающихся сумерках, и лишь редкие лучи угасающего солнца пробивались сквозь хвою, бросая на землю длинные, искажённые тени. Белк двигался с уверенностью, точно зная, куда и зачем меня ведёт.

Мы не доходили до склона, как по пути в лес в тот раз. Вместо этого свернули на небольшую тропу где-то в середине. И сразу перед поворотом зажгли факел, хотя видно было ещё хорошо. Белк то и дело проверял, чтобы я не отставал.

«Наверное, опасается волков, — подумал я. — Сейчас как раз начинается их пора для охоты. А мы уже не за осыпью».

От этой мысли сразу стало неуютно. Даже если местных хищников и научили, что на территории людей их ждёт смерть, здесь была уже не территория людей. Нельзя было забывать, что они — одни из самых эффективных хищников, пережившие пещерных львов, гиен и множество других, казалось бы, более могучих существ. Даже тех самых ужасных волков Америки. Это определённо давало понять, что индивидуальная сила — это ещё не всё.

Я смотрел в спину Белка; у него то и дело сползал мешок, висящий на плече.

— Давай мешок мне, — сказал я. — Тебе же явно не очень удобно.

— А, на, — протянул он.

Я взял мешок. Внутри лежали полоски сушёного жёсткого мяса. К нему был приторочен небольшой мех с водой. Попутно мне была поставлена задача по сбору дров. Благо недостатка в них не было.

Когда мы вышли из бора, перед нами открылся совсем другой пейзаж: пологий, поросший низким кустарником и чахлой травой склон, быстро набирающий высоту и переходящий в нагромождение серых, покрытых лишайником скал, сменяющийся затем другим рельефом.

Я ещё в своём времени поражался природе в горных районах. Скалы, обращающиеся в луга, стекающие с гор притоки, боры и плато — удивительное разнообразие в рамках, казалось бы, одного биома. Именно поэтому тут кипела жизнь — во всяком случае, если сравнивать с равнинами к северу от Альп. Но в то же время это нельзя было сравнить и с югом Апеннинского полуострова.

«Уж там явно попроще. Не меньшее разнообразие долин и гор, но при этом теплее, влажность выше. Да и море рядом. Хотя тут же появляется конкуренция. Но даже так, плотность слишком маленькая для серьёзных столкновений», — думал я про себя.

Наверное, там мне было бы комфортнее, проще. Та местность, по сути, — первобытный рай. Нет африканских пустынь, но нет и ледников. Умеренная и стабильная кормовая база плюс доступ к соли и морепродуктам.

«Так,

Тут же воздух стал ещё холоднее, ветер — резче и сильнее. Белк остановился, окинул взглядом поднимающуюся перед нами каменную стену и коротко бросил:

— За рогатыми нам только наверх. Внизу их не бывает. Иди за мной и смотри под ноги, — уверенно сказал он, что полностью совпадало с моими скромными знаниями об этих животных.

— Понял, не дурак, — ответил я.

Он уже даже не пытался спрашивать, что я там сказал, и снова пошёл. Но теперь его шаг стал осторожнее, взгляд — цепче, будто он сканировал каждый камень. Я же послушно следовал за ним.

«И что важнее, мне нужна не просто лактирующая коза. Нужен ещё и козлёнок. Тогда молоко будет гарантировано, и она будет сильнее привязана к месту, следовательно, и поймать её будет проще, — рассуждал я. — Ох, ну и орать, конечно, будет».

Представляю: пройти через всё это… и в итоге быть прирезанным за то, что приволок в лагерь орущую без остановки козу.

— Белк, — тихо спросил я, поравнявшись с ним на более пологом участке. — Как их искать? На что смотреть?

Что бы я там ни знал, его знания были выработаны на практике.

— Следы. Копыто раздвоенное, острое. На мягкой земле, у воды. На камнях могут быть царапины. Помёт тоже смотри — чёрные горошины, много должно быть. От одной толку немного, ветром могло согнать. Трава скусана особым манером, не как оленем — рвано, выше. Шерсть на кустах, на острых камнях — клочья, белые, коричневые. А ещё… — он на миг остановился, принюхался, — … запах. Они сильно пахнут. Особенно самцы. Как старая моча, смешанная с пылью.

«Да вроде только самцы и пахнут сильно», — подумал я.

— Больше по скалам глазами води. Они белый камень любят.

— Понял, — кивнул я.

Всё было вполне логично и практично. Каждый признак — понятным и отчётливым. Жаль, что они вряд ли спускаются к солончаку в лес. Но зато у меня есть шанс найти соль в новой локации. Два зайца одним выстрелом получается.

Мы забирались всё выше. Становилось холоднее. Дышалось тяжелее, в боку от нагрузки и не до конца зажившей раны заныло. Склон сменился россыпью крупных валунов, потом осыпью, где каждый шаг мог привести к экстренному спуску. Белк выбирал путь с интуитивной точностью, находя невидимые глазу уступы и цепочки устойчивых камней. Я слепо следовал за ним, понимая, что без него я бы либо сломал ногу, либо заблудился через полчаса. А может, и нет.

Наконец мы выбрались на небольшую, относительно ровную площадку, откуда открывался вид на утопающую в сизой дымке долину. Солнце уже полностью скрылось за дальним хребтом, оставив на небе багровую полосу, быстро гаснущую в наступающей синеве ночи. Ветер здесь свистел уже по-настоящему.

— Куда мы? — спросил я, переводя дыхание.

— Есть тут места, — сказал Белк, оглядываясь. — Когда охота не идёт или преследуешь долго, остаёшься на ночь. У нас много таких мест.

«Убежища, временные базы. Логично, что они имеются. И скорее всего, они расположены в стратегических точках охоты: недалеко от водопоев и горных стоков, с хорошим обзором, укрытые от ветра», — думал я, не переставая поражаться.

— А на летней стоянке? Там тоже есть такие? — поинтересовался я.

Белк покачал головой, уже двигаясь вдоль скальной стены.

— Есть пара. Но там другая охота. Много зверя уходит к Огню Неба, когда вода идёт вниз. Там теплее, трава хорошая. Стада большие ходят. А вот когда начнут идти холода и племя двинется на равнину… там да. Много мест.

«Как же хочется дожить до той поры. Нет, в принципе хочется дожить. Но возможность увидеть, как охотятся на мамонтов, на шерстистых носорогов… это добавляет мотивации. Хотя, казалось бы, куда больше», — думал я, представляя, как племя окружает многотонного зверя.

— Вот, — Белк остановился у почти невидимой в сумерках тёмной щели в скале. — Залазь за мной.

Он ловко, цепляясь за выступы, втянулся внутрь. Я, менее изящно, последовал за ним. Внутри оказалась небольшая, но глубокая расщелина — не пещера в полном смысле, а скорее каменный карман, защищённый от ветра и дождя навесом. На земле лежала старая, истлевшая подстилка из хвои, в углу валялось несколько обглоданных костей и груда золы от древнего костра.

— Ночь будем тут, — констатировал Белк, сбрасывая с плеч дротики. — На рассвете — дальше, выше. Там, где солнце касается земли, там будут рогатые.

Я прислонился к прохладной каменной стене и выдохнул. Мозг не поспевал за событиями. Только что я был на относительно безопасной стоянке, и вот уже — непонятно где, в скальной расщелине.

Тут царила почти полная темнота, нарушаемая лишь слабым отсветом угасающего заката на входе. Белк, не теряя времени, покопался за пазухой, между складок шкур. Через мгновение в его руках оказалось два небольших свёртка. В одном был трут из мха, в другом — два камня. Те же, что использовал Горм: пирит и кремень. Он сложил собранные мной дрова в определённом порядке, затем просунул трут, явно пропитанный чем-то смолистым.

«Живица? Жир?» — думал я. А затем понял: а зачем думать, когда можно спросить?

— Белк, а чем мох пропитан?

— Кровь дерева.

Значит, всё-таки живица.

Затем — несколько резких, точных ударов. Искры посыпались на мох. Одна из них зацепилась, тлеющая точка разгорелась в крошечное пламя. Белк аккуратно подышал на него, подложил тонких веточек, и через минуту в нашем каменном кармане уже потрескивал небольшой, но жаркий костёр.

Тепло разлилось по телу, прогоняя пронизывающий горный холод. Мы сели напротив друг друга, согревая руки. Взгляд Белка упал на мою странную копьеметалку, прислонённую к стене рядом.

— А это что? — спросил он, кивнув в её сторону. — Бить собрался? — усмехнулся он, видимо, подумав, что я сделал какую-то странную дубину.

Я взял свою палку-металку и протянул Белку.

— Это называется атлатль, — сказал я, стараясь выговорить слово чётко.

И тут же подумал: «Надеюсь, ацтеки не обидятся на присвоение термина. Хотя… их самих пока ещё нет. И не будет очень-очень долго. А слово звучное».

Белк повертел палку в

— Дротик дай, — попросил я.

Белк, хмурясь, протянул одно из древков. Я вложил дротик в направляющую, пяткой упёр его в костяной выступ, взял атлатль за обмотанную кожей рукоять и сделал несколько коротких, имитирующих бросок движений.

— Видишь? Вот так. Рука становится длиннее. И сильнее, — пытался я объяснить.

Белк наблюдал, но в его глазах не вспыхнуло понимания, лишь скептицизм.

— Зачем такие штуки? — проговорил он наконец. — Камень можно рукой кинуть. Дротик — тоже. Рука всегда есть.

«Только с руки дротик улетит от силы на тридцать метров, да и то без особой мощи, — подумал я с досадой. — А с этой „штукой“ — легко на сотню. Я сам на реконструкциях видел, как умельцы и на двести отправляли. Начальная скорость и энергия броска просто несопоставимы. С пращой та же история. Физика, дружище. Против законов рычага и центробежной силы даже самые отточенные навыки бессильны».

Я улыбнулся про себя. Спорить не имело смысла. Вот когда покажу, тогда поговорим.

— Ну, кулаком тоже бить можно, а ты вон копьё взял, — всё же не удержался я. — Покажу зачем, обязательно.

Белк лишь пожал плечами. Он поправил дровишки, и пламя взметнулось выше.

— А с Вакой что будешь делать? — спросил он вдруг, глядя прямо в огонь.

— Не знаю, — честно ответил я.

— Ты же понимаешь, — голос Белка стал тише, но от этого только весомее, — что он постарается убить тебя? Когда община придёт на летнюю стоянку… все будут охотиться. А случайный дротик в спину, промах… это не редкость. Только Вака бить будет не случайно. И не так, чтобы был шанс выжить.

Ну, что тут скажешь. Я и сам всё понимал. Только не знал, что с этим делать.

— От меня ведь требуется просто приносить добычу, — начал я осторожно. — Разве обязательно ходить на охоту именно с ним?

Белк посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, даже с лёгким презрением.

— Думаешь, сможешь один охотиться? Одними птицами, сбитыми камнями, сыт не будешь. Да и Вака — первый охотник. Он решает, куда и на кого идти. Кто пойдёт.

— А Горм? Разве не он решает? — спросил я.

— Раньше решал, — отрезал Белк. — Но он совсем перестал ходить на охоту. Некоторые говорят — плоть подводит. Только на Великие Охоты ходит, да и то… даже перед зимним переходом уже не ведёт охотников.

«Так вот оно что. В племени уже случился раскол власти. Горм — вождь в стойбище, Вака — вождь за пределами насыпи. Охотники, главная физическая сила племени, на стороне Ваки. Но почему тогда ещё не случился полноценный переворот?» — думал я, но примерно понимал: менять что-то всегда тяжело. Решиться на открытый разрыв, когда текущее положение худо-бедно работает… Пока племя живёт, всех устраивает такое положение дел. Горм руководит в пещере, Вака — за её пределами. Удобное, хотя и шаткое разделение.

— Белк, — решил я задать другой, более прямой вопрос. — Если Вака решит сразиться с Гормом… открыто. Кто победит?

Белк долго смотрел на меня через костёр. Его глаза отражали прыгающие язычки пламени.

— Вака, — наконец выдохнул он. — Он теперь точно сильнее Горма.

— Тогда почему он ещё не сделал этого? — не отступал я. — Он же явно таит обиду. Жаждет его места.

— Не знаю, — пожал плечами Белк. — Может, не хочет раскола племени. Многие поддерживают Горма: старейшины, женщины, дети. Вака… он любит общину. По-своему.

«Значит, Ранд со своей жестокой философией действовал скорее самостоятельно, хотя и под немым влиянием отца, — подумал я. — Я теперь вообще запутался… Значит, Вака, хоть и суров, но не готов ради власти уничтожить единство стаи. Но его сын и воспитанник оказался радикальнее?»

— Спать, — резко оборвал поток моих мыслей Белк. Он начал разгребать костёр, сбивая пламя и оставляя угли. — Выйдем на рассвете, чтобы вернуться до заката на стоянку. Я не Вака, не настолько опытен. А вдвоём ловить рогатую будет непросто.

— Хорошо, — согласился я, укладываясь на старую подстилку из хвои.

Тишину ночи нарушал только свист ветра в расщелинах да редкие далёкие звуки ночных птиц. Я лежал, глядя в потолок из тёмного камня, и думал о завтрашнем дне, о волчонке и о том, как хрупок тот баланс, на котором держалась жизнь целого племени. Мысли путались, пока усталость не накрыла меня тяжёлым чёрным покрывалом.

Глава 9

Утро здесь было куда холоднее, чем на стоянке. Воздух, ещё не прогретый солнцем, обжигал лёгкие. Небо из тёмно-синего стремительно светлело, окрашиваясь по краям персиковыми и лиловыми тонами. Мы быстро позавтракали сушёным мясом и водой, и я уже следовал за Белком по едва заметной тропе, проложенной не людьми, а зверьём. И каждый наш шаг отдавался хрустом подтаявшего за утро инея.

Белк двигался теперь в полной тишине, даже говорить запретил по пути — только во время остановок. Ну и ещё был недоволен тем, что я не знаю охотничьих жестов. Так что сделал пометку, что надо заняться этим.

А останавливались мы каждые несколько десятков шагов, чтобы прислушаться, втянуть носом воздух, просканировать взглядом каждую местность. Я старался повторять его движения, чувствуя себя слоном в посудной лавке.

Хорошо хоть, что я что-то помнил и мог примерно предполагать, кого мы встретим.

«Для альпийского региона, для верхнего плейстоцена… Наиболее вероятно встретить козерога. Capra ibex. Их основной ареал как раз Альпы, Пиренеи. Крепкие, мощные, но не такие стремительные на скалах, как серны. Серна — второй по вероятности вариант. Но они обычно не заходят высоко. И они куда ловчее, осторожнее, их и заметить сложнее. Но и меньше размером. Ещё могут быть бараны… что-то вроде аргали или муфлона. Или даже сайгаки. Их ареал в эту эпоху вполне мог достигать этих мест, они же кочевали по степям, а предгорья…» — рассуждал я.

Я пригляделся к склону напротив, пытаясь различить хоть что-то. Белк тоже внимательно приглядывался вдаль.

Белк даже не обернулся, лишь поднял руку, призывая к тишине. Потом, через несколько мгновений, так же тихо ответил:

— Тише. Утром нужно уважать духов горы. Да и слух у рогатых хороший. Звук далеко идёт по камням.

— Понял, — кивнул я, снова погружаясь в молчаливое наблюдение.

Мы поднимались всё выше, к границе, где чахлые, корявые сосны сменялись низкорослым кустарником, а затем и вовсе уступали место каменистым осыпям и зелёным, сочным пятнам альпийских луговин — тем самым «языкам земли», о которых говорил Белк. Эта территория ещё не обратилась в настоящие альпийские луга, но уже была неким буфером — переходной зоной.

— Нужно подняться к зелёным равнинам, — наконец пояснил он, делая паузу, чтобы перевести дух. — Ищем невысокие уступы с обзором. Там будем смотреть. — добавил Белк, указывая на одну из таких зелёных полян, вклинившихся в серый камень. — Утром они могут пастись в языках. Когда солнце уйдёт выше, они будут отдыхать. Вечером уйдут к камням, там мы их не настигнем.

«Ну да, к вечеру они будут стараться найти максимально безопасное место. Многие хищники как раз выходят на охоту, и только удивительные способности козлов к передвижению по скалам помогают им выживать», — рассуждал я.

Мы продолжили путь, и Белк, не переставая осматривать склоны, начал тихо начитывать правила, словно заклинания:

— Смотри в оба, каждый склон, язык, скалу. Ищи не целого зверя, не пытайся найти — достаточно части: белого пятна вдали, движения. И чувствуй ветер… — Он поднял влажный палец, поймал струйку воздуха. — Ветер должен касаться лица. Чуешь? Не затылка. Иначе наш запах побежит вперёд. У них хороший нос.

Я кивал, впитывая каждое слово.

Мы обошли очередной скальный выступ, и Белк вдруг замер, присев на корточки. Он тронул пальцем несколько чёрных, окаменевших горошин, валявшихся в пыли между камней.

— Помет, — выдохнул я.

Надежда резко вспыхнула во мне, но Белк тут же её притушил.

— Не пойдёт. Сухой, старый. Зверь проходил тут… давно. Следов нет. Нужен свежий. Тогда можно землю смотреть.

Мы двигались дальше, выше, петляя между валунов, перебираясь через неглубокие расщелины. Солнце уже пригревало вовсю. Я же начал привыкать к ритму этой тихой, напряжённой охоты, когда до нас донеслось — сначала как отголосок, потом чуть чётче.

Блеяние. Негромкое, отрывистое, явно принадлежавшее не одному животному. Оно шло откуда-то сверху и слева, из-за гребня.

Белк встрепенулся, как гончая на потяжке. Он махнул рукой, и мы быстро двинулись на звук, почти побежали, стараясь, однако, не греметь ногами о землю. Через десяток минут Белк снова замер, указав на землю. Среди серой пыли лежали шарики свежего, ещё влажного на вид помёта. А чуть дальше, на участке мягкой земли между камнями, отпечатались чёткие, небольшие раздвоенные следы.

— Свежие, — выдохнул Белк, и в его глазах вспыхнул азарт. — Идут наверх.

Мы пошли по следам, теперь уже не просто ища, а преследуя. Каждый шаг был выверен, каждый взгляд — прицелен. Сердце начинало ускоряться в предвкушении. Мы обогнули ещё один каменный зуб, вышли на небольшую седловину, и Белк резко пригнулся, таща меня за собой в укрытие за камни.

Он молча показал пальцем.

Впереди, метрах в трёхстах, лежал тот самый «язык земли» — зелёная лужайка, окружённая со всех сторон подъёмами. И на ней, выделяясь светлыми пятнами на фоне зелени, паслось стадо. Их было штук десять-пятнадцать. Даже с такого расстояния я разглядел мощные, загнутые назад рога у нескольких крупных особей.

«Вот они… козероги», — с придыханием подумал я.

Белку даже не требовалась разрабатывать какой-то план, он уже знал, как нам действовать. А я не намеревался вставлять свои пять копеек — всё же в этом я был жутким профаном. А прямо сейчас мне показывали настоящий мастер-класс, как действовать.

— Обойдёшь с той стороны, за тем камнем, — Белк показал кивком на крупный валун на краю «языка», на возвышении. — Я подкрадусь ближе, снизу, спугну. Они побегут от меня — прямо на тебя. Ты бросаешь свою путаницу. Главное — не вставать на открытое место, пока я не подам знак. Они должны бежать точно вверх по языку. Увидят тебя раньше срока — рванут на склоны, тогда уже не догоним.

— Может, лучше тебе идти на бросок? — прошептал я, засомневавшись в своих возможностях. — Ты точно справишься. А я погнать могу.

Белк посмотрел на меня так, будто я предложил ему доить медведицу.

— Это тебе надо, — отрезал он. — Да и твоей штукой я пользоваться не умею. В отличии от тебя.

«Ну как „умею“…» — пронеслось у меня в голове, но спорить времени не было.

Я оставил тут копьеметалку, пращу и камни. Коротко кивнул, получше заложил болас за пояс, таким образом, чтобы камни не могли удариться друг о друга, и начал медленно двигаться в указанном направлении.

Красться по краю каменной чаши, держа ветер в лицо, оказалось настоящей пыткой для нервов. Каждое движение, каждый шорох казались предательски громкими. Но я полз, прижимаясь к земле, иногда перебегал, когда появлялась низина. От начала языка до нужного места было метров триста, так что у меня это заняло какое-то время.

Но когда я оказался за нужным выступом, смог на мгновение выдохнуть и оценить вид. Весь язык был как на ладони, стадо мирно щипало траву, несколько молодых козлят резвились поодаль. Я сразу выбрал цель — не самую крупную, но и не самую резвую козу, которая паслась чуть в стороне, и рядом с ней неуклюже семенил козлёнок.

«То, что нужно… — думал я, не отрывая глаз, — Обязательно нужно поймать козлёнка.»

Я аккуратно достал болас. Медленно, стараясь не делать резких движений, распутал ремни, приготовившись к раскрутке.

«Точно — знак», — вспомнил я.

Спокойно высунул руку за край выступа, точно там, где было оговорено. И сразу же прильнул к другому краю, следя за началом языка, где должен был появиться Белк.

И через десяток ударов сердца я увидел тёмное пятно. Белк спокойно вышел из укрытия. Он не кричал, не махал руками. Они лишь должны были ощутить угрозу, спокойно начать отступать в нужном направлении. Напугаешь слишком сильно — рванут в разные стороны. Даже такие тонкости нужно было продумывать, сразу предполагать, как будет действовать зверь.

И стадо вздрогнуло, как одно существо, но словно с замедленной реакцией повинуясь первому громкому позыву сородича. Головы взметнулись вверх,

Земля загудела под копытами. Я вжался в камень, сжимая болас, считая секунды.

«Ближе… Ещё ближе… — думал я про себя, — Ещё немного… совсем немного!»

Когда первая волна мощных, стремительных тел уже почти пролетела мимо моего укрытия, я выскочил. Расставил ноги, согнул корпус — все мышцы разом отозвались, будто взывая к памяти тела, к навыкам, что были вшиты естественным опытом.

Моё появление вызвало панику в голове стада. Животные попытались резко свернуть, но сзади их уже гнала инерция и одновременно с тем Белк рванул к нам с истошным воплем. Деваться им было некуда. Первые затормозили, другие ударились в них. Образовалось секундное замешательство.

Я увидел свою цель. Та самая коза, напуганная, попыталась отскочить в сторону, и козлёнок, не понимая, метнулся за ней, отставая.

Я почти интуитивно сделал два быстрых, раскручивающих взмаха боласом над головой, чувствуя, как центробежная сила натягивает ремни до предела, и отпустил петлю.

«Прошу! Давай!» — вопил я про себя.

Три камня, связанные вместе, со свистом взмыли в воздух. Их полёт показался мне бесконечно долгим. Они пронеслись над головами нескольких животных и врезались в ноги моей козы.

— ДА-А! — не сдержался я в пик азарта и триумфа.

Ремни в момент обвили её конечности, спутав их. Она издала отчаянное, хриплое блеяние и рухнула на бок, беспомощно дёргаясь. Козлёнок забился рядом, тонко и жалобно крича.

Получилось!

Но торжество длилось меньше секунды. Из клубящейся пыли и мелькающих тел от стада отделилась одна тень. Это был козерог. То самый, что должен был вести стадо. Огромный, с толстыми изогнутыми рогами. И развернулся он не для бегства.

«Он… хочет ударить?» — вспыхнуло понимание, что цель теперь не они, а я.

Его чёрные глаза, полные ярости, выхватили меня.

И он понёсся.

Не уворачиваясь, не петляя — прямым, страшным, разгоняющимся штурмом, нацелив рога!

Мир замедлился. Звук отступил. Осталось только серая громада, набирающая скорость, тёмные смертоносные дуги рогов, пыль, вздымающаяся из-под копыт. Тело сжалось в один сплошной мышечный зажим, но мозг выкрикнул приказ, высеченный где-то в глубинах подсознания и опыта: «НЕ БЕЖАТЬ! НЕ ПОВОРАЧИВАТЬСЯ СПИНОЙ!»

И я буквально проглотил безумное желание рвануть от него. Десять метров. Пять метров. В последнее возможное мгновение, когда уже казалось, что рога вот-вот вонзятся в мою плоть, я резко, всем телом бросился вбок, в сторону, под острым углом к его движению.

— Ха-а-а! — выкрикнул я инстинктивно.

Воздух разрезало рядом со мной, пахнущее потом, шерстью и козлятиной. Я кувыркнулся по камням и траве, но уже в следующее мгновение, не дав себе опомниться, вскочил. Не на ноги — я рванул тело вверх и вперёд, туда, где промчавшийся мимо козёл, заложив невероятный вираж, уже пытался затормозить и развернуться для новой атаки.

Но я ему не позволил. Я резко налетел на него сбоку, пока он ещё не обрёл равновесия, обхватив его могучее, покрытое шерстью туловище руками и ногами, как удав. Мы рухнули на землю в клуб пыли и яростной борьбы. Зверь дёрнулся подо мной с силой небольшого трактора. Его голова метнулась назад, и острый конец рога чиркнул у самого глаза, оставив на щеке горячий след.

— Аа-арх!!! — кричал я уже не как человек цивилизованный, это был крик первобытного начала.

Мыслей не было. Был только древний, животный алгоритм — убить и не дать убить себя. Моя рука сама потянулась за костяным ножом на поясе. Я вырвал его, и в следующем движении впился микролитами в шею зверя. Резанул с ужасным давлением под челюстью. И снова! И ещё!

Тёплая, густая кровь брызнула мне на руки, на лицо, в рот, пока мы боролись. Солёная, металлическая. Козёл вздрогнул всем телом, издал хриплый, булькающий звук. Но он не сдавался. Он бился, вырывался, его копыта били по земле, рога метались в разные стороны. Я прижался к нему всем телом, ухватившись пальцами за шерсть и тянул на себя. Где-то рядом продолжал голосить козлёнок. Я наконец прижал его сильнее к земле, а он слабел на глазах. И я сжимал его, хрипел до тех пор, пока последние судороги не пробежали по могучему телу. Пока тяжёлая голова не упала на землю. Пока зрачки в чёрных глазах не начала застилать мутная пелена.

И тут навалилась почти неестественная тишина, оглушительная после рёва, блеяния и стука копыт. Я лежал на мёртвом звере, тяжело дыша, а на место всплеску адреналина пришла дрожь в коленях, жгучая боль на щеке и осознание того, что я только что убил его.

Сам. Своими руками. В прямом столкновении.

В ушах стоял звон, смешанный с отдалённым, надрывным блеянием козлёнка. Я лежал на тёплом, неподвижном теле, чувствуя, как его тепло просачивается сквозь шкуру, смешиваясь с липкой влагой моей и его крови.

— Он уже мёртв, — раздался голос Белка. — Вставай. Помоги.

Я вздрогнул, оторвав лицо от грубой шерсти. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. С трудом оттолкнувшись от массивного бока козла, я скатился с него на землю, на колени. Воздух снова ударил в лёгкие. Я тут же закашлялся, выплёвывая шерсть и кровь.

Белк стоял ниже, крепко держа под мышкой того самого козлёнка. Малыш бился, вырывался, тоненькое блеяние теперь звучало как крик ужаса. А рядом, в двух шагах, на боку лежала моя первоначальная цель — коза. Болас всё ещё туго обвивал её ноги, и она, выкатив глаза от страха, пыталась оттолкнуться, встать. Рывком отталкивалась и тут же падала с глухим ударом о землю.

— Быстрее! — рявкнул Белк, и в его голосе не было ни похвалы за убитого козла, ни сочувствия. — Пока она не порвала ремни или не сломала себе ноги! Свяжи её!

Его слова выдернули меня из шока окончательно. Я заставил ноги повиноваться, поднялся. В глазах ещё стояли белые круги от напряжения, а щека пылала огнём. Я подошёл к Белку на шатающихся ногах. Он, не выпуская козлёнка, крикнул:

— Вяжи!

Я даже не помню, как в руках оказались заготовленные лоскуты. Я сел на неё и прижал коленями к земле, надавливая всем телом, но опасаясь сломать ей рёбра. Руки дрожали, пальцы не слушались.

— Ноги вместе, выше копыт, — скомандовал Белк, показывая взглядом. — И завяжи туго, там, где кости вместе.

Она закатила

Я обмотал её ноги приготовленным ремнём, несколько раз туго перекрутил и затянул мёртвый узел. Когда я закончил, она могла лишь слабо дёргать связанными конечностями.

— И рот тоже, — бросил Белк. — Она орать будет, а нам этого не надо.

Я молча сделал и это.

Только тогда я выдохнул и посмотрел на Белка. Он уже не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к мёртвому козлу.

— Его нельзя оставлять здесь, — сказал он.

— Что? — не понял я.

Он глянул на меня как на недоумка.

— Надо разделать, шкуру снять, забрать мясо, нутро, — спокойно проговорил он. — Целиком мы его не дотащим.

О чём я вообще? Конечно, мы не можем оставить его так. Это еда, шкура, жир.

— Я понял, — ответил я, всё ещё не придя в себя до конца.

Белк коротко кивнул.

— Вот тебе и молоко, — улыбнулся он. — Белый Волк всё ещё с тобой. Теперь осталось только вернуться на стоянку. Даже Вака ничего не сможет сказать.

— Думаешь? — спросил я.

— Надеюсь, — ответил он, — И теперь, ты можешь считаться охотником, Ив.

«Охотник…» — подумал я ощущая вес этого слова. Если в моём мире успех определялся связями, деньгами и достижениями, то в этом — результативность на охоте — главный критерий успеха. И вот, я сделал первый шаг, чтобы стать «кем-то» в этом мире.

Я посмотрел на мёртвого козерога. И тихо прошептал:

— Спасибо тебе.

Глава 10

Мы оттащили добычу чуть выше, туда, где я ещё недавно сидел в засаде, чтобы не быть на виду у всей долины. Ну и нужно было иметь хороший обзор на случай, если к нам нагрянут гости. Запах крови уже висел в воздухе плотным, сладковато-металлическим облаком, и Белк, естественно, торопился. Нас всего двое, а добычи достаточно много, чтобы заинтересовать хищников.

— Смотри в оба, — бросил он, доставая из-за пояса свой острый, оббитый кремневый нож. — Духи уже почуяли кровь. Могут явиться за своей долей.

Я кивнул, встал у края скалы, чтобы видеть подходы, и на некоторое время стал владельцем внушительного копья, коим орудовал Белк. Я вроде уже вернул себе самообладание и теперь мог трезво следить за горизонтом. Ветер, к счастью, тянул от нас, разнося запах вниз по склону. Поэтому именно та часть стала моим сектором для наблюдения. И в то же время нам же придётся спускаться как раз вниз.

Помимо этого, я также поглядывал, как работает над тушей Белк.

«Даже если мы спешим, он не суетится, — заметил я. — Примеряется, выбирает подходящее положение.»

Он перевернул массивную тушу на спину, вонзил лезвие в горло у самого основания челюсти и провёл аккуратный, глубокий разрез по грудине до самого низа живота. Затем, работая пальцами и кончиком ножа, начал отделять шкуру от тела. Он не резал, а именно отделял, проталкивая кулак между кожей и плотью с характерным влажным звуком рвущихся плёнок. Шкура отходила, как чулок, обнажая тёмно-красную мышечную ткань и белые прожилки жира, что животное ещё толком не успело нагулять.

— Первым делом нужно всегда пускать кровь. На охоту мы обычно берём жерди или подвешиваем на дереве. Как кровь сошла — можно начинать снимать шкуру, — пояснял он, не поднимая головы.

Через несколько минут шкура была почти полностью снята, оставалась лишь на спине и боках. Белк подрезал её вокруг коленных суставов и копыт, и серый «плащ» сошёл с туши, оказавшись у него в руках. Он расстелил её на земле мездрой вверх — это, по-видимому, и будет наша сумка.

Теперь он принялся за внутренности. С тем же хирургическим спокойствием он вспорол брюшину. Пар, густой и насыщенный, вырвался наружу. Белк запустил руку внутрь, почувствовал что-то и вытащил на свет тёмно-бордовую, дымящуюся печень. Отрезал.

— Тут сила зверя, — сказал он, кладя её на шкуру. — Её съесть надо первому — тому, кто добыл, пока дух не ушёл.

Затем последовали малиновое упругое сердце, две плотные почки. Желудок, огромный и тёмный, он отделил особенно аккуратно, перевязав его у входа и выхода жильной ниткой.

«Его, я полагаю, в еду не особо употребляют, а вот как сосуд — самое то. Обработать как следует, и вот материал, что естественным образом не пропускает воду», — думал я.

Потом он отрезал голову. Степенно, бережно разделив позвонки с хирургической точностью и опытом. Голова с полузакрытыми глазами и могучими рогами заняла почётное место на шкуре.

— Голову всегда забираем, — произнёс Белк уже почти ритуально.

«Если бы не было спешки, можно было бы закоптить мясо тут же, на месте. Так делали достаточно часто. Да и не говоря, что продукт консервируется сразу, так ещё и сильно уменьшается вес. Но, к сожалению, у нас такой возможности не было, нужно было вернуться как можно быстрее, — понимал я. — Если возникнут какие-то проблемы по пути, у нас будет время их решить. Но если тут застрянем, можем не успеть к закату. А с козой и козлёнком, да ещё и свежим мясом — не хотелось бы оставаться где-то в пещере.»

Я не смел недооценивать хищников плейстоцена. Мне пока довелось встретить лишь волков да несколько мёртвых гиен. И пока не хотелось бы спешить с такими встречами. Почти любой аналог хищника в это время был сильнее, больше и опаснее своих потомков из моего времени. Природа старалась поддерживать баланс. Создавая мегафауну, она создала и соответствующих хищников. И человек ещё далеко не был царём природы.

Белк тем временем отделял самые мясистые части: задние окорока, мышцы спины. И жира действительно было немного. Всё, что он срезал, тут же отправлялось на шкуру. Работа заняла меньше часа.

— Духам горы в дар. Позвольте нам вернуться, и мы не забудем вашу доброту, — пробормотал Белк, отступая от останков.

Он собрал края шкуры, ловко связал их ремнями, получив огромный шерстяной тюк.

— Нам нужны ещё ремни, — он повернулся ко мне и указал на болас, которым была опутана коза. — Козлёнка будет проще вести. Он пойдёт за

— Как скажешь, — согласился я.

Мы разобрали болас. Из кожаных ремней я под руководством Белка быстро сплёл простую, но надёжную привязь для козлёнка — что-то вроде шлейки. Малыш бился и дрожал, когда я накидывал её на него, но смирился быстрее своей матери. Та же рвалась до тех пор, пока совсем не обессилела. Мне, с одной стороны, было больно наблюдать за лишённым свободы животным. А с другой, без этого у меня не получится выкормить волчонка. Такие уж правила в этом мире. И я уж принял их.

Козу, связанную по ногам и с завязанной мордой, Белк без лишних слов взвалил себе на плечи, как мешок с цементом. Она лишь глухо захрипела, но дёргаться не стала. Может, смирилась, а может, силы копила, кто его знает.

— На тебе тогда тюк, — махнул он головой. — Ну и мелкого поведёшь. Мы быстро всё сделали, сможем идти спокойно. Главное — не бежать, не видя ничего. Как устанешь — говори, сядем отдохнём. Но помни, что день короткий.

— Да, помню я, — улыбнулся я. — Думаешь, теперь отношение ко мне в племени изменится?

— Может… немного, — ответил он. — Но теперь будет сложно сказать, что от тебя нет толку. Как бы ты там ни был умен, все твои… боласы, пращи — это не то, что нужно племени. Им нужно мясо.

— Так это то, что потом принесёт куда больше мяса, — ухмыльнулся я.

— Какая разница, что будет потом, когда завтра отправишься на Ту сторону?

— Действительно, — задумчиво ответил я, хватаясь за тюк. — А ведь над этим стоит подумать. Может, я всё слишком усложняю?

— Думаю, что так и есть, — сказал Белк, шагая вперёд.

— Ух! — выдохнул я, закидывая мешок за спину.

Я шёл за ним, как и раньше, точно след в след. Это уже становилось какой-то привычкой. Но, вроде, на охоте только так и надо. Один ведёт — другие следуют за ним. И я не мог в очередной раз не поразиться его физическим кондициям. Взрослая горная коза должна весить не меньше… шестидесяти килограммов. А он шагал так, будто вообще ничего не было на плечах. А вот я уже начинал смахивать пот со лба. А ведь сколько там в шкуре? Двадцать? В любом случае мне оставалось только завидовать такой невероятной генетике, помноженной на постоянный физический труд и активную жизнь.

«Вот точно, были у него в роду неандертальцы. И он сохранил лучшие черты от обоих видов. Высокий, широкоплечий, с мощной мускулатурой и крепкими костями. Да притом, что он ещё растёт и вовсе не на пике формы, — думал я. — Страшно представить, насколько сильным он станет в будущем. Такому уж точно путь в Гормы.»

Мы начали спуск. Спускаться с грузом оказалось куда сложнее, чем подниматься налегке, что неудивительно. Каждый шаг вниз отдавался ударом в колени и спину, нагруженную неуклюжим тюком. Так ещё и приходилось следить за козлёнком, который то и дело рвался вперёд, едва не опрокидывая меня. А всё дело было в том, что впереди шёл Белк с козой на плечах. Я вообще не понимал, когда он начнёт уставать?

«Такой мелкий… А силы… — думал я. — Хотя, вспоминая того козла, ничего удивительного. Как мне вообще удалось его убить.»

Да, я уже гордился хотя бы тем, что смог убить козла. Нет, во мне не было той напыщенной глупости и опрометчивости, что позволила бы недооценивать козерога. Просто я представлял, с кем мне ещё придётся сталкиваться в этом мире, где даже травоядные могут быть настоящими монстрами.

Ещё я приметил, что теперь Белк не вёл напрямик, по самому очевидному пути. Вместо этого он петлял, выбирая маршрут с каменными гребнями и провалами.

— Запах наш по ветру идёт, — пояснил он на одной из остановок, переводя дыхание. — Если кто поднялся по нему, мы можем сбить его со следа. Или хотя бы запутать. А ещё лучше, если пойдём там, где ветер меняется.

Он выбирал такие седловины и выступы, где потоки воздуха разделялись, огибая скалу. Мы шли по подветренной стороне, а наш запах уносило в противоположную, пустую сторону склона. Это было просто и гениально. И из таких мелочей складывалось настоящее мастерство охотника-следопыта. Мне оставалось только слушать с полуоткрытым ртом и впитывать знания как губка.

Жаль, разговаривали мы мало. За весь путь сделали шесть остановок. Небольших, чтобы успокоить сердце, дать отдохнуть ногам, поправить ношу, проверить, не развязались ли ремни на козлёнке. Солнце к этому моменту уже миновало зенит и начало клониться к западу, растягивая наши тени.

— Мы точно успеваем? — сомневался я.

— Всё нормально, — констатировал Белк, приглядываясь к знакомым ему ориентирам в долине. — Успеем.

На седьмой остановке, когда мы устроились в тени небольшого уступа, я почувствовал, что сил-то я потратил не так много, а внутри всё ещё кипела энергия, будто не успела выйти во время схватки. А может, я наконец расходился. Не знаю, просто было такое ощущение, словно меня распирает энергия. Хотя, наверное, это удел юноши, а я просто позабыл, каково это, когда кажется, что нет ничего, что было бы не по плечу.

И на фоне этого в голову пришла мысль.

— Белк, — сказал я, — дай мне дротик. Хочу попробовать.

Он посмотрел на меня с привычным скепсисом, но без слов достал из связки один дротик и протянул.

— Только не теряй. И не сломай. А то Дака тебя сломает, он может.

— Постараюсь, — пообещал я, беря в руки свой грубый атлатль.

Я встал, отойдя на несколько шагов от уступа, чтобы иметь пространство для замаха. Внизу, метрах в тридцати, торчало кривое, одинокое деревце. И оно выглядело как отличная мишень. Я вложил древко дротика в направляющую, упёр его пяткой в костяной упор.

Начал вспоминать картинки из книг, ощущения с реконструкторских слётов. Нужно не просто бросить, а как бы выстрелить, сделав резкий, хлёсткий рывок в самом конце, используя атлатль как рычаг.

— Фух… — выдохнул я, концентрируясь.

Я отвёл руку назад, держась за обмотанную рукоять и придерживая древко дротика двумя пальцами. И застыл.

— А что дальше?

— Ты меня спрашиваешь? — поинтересовался Белк.

— Да нет, я сам с собой.

— Да? Нет? — не понял он.

— Неважно.

Я опустил руку. Немного попрыгал, сбрасывая напряжение. А

— ХА! — выкрикнул я.

— Тише ты! — бросил Белк.

И если честно… первый бросок был жалким. Я слишком сконцентрировался на силе, забыв о направлении. Атлатль дёрнулся в моей руке неловко, дротик свалился с направляющей ещё до броска и беспомощно шлёпнулся на камни в паре метров от меня.

Белк фыркнул и сказал:

— Рукой попробуй, тогда точно получится.

— Хороший совет. Но пока откажусь, — ответил я.

Второй раз я был осторожнее. Сосредоточился на плавности движения, на том, чтобы древко скользило по планке, как по рельсам. Рывок в конце вышел скомканным, но дротик всё же полетел. Он описал короткую, нелепую дугу и вонзился в склон, не долетев до цели.

Но в этом провале было открытие. В последний миг я почувствовал эту самую точку приложения силы. Момент, когда короткое движение запястья, умноженное на длину рычага, должно было сообщить снаряду огромную скорость. Но пока я лишь слегка коснулся этого ощущения.

— Ну что, готов? — спросил Белк, уже поднимаясь.

— Ещё один, — выдохнул я настойчиво. — Последний.

Он нетерпеливо махнул рукой.

Я закрыл глаза на секунду, отбросив всё. Осталось только тело, деревяшка в руке и цель впереди. Взмах назад — плавный, чтобы набрать инерцию. Резкий, хлёсткий толчок вперёд — и в самый последний момент, когда атлатль стал продолжением моей кости, короткое, мощное движение кистью, вкладывающее в бросок всю оставшуюся силу.

Дротик со свистом сорвался с направляющей. На этот раз его полёт был другим — низким, стремительным, почти невидимым для глаза. Он пролетел над склоном, мимо одинокого деревца, и вонзился в мягкую землю далеко за ним.

— Полетел! Видел, как⁈ — радовался я как ребёнок.

— Видел. Интересно, — оценил Белк. — Но нам пора. И собери дротики. И ещё, я ждать не буду, — сказал он, уже поднимая козу на плечи.

Я молча спустился вниз, вытащил оба дротика из земли и вернул ему. Поднял свой проклятый тюк, поправил шлейку на козлёнке, который всё это время жался к скале.

— Ну-с… продолжим.

Мы снова двинулись в путь. Спина ныла, но внутри что-то тихо ликовало. Даже не от удачного броска. А от того, что грубая палка с костями в моих руках ожила и стала тем, чем должна была стать. Оружием. Отличным оружием.

«Неужели мы дошли… — думал я, тяжело дыша. — И даже живы. Хорошо.»

Через час после последней остановки бор встретил нас густой, прохладной тенью. Здесь, под соснами, запах хвои наконец-то перебил сладковатый металлический дух крови, что преследовал нас весь спуск. Солнце, хоть и настойчиво клонилось к закату, ещё даже не коснулось зубцов дальнего хребта. Мы успели, и даже с хорошим запасом.

«А я узнал много нового, ещё и молоко добыл», — уже сдержанно радовался я.

И пока ноги сами несли по знакомой тропе, мысли начинали накручивать нервы.

«Как же меня племя встретит? — думал я. — Увидев козу, мясо… Вака воспримет это как угрозу?»

Но тут же я мысленно махнул рукой. Какая разница, что он там воспримет. Он что угодно может счесть угрозой. Вопрос в другом: что теперь? Сидеть и ждать следующего удара? Нет. Так не пойдёт. Если сегодняшний поход что-то и доказал, так это то, что я могу не только выживать, но и добывать. Значит, нужно добывать. И защищать то, что добыл.

Прямо перед тем, как выйти из последней полосы леса на открытое пространство перед стоянкой, Белк остановился в тени большой сосны. Он молча посмотрел на меня.

— Готов? — спросил он тихо, одним выдохом.

Я перевёл дух, почувствовав, как под рёбрами заходилось знакомое, холодное напряжение. Но рядом с ним была и уверенность — та, что пришла после битвы с козерогом, полёта дротика и благодаря живой козе на плечах Белка.

— Как никогда, — ответил я, и мы шагнули из тени на свет.

Нас увидели почти сразу. Сначала дети, игравшие у края. Они замолчали, уставившись. Потом женщины у костров подняли головы. Мгновение — и по стоянке пробежал возбуждённый шёпот. Люди стали выходить из шалашей, бросая работу. Охотники, что уже вернулись с дневного промысла и разделывали улов у общего костра, замерли с ножами в руках.

А потом мой взгляд выхватил троих у входа в пещеру. Горма, Сови и… Ваку. Они о чём-то говорили, но наш выход прервал их беседу. Вака резко обернулся, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, по Белку, по ноше на наших плечах. Он что-то коротко бросил Горму и направился к нам тяжёлой, неспешной походкой. Горм и Сови, обменявшись взглядами, двинулись следом.

Из шалаша, где лежал ребёнок, выскочила Уна. Увидев меня, она буквально просветлела лицом, и на миг в её усталых глазах мелькнуло неподдельное, тёплое облегчение.

— Ты вернулся, — мягко сказала она, подходя.

— Я же обещал, — ответил я, пытаясь улыбнуться. Но улыбка не вышла. Потому что к нам уже подходил Вака.

Он остановился в двух шагах.

— Где вы были? — прозвучал его голос, низкий и нарочито громкий, чтобы слышали все.

Внутри всё сжалось в комок. Но прежде чем я нашёл, что сказать, вперёд на полшага вышел Белк.

— На охоте, — ответил он просто, глядя Ваке прямо в лицо.

— Разве я отправлял вас на охоту? — голос Ваки стал опасным, тихим.

Белк молчал, но его молчание показалось мне упрямым и немного вызывающим. Не самый лучший тон для начала.

Тогда заговорил я.

— Мы отправились по велению Белого Волка, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — За даром ему. Его ребёнку.

Вака медленно перевёл взгляд на связанную козу.

— Тогда даруй ему кровь, — произнёс Вака с ледяной убеждённостью. — Как и положено.

— Нет, — прозвучал мой отказ, чёткий и неожиданно твёрдый даже для меня самого.

Брови Ваки поползли вниз. Но тут вперёд вышел Сови. Его скрипучий голос прозвучал с непривычной для шамана властностью.

— Белому Волку нет нужды в крови сегодня, — заявил он, ударяя посохом о землю. — А у волчонка, как у любого дитя, есть жажда молока. И она… — он

Вака медленно повернул голову к старику. В его взгляде было что-то опасное, почти непочтительное.

— А кто же позволил Белку отправиться с… — он намеренно запнулся, будто подбирая слово, — … Ивом на охоту?

Теперь вперёд ступил Горм.

— Это я позволил, — сказал вождь.

— Ты хочешь потерять ещё больше охотников? — почти прошипел Вака.

— Белк — сильный охотник. А Ив… — Горм бросил на меня тяжёлый взгляд, — … уже показал, что тоже не слаб.

— А разве молоко прокормит мужчин, что несут всем мясо? — парировал Вака, переведя разговор в практическую плоскость, где чувствовал себя хозяином.

Наступила моя очередь. Я наклонился и с глухим ударом сбросил окровавленный тюк из шкуры к его ногам.

— Молоко — не прокормит. Но вот это — прокормит, — сказал я.

Шкура распахнулась, обнажив внушительную груду тёмно-красного мяса, бордовую печень, малиновое сердце и голову с величественными рогами.

— Я отдаю это всем. Отдаю тебе. Отдаю остальным охотникам. Всем волкам. В знак благодарности. За то, что позволили быть здесь. Стать… волчонком.

По стоянке пробежал одобрительный гул. Но Вака не смотрел на мясо. Он смотрел на меня.

— Разве справедливо распоряжаться тем, что добыл не ты? — шипел он.

— Это моя добыча, — отрезал я.

— Неужели ты хочешь, чтобы все поверили, — голос Ваки зазвучал насмешливо и громко, — что ты смог убить взрослого горного большерога?

Белк сделал шаг, встал рядом со мной, плечом к плечу.

— Мои руки лишь сняли шкуру, — сказал он на всю стоянку, глядя не на Ваку, а на людей вокруг. — А кровь пустил — Ив.

Горм поднял руку, требую тишины.

— Разве это не мясо? — спросил он, обводя взглядом общину. — Разве не Ив принёс его?

Вака замер. Его взгляд перекатился с Горма на Белка, а затем снова упёрся в меня. В его глазах что-то словно переоценивалось. Будто он искал новое направление, ощутив, что старое обрывается.

— Вот, значит, как, — наконец произнёс он, и в его голосе уже не было открытой насмешки. — Похоже, твоя рана уже зажила, волчонок. Значит, пора ходить на охоту со всеми.

«Решил, значит, поменять тактику… Белк был прав», — подумал я, ощущая холодок, пробежавший по спине.

— На охоту он начнёт ходить, — начал вновь Горм, — когда волчонок начнёт жить без него.

Вака медленно, очень медленно обернулся к вождю.

— А тебе ли решать, когда охотникам ходить на охоту? — прозвучал тихий вопрос.

Наступила тишина, в которой был слышен только треск углей в костре. Горм выпрямился во весь свой рост.

— Мне решать, — сказал он с холодным спокойствием, — кто уйдёт со стоянки. И кто вернётся. Или ты сомневаешься, что я могу себе это позволить?

Они смотрели друг на друга — старый вождь и первый охотник. Казалось, сама земля затаила дыхание. Наконец Вака качнул головой, и на его лице появилась кривая, невесёлая ухмылка.

— Горм… недаром мудрейший, — произнёс он с преувеличенной почтительностью. — И наверное, видит больше, чем прочие. И раз уж Белый Волк требует… — он бросил взгляд на Сови, который неподвижно стоял, как истукан, — … значит, так тому и быть.

Он наклонился, и его мощная рука потянулась не к мясу, а к тому, что лежало поверх всего — к тёмно-красному, упругому сердцу козла. Он поднял его, и оно закапало тёмным соком на землю.

— Я не видел, как ты убил зверя, — сказал Вака, глядя уже не на Горма, а прямо на меня. — Но если в тебе достаточно силы для этого… значит, скоро племя получит нового охотника.

Он произнёс это как приговор. Как публичное признание силы, от которого уже не откажешься.

И в тот же миг раздался голос Горма:

— Племя уже получило охотника.

Вака замолк, держа в руке ещё тёплое сердце.

— Или сердце в твоих руках — заячье? — продолжил Горм. — А может, ты считаешь, что Белк солгал перед всеми нами?

Охотник перевёл взгляд на Белка. И в этот миг я увидел в его глазах нечто новое. Что-то похожее на… настороженность.

«Неужели… он опасается Белка? — мелькнула дикая мысль. — Или это что-то другое?»

Он медленно повернулся обратно к Горму, и ухмылка исчезла с его лица.

— Раз так… — произнёс Вака с подчёркнутой, почти театральной серьёзностью, — … я рад, что у племени новый охотник. Пусть мы и потеряли уже четырёх, ещё не дойдя до верхней стоянки.

Он бросил сердце обратно в шкуру, вытер руку о своё бедро и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл прочь. Горм молча смотрел ему вслед. Сови вздохнул, будто сбросил невидимую тяжесть. А по стоянке, сдержанно, но уже громче, пошёл говор. Люди смотрели на мясо, на козу, на меня.

А я выдохнул. Воздух снова вошёл в лёгкие, и я почувствовал, как дрожь, которую я сдерживал всем телом, начала понемногу отпускать.

— Ну что, Ветер теперь не будет голоден, да? — сказал Белк, тыкнув меня в бок. Он, похоже, хотел меня подбодрить.

— Да, — с нервной улыбкой ответил я.

Глава 11

— Вот молодец, — хвалил я Ветра, держа этот серый комочек на руках, как ребёнка. Другой рукой я придерживал мешок из желудка с новой смесью. — Мне пришлось потрудиться, чтобы добыть тебе молока, — улыбался я.

Сейчас уже достаточно рассвело, но Зиф почему-то не спешил приходить к своему рабочему месту. Вместо этого он о чём-то долго общался с Дакой, что для него, при его необщительности, было удивительно. Наверное, обсуждали, как будут переносить все его материалы, инструменты и заготовки. Стоянка вообще уже кипела работой, хотя раньше в такое время только-только пробуждалась ото сна. Ну, переход — дело серьёзное, ничего тут не поделаешь.

— Всё? — спросил я, когда волчонок дёрнул мордочкой. — Как скажешь.

Мы с ним отправились в отхожее место за местной свалкой и вернулись к нише. Я уложил его на лежанку с тёплыми камнями и на какое-то время залюбовался этим маленьким милым хищником, который, возможно, когда-нибудь перегрызёт мне горло. Я сам на это подписался, судить тут некого.

— Так… надо думать, как теперь прокормить ещё двух питомцев, — прошептал я, глядя

«Вот так вот. Хотел как лучше, а получилось, как всегда», — горько подумал я.

— Как же ты мне дорого обходишься, — сказал я, глядя на Ветра.

То, что я добыл молоко, избавляло меня лишь от части проблем. И в то же время сразу прибавляло аккурат примерно столько же. И вчера с самого утра я только и занимался, что решением этих проблем.

«Стыдоба-то какая… — думал я, вспоминая, как после стычки с Вакой я осознал, что мои слова о том, что „всё это“ — дар всей общине, немного мешают. — Надеюсь, они просто подумали, что я перепутал как-то слова, а не просто взял и забрал всё обратно. Нет, ну по сути-то я всё потом отдал, просто мне потребовалось кое-что взамен.»

А в частности, из того, что по праву считалось моей и Белка добычей, мне пришлось выменять практически всё. Но зато я приобрёл шикарный обработанный пузырь из желудка какого-то жвачного в обмен на наш, плюс сердце и кусок мяса. Да, у меня имелся сырой, о чём позаботился Белк, но с его обработкой пришлось бы жутко повозиться. И сам бы я точно не справился. А теперь у меня есть отличный сосуд для кормления волчонка.

— Мне кажется, я вообще никогда не смогу отплатить Белку за его помощь, — с выдохом прошептал я. Внутри так и скребло от этого ощущения, что ты кому-то обязан. Да не просто обязан, а должен столько, сколько за всю жизнь не уплатить.

Шкуру, большую часть мяса и печень я выменял на птичьи яйца и вытопленный костный мозг. Если прошлый коктейль зависел от печени, то теперь, даже когда основой стало молоко, этого было недостаточно. Волчье молоко вообще поразительное вещество. В нём жиров минимум в два раза больше, чем в козьем, и для баланса я решил использовать костный мозг — он и храниться мог довольно долго. И помимо жирности, всё то же исключительно высокое содержание белка — в три-четыре раза больше, чем в козьем. Естественно, тут тоже пришлось корректировать с помощью птичьих яиц.

— Интересно, а какие-нибудь спортсмены задумывались о том, чтобы добывать волчье молоко? — вдруг возникла совершенно нелепая мысль. — Ладно, главное, чтобы желудок справлялся с этой термоядерной смесью. Нужно пережить эти три недели, а там уже можно переводить на твёрдую пищу, — сверялся я с рассказами Лены.

Но не всё было потрачено только лишь на Ветра. Голову козерога, или, как говорят здесь, — горного большерога, мне удалось выменять на несколько костяшек и кусок обломанного древка для копья. И это всё я планировал пустить на создание первобытного серпа и ещё что-нибудь полезное. Ничего подобного тут ещё не было за ненадобностью, а вот мне как-то придётся кормить козу. И скорее всего, до того, как окажемся на верхней стоянке, собирать траву ниже по склону.

«И уже придётся ходить одному… — с беспокойством подумал я. — Там я могу быть отличной мишенью. А значит, надо начать уделять больше внимания тренировкам с пращей и копьеметалкой. Моё единственное преимущество — техническое превосходство. Но недостаток опыта пока не позволяет об этом даже думать.»

И это при том, что у меня и так была куча планов. Но сегодня обязательно нужно разобраться с серпом, он по совместительству может в случае необходимости использоваться и как оружие. И желательно сделать какой-то запас травы для козы. Ох уж это животноводство… уже чувствую, сколько меня ждёт мороки.

Я наконец увидел идущего ко мне Зифа. Неандерталец, как всегда, раскачивался из стороны в сторону, как медведь. Да и по размеру он был немногим меньше. Он подошёл, бросил на меня взгляд и занял своё место.

— Зиф, — позвал я, но он даже не оглянулся. Хотя я знал, что он слышал и, как бы промолчав, согласился продолжить диалог. — Мне нужно несколько малокамней… — подошёл я ближе и показал пальцами где-то четыре-пять сантиметров.

Мы сразу сошлись, что микролиты будем называть «малокамни». Ну, маленькие камни, всё понятно и просто. И я знал, как нужно вести себя с ним — просить прямо и ясно, а Зиф вообще редко отказывал. И ему уж очень нравилась моя техника призматического нуклеуса. Сложно было не заметить, что отходов стало на порядок меньше. Он чуть ли не на сто процентов расходовал каждую заготовку. Я даже не представлял, как он будет рад, когда мы дойдём до протометаллургии. Это пока мечты, но мысли уже были.

— Такие? — спросил он, показывая один из тонких кремнёвых отщепов.

— Да, думаю, подходит, — кивнул я. — Только вот тут… — я показал пальцем на основание, — давай потолще, чтобы не сломался ненароком.

— Понял, — махнул он головой и одновременно ударил по камню.

— А ты… топор делаешь? — поинтересовался я.

— Да, Дака сказал.

— Ага, понял. Ладно, скажи, как сделаешь.

— Да, — кивнул он своей громадной косматой головой.

— И ещё, посмотришь за Ветром и рогатыми? — спросил я.

Тут Зиф уже повернулся, только посмотрел не на меня, а на волчонка. Не знаю, пытался ли он скрыть это, но удавалось ему не очень. Он на удивление привязался к Ветру. По-своему, конечно, но привязался. Я часто видел, как он подходил к нише, присаживался и смотрел на щенка. А когда дал покормить, так он вообще не мог даже шевельнуться, в таком шоке был. И это-то тот, кто любого в племени мог переломить пополам. Но явно млел перед малышом.

— Посмотрю. Никто не подойдёт, — свёл он брови, и в голосе проявилась решимость.

Я как раз беспокоился по этому поводу. Не исключал, что тот же Вака или Ита могут просто что-то сделать с щенком. Уж травница придумала бы способ. А под присмотром Зифа — даже лучший охотник не решится приблизиться. Его каменная площадка была эдакой крепостью, в которую до недавнего времени вообще мало кому был ход. А сейчас даже на Белка особо не обращает внимание.

— Слушай, а ты где достал этот камень? — спросил я, приглядываясь.

В груде камней, коим предстояло стать заготовками, я увидел иссиня-зелёную породу. И кажется, я знал, что это за камень.

— Высоко ходил. Там видел красивый. Принёс, а он плохой.

«Да вот нет, мой друг. Этот камень совсем не плохой… но и слушаться он не обязан ещё пару десятков тысяч лет. А вот потом его очень полюбят», — с радостью подумал я.

— Слушай, ты только не оставляй его. Как пойдём на новую стоянку, возьми с собой, хорошо?

— Зачем? — резонно спросил он.

И вот что я ещё любил в Зифе, так это то, что мне не было необходимости детально расписывать ответ:

— Я научу тебя слышать этот камень.

Глаза у него сверкнули на миг, но тут же погасли. Главное, он кивнул, и мне этого было за глаза.

А я сразу направился на стоянку. Там как раз был завтрак, или то, что можно было так назвать. Мне приходилось пользоваться той выдолбленной миской, что дал мне Белк. И я подумывал, что надо бы сделать хотя бы палочки на манер азиатских. Но даже это вызывало сомнения: я и так считался странным, а ещё и есть буду не как все. Придётся пока потерпеть.

Выйдя к очагам, я увидел, что сегодня едой заведует Анка. Это была женщина лет сорока с совершенно отсутствующим вкусом, судя по той еде, что она готовила. Но благо сегодня в нашем рационе было то, что не требует особых навыков. На довольно толстые прутья были нанизаны дары охоты и собирательства — грибы (по виду сморчки), какие-то корни и, конечно, мясо. Скорее всего, оленье. Вчера охотники притащили несколько молодых, видимо, неудачно мигрировавших неподалёку.

«Вообще, интересное тут распределение еды, — думал я про себя. — С одной стороны — всё общее. Но с другой — зависит от вклада. Охотники и другие мужчины получают больше, чем женщины, даже те же собирательницы. Детей тоже обделяют, что не может не сказываться на их физическом состоянии. Но сейчас еды мало, слишком задержались на стоянке. Вблизи уже всё тщательно обобрано, стада уходят всё выше, даже птицы заприметили, что тут небезопасно.»

К этому многие имели и свои запасы. То бишь, те же охотники имели свою часть мяса. Собирательницы тоже что-то откладывали. Но большая часть уходила в общий котёл и на заготовку. Хотя сейчас почти всё съедалось сразу — не было излишков. А сам процесс приготовления еды растягивался на весь день, перетекая из завтрака в обед, а если повезло — то в ужин. И был какой-то костяк тех, кто ежедневно готовил еду, меняясь друг с другом.

— Анка, — бросил я, подходя со своей деревянной миской. Тут у всех была какая-то нехитрая посуда — плоские камни, кора, шкуры — в ход шло всё. — Есть что-то для меня? — спросил я.

Она одарила меня раздражённым взглядом, но всё же взяла один из прутов, что уже провели достаточно времени над тлеющими углями. И в тарелку мне отправился хребет какой-то птицы, пара сморчков и кусок оленины вообще без жира. И всё это выглядело грамм на двести пятьдесят.

А вот за водой придётся после еды отправиться на ручей. На стоянке было что-то вроде бочки — точнее, каркас из дерева и герметичная шкура в нём, где хранилась вода. Но она совсем не внушала доверия. Я-то знал, каких чистоты руки там бывали.

— Ты весьма щедра, — улыбнулся я.

— Тебе больше не надо, — выплюнула она. — И ты не дал племени добычи.

— Не понял? — спросил я. Да, я забрал часть, но много мяса отдал на общий откуп, себе мы с Белком оставили один кусок, он сказал, так надо.

— Первая добыча, ты делать должен, кормить, — прошипела она.

И тут я опять ничего не понял. Что я должен? Кого кормить? Так я отдал часть же. Её вчера вроде за обе щёки уплетали поутру…

— Ив, — услышал я позади скрипучий голос.

Обернулся, а это Аза присел на шкуру с корой в руках, что заменила ему миску.

— Подойди, — попросил он.

Я глянул ещё раз на Анку, но та только дёрнула носом и отвернулась. А я подошёл к Азе и присел рядом.

— Аза, о чём она говорила? — спросил я. Он, похоже, всё слышал.

— Ты принёс первую добычу. И все ждали, что ты предашь её огню, да дашь всем вкусить дар твоей охоты, — ответил он, глядя на меня.

И тут-то шестерёнки в моей голове закрутились.

— Я должен был сделать еду? — уточнил я.

— Да. Первая охота. Не думал я, что соколы не знают об этом, — покачал он головой.

«Да соколы, может, и знают… Ох…» — подумал я.

— А если я не готовил?

— Плохо, — качнул он головой. — Не любишь ты племя. Плохо думаешь о всех.

Ну нет. Я на этом прокололся? Да не может быть.

— Погоди, я просто не знал, что так надо. Мне никто не сказал.

Он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Незнание законов не освобождает от ответственности».

— Никто не говорит о том, что знают все.

— И сейчас все думают, что я плохо к ним отношусь?

— Все — нет. Все ждут перехода, а думают о таком только те, у кого есть время думать. Но лучше одарить племя горячим мясом. Поделиться даром духов, что позволили тебе убить зверя. Так правильно. Так учили предки.

— Я понял, — сказал я, прикусив губу. — Ещё ведь не поздно?

— Вечером, когда сядет солнце. Тогда покорми Горма, Сови и охотников, дай старикам, потом женщинам и детям. И сам садись у костра, расскажи, как охота была. Как поймал зверя, как убил его. Расскажи всем, поделись с ними.

— Фух… значит, не поздно, — выдохнул я. — А мне нужно… как-то сказать об этом? Ну, чтобы племя знало.

— Нет. Вечером, как все будут у костра, тогда и скажи, что хочешь поделиться даром духов, что помогли в охоте. И всё.

«Так-так. Похоже, я взял и пропустил какой-то важный ритуальный момент. И надо это обязательно восполнить, — понимал я. — И Белк ничего не сказал! Хотя, не думаю, что он специально.»

— Вечером всё будет, — сказал я Азе.

Я быстро разобрался с едой, попутно общаясь с Азой. Он был одним из тех, с кем я мог говорить свободно. И я был за это очень признателен. Позавчера,

И следом отправился проведать Уну в её шалаше, где она жила и так же принимала пациентов. На стоянке почти не было индивидуальных жилищ. Большинство жило группами по четыре-пять человек, другая часть в пещере — те, кто пользовался особым уважением.

«Это же и мне рано или поздно придётся жить с кем-то вместе, — подумал я. — А ведь я уже так привык к своей уютной нише. Удивительно, насколько люди адаптивны. Хотя ещё с времён армии помню, что спать можно где угодно и в любом положении.»

Главное, сейчас, когда проклятье Змея уже почти ушло, не требовалось постоянно следить за ребёнком. Мы решили даже перенести его к одной из «кормилиц» — женщине по имени Лая, что следила за самыми маленькими детьми. Естественно, всё ещё проведывая, но дав весьма чёткие инструкции. Особенно сложно было убедить в мытье рук — но Уна филигранно убедила, что это всё для борьбы со Змеем. И, наверное, эту инновацию нужно проталкивать именно под влиянием таких вот проклятий.

— Уна-а! — позвал я, подойдя к шалашу.

И беспардонно откинул шкуру её жилища. И тут же увидел обнажённую женщину. Она как раз была ко мне лицом, а спиной — к Уне. И я на миг застыл, глядя на грудь. Но тут же себя одёрнул, выскочил и на автомате бросил:

— Извиняюсь!

— Что? Ив? Заходи, — сказала Уна.

— Я, пожалуй, сначала проведаю Ранда, — сказал я, ощущая, как ускоряется сердце, и направился к нужному шалашу.

Я полностью осознавал, что в данном мире даже близко нет никакого понимания о приличиях. Так как таких конструктов в принципе ещё нет. Если бы было теплее, тут бы все щеголяли голышом или в набедренных повязках. И то не факт. Но у меня-то они были, от этого не так просто избавиться. И резкое созерцание женской груди всё же вызывало стыд. Хотя и видеть мне приходилось часто. Тут никто не прятал их, когда кормил грудью или когда шкура как-то не так себя вела.

— Фух… Так, нет, тут ничего такого. Будто никогда не был у химба или мурси. Давай-ка приведи мысли в порядок, — говорил я себе.

Даже в прошлом теле, по молодости, мне доводилось бывать и в Намибии, и в Эфиопии, да и в других местах, где есть племена, спокойно относящиеся к такому аспекту. А тут краснею, как… юнец. Ну да, точно, иногда я об этом совсем забываю.

— Ну, что тут у тебя? — спросил я, заходя в шалаш, что был отдан под одного Ранда — ещё один из немногих индивидуальных шалашей.

— Ты чего красный? — сразу спросил он.

— Жарко, — бросил я, подходя ближе.

— Да ничего не жарко, — удивился он.

— Помолчи, Ранд, просто немного помолчи.

— Ещё ты мне будешь говорить, что делать! — бросил он, тут же вспыхнув, как бенгальский огонь.

— Ох, и за что мне это всё?

— А надо было убить меня, когда было время! — усмехнулся он.

— Да вот и я думаю, может, я неверное принял решение.

— Давай ногу смотри, уже всё решил, — наслаждался он.

Мне так хотелось немного надавить на рану, так, чтобы привести в чувство. Но я посчитал, что это ниже моего достоинства. И просто занялся уже почти рутинным осмотром.

— Слышал, ты на охоту ходил. Неужели и вправду большерога убил? — спросил он.

— Да, убил. Ты же тут лежишь, кому-то надо охотиться, — а вот это не было ниже моего достоинства.

— Не тебе говорить… — прорычал он.

— Да к тебе не то чтобы много кто приходил. Радуйся, что я ещё прихожу.

— Когда я встану на ноги…

— Если встанешь… не забывай, что твои ноги в моих руках.

Тут ему уже нечего было ответить, и я спокойно поменял ему повязку. Только когда наложил свежую и обмотал берестой, он заговорил вновь:

— Ты и впрямь сам убил его? Не Белк? — спросил он с неверием.

— Белк помог. Он погнал стадо на меня. Мы были наверху, нашли зелёный язык, там большероги. Я спрятался и ждал. Когда он ринулся на меня, мне повезло отскочить в сторону. А дальше… я его убил, — кратко рассказал я.

— Мало кто может убить большерога в одиночку, — прошептал он.

— Это что, признание моей силы?

— Нет, просто тебе помогли духи. Не более, — ответил он, подразумевая, что мне просто повезло.

— Слушай, а что ты делал с мясом первой добычи? Ты ведь тоже… даровал его племени?

— Каждая первая добыча должна быть дарована всем. А вот ты, похоже, решил, что племя не стоит добычи, — ухмыльнулся он, похоже, понимая, что я просто не знал об этом.

— Мог бы и сказать, — достаточно глупо упрекнул я его.

— Обойдёшься, соколёнок. Тебя ведь, небось, уже никто так не называет после первой охоты, — в каждом его слове ощущалась желчь и неприязнь.

— Не называет. Говорят даже, что я мог бы стать новым молодым волком, — слукавил я с явным удовольствием.

— Не ври! — рявкнул он.

— Даже не думал, — спокойно ответил я. — И тебе тоже не следует больше называть меня соколёнком.

— Это с чего? Я буду называть тебя так, как есть. Это правда. А не твоя ложь.

— Да? А кто потащит тебя на летнюю стоянку?

Он прищурился.

— Меня не бросят.

— Да что-то я не заметил желающих, — парировал я, глядя ему в глаза. — Ты был нужен племени, когда мог охотиться. А кому ты нужен теперь?

— Когда кость вернётся…

— А если не вернётся? Если ты не сможешь бежать? Что тогда? Что ты умеешь делать, кроме охоты?

— Я… я умею много.

— Ха-ха, — усмехнулся я. — Не ври мне. И себе тоже.

«А что теперь, а, Ранд? — думал я, вспоминая его же слова о стариках, детях и прочем.

— В племени живут лишь те, кому есть что дать. Те, кто только берёт, — не живут в племени. Старейшины дают знания, передают опыт. Женщины несут в этот мир жизнь. Охотники — охотятся. Дети — ждут своего часа. А что ты? Что можешь ты, Ранд?

Я не хотел говорить ему прямо, что он не прав. Нет, я хотел, чтобы до него дошло самостоятельно. Уж я-то тебя перевоспитаю! И не с такими имел дело!

— Когда кость станет крепкой, я тебя…

— Убьёшь? — спросил я, подойдя ближе и глядя ему в глаза. — Нет, Ранд. Ты теперь слаб. А я становлюсь лишь сильнее с каждым днём. Ты видишь это, знаешь и понимаешь. И к тому моменту, когда ты встанешь, я буду сильнее тебя.

Мне кажется, я слышал, как скрежещут его зубы. Видел, как выступила вена на лбу. Но он лишь рычал и молчал. А что он скажет? Опять угрожать? До него уже дошло, что это на мне не работает.

— Подумай над этим. Думай постоянно. Это даст тебе силы, чтобы когда-нибудь встать.

— Обязательно.

Я уже было хотел уйти из шалаша.

— Эй… — окликнул он меня, но я не собирался останавливаться. — Стой, сказал!

— Нет, — бросил я, переступив границу входа.

— Ив, — совсем тихо сказал он.

И я повернулся, да с таким нескрываемым ликованием, что у него, похоже, аж скулы свело.

— Ты говорил про каменную шкуру. Когда?

Точно, он про гипс из глины.

— Когда заживёт ожог, — ответил я.

— Из чего она?

А вот это интересный вопрос. Не думал, что он заинтересуется.

— Красная земля. Такой Сови пользуется, — ответил я.

— Тогда она нужна сейчас.

— Зачем? Сказал же, что…

— Наверху её мало, — перебил он. — Я ходил с Сови и знаю, где её много. Знаю, где её искать.

— Вот как, — не показывая виду, обрадовался я. — И где же?

И следующие пять минут он объяснял мне, где найти глину. Я поразился его ориентированию на местности. Он рассказывал подробно, уделяя внимание ориентирам, как малым, так и большим. У него словно в голове хранилась подробная карта местности, а ведь месторождение оказалось не то чтобы прямо близко. Боюсь, мне придётся забрать свои слова о том, что он ничего не может дать. Да он тут каждый закуток знал. Но ему я об этом говорить, естественно, не стану.

— Значит, надо набрать побольше до перехода, — сказал я. — Ты помог. Себе помог, — сказал я напоследок. Уж благодарить я его не собираюсь, даже если она мне нужна и для других дел.

Я двинулся опять к жилищу Уны. И по пути меня перехватил Канк. Он, как всегда, зазывал меня тренироваться с пращей. У него уже даже личная появилась. И меня немного беспокоило, что он уделял ей куда больше времени, чем мог себе позволить.

Да и вот откуда столько энергии? Мы же примерно одного возраста. И ещё, откуда свободное время, когда все готовятся к переходу?

— А у тебя работы нет? — спросил я.

— Белк сказал, что пока нет. Потом мы жерди будем делать.

Для волокуш, наверное. Их потребуется довольно много.

— Тебе влетит от него, если узнает, что ты бездельничал, — напомнил я ему.

— Ты же тоже не работаешь!

— А мне можно, я — изгой, — ухмыльнулся я.

— Так может…

— Нет, Канк, у меня есть одно дело, — решил я отмазаться.

— Ладно… — расстроился он. — Но как захочешь, зови! — бросил он, видимо, собираясь отправиться к ручью и заняться тренировкой самостоятельно.

— Погоди, — оборвал я.

— Что?

— Слушай… а вот дар первой охоты. Что обычно делают с мясом?

— На огне делают, — развёл он руками. — Уж охотники варить не умеют, с этим женщины лучше управляются.

— А ты что делал?

— Да я ещё не добыл большого зверя. Так, птиц бил, зайцев. Но не как ты — большерога. Мне пока нельзя, — вздохнул он.

— Ладно, беги, — махнул я.

И он тут же кабанчиком отправился на свою излюбленную полянку у ручья.

А я шёл и думал, что же приготовить. Нет, можно было просто пожарить на камнях или на тех же прутьях. Но хотелось… чего-то более презентабельного. Хотелось не только сгладить мою ошибку, но и заработать дополнительные очки. Я не забывал главной установки: «Чем ты полезнее для общины — тем ценнее». И эта ценность определялась не только талантом в какой-то одной сфере, но и многофункциональностью. К тому же, я не думал, что смогу превзойти хоть кого-то из племени в том, в чём они уже хороши. Только инновации, только нововведения. Это был мой путь.

«Суп сварить? Да не из чего же толком. Да и кто там будет мне продукты давать, — думал я. — У меня есть хороший кусок мяса в расщелине, — там было почти как в морозилке, даже снег не таял. — Вот что я могу сделать из этой козлятины, чтобы удивить всех?»

И дело было так же в том, что я не особо сведущ в кулинарии. Не сказать, что руки растут оттуда, откуда не надо, но и никогда не увлекался в должной мере. А ведь стоило. Уж когда вкусно — любой подобреет. А мне это сейчас ой как надо.

— Хм… Если я за глиной отправлюсь, пока Белка нет… — шептал я, шагая. — Глина… Точно! Когда нет посуды! Ни приправ толком! Глина! Да они все охренеют! Ой… ай, ладно! — обрадовался я, уже подойдя к жилищу Уны. — Похоже, с Уной придётся встретиться позже. Но мне кажется, я смогу удивить их, — широко улыбнулся я, предвкушая результат моей кулинарии. — Или отравить. Но не хотелось бы.

* * *

Дорогие читатели! Читаю ваши комментарии, и попадается очень много довольно интересных идей. И вы уже могли заметить, что многие из них я уже воплотил в книге. Но часто очень сложно найти ту или иную идею, что когда-то проскакивала в комментариях. Буду очень благодарен за то, и если есть желание, что вы будете писать их в ЛС или дублировать. Тогда и мне будет проще

Глава 12

Я вернулся к своей нише. Зиф сидел, как каменный идол, на корточках у входа, сложив тяжёлые руки на коленях. И внимательно смотрел на Ветра. Волчонок спал, свернувшись серым комочком на своей лежанке, наслаждаясь теплом камней, и во сне подёргивал ушами.

Со стороны это выглядело жутковато. Лицо Зифа — бугристое, с тяжёлыми надбровными дугами, с грубой, тёмной от копоти и ветра кожей — при таком освещении казалось маской какого-то демона из ужастиков. Но я уже знал: он тот ещё добряк, если его не раздражать.

— Зиф, — позвал я тихо, чтобы не разбудить Ветра, — я уйду ненадолго со стоянки.

«Ненадолго, — повторил я про себя. — Очень хотелось бы, чтобы это было именно так».

Я взял одну из шкур, что дали мне для обустройства ниши. Крепкую, с сохранившимся ворсом. В неё я планировал собрать глину — много глины. Если месторождение, о котором говорил Ранд, не иссякло. Если я правильно пойму его ориентиры. Если вообще найду это место.

— Я сделал, — прервал мои размышления низкий голос.

Я обернулся. Зиф протягивал мне на широкой ладони микролит. Маленький, аккуратный, с утолщением у основания и в форме листа. Я взял его и поднёс к глазам. Кремень, серый с тёмными прожилками. Рабочий край острый, почти прозрачный на свет. Основание обработано так, чтобы его можно было зажать в расщепе дерева или кости, с хорошей шероховатостью. Такой отлично сядет на смолу.

— Ты… — выдохнул я, — с каждым разом всё лучше обходишься с такой тонкой работой.

Он кивнул. Просто кивнул, без улыбки, без слов. Просто принял похвалу.

— Мне понадобится десять таких, — сказал я. — Может, чуть больше. Сделаешь?

Снова кивок. Короткий, деловой.

Я вернул готовый микролит и взял обломанное древко. Оно было ровным, прямым, из крепкой древесины с хорошей обработкой. Я планировал использовать его для других целей, но, похоже, теперь у него новое предназначение.

«Палка-металка у меня уже есть, — усмехнулся я, — а теперь будет и палка-копалка».

Я присел у лежанки, осторожно, кончиками пальцев, почесал Ветра за ухом. Волчонок во сне вздохнул и зачмокал. А я повернулся к мастеру-неандертальцу.

— Зиф, помнишь, когда кормить?

Он молча мотнул головой в сторону конструкции рядом с входом в нишу — на мои наспех собранные солнечные часы. Я вчера изрядно повозился с ними. Выровнял площадку, нашёл подходящий камень для гномона — плоский, только пришлось оббить его до нужного угла. Вокруг расчертил окружность, разделив её на двенадцать частей. По два часа на каждую черту. Принцип был прост: когда тень падает на новую черту — пора кормить Ветра.

В поле я часто развлекал студентов такими вот часами. Мы продумывали примерные координаты, наклон оси, положение Полярной звезды. Только здесь всё было немного сложнее. Полярной звезды в этом времени на её привычном месте не было и в помине. Пришлось импровизировать. Я выбрал самую яркую звезду на севере, выверил по ней направление, а угол наклона гномона выставил примерно на сорок пять градусов — средняя широта Альп. Слава горам, что я примерно понимал расположение и направление хребта, по ним и искал нужную сторону света.

Конечно, точность хромала. Но для кормления волчонка — сойдёт.

— Всё верно, — подтвердил я, указывая пальцем на черту, до которой тень ещё не дошла. — Каждую черту. Как тень касается — корми.

— Помню, — отрезал Зиф. И добавил после паузы, с лёгким нетерпением: — Иди уже.

Я улыбнулся. Похоже, я засиделся, и ему не терпится остаться с Ветром наедине. Кто бы мог подумать, что неандерталец окажется таким нянькой.

Я не забыл и про пращу: она висела, свёрнутая в кольцо, за поясом. К ней же, в подсумке, — гладкая, отборная галька, что я насобирал у ручья. Копьеметалку решил всё же оставить — только мешаться будет, а мне ещё тренироваться и тренироваться.

«Надо будет ещё травы нарвать. Не забыть!» — подумал я, выбираясь из ниши.

А Зиф даже не обернулся, когда я уходил. Может, думал, что, если посмотрит, я ещё задержусь, хах.

— Ха… Столько дел. Столько дел! — поспешил я.

Я пересёк стоянку быстрым, целеустремлённым шагом, стараясь не привлекать внимания. Но краем глаза всё равно высматривал Белка. И, благо, его не было видно.

«Хорошо, — подумал я с облегчением. — А то он бы опять начал: „Куда ты один? Горм сказал!“ Будто это он дед, а не я. — Но на самом деле я понимал: — И всё же он прав. Но сейчас он занят, а мне нужно идти сейчас, пока охотники в лесу, пока Вака с ними. Я же не собираюсь шастать в одиночку постоянно. Только сегодня. Очень надо».

Я понимал, что это небезопасно. Но и дёргать Белка каждый раз, когда мне нужно отойти от стоянки дальше ручья, я тоже не мог. У него своих забот хватает. А больше идти не с кем — у всех работа. Да и в самом деле, даже женщины уходят дальше, чем позволено мне. При том, что я буквально день назад успешно убил взрослого козерога. И неважно, что мне повезло.

Я уже почти миновал последние шалаши и вышел на тропу, что вела к ручью, когда из-за поворота, опираясь на посох, вышел Сови. Шаман двигался медленно, с той особенной, ритуальной плавностью, что была присуща ему даже в обычной походке. Увидев меня, он остановился. Его глубоко посаженные глаза окинули меня цепким взглядом — от заплечной шкуры до пращи на поясе.

— Куда ты путь держишь? — спросил он. Не требовательно, не встревоженно. Скорее с лёгким, почти отеческим любопытством.

— За красной землёй, — ответил я честно, всё ещё помня, что он на самом деле за человек. — Ранд сказал, где её много. Нужна для него… и для одного дела.

Я замолчал, не зная, стоит ли говорить о своём плане с глиной. Но Сови, кажется, и не ждал подробностей. Он смотрел на меня, и в уголках его губ обозначилась тонкая, едва заметная складка.

— Ранд, значит, — повторил он. — Поделился.

— Поделился, — подтвердил я, стараясь понять подтекст. А ведь он точно был. Сови — буквально синоним этого термина.

Сови медленно кивнул, и я посчитал,

Громила, судя по всему, всё-таки выдернул своего подопечного из объятий пращи. И, судя по тому, как Канк мял в руках эту самую пращу и старательно отводил взгляд, ему уже успело влететь за тренировки в рабочее время.

«Ох ты ж… — пронеслось у меня в голове. — Помяни чёрта — вот и он…»

Белк ещё не видел меня. Он сосредоточенно о чём-то выговаривал Канку, рубя воздух ладонью. Но через минуту их путь неизбежно пересёкся бы с моим.

Я покосился на Сови. Шаман стоял неподвижно, опираясь на посох, и смотрел на приближающихся охотников со спокойным, чуть отстранённым любопытством.

— Сови, — шепнул я, стараясь, чтобы голос звучал как можно тише и убедительнее. — Помоги мне. Белк меня не пустит. Ему Горм сказал за мной смотреть.

Шаман медленно перевёл взгляд с Белка на меня.

— Правильно сказал, — произнёс он ровно, без тени насмешки. — Тебя то и дело тянет туда, где льётся кровь.

Я не успел возразить. Белк подошёл вплотную. Увидел меня, замершего у тропы с ношей на плече. Перевёл взгляд на пращу у пояса. На обломанное древко. На Сови, стоящего рядом со мной.

— Куда? — спросил Белк коротко. Вопрос был адресован мне. Я открыл рот, лихорадочно соображая, что бы такое соврать, которое потом не пришлось бы долго отрабатывать.

— За красной землёй, — спокойно ответил вместо меня Сови. — Чтобы задобрить духов гор.

Белк нахмурился. Я физически ощущал, как под его кожей закипает привычное: «Тебе всё мало, Ив? Ты опять удумал…»

Он открыл рот. Но Сови перебил его:

— Ты, наверное, не так понял меня, Большой Волк.

Он прям выделил это имя. Я уже слышал это обращение раньше, но редко. В устах Сови оно звучало не как прозвище, а почти как титул, будто он пытался о чём-то напомнить. И Белк, который секунду назад готовился разразиться гневной тирадой, вдруг осёкся.

— Я попросил Ива, — продолжил Сови с лёгкой, едва заметной назидательностью, — сопроводить меня. К чреву красной земли.

Белк моргнул. Его брови, сведённые к переносице, медленно разошлись. Он посмотрел на меня, потом на шамана, потом снова на меня. В его взгляде мелькнуло нечто новое — не раздражение, а растерянность.

— Тогда… — он запнулся, сглотнул. — Да. Я понял, Сови.

— Вот и хорошо, — кивнул шаман, — что разум твой ясен и слух остёр.

Он помолчал, давая Белку осознать сказанное, и добавил будто между прочим:

— А теперь, разве ты не должен делать жерди?

Белк дёрнулся, бросил быстрый взгляд на Канка, который с облегчением — ну ещё бы, на него перестали орать! — переминался с ноги на ногу.

— Жерди, — повторил Белк. — Да. Мы идём.

Он подтолкнул Канка в плечо. Но перед тем как уйти, обернулся ко мне.

— Чтоб не отходил от Сови, — сказал он строго.

— Как скажешь! — выпалил я с такой готовностью, что даже сам себе удивился. — Даже не думал! Прилипну к нему, как кровь сосны к деревяшке!

Белк ещё помедлил, сверля меня взглядом, но Сови стоял рядом, и спорить с шаманом он не рискнул. Наконец он кивнул — скорее себе, чем мне — и зашагал дальше, увлекая за собой Канка.

Я проводил их взглядом и выдохнул.

— Пронесло… — шепнул я одними губами. — Ты помог мне, Сови. — поблагодарил я.

Шаман не ответил. Я уже сделал шаг к тропе, прикидывая, сколько времени у меня есть, как вдруг резкий, хлёсткий удар обрушился на мою ляжку.

— Ай! — я аж подпрыгнул.

Посох Сови снова замер, уткнувшись в землю, словно и не двигался.

— Куда это ты решил идти?

Я замер, потирая ушибленное место.

— Так… за красной землёй, — пролепетал я, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. — Ранд сказал, где искать…

— А разве не ты меня сопровождаешь?

Я открыл рот. Закрыл. Сови смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Но в глубине его глаз определённо плясали черти.

— Сопровождаю… — обречённо выдохнул я.

— Тогда жди, — сказал он и, не дожидаясь ответа, повернулся к пещере. — Мне стоит взять кость и шкуру. Не этой же… — он бросил пренебрежительный взгляд на моё обломанное древко, — … палкой брать красную землю.

— Но я же… — начал было я, но Сови уже уходил, ловко перебирая посохом.

— Жди! — бросил он через плечо, и его сгорбленная фигура скрылась в тени пещерного входа.

Я остался стоять на тропе. Вокруг кипела жизнь: кто-то таскал жерди, кто-то смолил дерево, другие уже связывали стыки на волокушах, кто-то просто глазел на меня.

«Ну вот, — обречённо подумал я. — Опять попал».

С другой стороны… идти с шаманом всяко безопаснее, чем одному. Да и он же точно знает, куда идти. Хм… да тут не жаловаться надо, а радоваться. И вопросов лишних никто не задаст — ни Белк, ни Вака, ни прочие любопытные.

Как там говорится? Точно — маршрут перестроен.

Когда Сови вышел из пещеры, вооружившись куда лучше меня, мы двинулись к ручью, а там вниз — вдоль него. Здесь, ниже стоянки, лес становился гуще, а воздух — влажнее. Сосны уступали место елям, их тяжёлые лапы нависали над водой, цепляя гладь ручья длинными зелёными космами.

Сови шёл впереди, его посох ритмично постукивал о замшелые валуны. А я взял на себя роль носильщика, как и полагается по статусу. И в отличие от моей шкуры, у шамана был добротный мешок из плотной, хорошо выделанной, дублёной шкуры. И главное…

«Подготовился шаман, — думал я, косясь на орудие в руках Сови. — Это не моя палка-копалка».

У него была полноценная лопата из оленьего рога. Широкая, с мудрёной обмоткой на рукояти. Было видно, что ею частенько орудовали. Но ладно бы это был просто рог. Но нет, это тот самый — рог большерогого оленя. Megaloceros giganteus. Гигант, чьи рога достигали трёх с половиной метров в размахе, чей огромный силуэт застыл на стенах пещер от Ирландии до Сибири.

«В этом ледниковом периоде они исчезнут вместе с мамонтами, шерстистыми носорогами, пещерными львами. Но это будет через тысячи лет. А сейчас —

Я представил этого зверя. Огромного, с благородной, тяжёлой головой, увенчанной короной, которой позавидовал бы любой король. Вспомнил те следы, что видел в долине. И почему-то на душе стало горько.

— Зачем тебе красная земля, маленький волк?

Голос Сови выдернул меня из размышлений. Я поднял голову. Шаман шёл впереди, не оборачиваясь, но явно ждал ответа.

— Неужто ты решил прислушаться к духам? — добавил он, и в его голосе мне послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка.

«Прислушаться к духам? — мысленно хмыкнул я. — Скорее уж к Ранду, который, в свою очередь, ходил за глиной с тобой, Сови. Но… как мне объяснить, зачем мне нужна красная земля? Точнее даже, почему я решил использовать её таким образом?»

Глина здесь, очевидно, была чем-то бо́льшим, чем просто материал. Красная земля. Духи гор. И прочее. И я только теперь начал думать, как воспримут моё обращение с ней. Но волновался я лишь миг. И тут же перескочил на новую мысль — как, верно, интерпретировать моё обращение с ней? Это ведь так и работало.

— Я хочу придать огню добычу, — сказал я осторожно. — И дать племени дар моей охоты. Так велит обычай. Я не знал его раньше. Теперь знаю.

— Это верно, — кивнул Сови. — Но ты не ответил на вопрос.

Он остановился, обернулся.

— Зачем тебе красная земля?

Я сглотнул.

— Я хочу… — медленно начал я, подбирая слова, — не просто придать мясо огню. Я хочу, чтобы духи гор и земли… вкусили его. По-новому.

Сови молчал, глядя на меня с непроницаемым выражением. Я лихорадочно соображал, как выкрутиться.

«Как мне вообще это объяснить? Керамика, запекание и обжиг, гипс, термическая обработка, изменение структуры глины… Да он же решит, что я сошёл с ума».

Но шаман не выглядел рассерженным или подозрительным. Скорее — заинтригованным.

— Я однажды видел… — выпалил я первое, что пришло в голову. — Видел, как мясо готовили в земле. Пламя было над ним, а не под ним.

Это была не совсем ложь. В Эфиопии, у племён долины Омо, я действительно видел, как запекают мясо в земле. И технология была не так далека от керамики.

— Интересно, — произнёс Сови.

Я уже хотел перевести дух, но шаман вдруг спросил:

— Но это ли всё? Уна сказала мне, что ты даруешь Ранду новую шкуру из земли. Это правда?

«Молодец, Уна… Надо бы провести с ней беседу о том, что можно говорить, а что нет», — подумал я.

— Да, Сови, — ответил я. — Красную шкуру. Дар духа земли.

Я говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово. Не только для того, чтобы убедить его. Но чтобы самому поверить в то, что я говорю. Слышал, это самая лучшая методика при лукавстве.

— Она будет крепка как сама гора. И отдаст свою силу кости Ранда. Кости, что нуждается в крепости.

Сови долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Познания твои далеко за пределами всех лекарей, что я видел, — сказал он. — И не только лекарей.

— Я просто хочу, — сказал я, и голос мой дрогнул, — чтобы племя жило. И не знало горя.

Сови молчал так долго, что я успел услышать, как в ручье, перекатываясь, стучит камешек. Как где-то далеко в лесу кричит птица. Как ветер шевелит хвою.

— Это неподвластно ни человеку, — наконец произнёс он, — ни зверю, ни духу.

Он повернулся и снова пошёл. Я двинулся следом.

— Горе нельзя изгнать, — донеслось до меня сквозь шум воды. — Оно — часть той жизни, что нам дарована.

Мы спускались всё ниже. Ручей здесь делал крутую петлю, огибая массивный скальный выступ, и Сови вдруг свернул не вдоль воды, а вправо, на едва заметную тропу, заросшую жёсткой травой.

— Сюда, — бросил он.

Я едва поспевал за ним. Тропа вилась по самому краю обрыва, цеплялась за корни старых елей, ныряла под нависшие камни. Я представил, как возвращался бы здесь один, без проводника, и содрогнулся.

— Вот, — Сови остановился.

Мы стояли на небольшом уступе, почти скрытом от глаз. Внизу, метрах в трёх, ручей разливался в мелкую заводь, а над ней нависал как бы береговой разрез. Слой за слоем: дёрн, корни, серая земля, и ниже — плотная, вязкая, жирная масса.

Глина.

Иссиня-серая у основания обнажения, но с явными рыжими, красноватыми прожилками, уходящими вглубь породы. А прямо перед нами, на самом уступе, — аккуратный, явно рукотворный срез, где верхний слой уже был снят, обнажая чистый, не тронутый корнями материал.

Я огляделся, прикидывая. Ручей, петля, обрыв. Вода размывает берег, обнажает нижние слои. А ещё — ледник. Конечно, конечные морены, перетёртая в пыль порода, отложенная тысячелетиями в этих долинах. Глина здесь должна быть — и она была.

— Вот красная земля, — сказал Сови.

Я опустился на колени, зачерпнул горсть. Холодная, тяжёлая, податливая.

Моё сердце забилось быстрее.

— Да, — выдохнул я. — Это она.

Мы работали молча, ну как мы — я. Сови одолжил свою роговую лопату. А сам расположился неподалёку, наблюдая за моей работой. Как говорится — вечно можно наблюдать за тремя вещами. И вот, одна из них. А я постепенно наполнял шкуру плотными, холодными комьями, приминал их пальцами, укладывал слоями.

— Духи гор, — заговорил он негромко в какой-то момент, словно в упрёк мне, — не любят, когда их тревожат без нужды. Красная земля — это их плоть. Когда мы берём её, мы должны помнить: что́ духи позволяют нам брать её.

Я замер и дальше решил работать… уважительнее, что ли. Всё же мне пока не удавалось полностью постигнуть их отношения к природе. Это казалось чем-то утерянным, позабытым. Ощущать мир вокруг как живой, разрозненный и в то же время единый организм, где каждая его частица дышит, живёт и умирает.

— Горы стары, — продолжал он, глядя на серые склоны, уходящие в небо. — Они были здесь раньше, чем помнит любой из предков. И будут здесь, когда мы сами уйдём на Ту сторону. Но они холодны, жестоки и сильны. Они не принимают слабых. Только сильных.

Его голос начал напоминать странную песню, и что-то в этой песне резонировало внутри меня.

— А земля, — он постучал пяткой по земле, — земля иная. Она даёт жизнь траве, дереву, зверю. Она принимает

«Надо узнать больше, раз выдалась такая возможность», — решил я.

— А есть духи воды? — спросил я, приминая очередной ком глины и надеясь, что он не окрестит меня «тупицей» из-за пробела в знаниях местной культуры. Если что, всегда можно свалить всё на соколов.

— Есть, — кивнул Сови. — И духи леса. И духи огня. Всё, что ты видишь, чем дышишь, что ешь, — у всего есть свой дух. И каждому нужно своё.

Он сидел и рассказывал о том, как охотники благодарят духа зверя, когда берут его жизнь. О том, как женщины просят землю о щедрости, когда собирают коренья. О том, как духи предков иногда приходят во снах, чтобы предупредить об опасности или указать путь.

Мы закончили собирать глину. Шкура была тяжёлой, но в достаточной мере. Такую можно нести без перерывов. А главное — теперь я знал, где находится глина.

— Можно и обратно, — сказал Сови, окинув взглядом уступ.

— Да, — кивнул я.

«Повезло мне, что он пошёл со мной, — думал я, поднимая мешок. — И глину нашёл быстро, и дорогу показал, и легенды рассказал. Какой продуктивный день. Аж страшно, что что-то может пойти не так».

Мы двинулись вверх, к стоянке. Но, пройдя несколько шагов, я остановился.

— Сови, — попросил я. — Можно мне ещё немного времени?

Он обернулся, приподняв бровь.

— Зачем?

— Козам, — я кивнул в сторону густой травы, что росла по краю ручья. — Нужна трава. Им нечем будет питаться, если я не заготовлю.

— Хорошо. Я подожду, волчонок.

Я опустился на колени и принялся рвать траву, складывая её в охапку, которую потом перевяжу ремнём. Мятлик, овсяница, осока — всё, что попадётся под руку. Козы не привередливы.

И вдруг пальцы мои коснулись чего-то мягкого, пушистого, с неожиданно резким, пряным ароматом.

Я замер. Поднёс веточку к лицу, вдохнул.

— Чабрец, — выдохнул я. — Тимьян ползучий.

Вот он, растёт себе под ногами, никем не замеченный, не сорванный. Маленькие лиловые цветы, тонкие стебли, этот узнаваемый, тёплый, чуть камфорный запах.

«Специи! — закричало всё внутри. — У меня будут специи!»

Я принялся собирать чабрец с лихорадочной жадностью, стараясь не повредить корни. Нужно оставить, чтобы рос дальше. Но эту ветку, эту, и вон ту…

Сови наблюдал за мной с тихим любопытством, но ничего не спрашивал.

«А можжевельник, — вспомнил я. — Мы же проходили мимо, у самого поворота! Его ветви — они тоже понадобятся».

Когда мы пошли наверх, Сови вновь позволил мне задержаться. Я нарвал и можжевельника. Только ветви. Шишкоягоды ещё не созрели — как первого года, так и второго. Но ветвей будет достаточно. Можно было выпросить на стоянке, он всегда был в наличии, но я решил, что лучше иметь свой. Нечего становиться попрошайкой, и так уже должен всем кому только можно и нельзя.

— Та трава там, что ты обрывал, — заметил Сови, — зачем она?

— Она делает еду… лучше, — просто ответил я.

Он кивнул, принимая ответ, и больше не спрашивал. Думаю, после истории с тысячелистником он не сомневался в моих знаниях относительно неизвестных трав. Да и точно задумал на деле понять, зачем она мне.

Мы пошли назад. Подъём был, естественно, тяжелее спуска, ноша тянула к земле, но это не могло омрачить моего настроения. Глина есть. Трава есть. Специи есть.

«Осталось только не опозориться с готовкой», — мрачно напомнил я себе.

Когда мы добрались до стоянки, солнце уже клонилось к западу, но до заката было ещё далеко.

Сови остановился у ручья, опёрся на посох. Я уже хотел попрощаться, как вдруг он заговорил:

— Я буду ждать твоего дара первой охоты, — сказал он. — Вечером, у огня.

— Он будет, — пообещал я. — Обязательно.

Я помялся, глядя на роговую лопату в его руках.

«Давай уже. Нужна же. Палка-копалка не актуальна!» — мужался я.

— Сови, — попросил я. — Можно… можно я оставлю её у себя? Ненадолго. Мне нужно для дара.

Он посмотрел на лопату. Потом на меня.

— Оставь, — сказал он коротко и, не оборачиваясь, пошёл по тропе.

Я остался стоять с роговой лопатой в одной руке и с шкурой, набитой глиной, — в другой.

— Спасибо, — шепнул я в пустоту. — И всё равно не могу я тебя понять, Сови.

Я глубоко вздохнул и направился к своей нише, попутно прокручивая в голове: «Глина есть. Мясо есть. Трава, чабрец, можжевельник — есть. Инструмент есть».

— Пора приступать, — сказал я себе и ускорил шаг.

Я добрался до той самой расщелины рядом с моей нишей и скользнул в прохладный полумрак. Здесь, в глубокой тени скального навеса, воздух был очень холодным. Это было дыхание вечной мерзлоты, что спала глубоко под землёй, но всё же пробивалась наружу сквозь трещины в камне. И это же было лучшим природным холодильником, главное — чтобы солнце не забиралось.

«От ледника всё же есть польза», — подумал я, доставая завёрнутый в шкуру кусок.

Это был кусок ляжки — добротный, плотный, снятый Белком с убитого козла. Мясо было тёмно-красным, почти без жира, упругое под пальцами. И следовательно, просто пожарить его было недостаточно. А вот после всех моих метаморфоз, может, выйдет что-то путное.

Но я сначала проверил Ветра, что уже не спал и вроде ни в чём не нуждался. Выдал козам их травяной паёк, но не всё за раз. По крайней мере, пока едят, точно не будут орать. И уделил минуту Зифу, что с каменным лицом похвастался готовыми микролитами. Я его работу одобрил (будто были другие варианты). И наконец-то был полностью свободен.

И только теперь отправился к ручью, захватив тимьян, можжевельник и немного костного жира. По пути решил сразу зайти к Ранду. Тот спал, что лишь порадовало. И я одолжил мёд, золу от галофитов и бересту. Вроде весь комплект.

Когда пришёл к ручью, спугнул нескольких женщин, что мыли шкуры. Вот такой у меня талант. Они быстренько свернули всё и ушли. А ручей оказался в моём полном распоряжении. Потому я хорошенько промыл мясо под ледяной водой, счищая приставшую шерсть, мелкие соринки, смывая остатки крови. Пальцы немели, и мне приходилось делать перерыв. Но даже когда весь сор ушёл, я продолжал. Только

«А может, они любят с душком? — мелькнула ехидная мысль. — Нет уж. Козёл слишком вонючий, и это точно не дух. Но если вспомнить, какие бывают блюда… по типу хаукарля, копальхема, балюта… О! Точно! Касу марцу! Это, конечно, на Сардинии, но Италия же!» — меня аж передёрнуло.

Через какое-то время я вытащил мясо на плоский камень, дал воде стечь. Пока оно обсыхало на ветру, я расстелил на земле шкуру, поверх неё — широкий пласт чистой берёсты. На берёсту — толстый слой можжевеловых веток, размятых пальцами, чтобы пустили смолистый дух. Сверху, по зелёной подушке, рассыпал чабрец.

Растёр жир пальцами по всей поверхности мяса. Он таял от тепла рук, но застывал на холодном мясе. Затем осыпал золой — не жалея, хорошенько втирая в волокна. И полил мёдом, размазывая его по жирной, солёной поверхности.

«И должен выйти своеобразный солёно-сладкий маринад. И козлятина должна стать мягче. А можжевельник и чабрец перебьют специфический запах», — думал я, представляя себя шеф-поваром. Первым в мире шеф-поваром! Ну а вообще, постоянные разъезды в удалённые от цивилизации места да подглядывание за племенами и не такому научат.

Я уложил мясо на зелёную подушку из можжевельника, присыпал сверху остатками чабреца. Затем аккуратно, стараясь не порвать берёсту, завернул всё в плотный свёрток. Сверху — шкура, и туго перевязал ремнём.

«В следующий раз надо раздобыть лопух, — подумал я, разгибая спину. — Его листья шире, прочнее, и возни с ними меньше. Тогда можно и без бересты обойтись».

Я отнёс свёрток обратно в холод расщелины, оставил мариноваться. Мясо должно пропитаться, впитать в себя запахи и соль. Хотя бы час. Или хотя бы два.

— Не волнуемся. Время есть. — говорил я себе.

На стоянке кипела работа, но я заметил, как несколько взглядов проводили меня до расщелины и обратно. Похоже, уже пошёл слушок, что сегодня вечером я угощаю.

Пора было приступать к следующему этапу, а то никакой гулянки не будет. Я подошёл к Азе. Старик сидел под своим навесом и плёл верёвку из каких-то жёлтых волокон. Похоже на лыко, возможно, сосновое. Лип я поблизости не видел, да и они должны быть большой редкостью в этой местности. И я раньше не замечал, чтобы тут этим занимались. Возможно, я был невнимателен или это не пользовалось популярностью.

«А ведь точно. Находили же элементы даже в районе Франции, как раз этого промежутка. И как раз из хвойных. А уж если неандертальцам была доступна эта технология, то кроманьонцам тем более должна была, — думал я. Но решил списать это на то, что она была довольно новой технологией. И ведь… я знаю, как её усовершенствовать. — Так! Сейчас не об этом!» — одёрнул я себя.

— Аза, — позвал я, присаживаясь на корточки. — Можно выкопать яму? Вон там.

Я показал на место у края стоянки, где раньше был старый очаг. Земля там уже была прокалена, а значит, мерзлота отошла, и никому это место было не нужно.

— Яму? — спросил он. — Зачем тебе яма?

— Для мяса, — честно ответил я.

Он помолчал, переваривая. Потом махнул рукой.

— Коль надо — копай.

Я кивнул и отправился делать именно то, что задумал. И я копал Совиной роговой лопатой, чувствуя спиной десятки взглядов. И, похоже, дело было не в лопате. Женщины у костров замедляли движения. Мужчины, таскающие жерди и шкуры, останавливались перевести дух и смотрели в мою сторону. Дети — те вообще не отводили глаз.

«Смотрят как на сумасшедшего, — усмехнулся я про себя. — Что ж, не в первый раз».

Лопата Сови оказалась отличным инструментом. Не то чтобы рог резал землю как нож масло, но вычерпывал отлично. А основную работу я делал палкой-копалкой (понадобилась-таки), и через тридцать минут у меня была готовая яма — неглубокая, чуть больше моего предплечья в диаметре, с ровными краями.

Я оставил лопату прислонённой к камню и под внимательные взгляды беспардонно отправился в бор.

Дров надо было много. И хороших, сухих деревяшек, которые дадут ровный, долгий жар. Я собирал хворост, ломал сухие сучья, выбирал полешки покрупнее. Укладывал в охапку, перевязывал ремнём и тащил к стоянке.

Когда я вернулся с третьей охапкой, у моей ямы уже собрались дети. Штук пять, самых мелких, что ещё не были заняты никакой работой. Они стояли полукругом, таращились на чёрный провал в земле и шептались.

Увидев меня, они брызнули в разные стороны, как стайка воробьёв. Только пятки засверкали.

— Эй! — крикнул я вдогонку. — Помочь не хотите?

Никто не вернулся.

«Ну и ладно», — вздохнул я.

Костёр я разводил, подражая Белку. Пирит одолжил у Азы, кремень у меня был, трут из сухого сфагнума. Первые три искры ушли впустую, четвёртая зацепилась, затлела. Я подул, подложил тонких веточек — и через минуту у моей ямы весело заплясал огонь.

— Чем занят?

Я поднял голову. Белк стоял рядом, сгрузив на землю охапку длинных, сырых жердей.

— Да так, — пожал я плечами, старательно делая вид, что очень занят раздуванием углей. — Дар готовлю.

— Дар? Первой охоты, что ли? — он перевёл взгляд с костра на яму, с ямы на меня. — В земле?

— Угу.

Он помолчал. А я чувствовал, как в нём борется желание задать ещё тысячу вопросов.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Не подожги тут ничего. — сказал он так, словно был мамочкой хулиганистого мальчишки.

— Как скажешь, — с готовностью кивнул я.

Он ушёл.

Я подбросил дров, дал костру разгореться как следует. И отправился за мясом.

К этому времени охотники уже вернулись. Я заметил их ещё издали: они уселись у большого костра и делили добычу. Вака был среди них. Он посмотрел на меня достаточно долгим взглядом, но ничего не сказал.

А я старался лишний раз на него не смотреть, когда проходил мимо по пути к ручью.

У воды я быстро замесил глину. Добавил воды, вымесил, как тесто, — стараясь выгнать все пузырьки воздуха, убрать мелкие камешки, добиться однородной, плотной массы.

— Ну, главное, чтобы не сильно трескалась. Жар ровный должен быть, — проговаривал я.

Я обмазал мясной свёрток глиной. Слой за слоем, сантиметр за сантиметром, превращая кусок ляжки в пластилиновый кокон. Глина ложилась послушно, обнимала мясо со всех сторон. Я заглаживал трещины пальцами, увлажнял поверхность, делал её

Минут через сорок всё было готово.

Я вернулся к костру. Разгрёб угли, отделил горящие палки. Высыпал часть углей на дно ямы, положил глиняный кокон. Засыпал его оставшимися углями. Сверху засыпал всё землёй. И наконец — сгрёб обратно костёр прямо на место ямы и подкинул свежих дровишек. Но старался следить, чтобы не разгоралось слишком сильно.

— Фух… — выдохнул я, вытирая пот со лба и разгибая спину.

И только тогда заметил, что на меня смотрят теперь вообще все.

Вся стоянка замерла. Женщины, мужчины, старики, охотники — все смотрели на меня, на яму, на костёр. Только Уны и Горма не было видно. Я даже подумал, не делал ли я что-то совсем чуждое или запретное. Вроде нет. Неужто такая реакция на сам сей странный процесс?

— Два часа, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — А лучше три.

Я подбросил ещё пару деревяшек, отряхнул руки и направился к своей нише.

Теперь оставалось только ждать и периодически возвращаться.

Глава 13

«Странно… — думал я, идя к моей грудке углей. — Давненько я не видел Уну. Да и Горма тоже», — а ведь уже вся община собралась поглядеть на моё представление.

Солнце к этому моменту почти зашло, оставляя лишь небольшую полосу света и окрашивая рваные облака в багрянец. Но и оттого не было толка, так как деревья загораживали площадку. И я, как всегда, размышлял: эффективно ли это? С одной стороны, площадка закрыта от ветра, с другой — от солнца… Ха. Вот ничего я с собой поделать не могу, уметь бы отключать этот мозг.

Но это было неважно. В костры подбросили дров, и те густо освещали пространство тёплым светом. Сейчас все уже покончили с работой. Это был тот миг, знаменующий, что ещё один день прожит, с работой покончено до того, как костёр неба вернётся на следующий день. Община собиралась группами по интересам: плетя шнуры с бусинами и косточками, вырезая деревянные фигурки или нанося резьбу на своё копьё. Кто-то молча ел вечернюю похлёбку, сдобренную сушёным мясом, корнями и съедобными листьями. Другие наоборот — чавкали, шутили, рассказывали истории. И никого, кроме, наверное, меня, не смущали тихие стоны, доносящиеся из некоторых шалашей. В общем — каждый был занят тем, чем хотел.

И всё же, даже на этом этапе чётко прослеживалось разделение на протоклассы, насколько вообще был применим этот термин. Ведь если приглядеться — охотники сидели вместе, а с ними молодые девушки и юноши, привлечённые естественной силой и уверенностью, которую они источали. Только преследовали юноши и девушки разные цели. Те же, кто в основном работал на стоянке, назову их — мастера, сидели своими группами и обсуждали прошедшую и будущую работу, но в основном хвастали и травили байки об огромных сверкающих камнях, белых шкурах, чёрных деревьях — обо всём, что подходило под разряд «сверх понимания». Старики же по большей части развлекали детей, правда большинство развлечений пыталось хоть как-то вбить им знания предков и собственный опыт. И подобное относилось к подавляющему большинству людей в общине. Хотя были и исключения, те, кто не вписывались в рамки усреднённых групп.

— Так что ты делаешь? — вновь решился Белк на вопрос.

Он долго сомневался, следует ли ему под такими внимательными взглядами заводить со мной разговор. Но когда люди начали терять интерес к моим скучным действиям: ниша — костёр — разгрести угли — ниша, он решился подойти.

— Зачем это делаешь?

— Погоди немного и узнаешь, — ухмыльнулся я.

Белк прорычал что-то нечленораздельное и отступил. А я к этому моменту уже начал сгребать тлеющие угли в сторону. Прошло как раз порядка двух с половиной часов. И наступал тот самый момент истины. А в голове крутилась куча вопросов.

«Может, они всё же любят с душком? А если им тимьян не понравится? А соль? Они же к ней не привыкли совсем… Ну хоть мёд и можжевельник у них в постоянном обиходе», — но я-то понимал, что ответить на эти вопросы можно будет только опытным путём.

Поэтому перед тем как начать раскапывать мою земляную печь, я взял широкую кору и сложил её рядом на плоском камне. Будет эдакой тарелкой. И пока бездельничал два часа, выточил острое костяное шило. Грубое, но большего и не надо. Заменит мне вилку. А уж нож у меня был, хоть и пришлось заменить часть камней. Ещё один плюс живицы — её термопластичность, из-за чего процесс починки был не слишком сложен.

И в процессе копания заметил Сови, вышедшего из пещеры и тут же направившегося ко мне. Он остановился рядом, стукнул своим кривым посохом по земле, привлекая моё внимание.

— Долго ещё?

— Когда огонь неба уйдёт — будет готово, — отозвался я, продолжая аккуратно выскрёбывать землю.

— Когда закончишь, раздай всем по куску.

— А как я пойму, когда пора? — спросил я.

— Поймёшь, — просто отозвался он и пошёл к большому центральному костру.

Я же уже выскребал землю по бокам моего мясного свёртка. Но краем глаза продолжал следить за шаманом. Тот остановился у кострища и громко заговорил:

— Волки! Плоть от плоти того, кто носил белую шкуру! Слушайте меня!

Его голос разлетелся по стоянке, и все прочие замолкли, стихли, как стихает шторм. Взгляды устремились к нему.

— Волчонок, тот чьё имя — Ив, вернулся с первой охоты! — прогремел он. — И он желает поделиться с вами даром духов, что позволили ему убить! Что дали ему мясо, кость и шкуру!

А я не знал, что мне делать: внимать, копать или сделать вид, что я камень? Я решил спокойно продолжать делать то, что делал.

— Каждый найдёт свою охоту, но не каждый вернётся с добычей! Вкусите же дар, примите силу, что вела его и вернула обратно! Услышьте духов, что помогли ему, и просите — чтобы помогли и вам, когда придёт тот миг! — дети и юноши, что, видимо, ещё не были на первой полноценной охоте, стали неожиданно серьёзными. Они смотрели на шамана с искренним благоговением и абсолютной убеждённостью. — Те же, кто был на охоте, — когда-то даровали духам добычу первой охоты! Каждый дал кусок Белому Волку и своему Горму! Каждый разделил мясо с тем, кто рядом, и тем, кто делился им с ним! И вот пришло время

Он говорил недолго, но каждое его слово было исключительно наполнено смыслом. Более того, в моём лексиконе одного из величайших языков было недостаточно слов, чтобы описать всё им сказанное. В этих словах было всё: призыв к принадлежности, благодарность и упрёк, благоговение и даже какой-то стыд… Это было чем-то настолько прозрачным, иллюзорным, на грани между богохульством и истинной верой в духов. В его словах виднелось противоречие, но призывное, естественное. Он принимал позицию, что мы забираем что-то у духов, у природы вокруг, что нам не принадлежит. И при этом…

«Но… — мысль зацепилась за что-то неуловимое. — … но тогда почему я чувствую это?»

Я смотрел на свои руки, перепачканные землёй и золой, и вдруг остро осознал: я здесь по-настоящему чужой. Я пришёл из мира, где духи давно умерли, где их вытеснили формулы, законы физики, причинно-следственные связи. Где кровь — это просто биологическая жидкость, а смерть — остановка сердца и прекращение мозговой активности.

Но сейчас, слушая Сови, глядя на этих людей, впитывающих каждое его слово, как сухая земля впитывает первый дождь, — я не чувствовал себя выше. Я не чувствовал себя умнее, просвещённее, «развитее».

Я чувствовал себя беднее.

Потому что у них было то, что я потерял ещё до того, как родился. Целостность. Они не отделяли себя от леса, от гор, от зверя, которого убивали. Они не говорили «природа» — потому что не было слова для того, что находится снаружи. Они сами были этим снаружи. Частью. Кровью от крови мира вокруг.

Может, я всё понял не так. Может, для них это было проще: убил зверя — поделись мясом, не жадничай, и завтра тебе тоже дадут кусок. Взаимовыручка, такой вот коллективный договор каменного века.

Но я не мог не замечать нити, которые сплетают охотника и старика, женщину и ребёнка, живых и мёртвых, людей и тех, кто придёт после. Нити, которые тянутся от клыка на моей шее к волкам во тьме, от роговой лопаты Сови — к большерогому оленю, от моего ножа, вонзившегося в горло козла, — к самому козлу, который теперь не просто еда, а «дар», «жертва», «обмен».

Они не просто верят в духов. Они их знают.

Так же, как я знаю, что завтра взойдёт солнце. Не потому, что я верю в восход. А потому, что он всегда всходил.

«Их правда не слабее моей, — подумал я вдруг с какой-то пугающей ясностью. — Она просто другая. И, может быть, для этого мира — она единственная правильная».

Я посмотрел на свою земляную печь. На потрескавшуюся глину, сквозь которую уже сочился тонкий, дразнящий аромат. На кору-тарелку, на костяное шило, на нож.

Всё, что я делал, — я делал, чтобы выжить. Чтобы доказать что-то. Чтобы защитить себя.

Но сейчас, когда Сови сел у костра и стоянка замерла в ожидании, я вдруг понял, что всё это — мои технологии, мои «инновации», мои попытки притащить сюда будущее — не имеет смысла, если это не вплетётся в эти нити.

Если не станет частью их правды.

«Но над этим лучше думать позже. А сейчас надо бы закончить с этим ритуалом, — думал я. — Ха! Будто второй раз женюсь!»

Я решил сосредоточиться на деле, а не философствовать про себя. Раскопав мой клад, я вытащил его из ямки. Пальцы обжигало от глины, но они старательно счищали спекшиеся комья, обнажая твёрдую, звонкую корку. Она потрескалась — там, где жар был сильнее всего, разбежалась негустой паутиной тёмных линий, но держалась. Не рассыпалась и не осыпалась.

«А ведь это почти керамика, — подумал я вдруг. — Самая грубая, примитивная, обожжённая на костре всего пару часов. Но всё равно — керамика. Проживёт она недолго, но зато будет наглядным примером».

Я отломил один из обломков. Тяжёлый, шершавый, с отпечатками моих пальцев, застывшими в глине навечно. Перевернул. Вогнутая сторона была гладкой, чуть маслянистой на ощупь.

— Тарелки, — усмехнулся я. — Целый сервиз.

Я собрал самые крупные осколки, уложил их на бересту рядом с корой. Кривые, неровные, обожжённые до кирпичного цвета.

— Это даже по-своему красиво… — прошептал я.

Стоянка за моей спиной снова начинала гудеть. Люди рассаживались у большого костра, подтягивали шкуры, переговаривались вполголоса. Я слышал обрывки фраз:

— … в землю, говорят, засунул…

— … духи, наверное, научили…

— … а запах, ты чуешь?..

И я тоже чуял.

Густой, плотный, пахнущий можжевельником и чабрецом, — и сквозь эти травы, сквозь дым и смолу, пробивался сам зверь. Яркий козёл!

Я развернул бересту, одёргивая пальцы от жара и пара. И мясо постепенно обнажилось передо мной. Оно было тёмным, почти коричневым снаружи, с тонкой, поджаристой корочкой, иссечённой сеткой трещин. Я надавил пальцем — корочка чуть прогнулась, и из-под неё брызнул сок. Прозрачный, горячий, с золотистыми жирными пятнами.

— Хорошо, — выдохнул я. — Очень хорошо.

Я резал мясо медленно, стараясь, чтобы куски были ровными. Не потому, что это было важно. А потому, что это казалось правильным. Справедливым, что ли.

На каждую глиняную тарелку из имеющихся я положил по одному куску. На берестяную кору — остальные, но порезал не всё. А один оставил в стороне, заранее.

Я выпрямился, обтёр руки о шкуру, как истинный герцог.

«Так! Нельзя так делать!» — одёрнул я себя, чтобы не привыкал к дурным привычкам.

И только теперь понял, что не знаю, что делать дальше. Точнее, в какой последовательности мне их раздавать? Горма-то всё ещё не было.

«Ну не Ваке же… Ни за какие коврижки!» — подумал я.

Потому я взял первую тарелку и подошёл к Сови.

— Сови, — сказал я, протягивая кусок. — Дар первой охоты.

Он принял тарелку обеими руками и кивнул.

И ничего не сказал.

А Горма всё ещё не было. Чёрт! Очевидно, мне либо ждать, либо давать кусок Ваке. Как бы он мне ни нравился, он был одним из ключевых людей общины. Отрицать это было бы крайне глупо. А если я дам кусок кому-то другому, это легко можно использовать как казус белли против меня. Или я, как всегда, драматизирую. Только козу-то он прирезал по весьма понятным причинам. А значит, мои опасения не были беспочвенны.

Я взял вторую тарелку. Огляделся. Вака сидел у дальнего края костра, чуть

Я сделал шаг. Другой.

И замер.

«Что я делаю? — пронеслось в голове. — Я несу мясо человеку, который мечтает меня убить. Который при всех перерезал горло моей козе. Который…»

— Сначала Горм, — прозвучал голос у самого уха. Тихий, спокойный голос.

Я дёрнулся, едва не выронив тарелку. Рядом со мной, глядя куда-то в сторону костра, стоял Аза. Его морщинистое лицо не выражало ничего, кроме привычной, старческой отрешённости. Ну и его фирменная, едва заметная улыбка, самыми кончиками губ.

— Потом Вака, — добавил он так же тихо и, не дожидаясь ответа, заковылял к костру, волоча за собой шкуру.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руках глиняный черепок с мясом.

«Сначала Горм. Потом Вака», — повторил я про себя и словно скинул секундную слабость.

Я вернулся к своей импровизированной кухне, поставил тарелку обратно. Разрезал ещё один кусок. Положил на бересту. Потом ещё один. Тянул время как мог и ждал.

Стоянка гудела. Люди рассаживались, переговаривались, поглядывали на меня и на дымящееся мясо. Дети тыкали друг друга локтями и шептались. Анка, сидевшая у котла, сложила руки на коленях и смотрела прямо перед собой. Белк опять ругал Канка. Дака разговаривал с Хагой. Зиф крутил в руках какой-то сверкающий камень. И Вака всё так же глядел в мою сторону. Тут собралась почти вся община. Не было только Иты, Горма и Уны.

И наконец моё ожидание вознаградилось! Из пещеры вышел Горм!

Сначала мне показалось, что что-то не так. Он шёл медленно, тяжело ступая, и плечи его были опущены. Как-то сутулился… Я прищурился, вглядываясь в полумрак у навеса. Нет, показалось. Он выпрямился, расправил спину, поднял голову — и походка его стала твёрже, увереннее. Как всегда.

Рядом с ним, чуть позади, шла Уна. Её лицо было немного беспокойным, но я заметил, как она бросила быстрый взгляд в мою сторону — и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти улыбка. Но что-то этой улыбке явно мешало.

«Неспроста это. Надо будет узнать», — подумал я. Уж слишком долго их не было.

Горм по-хозяйски подошёл к костру. Остановился. Оглядел общину, а затем посмотрел и на меня.

Я взял самую большую тарелку и подошёл к вождю.

— Дар первой охоты, — сказал я.

Горм принял тарелку. Опустил глаза на мясо, вдохнул запах.

— Это была хорошая охота, — сказал он.

— Да, хорошая, — кивнул я.

Я вернулся к мясу, взял следующую тарелку и теперь понёс её Ваке.

Он неотрывно смотрел на меня, пока я приближался. Его рука, лежавшая на колене, держала кремневый нож. Лицо оставалось каменным. Мужчины рядом замолчали, словно прислушиваясь, ожидая реакции Ваки.

— Дар, — сказал я, протягивая тарелку.

И тут настала пауза. Тягучая, длинная пауза. Я ощутил, как капли пота прокатились по позвоночнику. Как начала дрожать вытянутая рука.

— Большерог — сильный зверь, — вдруг сказал он и взял глиняный обломок.

Я кивнул и тут же ретировался обратно. Естественно, старательно делая вид, что меня данный эпизод вообще нисколько не взволновал. Ага, как же! Это же Вака! Бр-р-р…

«Но похоже, даже он не может противиться этой традиции», — подумал я. Было неожиданно, что он не выкинул ничего эдакого. А я ожидал всякого.

Дальше пошло легче.

Я разносил тарелки — старейшинам, охотникам, женщинам, детям. Каждому, кто сидел у костра. Клал кусок на глиняный черепок, на бересту, на кору. Никто не отказывался. Никто не насмехался. Даже Анка, принимая свою долю, буркнула что-то невразумительное, но в её ворчании не было прежней злости.

И я слышал, как перешёптываются вокруг.

— … странный запах…

— … трава какая-то…

— … а мясо мягкое, смотри…

Даже Ранду отнёс кусок. Но тот лежал отвернув голову у стенке шалаша. Он явно не спал и слышал, что происходит снаружи. Такой вот бунтарь. Я просто оставил кусок рядом с лежанкой и вернулся обратно.

А никто не ел.

«Не понял… А ну-ка ешьте!» — подумал я подходя к костру.

Но все просто держали куски в руках, на тарелках, на листьях — и ждали. Смотрели на Горма. Вождь стоял у костра рядом с Сови. Огонь освещал его лицо снизу, делая морщины глубже, а глаза — темнее. Он медленно обвёл взглядом стоянку, каждое лицо, каждую протянутую руку с мясом.

«Так. Сейчас что-то будет, верно?» — понимал я.

— Духи дали нам охотника. В нём нет крови волка — но есть его дух, — сказал он негромко, но его голос перекрыл шум ветра и треск пламени. — Ив принёс добычу. Разделил её с нами и с духами. Как делали раньше. Как делаем мы. Как будут делать всегда. Ешьте.

Вот так просто закончил вождь.

И к моему искреннему удивлению — все ели молча. Никто не смеялся, не переговаривался. Слышен был только треск костра, дыхание и тихий, влажный звук жующей общины. Это даже немного пугало. Но радовало, что они ели. И ели с наслаждением. Того кусочка было на один укус. Но какой! Я видел, как по лицам растекалось блаженство, их первое полноценное прикосновение к немного более сложной кулинарии, чем пожарить мясо на костре или сварить коренья с помощью камней.

«Надо бы и самому попробовать», — подумал я.

Взял кусочек и закинул в рот. Начал жевать и сразу почувствовал звериный душок. Затем ударил смолистый аромат можжевельника, с оттенком тимьяна. И только потом растёкся вкус — сильный, сладко-солёный, с хвойной свежестью и лёгкой терпкостью. И либо у меня был прирождённый талант, либо я просто давно не ел солёной еды. Вероятно — второе. Но это нисколько не омрачило того мгновения.

«Ох… Надо было схалтурить немного. А если меня теперь в повара определят? А у меня ещё есть планы!» — думал я. Но решил, что в следующий раз немного… поправлю свои кулинарные таланты. Да и лучше найти того, кому это действительно интересно, и передать мои скромные познания. А такой человек после этого сам найдётся.

Когда же все уже точно прожевали, вылизали черепок до дырки и погрызли губы — Горм вновь встал. Он поднял руку, и стоянка замерла, прислушиваясь.

— Волчонок, — сказал Горм, — принёс добычу в стаю. Поделился ею с вами и с духами.

Он повернулся ко мне. И я тут же напрягся.

— Он забрал жизнь, — продолжал Горм, — чтобы дать жизнь.

Костёр выдохнул сноп искр.

— Имя этому волчонку…

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. И в этот миг словно уже не было чужака и вождя, сокола и волка. Был охотник, признающий охотника.

— … Ив, — выдохнул он.

Моё имя, произнесённое этим голосом, в этом свете, среди этих людей, прозвучало как новое рождение и посвящение. Это было совершенно иное ощущение, не то, что было, когда я притащил Ранда с волчонком. Словно тогда оно было вынужденным, и только сейчас — добровольным.

Горм сел, а следом послышался звук со стороны шамана. Он не встал, остался сидеть у костра, скрестив ноги, и его посох замер в неподвижности. Глаза были закрыты. И звук этот шёл из самой его груди.

— Хо-о-о-о-о-ом…

Это не было пением. Не было речью. Это шло изнутри — низкий, глубокий, вибрирующий, рождающийся где-то в самых недрах. Голосом, что в моём мире я слышал лишь в отдалённых уголках, где люди жили по завету предков.

— Хо-о-о-о-о-ом…

Он усилился, обрёл объём и звучание. Обращался в то, что называли горловым пением. И даже если я слышал его прежде, здесь, сейчас, у этого костра, оно было совсем иным.

— Хо-о-о-о-о-ом… Хэ-э-э-э-э-эй…

Моя рука сама, словно повинуясь чужой воле, потянулась к волчьему клыку, висящему на шее. Я сжал его и вдруг почувствовал, как вибрация голоса Сови уходит в камень, в кость, в меня.

А потом я обернулся в сторону бора, будто меня кто-то звал.

Сквозь плотную тьму, что не разгонял свет костров, сквозь чёрные стволы сосен я увидел их.

Глаза.

Десятки пар жёлтых глаз, светящихся в темноте. Волки стояли среди деревьев, на самой границе света и тьмы.

— Ха-а-а-а-а-ан…!

И в такт этому низкому, рокочущему звуку один из мужчин — я не разобрал, кто первый — ударил ладонью по груди.

Тум.

Глухой, плотный удар. Кожа, мышцы, кость. Ещё один. Ещё.

Тум. Тум. Тум.

Два, три, пять, десять ударов присоединились к этому ритму. Мужчины племени били себя в грудь — не сильно, в едином пульсе, и этот пульс сливался с горловым пением Сови в единое целое.

— Хо-о-о-о-о-ом…!

Тум.

— Хэ-э-э-э-э-эй…!

Тум. Тум.

А потом запели женщины.

— И-и-и-и-и-и! Я-а-а-а-а-а!

Высокий, чистый звук, похожий на птичий клич, что проносится по лесу и ищет отклика. Он взмывал над костром, над стоянкой, над соснами, уходя в чёрное небо, усеянное звёздами.

Я был в центре этой первобытной симфонии. Горловое пение шамана, удары мужских ладоней, женский клич, треск костра, шум ветра в ветвях и стук сердца.

И вдруг слева от меня я услышал новый голос.

Уна села рядом, а я и не заметил. Она обхватила колени руками, и её лицо было обращено к огню. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, и из них лилось чистое пение, что не требовало слов, вплетающееся в общий хор.

А справа тяжело и ритмично Белк забил себя в грудь.

Тум. Тум. Тум.

— Хо-о-о-о-о-ом… Хэй! Хо-о-о-о-о-ом… Хэй!

Его ладонь, широкая и мозолистая, опускалась на кожаную повязку снова и снова. Глаза его были открыты, и он смотрел прямо на меня.

И моя рука, всё ещё сжимавшая клык, медленно, словно не слушаясь меня, поднялась.

Тум.

Я ударил себя в грудь. Не сильно, как бы пробуя на вкус.

Тум.

Второй удар. Уже чуть увереннее.

Тум. Тум. Тум.

— ХО-О-О-О-О-ОМ… ХЭЙ! ХО-О-О-О-О-ОМ… ХЭЙ!

Моя ладонь била по рёбрам, и каждый удар отзывался эхом в гулкой пустоте грудной клетки. Я чувствовал, как вибрация расходится по телу, как кровь ускоряет бег, как всё лишнее, наносное, чужое выбивается из меня этими глухими, плотными ударами.

Я не знал, сколько это длилось. Минуту. Час. Вечность.

Но когда пение стихло, когда последний удар замер в холодном воздухе, когда волки во тьме бесшумно растворились в ночи, — я всё ещё стоял у костра, сжимая в кулаке волчий клык.

И теперь вокруг меня было племя.

Моё племя.

И я впервые, по-настоящему, ненадолго ощутил себя не чужим.

Глава 14

Каким бы ни был вчерашний день, на следующее утро я вернулся в свою реальность — ниша, Ветер и стук камня о камень. Сначала было такое ощущение, будто ничего не изменилось. Всё так же кожу пощипывал холодный ветер, сквозь занавешенный шкурой вход в глаза били лучи рассвета, а в животе посасывало от голода.

«Ох, как же есть хочется. Я же вчера так и не поужинал нормально, — подумал я. — Так не пойдёт. В этом мире каждая калория важна, никогда не знаешь, что будет завтра».

Вчера, после песнопения, меня заставили в подробностях изложить весь процесс охоты. Оказывается, это было как частью ритуала, так и одним из способов обучения молодняка. А уж мой болас, похоже, заинтересовал некоторых, в то время как других, мягко говоря, смутил. Это было что-то новое, инородное и странное. А после пришлось и самому выслушивать сказки о радужной рыбе, пойманной прошлой осенью, об охотах и переходах, обо всём, что волновало людей. Не сказать, что я был прям желанным гостем у костра, но никто и не пытался меня выпроводить, даже Вака. Правда, он ушёл сразу после того, как Сови закончил петь, а с ним и большая часть охотников.

Но как только я выбрался из своей ниши, чтобы провести все необходимые утренние процедуры, понял, что всё совсем не так, как было.

И первым свидетельством стал молодой человек лет двадцати. Не слишком высокий, да и не особо крупный. Хотя тело было рельефным, крепким — как, впрочем, у большинства в общине. А кожа была такого цвета… темнее средиземноморской, ближе к латиноамериканской. И глаза, светло-ореховые, хотя у большинства в племени были карие.

«Возможно… Нет. Это, скорее всего, наследие неандертальцев, — подумал я. — В этой общине в принципе было большое разнообразие, опережающее своё время. Это могло объясниться лишь смешением с неандертальцами, которые обладали нужными мутациями генов. И я его видел. Точно. Он был среди охотников вокруг Ваки и одним из немногих, кто остался у костра, — вспомнил я. — Да уж, вот же свезло: при всех плюсах неандертальских генов ему достались, похоже, только светлые глаза». — усмехнулся я про себя.

Этот парень стоял и смотрел на меня. Но не переступал границу, как те

Но важнее было то, чего хочет этот человек?

И я не собирался спешить. Он просто наблюдает, но не зовёт. Значит, и подождать может. Не знаю, откуда это, но мне совершенно не хотелось по первому зову бежать к нему и выпрашивать, чего он хочет.

Вместо этого я сделал зарядку, разминая суставы и затёкшие мышцы. В прошлой жизни, на склоне лет, только это и спасало, а то тело совсем отказывалось слушаться. Следом, вместо того чтобы отправиться на ручей, я покормил Ветра, мы с ним справили нужду в отдалении от нашего жилища, и только после этого я двинулся умываться.

И парень всё ещё ждал у края. Хм… странный какой-то.

— Ив, — сказал вдруг он, когда я проходил мимо с деловитым видом, будто всё это время даже и не видел его.

«Обратился по имени. Кажется, он пятый или шестой, кто так ко мне обратился. Да ещё и сам завёл разговор». — это меня заинтересовало.

— Что? — спросил я, обернувшись.

Он слегка дёрнул уголками губ, прищурился.

— Люди говорят, что, если долго на тебя смотреть, можно увидеть тень Чёрного Волка.

Это ещё что за дурость?

— И как? Увидел?

— Нет. Не увидел, — покачал он головой, будто не был этому рад. — Меня зовут Шанд-Ай, — представился он.

«Интересное имя. Очень интересное, — подумал я. — Оно состоит из двух частей. И переводится примерно как… „первая половина одного волка“ или „первый из двух волков“. Мне было сложно провести аналогию. Погодите-ка… рядом с ним вчера был очень похожий парень примерно такого же возраста».

— Вчера с тобой сидел брат? — прямо спросил я.

— Да, это был он, — кивнул Шанд.

Вот как. Тут далеко не все знают, кто кому брат или сестра. За этим, как я понял, следят старейшины. А семейной привязанности будто вообще нет, только у Иты. Хотя я же не всё видел. Но в данном случае, мне кажется, за его именем кроется то, что второй — его близнец. Пусть они и не как две капли воды, но это точно не могло не отразиться.

— А как имя брата? — спросил я.

— Шанд-Ий, — просто ответил он.

А вот и «вторая половина одного волка». Теперь ясно, как это работает. Правда, его брат ушёл вчера с Вакой. Зачем же остался он? И чего хочет?

— Какой дух поведал тебе об этом оружии? — спросил он, явно намекая на болас.

«Значит, легенда о забытом оружии провалилась окончательно. Я надеялся, что, если Вака догадался, остальные останутся в неведении. Облом… — думал я, перебирая варианты. — И что мне сказать? Паук? Он же сетями ловит, не совсем то, да и сам может оказаться из разряда чёрных. Хотя я вроде собирал паутину, и Сови был не против. И вообще, зачем мне оно надо?»

— Я не слышал духов, мне показали предки. Те, что ушли, а я остался, — сказал я, меняя маршрут. Рано мне ещё рассуждать о духах.

— А та штука? — махнул он головой на пращу у меня на поясе.

— Чего ты хочешь, Шанд-Ай? — прямо спросил я. Лишний раз отвечать на вопросы — значит, придётся запоминать ответы. А он явно не духовная полиция, тут должен быть более приземлённый интерес.

Он нахмурился. И вытащил руки из-под шкуры, которую до того прятал. И я сразу, в тот же миг понял причину — на обеих руках отсутствовали мизинцы и безымянные пальцы. Причём не было видно шрамов, только гладкая кожа. Это врождённое, а не приобретённое.

«Олигодактилия, — вспомнил я нужный термин, при этом в голове звучали лекции по палеопатологии. — Редкий врождённый порок развития. И возможно, это вызвано кровосмешением».

Казалось бы, такая патология — приговор для кроманьонца. Но, помня, что люди тут заботились даже о пролинованных, неудивительно, что он вполне нормально себя чувствует. Да и по виду, три оставшихся пальца на каждой руке отлично функционируют, по крайней мере, нет никаких визуальных опровержений. Удивительно другое…

— Ты охотишься? — спросил я и только потом подумал, как это звучит.

Но не задать этот вопрос я не мог. Мизинец играет огромную роль в хвате, а в случае недостатка мизинца его можно было бы заменить безымянным, так как ребёнок учился бы с детства. Но в данном случае нет и его. Это просто невероятно.

— Охочусь, — он повернул краем глаза, глянув, что там позади. — Но не очень хорошо, — признался он. — Вака не берёт меня на охоту. Я хожу только с братом, но даже тогда…

«Он охотится за тебя? А ты ощущаешь себя обузой?» — подумал я.

— Почему ты пришёл ко мне? Я не могу тебе помочь, если ты думаешь, что с этим что-то можно сделать, — развёл я руками. В общине могли подумать, будто если я помогаю с Рандом, помогал с ребёнком — могу и подобное. Но, естественно, с этим, как и со многим другим, я ничего не мог поделать.

И тут же вспомнилась вчерашняя походка Горма. Нет, мне не показалось. Точно не показалось. Нужно обязательно узнать, что с ним.

А Шанд опустил глаза, но не на землю, а на пращу.

Вот как. Понял. Я же вчера рассказывал, как использовал болас, даже показывал. И Канк всё время занимается с пращей. Теперь понятно, зачем он пришёл ко мне.

— Ты хочешь научиться?

— Это… нет, не хочу, — мотнул он головой и собирался уйти.

— Из-за Ваки? — бросил я вслед.

Но он не остановился.

— Я могу помочь тебе. Научить охотиться! — крикнул я громче, и на стоянке меня услышали, повернули головы. — И не только бросать камни! И дротики тоже! Сильнее, чем любой в племени!

Тут он не выдержал, остановился, развернулся, и лицо его искривилось.

— Зачем ты пытаешься обмануть меня⁈ — рявкнул он.

Тут я увидел Белка, что шёл в нашу сторону.

— Я и не пытаюсь. Я говорю правду, перед всеми духами, — серьёзно сказал я.

— Всё нормально? — спросил Белк, подойдя.

— Да, — кивнул я.

Шанд метнул к нему взгляд и тут же рванул уходить. Но мой дорогой громила

— Стой, — гаркнул он так, будто не был младше, наоборот — почти как вождь на волчонка. — Ты мне что сказал?

— Убери руку… — прошипел Шанд.

— Это, — развёл я руками, — может, поговорим спокойно?

— Он вчера расспрашивал меня о твоих штуках. О праще, о боласе этом, — сказал Белк, всё ещё не отпуская парня. — Ты боишься Ваки, да? Какая разница, если ты охотиться и так не можешь? А? — обратился он уже к Шанду.

— Белк, полегче, — попросил я.

Но, похоже, не требовалось никакого полегче. Наоборот.

— Копьё ты держать не можешь толком! Дротики метать тоже! А я видел, как этот, — он дёрнул Шанда как котёнка, показывая на меня, — палкой дротик бросал дальше, чем я! Хочешь охотиться или нет⁈

Ох ё… Теперь на нас пялились вообще все. Белк вообще чего-нибудь стесняется? Мне нравится, что он такой прямой, но это слишком. Я же не просто так аккуратничал: если Вака почувствует, что я посягаю на его статус… Не надо мне этого. Я и так постоянно на грани. Переломил предсказание шамана, спекулировал информацией, сместил Иту.

— Потише, — сказал я, придвинувшись. — Не надо, чтобы вся стоянка наблюдала за этим.

Белк глянул на меня и отпустил Шанда.

— Плоть не поменяешь, но это не значит, что ты бесполезный, — выплюнул здоровяк в сторону Шанда и пошёл к жилищам.

— Белк! Стой! — крикнул я, но он не остановился.

«Какой-то он раздражённый, — подумал я. — Может, случилось чего?»

А Шанд не ринулся прочь, быстро остыл. Я решил, что надо брать инициативу в свои руки. Я понимал, что и впрямь могу ему помочь. И если я хочу продвинуть свои «штуки», мне нужно немного больше людей, чем один Канк. Может, всё же надавить через Горма? Он же мне дал чёткое задание. Нет. Так не пойдёт, я же уже решил, что насильно проталкивать не выйдет.

— Слушай меня, Шанд, — начал я. Я только сейчас обратил внимание, что всё время смотрю на людей снизу вверх. Мне стоит помнить, что в их глазах — я юнец. И мне нужно постараться, чтобы заставить всех меня слушать. — На закате я буду тренироваться с Канком. Приходи. Можешь просто смотреть, даже издалека. Но приди. Понял?

Он зыркнул на меня и пошёл в сторону жилищ.

Я тоже направился туда же. И увидел Ваку. Он был у своего жилища. И, скорее всего, видел, да и слышал, что произошло. И ещё рядом с ним была Ита. А её я уже давненько не видел. Вот она на меня даже не смотрела. В руках у неё была плетёная корзина и какая-то трава в ней. Издали было похоже на петрушку, только с слишком большими листьями и толстым стеблем. И корни — прям настоящие клубни.

«Интересно, что это?» — подумал я, но не стал зацикливаться и направился к ручью.

Но стоило мне добраться до главного очага, как путь мне преградила незнакомка. Точнее, я её видел, но она никогда ко мне не приближалась.

«А я сегодня пользуюсь популярностью. Но почему никто не может подождать хотя бы до обеда? Я же, если не умоюсь, не проснусь». — думал я.

Передо мной стояла девушка. В руках она сжимала обломок глиняного черепка, один из тех, что я вчера использовал как тарелки.

«Вроде все собрал вчера, — мелькнула мысль. — Похоже, один пропустил».

Я поднял взгляд на девушку и только теперь разглядел её как следует.

Смуглая. Очень смуглая — кожа цвета тёмного мёда, с рыжеватым отливом там, где на неё падал утренний свет. Волосы — чёрные, густые, заплетённые в две тугие косы, и в каждую вплетены мелкие костяные бусины, которые при каждом движении тихо постукивали друг о друга. Лет семнадцать. Или двадцать. Или пятнадцать — у неё была та особенная внешность, когда возраст не угадаешь, потому что черты лица уже сложились, но в них ещё оставалось что-то по-детски округлое, мягкое.

Приятная. Не красивая в том смысле, как я привык понимать красоту. Но приятная — тёплая, живая, с такой энергетикой, что от неё хотелось улыбаться. Совсем не такая, как Уна. Уна была тихой, глубокой, какой-то даже поэтичной… Хотя иногда тоже могла дать жару.

А взгляд… Озорной. Почти ребяческий. В нём плясали такие черти, что я невольно напрягся — от таких взглядов обычно жди подвоха.

— Мясо! — выпалила она и вскинула руку с черепком, как знамя. — Ты как делал?

Я опешил.

— А?

— Мясо! — повторила она, тряся черепком перед моим носом. — В земле! Я вчера ела. Как делал?

— Я… — я мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. — Слушай, я сейчас к ручью схожу, а потом…

— Пойдём! — она вдруг подхватила меня под руку — крепко, цепко, будто боялась, что я сбегу. — Идём к ручью, и ты расскажешь!

«Вот это напор», — подумал я, позволив себя утянуть.

От неё пахло почти как от всех — дымом, сухой травой и ещё чем-то свежим, неуловимым — можжевельником? Нет, не можжевельником. Чем-то другим.

— Зовут-то тебя хоть как? — спросил я, когда мы уже почти вбежали на тропу.

— Ака! — бросила она через плечо, даже не замедляясь.

Ака? И что это значит? Горный ручей? Что-то такое…

— Ты как делал? — продолжала она допрос, волоча меня за собой. — Мясо не твёрдое! Совсем не твёрдое! Пахнет хорошо! Я тоже так хочу!

— Ну… — я попытался собраться с мыслями на ходу. Тропа петляла между кустов, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не растянуться во весь рост перед новой знакомой. — Трава там… пахучая. Тимьян называется. У меня немного осталось, потом дам. А хочешь — покажу, где растёт.

— Хочу! — глаза её вспыхнули, загорелись жадным, почти детским любопытством. — Хочу-хочу!

— Хорошо… — я перевёл дух. — А дальше… зола. Не простая, а от трав, что у белой земли растут. И мёд. Немного. И жир — чтобы мясо не сухим было.

Она слушала, раскрыв рот, и кивала при каждом слове.

— И ещё, — добавил я, чувствуя себя учителем, — мясо надо в ручье мыть. Хорошо мыть. Чтобы… дух зверя ушёл. И мясо впитало дух ручья.

Ака вдруг отдёрнула руку и отскочила от меня, как

— Что⁈ — глаза её расширились, в них мелькнул испуг. — Дух зверя ушёл⁈ Зачем ушёл⁈

Я похолодел.

«Что я такое говорю! Она же поймёт буквально! Для них дух — это не метафора!»

— Запах! — выпалил я, хватаясь за нос. — Слово не то! Я про запах! Чтобы запах ушёл!

И для убедительности понюхал воздух, сморщился и махнул рукой, изображая, как уходит неприятный запах.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, прищурившись. Потом лицо её разгладилось.

— А-а-а, — протянула она понимающе. — Запах!

И снова вцепилась мне в руку.

— А земля? — спросила она, когда мы уже подходили к ручью. — Красная земля! Я видела! Она камнем стала! А ты ещё закопал!

— Ну… — я замялся. Как объяснить принцип керамики человеку каменного века, когда сам ещё толком не проснулся? — Там всё сложно. Это… долго рассказывать.

— Рассказывай! — потребовала она.

— Давай так, — я остановился и повернулся к ней. — Когда костёр неба поднимется в центр, я расскажу. Хорошо?

Она нахмурилась. В её глазах мелькнуло упрямство.

— Нет. Сейчас.

— Ака, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я сказал: когда небесный костёр станет в центре. Тогда расскажу.

Она напряглась. Я видел, как в ней боролись два желания — настоять на своём и согласиться. Я боялся спугнуть её: такой энтузиазм редко встречался в общине, где большинство смотрели на меня с подозрением или равнодушием, а то и ещё хуже.

Но голова моя действительно не работала. Я ещё не проснулся.

— Ладно, — выдохнула она наконец. — Приду.

И, задрав голову, ткнула пальцем в небо, туда, где солнце только начинало свой путь к зениту.

— Когда будет там!

И умчалась, даже не попрощавшись, только косы с костяными бусинами хлестнули по спине.

Я остался стоять у ручья, глядя ей вслед.

«Какое-то слишком насыщенное утро, — подумал я. — Сначала Шанд, теперь Ака. И это после вчерашнего…»

Я опустился на корточки у воды. Ледяная, обжигающая — то, что нужно, чтобы прогнать остатки сна. Плеснул в лицо раз, другой, третий. Почувствовал, как тело начинает оживать. Напился прямо из ручья, зачерпывая ладонями. Вода была чистой, чуть сладковатой, с привкусом камня и корней.

И вдруг пришла мысль, что надо бы ещё зубами озаботиться. И чем раньше, тем лучше. Тут со стоматологией всё сложно. Помню, в Эфиопии племена долины Омо использовали ветки какого-то кустарника. Расщепляли кончик, жевали, пока он не становился мягким, и чистили. Кажется, это был…

Хруст.

Я замер и медленно повернул голову.

И тут же выдохнул. Это была Уна.

— Не хотела тебя испугать, — мягко сказала она.

— Да я не испугался.

Она присела на корточки у самой воды, подобрав под себя шкуру, и смотрела на меня с тем особенным, тёплым выражением, которое появлялось у неё, когда она наблюдала за тем ребёнком.

— Ты очень любишь воду, — сказала она тихо.

Я плеснул себе в лицо ещё раз, наслаждаясь ледяной бодростью.

— Всем нужно любить воду, — ответил я, вытираясь рукой. — В ней дух жизни.

Она кивнула, запоминая.

— Как там Ранд? — спросил я, выжимая волосы.

— К нему пришла Ита. Я ушла.

Я насторожился.

— Не беспокоишься, что она может что-нибудь…

Она мотнула головой.

— Нет. Она… дорожит им. Как Дака дорожит шкурами и кровью сосен.

Я усмехнулся. Надо же. У неё и впрямь есть чувство юмора.

Но усмешка сползла с лица, едва я взглянул на неё внимательнее. Что-то было не так. Она сидела напряжённо, губы сжаты в тонкую линию, пальцы теребили край шкуры.

— Что случилось? — спросил я прямо.

— Ничего, — ответила она слишком быстро. — Всё в порядке. Ребёнку стало намного лучше. Он ест хорошо.

— Это хорошо, — кивнул я, не сводя с неё глаз. — А кто его родители?

Она непонимающе нахмурилась.

— Ну, — пояснил я, — те, кто дал ему жизнь. Кто родил? От чьей он плоти?

— Белый Волк дал жизнь, — ответила она, и в голосе её прозвучало недоумение — как будто я спросил, откуда берётся снег на вершинах гор.

— Нет, — мягко поправил я. — Кто родил. Женщина. И мужчина.

— Така ушла на Ту сторону зимой. А мужчина… — она пожала плечами. — Не знаю.

Она помрачнела ещё сильнее. Я смотрел на неё и понимал — что-то случилось. И это что-то связано с Гормом и их вчерашним отсутствием.

— Зифу очень понравился мягкий красный камень, — сказала она вдруг, меняя тему.

Я моргнул. Красный камень? А, глина.

— Он разговаривал с тобой? — уточнил я. — Он это не любит.

— Он порезал руку, — пояснила Уна. — Приходил ко мне.

Ну… это неизбежно. Кремень и обсидиан, если отщеп правильный, становятся острее любого железного лезвия.

— А что за проклятье… — она запнулась, подбирая слова, — приносит боль в спину?

«Вот оно!» — подумал я.

— Боль в спину? Где?

Она показала в районе поясничного отдела, даже немного выше.

— Много чёрных духов могут вызывать боль, — сказал я осторожно. — Что ещё, кроме боли? Человек молод? Стар? Боль острая, как от пореза, или тупая, как от удара?

— Не молод, — тихо сказала Уна.

Точно Горм.

— Боль сильная, — продолжала она. — И ещё… будто спина всё время в напряжении. Как перед прыжком.

Симптом «вожжей». Мышцы спины вдоль позвоночника напряжены, как канаты. Организм пытается создать мышечный корсет, чтобы обездвижить больной участок. Нехорошо.

— Что ещё? — спросил я.

— Утром тяжело ходить, — сказала Уна. — Сначала не может разогнуться, потом отпускает.

Деревянность. У меня самого такое бывало на старости лет. Но здесь всё могло быть куда серьёзнее. Симптом «вожжей» меня особенно тревожил.

— Веди меня к нему, — сказал я, поднимаясь.

Она покачала головой.

— Не могу. Он…

Я взял её за руку. Она вздрогнула, подняла глаза.

— Горм может быть очень сильно проклят, — сказал я тихо, но твёрдо. — Мне нужно его посмотреть.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд. Потом она кивнула, и мы вместе пошли к пещере.

Внутри было темно и сухо, пахло дымом, старой шерстью, травами. У дальней стены, там, где камень образовывал естественное углубление, горел небольшой светильник — плошка с

Горм сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Увидев нас, он не шевельнулся, только перевёл глаза — тяжёлый, усталый взгляд.

— Зачем привела? — спросил он Уну. В голосе не было злости, только усталость.

— Он сам понял, — тихо ответила она.

Горм посмотрел на меня. Я подошёл ближе, опустился на корточки рядом.

— Дай посмотрю, — сказал я.

Мой голос даже не предполагал отказа. Он был бледен, словно силы покидали его. А разве раньше был иначе? Почему я не обращал внимания? Хотя он не давал повода, буквально источал сдержанную силу.

— Когда получил травму? — спросил я, начиная осмотр.

— Не знаю, — голос его стал глухим. — Болит уже несколько зим. Всё сильнее.

Я нахмурился. Если бы это была травма — перелом, трещина, сильное растяжение — симптомы были бы другими. Более острыми в начале, с постепенным улучшением или ухудшением в зависимости от заживления. А здесь уже несколько зим медленное нарастание тупой боли, если Уна верно меня поняла.

— На живот, — попросил я.

Он подчинился — медленно, с трудом, опираясь на руки и осторожно опускаясь на шкуры. Я сел рядом, поднял шкуры. И Уна сразу помогла, придерживая край. Я положил ладони ему на спину.

Пальцы скользнули по жирной коже. Я ощущал мощные мышцы, даже несмотря на его возраст. Но вдоль позвоночника, в одном месте, они были чересчур напряжены. Слишком сильно. Вероятно, тут очаг. Я следовал дальше, надавливал осторожно, продвигаясь позвонок за позвонком. Грудной отдел — нормально. Поясничный — напряжение сильнее. И вот здесь…

Я чуть надавил пальцами в точку чуть выше поясницы.

Горм вздрогнул всем телом. Из его груди вырвался глухой, сдавленный рык.

«А вот и виновник», — подумал я, старательно вспоминая всё, что знал. Все примеры из исследований, распространённые патологии данной области.

— Здесь? — спросил я тихо.

Он не ответил. Но я и так знал.

От этой точки в стороны расходились жгуты напряжённых мышц.

— Боль проходит со временем? — спросил я. — Или не проходит совсем?

— Не проходит, — выдохнул Горм.

«Если бы это был спондилоартрит, то боль ослабевала бы в покое и усиливалась при движении. Но здесь… что-то другое». — понимал я и тут же сужал круг.

— С этими болями, — я осторожно подбирал слова, — ты чувствуешь, что силы уходят? — это было скорее подтверждением, нежели вопросом. Я уже видел, что он слабеет. И, похоже, сейчас было какое-то обострение.

Горм медлил. Я видел, как под кожей ходят желваки, как напрягается челюсть.

— Да, — прорычал он с таким скрытым гневом, неприязнью и отчаяньем, что меня передёрнуло.

«Это похоже на инфекцию. Симптомы подходят. И причём медленная, вялотекущая, годами подтачивающая организм. Но какая?» — начал я углубляться.

Я лихорадочно перебирал в памяти лекции по палеопатологии. Может, бруцеллёз? Он как раз вызывал боли в спине.

— Есть ломота в коленях? — спросил я. — В пальцах?

Горм мотнул головой.

«Раз боли в суставах нет, значит, не бруцеллёз, — понял я. — Может, остеомиелит? Нет, у него быстрое течение, с нарывами, свищами, лихорадкой. Здесь ничего такого нет».

А если спондилолиз? Но при спондилолизе боль обычно отдаёт в ноги, усиливается при нагрузке. Горм говорил о постоянной, ноющей боли, не зависящей от движения.

И тут я нашёл в потоке знаний, в архиве из прошлой жизни, лишь два наиболее подходящих варианта. И оба… нет, я могу ошибаться! Я не доктор! Это уже куда сложнее, чем дизентерия!

И я правда очень хотел ошибиться.

Но Уна заметила, как поменялось моё выражение лица. Она наклонила голову и заглянула в мои глаза.

— Ив, ты сможешь помочь Горму? Что это за проклятье? Скажи, прошу, — чуть ли не взмолилась она.

Я посмотрел в её глаза. В них отражался огонь маленького каменного светильника — жёлтый, дрожащий, неровный. И в них отражалась вера, надежда на меня, на чужака, на юнца, который пришёл из ниоткуда и уже спас одного ребёнка. И от этого внутри всё скрутило.

Но я отнял руки от спины Горма и сжал их в кулаки. Я должен это сказать. Обязан.

— Нет, — прошептал я. — Я не могу ему помочь.

Глава 15

— Что? — прошептала Уна с отчаянным придыханием. — Но ты же помог ребёнку с проклятьем. Если Горм уйдёт…

— Уна, — бросил Горм, стягивая шкуры обратно и вставая. — Иди наружу и проследи, чтобы никто не заходил.

— Должно быть что-то! — не унималась она. — Та трава! С множеством листьев! Или ива! Что-то может помочь побороть проклятье!

— Нет такой травы, что помогла бы от этого проклятья, — покачал я головой, хоть мне и безумно хотелось сказать иное.

— Уна! Иди из пещеры! — уже жёстче сказал Горм. — Давай! Пошла!

Растерянная девушка встала, посмотрела на меня с болью в глазах. В её взгляде была не только печаль по болезни отца, но и страх перемен, что придут за сменой Горма. Она знала, кто следующий претендент. И она была слишком связана с этими изменениями. Они коснутся её много больше, чем прочих. И я не осуждал её за этот страх, ведь точно такой же копошился внутри меня.

Я хотел сказать: «Всё будет хорошо». Но понимал, что ничего хорошо не будет. Поэтому мог только молча смотреть, как Уна идёт к выходу из пещеры.

— Что это за проклятье, Ив? — спросил Горм, прислоняясь к скальной стене, чтобы разгрузить спину. Лицо его оставалось непроницаемым, даже во взгляде не проявилось и намёка на тусклость или уныние.

«Что за проклятье… Я думаю, тут один из двух вариантов. Точнее сказать при таком осмотре сложно. Но склоняюсь всё же не к онкологии, там всё было бы ещё хуже. Хотя, казалось бы, куда хуже. — размышлял я, стараясь перепроверить каждый симптом, найти менее жестокое заболевание. Но всё вело к одному. — Это болезнь Потта или туберкулёзный спондилит. Находки с характерными следами поражения уже не раз доводилось видеть. Если раньше считалось, что туберкулёз — болезнь „скученности“, то современные исследования говорят, что это не обязательно. Что подтверждает тот же скелет из Грот-де-ла-Адам и многие находки неандертальцев».

— Это Червь, что пожирает Кость, — искал я нужные аналогии для объяснения. — Этот Червь отличается от Змея-Пожирателя. Он пожирает медленно, зима за

Данная болезнь может передаваться как воздушно-капельным, так и животным типом. И вся проблема в том, что у взрослых кроманьонцев невероятный иммунитет по естественным причинам. И лёгкие способны без сильных проблем перебороть проклятье. Но… туберкулёз с кровью уходит в кости. И поселяется в позвоночнике. И ждёт, выжидает удобного момента, когда человек достаточно ослабнет — стресс, болезнь, голод.

— Но в какой-то момент слабости он пробудился и начал жрать. Плоть и кость боролись, но они не способны победить этого врага, лишь замедлить, — рассказывал я.

Поселившись в губчатом веществе тела позвонка, чаще всего в нижнегрудных и поясничных позвонках, он годами живёт и развивается, а тело пытается бороться, образуя туберкулёзную гранулёму, что пытается изолировать скопление бактерий. Но со временем гранулёма растёт, костные балки вокруг очага разрушаются. И чаще всего это происходит в передней части позвонка из-за лучшего кровоснабжения.

— И пожирает этот Червь до той поры, пока не проест спинную кость.

— Что будет, когда это случится? — спокойно спросил Горм.

— Кость сломается, подобно скорлупе птичьего яйца. И тогда спину потянет вниз. Тебя начнёт сковывать бесконечная боль. Силы будут всё уходить, а каждое движение даваться с трудом. А на спине вырастет бугор, что не промять и не убрать, — дрожащим голосом рассказывал я, зная, как это происходит, представляя, что за боль он постоянно испытывает. Годы… он терпел боль годы, и она никогда не закончится.

— Когда придёт бугор — я умру?

— Нет, — покачал я головой. — Но ты постепенно перестанешь чувствовать сначала пальцы ног, затем сами ноги, пока…

— Я понял, — прохрипел Горм, не сводя с меня глаз. — Когда кость сломается подобно скорлупе? Когда я совсем потеряю силы?

Тут рассуждать было сложно. Без продвинутых технологий сложно было судить о прогрессе болезни. Насколько сильно повреждён межпозвоночный диск? Перекинулись ли бактерии на соседние позвонки? Я не был врачом, даже если знал, как протекают многие болезни. Моих знаний было достаточно, чтобы сузить круг болезней, но и они основывались лишь на доисторическом периоде.

— Не знаю, Горм. Пять зим или одна. Может, не хватит времени и до перехода на равнину, а может, и до заката. Я правда не знаю, — ответил я медленно.

— Значит, ты не можешь победить это проклятье? — всё же переспросил он. Даже в нём теплилась надежда. Он желал бороться. Это было видно.

И если бы это была ранняя стадия, можно было бы рассчитывать на самоисцеление. Процентов тридцать-сорок, вполне. Только тогда бы я и не узнал, что это. Да и он тоже. А на этой ступени выздоровление невозможно. Тут требовалось хирургическое вмешательство, высококачественная операция. Да и даже выпустив казеоз наружу, я не знал, что нужно делать дальше. Не было и шанса, что я смогу хоть как-то ему помочь. Никто в этом мире на это не способен.

Я просто покачал головой.

— Вот как… — усмехнулся он. — Наверное, это наказание Белого Волка за мою слабость.

— Горм, слабость пришла вместе с проклятьем.

— Нет, волчонок. Я был слаб уже давно… — прохрипел он. — Надо было убить Ваку тогда, когда мы были молоды. А теперь я не смогу его убить. И скоро он станет новым Гормом.

— Сови и Аза не поддерживают его, — попытался я сгладить.

— Плевать на Сови и Азу, — усмехнулся он. — Его поддерживают охотники. Это важнее любого старика и шамана.

— Но они же должны понимать, что Вака…

— Что Вака? Жесток? Непредсказуем? Опасен? — спрашивал он, но ответа не дожидался. — Это всё неважно. Вака сильный, а кто сильный — тот и ведёт стаю. И с ним стая не умрёт. Он воспитает её по-новому, без страха и слабости. Но не всем будет место в его стае… — он взглянул мне прямо в глаза.

— Знаю, — сказал я. — Насчёт проклятья: тебе не стоит идти на верхнюю стоянку. Нужно остаться здесь. Любой переход, напряжение, лишний вес — могут разбить твою кость. Тогда ты станешь тенью себя прежнего. А тут я мог бы продлить твою жизнь.

— Это ли жизнь? — спросил он, вставая.

— Горм, это очень опасно, — постарался я воззвать к его разуму.

— Каждый новый рассвет несёт в себе опасность. Каждый закат отсрочивает смерть.

— Ты же мудрейший из волков! Если ты…

— Закрой рот, волчонок! — рявкнул он, и я весь сжался. — Я много зим вёл эту стаю за собой! И буду вести до самого последнего мгновения, позволенного Белым Волком! Я жил Гормом! И умру им!

— Кость может не пережить перехода, Горм! Послушай же меня!

И тут рука Горма метнулась ко мне и придавила к стене. Огромная пятерня оказалась на груди, давя с нечеловеческой силой. Я машинально ухватился своими руками за его запястье, но не мог сдвинуть её.

«Если он так силён сейчас, то каким был тогда?» — подумал я с содроганием.

— Даже если Сови думает, что ты можешь быть воплощением Волка, не забывай, кто позволил тебе жить. Выйдя из пещеры, забудь всё, что было услышано и сказано здесь, понял?

— Да-аа… — ответил я. В такой ситуации других вариантов ответа не рассматривалось.

— Скоро мы пойдём на верхнюю стоянку. К этому времени найди волков, что видят в тебе то, что видит Сови. Они есть. Те, кто желают большего. Кто ищет то, что не могут дать старики. Сделай их частью себя. Дай им силу, какую не сможет дать Вака.

О чём он говорит? К чему ведёт?

— Зачем? Если Вака увидит, что я собираю свою стаю, он может напасть.

— Не нападёт, пока я жив, — отчеканил Горм. — И ещё… когда я уйду на Ту сторону, тебе не будет больше места в этой стае, ты это понимаешь?

— Да, понимаю, — ответил я не думая.

Вака никогда не простит меня, он на это не способен. Так же как и Ита. Только, может, у Ранда есть какой-то шанс выбрать новый путь. Но об этом рано говорить.

— Вака станет во главе новой стаи. В ней не будет места тем, кто с ним не согласен. Он не будет терпеть, как это делаю я. Он будет

— Я… я не знаю, Горм. Я не такой охотник, как другие, не знаю слишком много. Если я поведу людей, я не думаю, что нам удастся выжить, — честно сказал я. Моё нынешнее положение — результат удачи. Без этой общины ничего бы у меня не вышло. А самостоятельно не было бы и шанса. Когда мне придётся уйти, не думаю, что я смогу выжить в этом мире.

— Ты видишь так много, но не видишь очевидного.

Нет. Как раз я вижу всё. Я видел кости, знаю сотни опасностей, что подстерегают в этом мире. И мало с какими я смогу справиться самостоятельно. Я чужак, мои умения и знания могут раскрыться только в безопасных условиях. Я не смел себя переоценивать. А вести кого-то — это за пределами моих возможностей.

А он всё смотрел и смотрел. Словно искал, ждал нужный ответ в моём взгляде. Но не нашёл. Убрал руку, и я сполз по стене.

— Мне неважно, что случится с тобой, — честно признался Горм. — Но Уна… ты сделал так, что и ей не будет места в этой стае. Белк, Шако… они несут в себе мои мысли. И другие. Вака и Ита не позволят им жить.

— Ты переоцениваешь меня, Горм, — сказал я, вставая.

— Может быть. Но ты должен мне за то, что я позволил тебе жить, — жёстко, твёрдо сказал он, и я невольно собрался всем телом. — Когда побежишь, забери Уну и других, кому нет места в стае Ваки, с собой. Этим ты вернёшь свой долг, волчонок.

И мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Это была просьба неизлечимо больного. Того, кто помог мне. Кто защитил и позволил жить среди этих людей. Я не мог ему отказать, даже если не мог ничего обещать.

— Хорошо. Я сделаю это, Горм, — ответил я.

— А теперь иди, готовься к переходу.

Я вывалился из пещеры будто в другой мир. Всё казалось каким-то кошмаром. Но, к сожалению, это была жестокая реальность.

Уна стояла у входа.

Она ждала. Конечно, она ждала. Вцепившись в свою шкуру побелевшими пальцами, глядя на меня глазами, в которых уже плескалось отчаяние, но всё ещё теплилась надежда.

— Ив, — выдохнула она. — Неужели… неужели нет ничего?

Я остановился. Посмотрел на неё. На её тонкое, измученное лицо, на губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться.

— Я правда ничего не могу сделать, — покачал я головой. — Можно замедлить проклятье, если Горм будет отдыхать. Но он не согласится.

Она дёрнулась, будто я ударил её.

— Но ты же…

— Уна, — перебил я мягко. — Есть проклятья, которые мне неподвластны. Это — одно из них.

Слёзы, что она с трудом сдерживала, хлынули из её глаз. Она не всхлипывала, не закрывала лицо — просто стояла и смотрела на меня, и по щекам её текли крупные, прозрачные капли. Потом резко развернулась и почти побежала прочь, в сторону ручья, прижимая руку ко рту, чтобы заглушить то, что рвалось наружу.

Я не пошёл за ней.

Ей нужно было время. Ей нужно было место, где можно выплакать то, что нельзя вылечить. А я… я не умел утешать. Лена часто упрекала меня, что я слишком люблю говорить правду. И эта правда сейчас была хуже любого проклятья.

И я пошёл через стоянку, находясь в какой-то прострации.

Люди сновали туда-сюда, таскали жерди, шкуры, вязанки травы. Кто-то окликнул меня — кажется, Канк, — но я не обернулся. Шёл, глядя перед собой, к жилищу Ранда. Надо было проверить его, сменить повязку, убедиться, что гниль не пошла. Рутина. Простая, понятная, не требующая думать о смерти вождей и расколе племён.

И тут я увидел Иту.

Она вышла из-за шалашей с корзиной в руках — той самой, с незнакомыми растениями. Крупные листья, толстые стебли, клубни. Она несла её бережно, как несут драгоценность. И когда наши взгляды встретились, в её глазах мелькнуло что-то такое…

Я не мог описать это словами. Торжество? Злорадство? Предвкушение?

Сердце пропустило удар.

Нет!

Мысль пронзила меня, как молния. Я вспомнил, как Ита сидела у жилища Ваки. Как смотрела на меня. Как она дорожит Рандом — «как Дака дорожит шкурами и кровью сосен». И эта корзина. Эти растения. Её взгляд.

Она не могла. Не посмела бы.

Я рванул с места, не разбирая дороги. Влетел в шалаш Ранда, чуть не содрав шкуру с входа.

— Ох! — Ранд дёрнулся на своей подстилке, уставившись на меня выпученными глазами. — Ты чего?

Я замер, тяжело дыша, вглядываясь в его лицо. Обычное. Злое. Живое.

— Нет, — выдохнул я, стараясь унять сердцебиение. — Всё нормально.

И тут я почувствовал запах.

Знакомый. Резковатый, чуть сладковатый, с горьковатой ноткой. Запах хрена. И ещё что-то… сельдерей? Нет, не совсем. Похожее на сельдерей растение.

Я метнулся к Ранду, присел рядом, отдёрнул шкуру, прикрывавшую его ногу. Повязка была свежей. Ничего не изменилось.

— Да что с тобой? — Ранд попытался сесть.

— Лежи, — бросил я.

— Да что случилось-то⁈

— Ита приходила? — спросил я, не поднимая глаз.

— Приходила, — ответил он. — Хотела поговорить.

— Она ничего не делала с раной? Не давала тебе никаких отваров?

— Да не делала она ничего! — раздражённо бросил Ранд.

— А что за стебли были в корзине?

— А мне откуда знать? Никогда их не видел. — пожал он плечами.

«Не похоже, что он врёт», — подумал я.

Я снял повязку, вгляделся в рану. Краснота почти спала, отёк ушёл, края стянулись, подсохли. Всё выглядело… нормально. Даже лучше, чем вчера. Ни гноя, ни неприятного запаха, ни чёрных полосок, бегущих вверх по ноге.

— Ну? — Ранд смотрел на меня с подозрением. — Что там?

— Ничего, — ответил я медленно. — Всё хорошо.

Что же это были за травы? Этот запах и их внешний вид. Что-то знакомое, где-то я видел эти черты. Но где?

И тут я заметил мою глиняную плашку. Мяса на ней не было. Ранд заметил мой взгляд.

— Вкусное получилось, — отозвался он.

— Значит, ты всё же попробовал, — улыбнулся я. Это порадовало меня до странного сильно, может,

— Хорошая охота, — кивнул он, даже не отводя глаз. — Большерог — сильная добыча.

— Неожиданно слышать похвалу от тебя.

— То не похвала. Просто правда.

Я сел рядом с ним на шкуру и опёрся спиной о жердь.

— Если Вака станет новым Гормом… — заговорил я. — Как думаешь, что будет с тобой?

Ранд нахмурился, всмотрелся в моё лицо.

— Если нога заживёт — стану его врагом, — сказал он холодно. — Вака всегда говорил, что только сильнейший может быть Гормом.

— А разве он не учил тебя, чтобы ты однажды стал Гормом?

— Ха… — ухмыльнулся он. — Я тоже так думал. Долго. Лежал тут и думал. Вака никогда не хотел, чтобы я стал Гормом. Он хотел убрать того, кто не дал ему стать вожаком. Он не Ита. Ему не важна плоть от плоти. Теперь я это понимаю. Он не заходил сюда. И никогда не зайдёт.

— А если не заживёт? Если ты не сможешь вновь бегать?

А сейчас он отвернулся к стене из шкур. Наверное, я зря задавал вопросы, на которые знал ответы.

Но Ранд всё же ответил на вопрос.

— Он убьёт меня.

— Повезло тебе с отцом, — горько усмехнулся я.

— Что такое «отцом»?

Раньше я неверно понимал некоторые выражения. Думал, что они понимают значения: сын, брат, отец и мать. Но всё было иначе. Сложнее. А ведь, казалось бы, всё просто. Такие значимые, фундаментальные слова. Но нет, тут они имели куда меньше веса, за редкими исключениями.

— Тот, кто дал жизнь.

— Мне жизнь дал Белый Волк, — отозвался Ранд.

— Да. Теперь я понимаю.

Мы оба замолчали. И каждый думал о своём.

Но меня не покидал этот знакомый запах.

И он мне совершенно не нравился.

* * *

Извиняюсь за задержку. Следующая глава будет в срок.

Глава 16

После посещения Ранда, всё ещё преисполненный мрачными мыслями, я отправился к своей нише. Что бы ни происходило в общине, это естественный ход событий, и со многим я ничего поделать не могу. Та же болезнь Горма мне неподвластна ни в каком виде. Туберкулёз не остановить, он продолжит уничтожать кость — это лишь вопрос времени. Рано или поздно она сломается, и тогда Горм не сможет что-либо противопоставить Ваке — ни с позиции силы, ни с позиции авторитета.

«Сломанный вождь неспособен вести людей… — думал я. — Какой бы мудрый он ни был. Всё же в этом мире главенствует сила. Люди боятся высших хищников и сами подражают им в надежде прикоснуться к их возможностям. Это естественная защита, попытка обрести более уверенную позицию. Даже их тотем — Волк, лишь отражение собственных страхов и желаний».

Но как я ни старался разобраться, что с этим делать, мысли всё сильнее концентрировались на Ите и той чёртовой корзине! Недаром она мне её показала! Словно специально!

— Но зачем? И что это было? — задавался я вопросами по пути.

Запах сельдерея и хрена… Можно было с ходу подумать, что это вёх. Это самая очевидная мысль, но, насколько я помню, у него нет запаха хрена. Да и выглядит он иначе. Вёх больше похож на укроп, чем на петрушку. У него немного другие листья. Но больше всего меня беспокоило, что это за спектакль? Зачем она пошла к Ранду? Чтобы что?

«Показать мне, что может его отравить? Не поверю. Она привязана к своему сыну. Нет, она не станет его травить, даже чтобы насолить мне. Да и если быстро вмешаться, я смогу его спасти. А свалить на меня будет не так просто: у меня просто нет причин убивать его таким образом после того, как сам же спас», — осознавал я.

И к этому моменту я уже подошёл к границе площадки Зифа. Поднял глаза и…

— Где он? — нахмурился я и тут же кинулся к нише. — Ветер!

Благо волчонок был на своём месте. Я осмотрел его — всё было нормально. Никаких признаков вреда. Следом сразу проверил траву у коз. Тоже всё нормально. Осмотрел животных — никаких проблем.

— Что происходит? — прошептал я и увидел идущего Зифа.

— Зиф! — бросил я, спеша к нему. — Куда ты уходил?

— Камень смотреть звали. Красивый, интересный, — пробубнил он, даже не замедлившись.

— Кто позвал?

— А? — повернулся он ко мне. — Охотник.

— Вака?

— Да. Чёрный-чёрный охотник позвал, — сказал он, садясь на своё место.

«Вот урод… И эта сучка! Прости Господи! — подумал я, едва не сорвавшись на крик. — Нет-нет-нет! Это всё не просто так!»

— Зиф, послушай меня, — позвал я.

Тук! Ударил он отбойником по заготовке.

— Зиф!

— Что? — повернул он голову.

— Помнишь Иту? Ту, что кричала тогда, когда я принёс Ветра?

Он тут же нахмурился, кустистые брови сошлись, и это выражение сразу напоминало о его природе.

— Помню. Громкая Ита. Не нравится мне.

— Согласен, мне она тоже не нравится. И я думаю, что она хочет убить Ветра.

— ЧТО? — прогремел он, вставая и держа одной рукой громадный каменный нуклеус. — Убить Ветра⁈

— Подожди, Зиф, не надо, — тут же опомнился я. — Я так думаю. Но это пока неизвестно.

— Почему ты так думаешь, волчонок, что был соколом?

— Духи… они сказали мне, что она опасна для Ветра. Вака… он её мужчина, ты же это знаешь?

— Не понимаю, — махнул он головой. — Почему он её мужчина?

Точно. Как-то не особо, верно, я выразился. Надо играть от другого.

— Зиф. Просто послушай меня. Если ты хочешь, чтобы с Ветром всё было нормально, нельзя уходить от него, когда меня нет. Даже если тебя зовёт Вака, даже если… — я хотел было сказать: «Горм», но понял, что это уже слишком. — Если нужно уйти, дождись меня или позови. И к Ветру никого не подпускай — только тогда с ним всё будет нормально.

— Я понял, Ив, — понуро сказал он, будто я его отчитал. А ведь передо мной был буквально шкаф сто семьдесят сантиметров при весе где-то сто. И почти весь вес — мышцы. — Не буду уходить. Буду ждать.

— Это поможет, — кивнул я. И я был правда благодарен.

—

«Ох, какое разочарование его ждёт, когда этот милый щенок превратится в сверххищника. А сколько мне придётся трудиться, чтобы держать его в узде, — подумал я. — Ему никогда не стать даже близко похожим на пса. И он никогда не станет ручным. Только подчинённым в строгой иерархии, и никак иначе».

И мне было даже немного больно думать, что, если настанет тот момент, когда он выйдет из-под контроля, мне придётся его убить. Надеюсь, мне удастся всё сделать правильно и этого никогда не произойдёт. Всё же Лена постаралась вбить мне в голову как можно больше информации по дрессировке, даже не осознавая, что это когда-то может мне пригодиться.

Я уселся в своей нише, чтобы покормить волчонка. Взял свой мешок. Смесь я хранил в расщелине — там она оставалась холодной. Обновлял каждый день и всегда пробовал сам. Если испортится, щенок может погибнуть. А это было бы жесточайшим ударом по мне. Я в очередной раз капнул немного на внешнюю сторону кисти и попробовал.

— Всё нормально, — шепнул я.

Были подозрения, что она могла что-то подмешать в молоко. Но нет, всё было хорошо. В природе существует ничтожно мало ядов и токсинов, что не проявляют себя на вкус, цвет или запах. В голову приходят всего несколько — таллий, что относится к тяжёлым металлам. Но его использование в этом времени просто нереально представить, да и как бы его очистили. И ещё… рицин, если не ошибаюсь. Но и там всё нереально для этого времени. Получают его из семян клещевины, точнее — из жмыха после отжимания касторового масла. Но клещевина не растёт в этом регионе, особенно при таком климате. Это удел Африки.

— Но не могла же она просто так всё это показать? — продолжал я думать, пока кормил Ветра.

А после этого мы сходили в туалет, и я около получаса наблюдал за щенком. Никаких проявлений яда не обнаружил, и от сердца немного отлегло.

Тогда-то я и услышал крик со стороны стоянки. Задорный, резкий и пылкий. Такой трудно было не узнать после сегодняшнего утра.

— ИВ! КОСТЁР ГОРИТ НАВЕРХУ! КАК ТЫ ДЕЛАЛ!

— Ака… — выдохнул я.

Я вылез из ниши и увидел эту задорную негритяночку. Хотя даже не знаю, можно ли использовать этот термин. Всё же даже при наличии очень тёмной кожи черты лица у неё были совсем не негроидные. Такую внешность можно встретить у жителей Эфиопского нагорья или у народа Тутси, где тёмная кожа сочетается с тонкими чертами лица.

— Иду я!

Может, мне и впрямь стоило немного разгрузить мозг. А то уже везде мерещатся заговоры. Так до реальной паранойи недалеко. Да и нужно прогуляться в бор, собрать живицы и смолы. Ожог Ранда стабилизировался, можно постепенно переходить к использованию живицы, а потом и мази. Да и я же хотел серп сделать из микролитов, а то траву мне в любом случае таскать, а руками рвать совсем не ахти. Сегодня и день солнечный, самое время. Можно как раз собрать и живицу, и сухую смолу для клея. Да и говорят, прогулки по лесу расслабляют. Хотя они не уточняли, относится ли это к лесам, где постоянно обитают волки. Но это не важно — и не к такому привыкнешь.

— Ив! Ив! Ив! — прыгала Ака у площадки, но не переступала. Вот это дисциплина у Зифа построена, что даже девушка с явным синдромом дефицита внимания и гиперактивности не решается войти. — Мне сегодня кормить, когда новь придёт! Нужна та трава! Трава-а-а!

— Да-уж, тут мне понадобится весь мой педагогический опыт…

И поднявшись, я всё же решил напомнить Зифу:

— Зиф, ты помнишь, что я говорил?

Неандерталец сидел на своём месте, сжимая в руках нуклеус, и смотрел на меня исподлобья. В его взгляде читалось что-то среднее между обидой и решимостью.

— Помню. Не уходить. Ждать тебя. Никого не подпускать к Ветру.

— Хороший Зиф, — кивнул я и, поймав себя на том, что говорю с ним как с ребёнком, мысленно усмехнулся. Но он, кажется, даже не заметил — или не придал значения.

Я выбрался с площадки и зашагал через стоянку. Ака прыгала рядом, как мячик: то забегая вперёд, то отставая, и всё это время не закрывала рта.

— Ив! А долго идти? А там много травы? А её все есть могут? А если я сорву не ту? А ты покажешь, какую рвать? А ты мне дашь попробовать? А…

— Ака! — я поднял руку, останавливая этот словесный поток. — Всё покажу. Всё расскажу. Но дай мне сначала дойти до ручья, хорошо?

Она закивала и прикусила губу. Хватило её ровно на десять шагов.

— А почему ты такой грустный сегодня? — спросила она, заглядывая мне в лицо. — Ты вчера весельчак был. У костра. А сегодня — нет.

Я промолчал. Не объяснять же ей про Горма, про болезнь, про то, что вождь скоро умрёт, а Вака скорее всего убьёт меня и ещё пару неудобных людей. Представляю её реакцию. Хотя нет, не представляю.

На полпути к ручью я увидел Горма. Но уже другого, не того, что был тогда в пещере. Как будто два разных человека.

Он стоял у одного из шалашей, разговаривая с мужчиной, который раскладывал на жердях свежие шкуры. Обычный разговор, обычные жесты. Но я смотрел на его спину и видел то, чего не видели другие.

Он стоял прямо.

Слишком прямо. Неестественно прямо. Так стоят люди, у которых каждый мускул спины напряжён до предела, чтобы удержать позвоночник от малейшего движения. Так стоят те, кто терпит боль — каждую секунду, каждый вдох, каждое мгновение жизни.

«Как он это выдерживает? — подумал я с невольным восхищением. — Там же адская боль. Туберкулёзный спондилит — это не просто какая-то боль. Это разрушение костной ткани, микротрещины, воспаление. А он стоит, говорит, даже не морщится».

И тут меня осенила одна мысль.

Корсет.

Ну конечно! Ортопедический пояс, корсет для спины — грубый, примитивный, но он может снять нагрузку с позвоночника, перераспределить вес, дать мышцам хоть немного отдыха. Из толстой кожи, с широкими лямками, с жёсткими вставками.

Вылечить? Нет. Но облегчить муки — да. Дать ему возможность ходить, стоять, хотя бы немного облегчить его страдания.

«Надо рассказать Уне. Дать ей хоть что-то, чем она сможет помочь отцу», — подумал я.

Но

— Ив! — Ака дёрнула меня за шкуру. — Ты куда смотришь? Трава там, в другой стороне! Ты же сказал!

Я отвёл взгляд от Горма и кивнул.

— Идём.

Мы свернули к ручью. Уны и тут не оказалось. Поэтому я выдохнул и повёл Аку к месту, где рос тимьян. Это место было куда ниже, там, где вода разбегалась на мелкие протоки, образуя сырые луговины. По пути я подробно рассказывал, как готовил. Было непросто в принципе объяснить все ходы, да к тому же, когда тебя перебивают каждую минуту. Пришлось пригрозить, что ничего не расскажу. Тогда Ака помалкивала целых три минуты.

Мне в любом случае нужна такая, как Ака. Дело даже не в том, что хотелось бы есть вкусную еду. Я мог заложить в неё главные принципы санитарии, вписать их в рельеф духов и таким обрядом улучшить общую гигиену в общине.

«Очевидно, если у неё будет вкусная еда, остальные будут стараться перенять то, как она всё делает. И таким нехитрым образом можно сподвигнуть всех делать как нужно мне…» — думал я и сам поразился, как это звучит. «Как нужно мне». Нет-нет, это всё только ради племени.

Но сразу же вспыхнули слова Горма о том, что, когда Вака станет во главе общины, мне придётся бежать. А он точно когда-то станет главой. Хотя есть мизерный шанс, что Горм продержится достаточно долго и каким-то неведомым образом сможет удержать этого зверя на поводке. Во что верится с трудом. Но если так случится, я должен буду иметь очень жёсткое и крепкое положение в общине, чтобы даже он не мог меня изгнать.

«Изгнать? — усмехнулся я про себя. — Да о чём я вообще? Зачем Ваке меня изгонять, когда он сможет просто прирезать меня на какой-нибудь охоте. Кто скажет ему слово против? Нет… как ни глянь, всё плохо».

Когда мы добрались до нужного участка, я опустился на колени и провёл рукой по мягкому пахучему ковру.

— Вот. Видишь? Это называется тимьян. Та самая трава, что я клал в мясо.

Ака взвизгнула и тут же плюхнулась рядом, запустила пальцы в зелень, понюхала, смяла мельчайший листик и сунула в рот. И у неё стало такое выражение, будто она сомелье из Пьемонта, а не кроманьонка из пещеры. Хотя примерно в этом регионе должен располагаться Больцано. Может, даже в этой же долине…

— О-о-о! — глаза её расширились. — Вкусно! Странно! Как мясо пахло!

Она принялась рвать тимьян горстями, складывая в подол своей шкуры, и при этом безостановочно говорила, комментируя каждое движение.

— А этот? А этот можно? А этот?

Я отвечал, показывал, объяснял, как рвать и почему нельзя делать так, как делает она. И вдруг поймал себя на мысли, что мне это нравится. Её непосредственность, её искренний восторг, её жадное желание узнать что-то новое. Так не хватало этого в племени.

— Ака, — спросил я, когда она немного угомонилась, — ты очень уж рада этому. Остальные в племени так не реагировали. Даже на само мясо, а тут просто трава.

Она подняла на меня глаза, всё ещё жуя листик тимьяна.

— А они не знают, где вкусно, а где нет, — сказала она так серьёзно, что я невольно улыбнулся. — Они не понимают, что, когда вкусно — значит, духи рады. А когда нет — значит, ты сделал что-то плохое.

Я задумался. А ведь в таком странном разделении на «хорошее» и «плохое» был смысл. Глубинный, уходящий корнями в те времена, когда вкус еды был показателем её безопасности. Горькое — ядовито. Прокисшее — опасно. Вкусное — съедобно, полезно, жизнь. И если привязать это к духам, к их расположению или гневу…

— У тебя дар был ОЧЕНЬ ВКУСНЫЙ! — перебила мои мысли Ака, сияя. — Значит, духи были очень рады! Ты им нравишься! И теперь мне нравишься!

— А раньше? — спросил я осторожно.

Она сморщила нос, размышляя.

— Раньше — нет. Ты странный был. Чужой. Кто знает, что у тебя за дух. Но если бы ты и впрямь был от Чёрного Волка, как Ита говорит, — она понизила голос до шёпота, — не готовил бы так вкусно. Чёрный Волк ест гнилое мясо и пьёт кровь мёртвых.

Я напрягся.

— Ита продолжает говорить, что я от Чёрного Волка?

Ака кивнула, всё с той же наивной улыбкой.

— Ага. Но она тоже странная стала.

— Почему?

— Да она… — Ака замялась, будто решая, говорить или нет. — Она сегодня злую траву принесла.

И для меня словно мир перевернулся. Это оно!

— Что? — я схватил её за плечи. — Ты про ту, что в корзине была⁈ Ты знаешь, что это такое⁈

Ака отскочила, испуганно глядя на меня.

— Ты чего⁈

— Ох, — выдохнул я, заставляя себя разжать пальцы. — Я не хотел, Ака. Не хотел напугать. Но это очень важно. Что за трава? Ты знаешь?

Она смотрела на меня настороженно, но любопытство в её глазах явно перевешивало страх.

— Расскажу, — сказала она медленно. — Если ты ещё раз покажешь, как делал мясо. Вместе со мной.

— Покажу! — выпалил я. — Обещаю! Что за трава⁈

— Я не знаю, как она называется, — Ака пожала плечами. — Но когда мы с Анкой ходим за травами и корнями, она говорит: эту траву брать нельзя. Никогда.

— Почему?

— Анка говорила: много зим назад, когда племя шло по долине, одна женщина взяла эту траву. Поела. И вскоре ушла на Ту сторону.

Яд. Точно яд.

— Но у неё цветы красивые, — добавила Ака мечтательно.

— Красивые?

— Да. Вот такого цвета, — она показала на тимьян, — только ярче. И большие. И много.

«Лиловый, фиолетовый? — задумался я, и меня резко осенило. — И ты называешь себя профессором⁈ Идиот! Это аконит! — рассердился я сам на себя. — Как я мог не понять сразу! Запах хрена и сельдерея! Точно же!»

И внутри сразу похолодело, перебивая пыл гнева и раздражения. Я знал о нём много, как и любой, кто изучает древний мир. И я не смог его определить. Это легендарный органический яд. Каждая часть растения чрезвычайно ядовита. И более того, он не просто так носит такие названия,

Я уже не слушал, что говорит Ака. Тело рвануло вперёд раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Я бежал.

Ветки хлестали по лицу, ручей остался позади, стоянка приближалась с каждой секундой. В голове пульсировала одна мысль:

«Она специально показывала мне его. Проверяла, знаю ли я. И в то же время предупреждала — у неё есть это оружие. Она может пустить его в ход. В любой момент. Против кого угодно. И я собираюсь показать ей, что со мной это не сработает!» — и я понимал, что это может стоить мне жизни.

Я влетел на стоянку, едва не сбив какого-то ребёнка. Люди оборачивались, что-то кричали вслед — я не слышал. Я искал глазами Иту. Но не найдя, отправился сначала в жилище к Ранду. Залетел туда и, не слушая его, схватил мех с отваром ивы, что мы используем для промывания. И тут же отправился к её жилищу.

«Она думает, что я буду подчиняться? Что я испугаюсь? Нет! Не позволю мною помыкать! — вопил мальчишка внутри меня, но профессор кричал о другом: — Это совершенно безумный план! Да и не план вовсе! Я же умру!»

И я даже не помнил, как оказался внутри, только то, что мех бросил у входа.

— Что ты тут… — развернулась Ита.

Сейчас ты узнаешь, что я тут делаю.

Глава 17

— Что ты тут делаешь⁈ — голос Иты был резким, но в нём проскользнула нотка, которой я раньше не слышал.

Это страх?

А моя грудь, тем временем, ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал до жуткого ровно. Слишком ровно. Будто совсем чужой.

— Я пришёл поговорить, Ита, — сказал я, медленно обводя взглядом её жилище. Травы, коренья, пучки сухих стеблей, подобие ступы в углу. И корзина. Та самая корзина с аконитом. — Об этой траве, что ты так хотела мне показать.

Она дёрнулась, но взяла себя в руки. Выпрямилась, вскинула подбородок.

— Не твоего ума дело, что я собираю.

— Ошибаешься, — я шагнул ближе. — Это моё дело. Потому что эта трава — смерть. И ты носила её по стоянке. Показывала мне. Ты знаешь, что она делает.

Она усмехнулась — криво, злобно.

— Даже если ты понял, что ты сделаешь? Кто тебе поверит? Чужаку?

— Горм и Сови уже знают, что это за растение, — соврал я, глядя ей прямо в глаза. — И знают, кто будет виновен, если с даром Белого Волка что-то случится.

Она побледнела. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Никто не знает, на что способна эта трава, — прошипела она. — Никто, кроме меня.

— О, — я позволил себе холодную улыбку, — в этом ты уже ошиблась.

Она отступила на шаг. Рука её метнулась к корзине, но она сдержалась, не взяла.

— Ты всё равно чужак, — выплюнула она. — Кто бы что ни говорил, ты чужой. И когда Вака станет Гормом, никто не вспомнит твоих слов. Никто не посмеет причинить мне вред. Я берегла их много зим! А ты никто!

— Но сейчас Вака не Горм, — отрезал я. — И никогда им не станет, пока Горм жив.

— А долго ли он проживёт? — она прищурилась, и в её глазах мелькнуло торжество. — Я вижу, соколёнок. Я всё вижу. Я боролась с проклятьями задолго до того, как ты увидел свет. Я знаю, что с Гормом. И знаю, что скоро он уйдёт на Ту сторону. И Вака тоже знает.

Я молчал. Она попала в точку. Но я не дал даже мускулу дрогнуть на лице, чтобы она утвердилась в своём знании.

— И что ты планировала? — спросил я тихо. — Отравить меня? Ветра? Моих большерогов?

Она засмеялась. Истерично. Неприятно.

— Я не собираюсь отвечать чёрному духу, что обманул мою плоть. Что обманул всех, — шипела она. — Только я вижу правду! Только я!

— Значит, эта трава, — я кивнул на корзину, — способна убить даже чёрного духа?

Она оскалилась.

— Она убьёт самого Белого Волка, если тот её поест.

И тут я ухмыльнулся, хотя внутри всё стянуло спазмом страха.

Я шагнул к корзине.

Она не успела ничего сделать. Моя рука уже сжимала стебель — тонкий, сочный, с крупными листьями, пахнущий хреном и сельдереем. Сжимала один из страшнейших ядов, существующих в природе.

«Что ты творишь! — закричало всё внутри меня. — Это смертельный яд! Нужно было всё продумать! Так нельзя!»

Но рука уже оторвала лист. Поднесла к подбородку.

— Кто же тогда я, — спросил я голосом, в котором не было ни единой дрожи, — если эта трава меня не убьёт?

Глаза Иты расширились. Лицо её побледнело. Она не верила, не понимала того, что происходило перед ней. И боялась, что я это сделаю. И умру здесь, в её жилище.

— Ты… — прошептала она. — Ты умрёшь… Никто… никто не может выжить! Я видела! Я знаю!

Я медленно, глядя ей прямо в глаза, поднёс лист ко рту.

«Так… всё или ничего. После этого придётся действовать так быстро, как только можно, — прокручивал я в голове. — Любое промедление — и я умру. Идиот! Это безумие какое-то!»

И я сам не заметил, как лист оказался во рту. И я тут же его проглотил. Жевать было нельзя ни в коем случае. И тут же начался отсчёт до того, как я окажусь перед гранью. Этой и Той стороны.

— Запомни этот момент, Ита, — сказал я, чувствуя, как внутри бушует страх, животный ужас от осознанного и бесконечно неестественного решения. — Нет яда, что может убить меня.

Она отшатнулась, вжавшись спиной в стену жилища.

— Но есть огромное множество тех, что убьют тебя, — продолжал я, делая шаг к ней. — И никто, никогда не узнает, почему ты умерла.

А затем я развернулся и вышел.

И в тот же миг схватил мех и бросился к ручью.

«Бежать! К ручью! Срочно!» — кричал я про себя.

Я рванул через стоянку, не разбирая дороги. Ноги несли сами, тело работало на автомате, а в голове билась одна мысль:

«Скоро аконитин начнёт блокировать натриевые каналы, а дальше паралич дыхания, остановка сердца, — вопили мысли. — Даже кусочка этого листа было достаточно! Это уже смертельная доза! А я проглотил лист, целый лист!»

Я полетел вниз, дальше основного места, где пользуются ручьём. Это было очень важно. Ите нельзя знать, что происходило дальше. Даже если я теряю мгновения, что могут стоить жизни.

И я начал ощущать сильное жжение и покалывание во рту. Язык начинал онемевать, словно после действия лидокаина.

— Давай! — крикнул я сам себе.

И влетел в ручей. Рухнул в ледяную воду, зачерпнул пригоршню, сунул пальцы в рот, уже полный слюны, — ещё один симптом. И тут же надавил на корень языка. Рвотный рефлекс сработал почти сразу, подталкиваемый естественной реакцией организма на токсин. Желудок выворачивало наизнанку, вода смешивалась с желчью, с горечью аконита. Я блевал снова и снова, пока не начало казаться, что внутренности выходят наружу. Я уложился в минуты две. Самые важные две минуты за две жизни.

— Ещё не всё… — прохрипел я и начал заливать в себя отвар ивы.

Отвар должен был дополнительно промыть пищевод и желудок от яда. Но главное — танины из ивы свяжут те микродозы яда, которые могли остаться на стенках желудка или в складках слизистой.

И следом новые рвотные позывы. И после всего я просто сидел в ручье, по пояс в ледяной воде, и смотрел на своё отражение. Бледное, мокрое, с безумными глазами и перевозбуждённым лицом.

«Ты идиот, а не профессор… — сказал я себе. — Полный, законченный идиот. Ты мог умереть. Ты до сих пор можешь умереть, если часть алкалоидов уже всосалась».

Я снова зачерпнул воду, прополоскал рот. Выплюнул. Ещё раз. Затем закрыл глаза. Ледяная вода обжигала кожу, но внутри было горячо. Живот сводило судорогой, но сердце билось ровно.

Я всё ещё жив.

— Дурак, — прошептал я одними губами, открыв глаза. — Старый дурак.

Из-за поворота тропы показалась Ака. Она бежала, запыхавшаяся, с подолом, полным тимьяна.

— Ив! Ты чего в воде⁈ — закричала она, подбегая. — Ты мясо решил мыть? А где мясо? А почему ты сидишь? Холодно же!

Я посмотрел на неё и вдруг рассмеялся. Громко, истерично, не в силах остановиться.

— Ив? — Ака испуганно замерла. — Ты чего?

— Ничего, — выдохнул я, вылезая из воды. Зубы выбивали дробь. — Просто… понял одну важную вещь.

— Какую?

— Что жить иногда полезно, — сказал я и, обняв её за плечи одной рукой, опираясь, повёл обратно к стоянке.

— Ты странный, — констатировала Ака. — Но мясо у тебя вкусное. Так что, наверное, духи любят странных.

— Наверное, — согласился я.

В ближайший час остатки аконитина будут разноситься по телу с кровью. И мне нужно быть в нише. Начнёт нарастать слабость. Затем печень начнёт атаковать алкалоиды. И ей придётся работать на пределе, чтобы расщепить аконитин на более безопасные метаболиты. И мне станет ещё хуже. А затем несколько суток придётся почкам выводить эту дрянь из меня.

Но я это сделал. Я показал этой сте… женщине, что не собираюсь подчиняться. И что я не боюсь. Лучшая защита, как говорится, это нападение. И готов поспорить, что ей сейчас очень страшно. Если я умру, то все видели, что я был у неё в жилище. А если выживу… А я выживу! — то она будет знать, что даже такой яд не способен меня убить. Думаю, что даже её дурная голова должна понять: наверное, с этим странным юнцом не стоит связываться. И очень хотелось, чтобы она передала это и Ваке.

«Ничего! Мы ещё побарахтаемся!» — думал я про себя. Унывать — это не про меня. Только вперёд, только победа!

— Ив! Что случилось? — услышал я голос Уны, поднял голову и увидел её.

Она быстро шла к нам. Глаза красные, заплаканные.

— Да я вот решил искупаться, — улыбнулся я.

А она молча закинула мою руку на свою тонкую шею. И вот так вот вышло, что две девушки тащили меня на себе. Как-то не очень мужественно. Ну и ладно. Я же не терминатор.

— Слушай, — шепнул я на ухо Уне, — у меня есть идея, чтобы помочь Горму немного.

— Да? Что? — тут же обрадовалась она, во взгляд вернулась жизнь.

— А? О чём вы там говорите? — тут же отреагировала Ака. — Говорите-говорите! И без меня!

— Потом расскажу, — сказал я Уне.

— Хорошо, — согласилась она.

— Почему пото-ом? Ив! Расскажи!

И я понял, что не стоит при Аке говорить хоть что-то, что способно её заинтересовать. И тут же понял, что заинтересовать её способно всё что угодно.

— Всё, отпускайте, — сказал я перед поворотом на стоянку.

— Но ты же еле идёшь, — сказала Уна.

— Да! Совсем слабый! — вторила ей Ака.

— Мне надо самому. Думаю, следующие два дня я побуду у себя. Уна, сможем поговорить вечером, — сказал я и явно мыслил излишне позитивно.

— А я когда⁈ — влезла Ака.

— Как рак на горе свистнет, — ответил я и заковылял через стоянку.

— Что? Рак? Свистнет? Это как? — слышалось за спиной.

— Я не знаю, — ответила ей Уна.

— Ты знаешь! Вы постоянно говорите! Расскажи! — завелась Ака.

Прости, Уна. Но пока она на тебе. А мне нужно отдохнуть.

* * *

Вы невероятны! Почти 250 комментариев за один день. Просто невероятно. Очень интересно читать ваши комментарии и предположения. Они позволяют мне взглянуть на историю под новым ракурсом, и не скрою — дают действительно интересные идеи.

И раз уже всё известно, то можно сказать, что если бы Ита использовала вёх — Ив не смог пережить этого, и сюжет точно развивался бы иначе. Но вёх куда менее распространён в Альпах (но встречается), его среда обитания — равнины, холмистые влажные места. Но высоту он не любит. А вот аконит растет практически повсеместно в горах

Глава 18

Следующие три дня я занимался тем, что обычно называют «откисанием». И за этим увлекательным занятием почти не покидал своей ниши. Состояние было прескверное, в первый же день поднялась температура, нервная система и сердце сходили с ума. А я вместе с ними. Благо Уна была рядом. Она-то и носила мне кипячёную воду и отвар из почек берёзы — хорошее мочегонное. Собственно, благодаря ему я быстро вывел последние токсины из тела.

«Повезло, что тушка у меня молодая. Уж дури достаточно в юнце, а про иммунитет и говорить нечего», — думал я, перевязывая кожаным шнуром моё новое творение.

Даже в таком состоянии я никак не мог сидеть без дела. И поэтому занялся серпом. И помогла мне в этом первая торговая операция с помощью глины. Правда, я думал, что это произойдёт как-то иначе, но всё вышло как вышло. Единственным достаточно заинтересованным лицом оказалась Ака. Да ещё и сделка на сырую глину, а не запечённую. Она-то и отправилась в бор за живицей и смолой. И первую я оставил для медицинских целей, а вот вторую — старую, пустил на клей.

И данная сделка была не единственным прорывом. Я стал первым, кто использовал керамику для производства чего-либо. Почти промышленность! Ха-ха! На самом деле я просто взял тот черепок, что представлял собой угол на куске мяса. Он был больше всего похож на эдакую корявую и несуразную миску. Вот её-то я и использовал для плавки смолы. Разбил её на мелкие кусочки с помощью шкуры и незатейливого инструмента, что зовётся камнем, и приступил к плавке на водяной бане. Прямо рядом с нишей развёл костерок. С помощью Канка, что попал в мою ловушку, придя узнать, чего я не пришёл на тренировку, выкопал яму. Её устелил шкурой и заполнил водой. А камней уж здесь вдоволь.

И вскоре из кости, микролитов и смолы получился недурной серп. Хотя по форме он был не сильно изогнут, да и кромка получилась «зубастой». Но главное, свою функцию он выполнял. И вот, завязав последний узелок, я улыбнулся этому кривому и неумелому инструменту. Но это был мой инструмент!

«Даже на глаза не показывается, — думал я, глядя на стоянку. — Интересно, рассказала ли она Ваке про то, что произошло. Хотя тот не выказывал какого-то особого внимания к моей персоне эти дни».

— Зиф, — бросил я.

Неандерталец обернулся, глянул на меня недовольно.

— Ой! Я не знал, не увидел, — тут же попытался оправдаться я.

Он сейчас занимался обсидианом. А это дело исключительной концентрации и сложности, высший пилотаж, достойный натуфийской культуры. И любое неверное движение тут же оставит глубочайший порез лезвием, что острее даже самого дорогого стального скальпеля. И всё потому, что эти дни я смог немного «понаправлять» Зифа. Стал его учителем, из тех, кто знает теорию, но никогда не применял её на практике. Благо мне это не требовалось: у этого удивительного неандертальца и впрямь было какое-то сверхъестественное восприятие материала.

— Получается? — спросил я аккуратно, стараясь, чтобы не звучало так, будто я сомневаюсь в его умениях. А то Зиф очень ранимый при всех своих характеристиках.

— Смотри, — сказал он.

Я придвинулся. Он обмотал шкурой часть заготовки, чтобы держаться рукой, и опёр о камень с несколькими слоями более мягкой шкуры. Чешуйка за чешуйкой, он снимал тончайшие слои обсидиана. Уже виднелась листообразная форма для будущего наконечника копья. Самого острого копья в мире. Такая работа с вулканическим стеклом начнётся только через тысячи лет. В моде были простые сплошные отщепы естественной формы. А тут был довольно большой кусок, которому форму придавал сам Зиф.

— Только не забывай, никому нельзя его видеть, — напомнил я.

— Помню, — кивнул он.

«Прости, приятель, — подумал я с лёгким стыдом про себя. — Но эта технология не должна оказаться в чужих руках. Особенно в руках Ваки. Это может в будущем, если и впрямь начнётся кризис, стать ещё одним козырем в моём рукаве». А стыдно мне было оттого, что я использовал их веру в духов в свою пользу. Сказал, что дух гор не любит чужих взглядов. Ну а с моим взглядом всё было стерильно, я же землю в камень превратил!

— Хорошо, — кивнул я. — Я тогда пойду на стоянку. Смотри за Ветром.

Зиф не ответил, только отвернулся и снова сосредоточился на работе.

А я двинулся на стоянку. Наконец-то я чувствовал себя достаточно хорошо. А я ведь столько пропустил! Ладно, ничего я не пропустил. Основной части племени было вообще всё равно на меня, пока я не покидал ниши. Хотя были и те, кому со-овсем не всё равно…

— Ив! Сюда! Сюда! Смотри! — закричала Ака, размахивая руками. Все вокруг тут же шарахнулись.

«Теперь ясно, что это не СДВГ, а образ жизни», — с улыбкой подумал я.

Ака была очень своеобразной. И даже в хорошем смысле. Если все всё ещё держались с осторожностью, даже тот же Белк, то ей словно было плевать на мнение окружающих. И не так, что для вида и самоутверждения, а по-настоящему. Она просто не замечала, как на неё глядят окружающие. А ведь эти дни имя «Ив» раздавалось на стоянке чаще, чем даже причитания Даке, что что-то испортилось, сломалось и так далее. Представляю, как подпрыгивала Ита при каждом таком вскрике.

— Так… попытка номер шесть, — прошептал я, подходя. — Что тут у нас? — спросил я, приближаясь к ямке, где копалась Ака.

Она всё время экспериментировала. Хотя у неё в первый же раз получилось сделать всё так, как надо. Но как только я сказал, что так можно готовить и другие блюда, да ещё и использовать прочие травы и корни, — началась кулинарная гонка Аки с самой собой.

«Надо до перехода сходить за глиной, — подумал я. — Она почти все мои запасы истратила». Но я и близко не жаловался, так как от Аки получил куда больше, чем стоит эта глина.

На второй день моего больничного ко мне заявился Белк, чтобы передать занимательную информацию, которая меня та-а-ак обрадовала!

— Через четыре ночи в путь. Ты готов? — спросил он тогда.

— Ты? А кто Ранда потащит?

И тут я не знаю, то ли моё состояние не позволило мне удивиться как следует, то ли я удивился слишком сильно. Так как смог выдать только:

— Чё?

— Ранда тут оставишь?

— Погоди! С чего я Ранда должен тащить?

— Потому что я не видел, чтобы он ходил сам, — довольно резонно ответил Белк.

— Ты там не забыл, что мы с ним не в лучших отношениях…? Ну так, напоминаю… — проговорил я медленно, подняв обе брови для выразительности.

— Неважно. Ты сказал, что берёшь его на себя. Что вылечишь его. Тебе и тащить. Или Уне. Но у неё и так достаточно скарба.

Сказать, что я в тот момент искренне недоумевал, это сильно приуменьшить значение слова «недоумевать».

— Белк! Проснись, друг мой! — щёлкнул я пальцами перед ним, отчего тот отскочил.

— Ты как это сделал⁈ — теперь недоумевал уже он.

— Да какая разница? Я не потащу Ранда!

— Потащишь. И ещё, как ты сделал это… пальцами?

— Не потащу.

— Значит, он останется на стоянке и помрёт. Тоже недурно. Но как… — уже словно позабыв обо мне, стал он делать странные движения пальцами, в надежде повторить за мной.

— Пусть его отец тащит! Вака! Или этот, как его… Шако! Или на край — Ита! Но не я же! — уже не сдерживался я.

— Ты. Ита несёт вещи.

Ширк! Ширк! Елозил он пальцем о палец.

— Это какой-то бред… — выдохнул я. У меня похоже аж давление поднялось. А мне только тринадцать!

— Ты не понимаешь, да? — вдруг спросил Белк. — Ранд больше не нужен. Он умел только охотиться. А сейчас не умеет ничего. Он не нужен Ваке. Шако больше не смотрит на него как на сильного. Потому что он больше не сильный. Никто не смотрит. Ты должен был оставить его там. Но притащил сюда. Тебе и тащить его туда.

Его логика была до жути обоснованной. Вака не видит в нём сына и никогда не видел. Только пешку в своей игре. Шако так же пресмыкался перед сильным, как и положено таким, как он. Ита его не оставит, только она всё ещё травница — и тут уже племя не даст ей этого. Объективно её вещи и травы полезнее Ранда. Хотя представляю, что она устроит, если ей об этом скажут.

«А что может устроить та, у которой есть столько аконита? — задался я вопросом. — Да. Вряд ли что-то хорошее».

А сейчас мне совсем не нужно было таких проблем. Она и так на пределе, может выкинуть всякое.

Её надо убить.

Что?

О чём я вообще⁈

Убить⁈

Я потряс головой, вытряхивая эти мысли. Нет-нет! На такое я пока не готов. Да и вообще, как можно быть к такому готовым?

Хотя, признаться, тогда в лесу я и впрямь был готов. Ещё немного, и я оборвал бы жизнь Ранда.

Я посмотрел на свои руки, и мне вспомнилось то ощущение, как жизнь большерога угасала в моих объятьях. Как глаза его стали стеклянными. Как перестало биться сердце…

— Тебе надо сделать волокуши.

— А? — опомнился я. — Волокуши?

— Или ты на себе его потащишь?

— Слушай, Белк, а ты…

— Нет, — тут же отрезал он. — У меня много дел. И у Канка тоже. Даже не пробуй заставить его. Я помогаю тебе, но не буду делать за тебя всё. Ты не мой Горм, Ив. Не забывай, сколько ты уже мне должен.

— Извини… Да, я и впрямь обязан тебе многим, — стыдливо сказал я.

— Так ты покажешь?

— Что?

— Как это?

Ширк-ширк!

— Ах… смотри сюда.

С того момента Белк ходил по стоянке и щёлкал пальцами примерно каждые пять секунд. И похоже, ему это очень нравилось.

А вот на меня тогда свалилась ещё одна задача. И при моём состоянии мне либо оставалось ждать, либо искать того, кто сделает это за меня. И этим кем-то оказалась Ака. И мне даже не было стыдно за то, что я перекладываю такую работу на неё, потому как она справилась с ней за один вечер. Да я бы в жизнь так быстро не справился!

Она в тот же день принесла жерди, срубленные каменным топором. Получила выговор от Даке за порчу топора. И тут же где-то раздобыла лоскуты кожи, чтобы связать жерди. Готов поспорить, что у того же Даке, пока он делал выговор.

И в тот же день, под моим руководством, они были готовы. Была выбрана классическая конструкция в форме «А», но с встроенной шкурой-лежанкой. Там будет располагаться выпавший на мою долю бедолага. Так же пришлось укрепить всё получше да подумать над распределением веса. Я даже порывался запрячь мою большерогиню, но посчитал, что управлять ей будет непросто. Всё же нужна удочка, верёвка и морковка. А у меня этого не имеется. Но мысль приберёг.

«Надо бы им имена дать, а то как-то не по-людски…» — подумал я.

— Птица! Сделала, как ты рассказывал! — воскликнула Ака. — Смотри! Смотри! — она сияла так, будто нашла клад, хотя перед ней была всего лишь глиняный панцирь сомнительной красоты.

— Не думал, что ты так скоро попробуешь.

— Канк вчера принёс! Я забрала! Пришлось драться!

— И кто это?

— Большая птица с зелёной грудью! — гордо объявила Ака, ухватив себя за грудь. — Зелёная грудь! Жирная птица!

— Хорошо, я понял, — я уже понемногу привыкал к ней. — Похоже на описание… глухаря.

— Да! Гахаря!

И я улыбнулся, глядя на неё. Она уже четвёртый раз экспериментировала, и каждый раз результат был лучше предыдущего.

Она схватила подготовленную палку и принялась стучать по саркофагу.

Бам! Треск! Бам! Треск!

Панцирь пошёл трещинами. И я сразу ощутил аромат, не такой изысканный, зато очень живой. Запах печёной птицы. Нежный, белковый.

— Смотри! — Ака потянула за один из кусков глины и обнажила птицу. А перья остались в глине. Как я и хотел. Значит, всё сделала правильно. — Перья невкусные! Ты сказал! А они — р-раз! И в красной земле!

Она хохотала, как ребёнок, которому подарили новую игрушку. И я захохотал вместе с ней, глядя на этот триумф первобытной кулинарии.

— Ты умница, Ака, — сказал

— Нет! — она ткнула меня в грудь пальцем, перепачканным золой. — Ты уница. — я уже объяснил значение этого слова. Тут было туго с подобным. — Я просто делаю, как ты сказал.

Она подняла на меня глаза, и я вдруг понял, как близко она стоит. Так близко, что я чувствовал её дыхание на своей шее — тёплое, частое, пахнущее дымом и мятой.

— Это Канк убил, — сказала она вдруг, и в её голосе послышалась гордость. — Той штукой… как её…

— Праща, — подсказал я, стараясь не делать резких движений.

— Да! Праща! — она хлопнула в ладоши. — Они ходили на охоту с Вакой и Белком. Канк камнем — бах! И гухарь упал! Теперь все говорят о этой…

— Праще, — вновь подсказал я.

— Да. О ней, — кивнула она.

Я присвистнул про себя. Платить глиной за информацию — отличный финт. Ака приносила мне не только еду и материалы, но и новости. Это, наверное, самое удачное вложение, какое только можно представить.

«Теперь работа с пращей пойдёт быстрее, — думал я, слушая её щебет. — Шанд-Ай, по её словам, пока не тренируется, но с интересом наблюдает. А уж теперь, когда есть прямой результат, заинтересованных станет больше».

Жаль только, что Канк, похоже, уже лучше меня. Впрочем, чего жалеть? Так даже лучше. Пусть будет умелым охотником, пусть показывает пример. Но и самому тренироваться надо. И с атлатлем обязательно — это мой главный козырь.

Я перевёл взгляд на стоянку и сразу увидел её.

Уна.

Она стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к каменному косяку, держа знакомый свёрток под мышкой, и смотрела прямо на меня. Издалека не разобрать выражение лица, но что-то в её позе говорило: «Пойдём».

— Ака, — сказал я, мягко отстраняясь. — Мне нужно отойти.

— Куда? — она тут же встрепенулась, готовая бежать за мной хоть на край света. — Зачем? Я с тобой!

— Нет, — отрезал я твёрдо. — Я иду один.

Она открыла рот, чтобы возразить, но я добавил:

— А то глины больше не дам.

Эффект был мгновенным. Ака замерла, прикусила губу и провела пальцем поперёк рта — тот самый жест, которому я её научил.

Я усмехнулся и зашагал к пещере.

Внутри всё было так, как и раньше. К сожалению, каждый новый раз производил всё меньшее впечатление на меня. Всё же человек привыкает быстро.

— Я же сказал, — прорычал он, — мне это не надо!

— Но, Горм, — Уна стояла перед ним с куском кожи в руках — тем самым, из которого мы с ней скроили наспех корсет за эти дни. Её голос дрожал, но она держалась. — Это поможет! Ив сказал…

— Ив сказал! — передразнил Горм. — А кто такой Ив, чтобы я слушал его?

Я шагнул в круг света.

— Тот, кто не хочет, чтобы ты сломал себе спину на переходе.

Они оба обернулись ко мне.

— Не лезь, волчонок, — предупредил он.

— Не полезу, — согласился я, скрещивая руки на груди. — Но сначала послушай.

Я кивнул на корсет в руках Уны.

— Эта штука не просто шкура. Это как новая кость, мягкая кость. Понимаешь? Она берёт на себя вес твоего тела. Помогает кости, той самой, которую жрёт Червь.

Горм молчал.

— Если ты не наденешь это, — продолжал я спокойно, — на переходе кость может сломаться. И тогда ты перестанешь быть Гормом прямо там, в горах, под грузом скарба, на глазах у всего племени.

Он дёрнулся, будто я ударил его.

— А что тогда будет с Уной? — спросил я тихо.

Горм перевёл взгляд на дочь. Она стояла, прижимая корсет к груди, и в её глазах блестели слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать.

— Ты не хотел, чтобы она слышала это, — сказал я. — Но она уже слышит. И она имеет право знать.

— Замолчи, — прохрипел Горм.

Я подошёл ближе, взял корсет из рук Уны. Кожа была плотной, толстой, с широкими лямками и жёсткими вставками из бересты, которые мы вшили внутрь при помощи костяной иглы и жил. Мы с Уной три дня подгоняли его, прикидывали, чтобы не нарушить кровоток, но при этом дать максимальную поддержку.

— Это не просто шкура, Горм, — сказал я, протягивая ему корсет. — Это шкура волка.

Он взял её в руки, повертел, ощупывая пальцами грубую кожу.

— Чёрного Волка, — усмехнулся он горько. — Других мы не убиваем.

— Не важно, каким духом была занята плоть, — ответил я. — Волк есть волк. И эта шкура даст тебе силу зверя. Немного его жизни.

Горм долго молчал. Потом поднял на меня усталые глаза, но всё ещё хранящие ту твёрдость, что я видел.

— Ладно, — выдохнул Горм. — Давай сюда.

Уна тихо, радостно всхлипнула.

— Только не надейся, что я буду ходить в этой штуке вечно, — буркнул он.

— Только пока кость не заживёт, — соврал я.

Мы оба знали, что она не заживёт никогда. Но иногда ложь — это единственное лекарство, которое у тебя есть. И если нужно лгать — я буду лгать.

Глава 19

— Ты так и не рассказал, что с тобой случилось, — сказала Уна, когда мы вышли из пещеры, закончив разбираться с корсетом.

— Если я не рассказываю, значит, тебе это не нужно знать, — мягко улыбнулся я, кинув взгляд через плечо.

— Ив, тебе не нужно со всем пытаться разобраться самому.

Я обернулся, а она подошла ближе. И в её глазах я видел бесконечную, искреннюю благодарность и уважение. И она первой, кто больше не видел перед собой ни соколёнка, ни чужака. И даже не волчонка. Она видела Ива. Видела меня.

«Ты слишком добра для этого мира», — подумал я.

— Всё будет хорошо, — легко сказал я. — Может, нанесём визит Ранду? Он должен был уже по мне соскучиться.

Уна вздохнула, понимая, что не услышит от меня большего. Но такой уж удел мужчин: тихо нести в себе этот груз. Меня воспитывали в те времена, когда нельзя было показывать слабость, нельзя сдаваться и отступать, когда слово «мужчина» значило нечто большее, чем просто определение пола. Впрочем, это не мешало

— Ив! Попробуй! — кричала она, ещё не подбежав достаточно близко, но уже вытянув руку с чем-то светлым.

— Ака! Не бегай, ты же упадёшь опять… — раздражённо отозвалась вместо меня Уна.

Ака резко затормозила, остановилась, а потом быстро пошла шагом, да с такой скоростью, что это не сильно отличалось от бега.

— Что там? — спросил я и увидел светлый кусочек мяса, который при этом был обмакнут во что-то тёмное. — Оу. Это мой маринад? — спросил я. «Маринад» было ещё одним новым для неё словом.

— Да. Тут та зола и мёд, листики тимьяна, — рассказывала она и потянулась ко мне, а я на автомате открыл рот.

И тут же кусочек мяса оказался в моём рту. И я сразу же ощутил нежный белковый вкус, не упругой жареной птицы, а томлёный и мягкий. Хотя мёда было, конечно, многовато. Золой было сложно сбалансировать его.

«Эх, если бы мы остались на стоянке, можно было заняться солончаком. Я даже знаю пару способов с грунтовыми водами. Но не судьба», — подумал я.

— Вкусно, — кивнул я.

— Ура! — подпрыгнула Ака.

— Ака, нам нужно идти, — сказала Уна, словно хотела поскорее уйти.

— Опять? Но я хотела поговорить с Ивом, — расстроилась она.

— Не волнуйся, позже поговорим, — сказал я и тут же направился в сторону жилища Ранда через всю площадку. А то Ака за мгновение умеет находить новый предлог.

Уна шла немного позади. Сейчас, за несколько дней до ухода, стоянка совсем изменилась. Большую часть вещей собирали на волокушах. Какую-то часть намеревались оставить в пещере, в надежде, что никто их не найдёт и не заберёт. Жилища будут разбираться в последнюю очередь, в раннее утро перед отправлением. Но всё остальное уже почти было собрано. Оставались только какие-то повседневные вещи и запасы, что будут израсходованы в эти дни.

— Уна, а сколько идти до верхней стоянки? — спросил я.

— А? Сколько? — задумалась она.

Вопрос же вроде простой…

— Ну да, сколько ночей пройдёт?

— Я не понимаю тебя, — покачала она головой. — Мы пойдём наверх и будем идти дальше. Останавливаться, мужчины — охотиться, женщины и дети — собирать. И снова идти.

— Я понял…

Об этом я не подумал… Точно, верхняя стоянка — это не стационарная точка, а множество остановок. И похоже, там будет меньше удобств, чем здесь. Но зато изобилие животных, которые в этой местности уже сильно поредели, да и как раз отправились мигрировать. И вот, община, похоже, будет следовать за этими стадами. Значит, я неверно предполагал, что там будет основательная стоянка на месяц или около того. Похоже, мы вообще не будем задерживаться.

«М-да… надо пересмотреть некоторые планы. Я думал, что смогу найти глину, займусь дёгтем на новой стоянке, а если мы будем в постоянном движении, мне придётся придумать, как совместить это», — осознал я.

Ещё и этот Ранд, будь он проклят. Вот как мне его тащить? Да и как гипс этот глиняный делать, если мы всё время будем двигаться. Без обжига ему сохнуть недели две. И мне по пути придётся добывать капы и бересту и ради них спускаться сильно ниже. А затем тащить вверх. Но ладно, в движении хотя бы не так будут истощаться естественные ресурсы. И, учитывая, что двигаться мы будем в сторону Паданской равнины, скорее всего придётся подниматься и спускаться, петлять по лугам, выискивая лакомые кусочки.

Так. Ты чего выделываешься? Зато увидишь куда больше, да и ресурсами запасёшься. Впереди целое лето! Если позвонок Горма не лопнет раньше. Нет, нельзя думать о плохом.

Кстати, о плохом.

На стоянку входили охотники под предводительством Ваки. В этот раз у них не было крупной добычи. Да и сама добыча представляла собой пятёрку птиц и десяток зайцев. Вероятно, большинство из которых попались в силки. Да уж, улов не самый лучший. И мнение Ваки об этой охоте очень хорошо виднелось на его лице.

— Давай свернём, — шепнула Уна, тоже завидев Ваку.

— Нет, идём дальше.

И мы двигались буквально лоб в лоб. И я заметил, что среди них не было ни Белка, ни Канка. Зато были оба брата Шанда. И, к сожалению, у Айя не виднелось ничего на поясе. Он не нашёл свою добычу. А я подозревал, что Вака взял его в укор Белку, чей подопечный решился пользоваться моей пращей.

«Плохое решение, Вака. Ты не должен руководствоваться личной неприязнью на охоте, от которой зависит вся община. Это неприемлемо», — но я очень хорошо понимал, что всю историю человечества люди совершали такие ошибки по собственной прихоти, из-за которых рушились целые империи.

Казалось бы, масштаб несопоставим, но тут же вспоминалось Хорезмшахское государство. Оно было разрушено из-за глупого, импульсивного и жестокого решения Мухаммеда II. А всё началось с жадности наместника приграничного города Отрар, что пожелал завладеть караваном, отправленным к Мухаммеду для заключения торгового соглашения. Он убил послов и завладел дарами. А когда Чингисхан в надежде сохранить мир отправил новых послов, правитель не выдал своего родственника по его требованию, но ещё и убил послов. И вскоре цветущая, богатая и высокоразвитая цивилизация Средней Азии была полностью разрушена.

И я видел это и здесь, в этой маленькой общине, где не больше пятидесяти человек. Она рушилась. Постепенно и неотвратимо.

«Если я не сумею заслужить уважение в общине до переворота, община обречена… Так не должно продолжаться. Они не хотят видеть очевидное. Прячутся за традициями, духами и собственной гордыней, — понимал я. — Или может лучше… уйти?»

Вака прошёл мимо меня. Ни он, ни я не повернули головы. Не было ни приветственного кивка, ни малейшего жеста. Даже если он сказал, что моя охота была хорошей, это не меняет его неприятия меня. Прискорбно. Но я и не рассчитывал, что он сможет переступить через себя. К сожалению, в его возрасте почти нереально измениться. Как и в моём.

— Шанд-Ай, — позвал я, глянув на шестипалого парнишку, что плёлся позади всех с понурым видом.

Он было хотел пройти мимо. Сделать вид, что не услышал меня. Но я не отстал.

— Шанд-Ай! Стой! — бросил я достаточно громко.

— Заткнись… — прошипел он.

Но охотники уже обернулись, как и Вака, наблюдая, что происходит.

— Приходи вечером. Я научу тебя охотиться. Или так

А затем я обернулся, зная, что на меня смотрят. Это не было опрометчиво или глупо. Это был тот шаг, который требовалось сделать при таком дефиците охотников. Еды становилось меньше, хоть никто не подавал виду. Местность истощена. Те охотники, что есть, слишком часто ходят за добычей. И скоро это обернётся травмами. И всё это подобно снежному кому будет становиться всё хуже и хуже.

— Женщины! Дети! Все, кто может поднять руку, и кто видит дальше носа! У, когда есть хотя бы по два пальца на каждой руке! — громко вещал я, видя, как светлеет силуэт Горма, выходящего из пещеры, как Сови и Аза поднимаются со шкур под навесом, не зная, что происходит. — Я научу вас охотиться, как научил Канка! Каждого!

— А не слишком ли ты мал, чтобы учить других? — прогремел Вака, зашагав ко мне. — Или ты думаешь, что я не могу научить волков охотиться?

Так и хотелось сказать: «Да, не можешь! А ещё — ты идиот!» Но я сдержался. К тому же это было неправдой. Просто этого было недостаточно.

— Я просто хочу помочь тем, кто ещё не может держать копья, — спокойно ответил я.

— Раз побывал разок на охоте, возомнил себя настоящим охотником? Ты когда-нибудь смотрел в глаза несущемуся на тебя однорогу? Бежал от стаи смеющихся волков? Убивал великого зверя?

— Вака, я не сильный охотник, — не отступал я. — И именно поэтому могу помочь. Сила — это ещё не всё.

— Нет! Это всё! Сильный жрёт слабого! Так было и так будет! — начинал он злиться.

— ВАКА! — прогремел голос Горма.

И разом все повернули головы к пещере. А оттуда мерно и твёрдо шёл Горм. Широкие плечи расправлены, грудь колесом. Он даже стал выше, больше.

— Что с ним…? — услышал я шёпот Ваки.

— Это я сказал Иву обучить всех, кто не может держать копья, — он обвёл глазами стоянку. — Но требовать этого я не буду. Вы можете сами выбирать: убивать или ждать, когда убьют. Поверить или сомневаться. Вы волки, и я, как Горм, не буду говорить вам, как жить. Но и вы не забывайте, что у вас есть клыки.

Но его слова не сильно меня волновали. Я следил за Вакой. Он явно растерялся. Горм совсем не был похож на того, что я видел пару дней назад. Это был вождь, вожак, сильнейший из охотников. Или… так только казалось. Ведь я представлял, как ему сейчас больно, как тяжело даётся каждое движение, каждый вздох разливается болью по телу.

«Держись, мужчина. Давай!» — кричал я про себя.

— Ты не желаешь, чтобы стая стала сильнее? — спросил Горм уже у Ваки.

— Я не желаю, чтобы он учил других. Он не был на Великой охоте. Он мал и слаб телом. Не ему учить других.

И тут зашевелился Аза, он медленно прошёл вперёд и заговорил:

— Помнится… был такой старейшина в твоей юности, Катас звали его, помнишь, Вака?

Охотник резко нахмурился.

— Помнишь ли ты, когда впервые взял след на охоте? Да там, где не видел никто. Как вёл по нему. И как нашёл стаю быстроногих?

— Помню, — выдавил Вака.

— А помнишь ли ты, что тогда сказал Катас на стоянке? Скажи…

Вот это уже что-то интересное… Потому как старейшины отвели взгляды. Если Вака был тогда молод, скорее всего они были охотниками. Что же произошло?

— Катас сказал, что я не видел ничего. Что он был тем, кого вёл Белый Волк. А я… мальчишка, что считает себя больше, чем мошка у его лица. Сказал, что он дарует десять быстроногов общине. И пять из них — Горму, тебе, Аза. И что я… бесполезен на охоте.

— А что сделал я? — спросил Аза.

Вака молчал.

— Я перерезал ему горло у большого костра, — проскрипел старческий голос. — Он лгал Горму. Лгал стае. Возвышал себя перед духами, не видя дальше носа. А что делаешь сейчас ты?

— Я не Катас! — рыкнул Вака.

— Да, ты не Катас. Пока нет. И я подумал, что стоит напомнить тебе, почему ты не Катас.

— Вака, — перевёл на себя внимание Горм, — Я сказал своё слово. Ты хочешь сказать своё?

И этот вопрос был не простым, не каким-то пустяком. Это была та грань, когда может разразиться бой, что тлеет годы.

— Нет, не хочу, — вдруг сказал Вака. — Я не Катас. И забыл об этом. — Он неожиданно поклонился, но не Горму, а Азе. — Ты напомнил мне, кто я есть, Аза.

И после этих слов он не стал дожидаться чего-то ещё. А просто направился в сторону, к костру охотников, так же, как делал это каждый день.

— Фух…

— Ив, — ткнула меня в ребро Уна. — Не делай так больше.

— Ничего не обещаю, — сказал я, пока племя разбредалось, утратив интерес к представлению.

— Ив, — позвал Шанд-Ай. — Я приду вечером. Будь там и покажи мне, что я смогу охотиться не хуже других.

— Покажу, — ответил я.

Интерлюдия. Уна и Ранд

Уна

Наблюдая за тем, как ловко Ив меняет повязку на ноге Ранда, Уна в который раз поймала себя на мысли, что этот юноша для нее — загадка. Казалось, еще мгновение — и она поймет, разгадает его, но он тут же ускользал, оставаясь непостижимым. Он был другим. Не таким, как все, кого она знала прежде.

Она вспомнила как говорила с тем, кто говорит с духами, от которого, казалось, никогда не ускользает даже короткий луч небесного костра, даже малейшее дуновение ветра и тихи шёпот духов. Но этот разговор, лишь прибавил вопросов, ответов на которых не было.

«Он точно не из Соколов. Они не такие. Я знал их, говорил и видел. А духи молчат, будто стараясь сохранить его секрет. Будь к нему близко, и ты многое узнаешь, Уна. Это то, что я вижу ясно. — слышала она слова Сови в голове, и размышляла сама: — По тому, как говорит, как себя держит… И он словно ничего не боится. Совсем ничего. Вака сильный, но Ив его не боится и не подчиняется. Ита хитрая,

Неужели он и правда может научить Шанд-Айя охотиться по-новому? Зачем он сказал такое Ваке? Почему молчит о том, что случилось с Итой? Откуда он знает так много? И почему… почему он так заботится о ней?

Вопросы роились в голове, точно потревоженные пчелы в старом дупле. А поверх этого, в груди, там, где живет дух, поселилась странная тяжесть. Она становилась все ощутимее с каждым днем. На болезнь не похоже — Ита о таком не рассказывала. Может, ей стоило спросить у самого Ива?

«Нет!» — мысль вспыхнула ярким пламенем и тут же погасла.

— Ну вот, воспаление совсем спало! — звонкий голос Ива, в котором уже угадывалась взрослая хрипотца, вырвал ее из раздумий. — Так ты по мне скучал?

— Не скучал! — прорычал Ранд.

— Да ладно тебе, признаться в этом не стыдно, — усмехнулся Ив.

И в этот миг тяжесть в груди Уны растаяла, уступив место разливающемуся теплу. Она и сама не заметила, как на лице появилась улыбка. Ив часто говорил слова, которых она не понимала. А он, казалось, даже не замечал этого.

Не замечал он и того, как быстро меняются люди вокруг. А она видела. Видела, как Белк все реже отводит взгляд, когда слышит замечание Ваки, словно неведомый дух вселил в него уверенность. Как Канк, раньше не проявлявший особого таланта в охоте и витавший мыслями в далеких горах, теперь горел алым пламенем вечернего костра, беря в руки пращу. Даже Ранд… он стал больше говорить, расспрашивал ее об охоте Ива еще тогда, до того как у костра все вкусили его дар. Ив — тот, кто ранил и дух, и тело Ранда — но менял и его. И Ранд этого сам не замечал.

— Я слышал, что случилось снаружи, — вдруг серьезно произнес Ранд. — Ты так спешишь на Ту Сторону, что решил перечить Ваке?

— Ох, так ты все же беспокоишься, — расслабленно улыбнулся Ив.

— Ив, это правда было опасно, — решилась вставить слово и Уна.

Она замечала: она тоже меняется рядом с ним.

— Так все же хорошо закончилось, — пожал он плечами. — А Горм и впрямь велел мне учить. Стае нужно больше клыков, когда старые тупятся. Может, новые пока слабы — но со временем окрепнут.

— Ага, только пока клыки слабы — их легко сломать, — хмуро заметил Ранд.

— Ну, остается надеяться, что духи будут благосклонны, — развел руками Ив.

Уну кольнуло. Его отношение к духам иногда раздражало. Он говорил о них как-то… неуважительно, словно о равных. Но при этом все в общине видели, что духи к нему добры. Иначе он бы не выжил там, на равнине, не вернулся бы из леса, не убил бы большерога.

«Ив слишком многого от них требует, — подумала она. — Любой другой был бы благодарен. А он словно требует снова и снова. Так нельзя!»

— Уна, — позвал Ив.

Она вздрогнула. Стоило ему произнести ее имя, и мысли разлетались, словно стая вспугнутых птиц.

— Да? Что?

— Думаю, можно скоро переходить к мази.

— Да, я приготовила.

— Я тут подумал… Можно попробовать кое-что новое, как думаешь?

— Эй-ей! Что ты там опять задумал⁈ Ты мне ногу и так пожарил, что теперь?

— Цыц! — бросил Ив странное слово. — Скоро в путь, а шкуру земли не сделать. Она точно не переживет подъема по склону. И если что, ты должен мне пятки целовать, молодой волк! Тебя-то я потащу!

— Что⁈ — у Ранда аж губы задрожали. — А я просил тебя⁈

— Пф… Если не я, то ты тут останешься. Или на руках пойдешь? Я буду не против, — отмахнулся Ив.

Это было до дрожи странно. Еще прошлой луной Уна не могла и представить, чтобы кто-то так говорил с Рандом. А теперь смотрела, как малый волчонок поучает большого волка. Но это только казалось. Потому что, глядя на Ива, она не видела волчонка. Сколько ни пыталась — каждое его слово было крепким, как слово Азы, Горма или Сови. И каждый, кто говорил с ним, начинал чувствовать ту глубину, что корнями уходит в землю, давая жизнь великому древу.

«Он младше меня на несколько зим, но почему его слова кажутся мудрее слов Горма?» — удивлялась она про себя.

— А почему мазь земли не подойдет?

Он научил ее задавать вопросы. Ита этого не терпела. Она всегда говорила: «Я делаю, как делали предки — ты делай, как делаю я». И Уна делала. Но всегда хотела понять, почему та трава лечит кашель, а другая выгоняет боль. И каждый раз Ита обрывала ее: «Не спрашивай, а делай! Что непонятно⁈ Слушай меня и молчи!» И Уна молчала. Но дух, ищущий ответы, снова и снова просыпался в ней.

А потом Ив, той ночью, когда она обрабатывала его рану, сказал то, что она не могла забыть: «Единственные глупые вопросы — это те, которые ты не задала». И теперь каждое прикосновение к знакомой траве рождало вопрос: «Почему?». Было страшно. И невероятно интересно.

— Мазь земли… она довольно жидкая, если подумать, — объяснял тем временем Ив. — Сильно растекается от жара тела, да и в пути всякое налипнет. А рана должна дышать, и при этом ее нужно спрятать от злых духов. Мазь земли будем использовать на стоянках, а для перехода — другую.

— А какую?

— Думаю… подойдет кровь сосны, плоть улья и костный дух. Может, трав добавим, но тут я полагаюсь на тебя. Если все сделаем правильно, даже тонкий слой будет плотным, как кожа, — он зажал пальцами кожу на кисти и чуть оттянул. — Но, если у тебя есть другие идеи, я буду рад их выслушать.

Вот оно. Вот поэтому. Поэтому она…

— Хорошо, я подумаю, — улыбнулась Уна.

Ранд

«Что со мной стало?» — этот вопрос жег его изнутри сильнее, чем жар раны и боль сломанной кости. Ранд сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. — «Почему я должен лежать здесь, как перебитый зверь, и смотреть, как эти двое смеются, тянут губы в улыбках⁈ Чем я это заслужил?»

Ему хотелось кричать. Разорвать глотку этому мальчишке, который посмел быть рядом с Уной.

— Эй! — рявкнул он, обрывая их тихий разговор. — Закончили с ногой? Тогда уходите. Я хочу спать.

Спать он не хотел. Он хотел, чтобы этот соколёнок убрался прочь. Каждое мгновение его присутствия выворачивало Ранда наизнанку. И хуже всего было то, что дело было даже не в Уне. Не в том, что Ив разбил ему ногу, разрушил его жизнь как охотника. И даже не в его высокомерной манере разговаривать — будто он, сам Белый Волк, а Ранд — всего лишь облезлый волк изгнанный стаей. Хуже было другое. Ив заставлял его сомневаться в том, в чем Ранд был уверен с тех пор, как научился ходить.

— Ладно-ладно, — этот насмешливый тон резанул его слух. — Пожалуй, тебе и впрямь стоит поспать. А то ты какой-то раздраженный.

— Гра-а! — рявкнул Ранд, вкладывая в звук всю ярость, как учил его Вака.

— Ухожу! — этот соколенок даже не вздрогнул. Ушел, бросив прощальный взгляд через плечо, словно Ранд был пустым местом.

«А почему он должен меня бояться?» — мысль пришла нежданно, холодная и липкая, как змея, заползшая под шкуру. — «Я теперь — тень того, кем был. Кусок мяса, привязанный к земле. Рычу, жру, сру… И даже с этим мне нужна помощь».

Он сглотнул. Ком в горле был огромным, как кусок мяса, который с голодухи запихиваешь в рот целиком и не можешь проглотить.

— Тогда встретимся позже, хорошо? — донеслось уже снаружи.

— Да, — ответила Уна. Ее голос был мягким, покладистым. Таким, каким должна была разговаривать с ним.

Шкура сдвинулась и снова повисла, заслоняя свет небесного костра. И только тогда Ранд выдохнул.

Когда Ив был рядом, Ранд испытывал странное чувство. Будто видишь вдалеке ночного охотника, затаившегося на дереве. Почти невидимого, но ты знаешь — он там. И он видит тебя. Но не боится. Потому что знает: ты его не настигнешь. Ив был таким же. Он знал, что Ранд, как бы ни пытался, не сможет до него дотянуться. Даже Ита… даже она не могла испугать этого юнца!

«Он не может быть человеком, как я. Он — какой-то другой… неправильный! — мысль мелькнула и погасла, но оставила искру, — Он обманывает меня, дурит мне голову. Ита права! — думал он, вцепившись в слова той, из чьего чрева он вышел на свет, как в спасительную ветку во время гнева духов ветра. — Она не ошибается! Не может ошибаться! — но он уже не верил ни её, ни самому себе, как бы ни пытался. — Нет! Только сила! Только она решает, кто ты — добыча или охотник! Слабые не нужны!»

Он повторял это, как заклинание, что Сови перед Великой охотой взывает к духам. Снова и снова. Но это слова Ваки, вбитые в голову с детства. И лежа здесь, день за днем, он слышал их иначе. Они рассыпались, как труха, как старое дерево, что потеряло силу. Он не мог понять: почему он — слабый, маленький, неумелый мальчишка, жив? Ходит, смеется… А он — здесь. Лежит, и ждёт, когда все поймут, что он им не нужен. Как он убил большерога? Как дотащил тушу до стоянки?

Как?

Как⁈

КАК⁈

«Может, Вака был не прав?» — мысль упала в душу, как искра в сухую траву.

Он смотрел на завес. На Уну, которая возилась с травами. Ту самую Уна, что никогда не смела ослушаться Иты, что молчала, когда Ита приказывала. А теперь? Где теперь Ита? Прячется. Боится. Не понимает, почему стая отворачивается от нее, почему все чаще идут за советом к Уне, а не к ней.

А Ранд понимал. Уна стала сильнее Иты. И дело было в нем. В Иве.

— Что? — прохрипел он, заметив ее взгляд.

Она редко задерживалась. Приходила, меняла повязку — и уходила. Спешила куда-то еще. Он видел, как ей неприятно касаться его.

— Ита приходила к тебе с травами, — вдруг сказала Уна. Голос ее был твердым, не просящим, а требующим. Раньше она так не говорила. — Что это за травы?

— Ха! Я похож на травницу⁈ — рявкнул он, пытаясь вернуть привычную грубость.

— Она велела мне не прикасаться к ним. Но не сказала, почему. Ты знаешь, что это? Скажи мне.

— Как ты смеешь так говорить со мной⁈ — заорал он. — С молодым волком! С лучшим охотником!

Он кричал, но внутри уже знал: какой он охотник? Даже Шанд-Ай, этот безрукий, теперь сильнее. Но он не мог ничего поделать. Только кричать. Может, если кричать достаточно громко, она снова будет его уважать?

— Что это были за травы, Ранд. Она не просто так приходила. Если с Ивом что-то случится…

— То что⁈ Стая умрет⁈ Духи прогневаются⁈ — голос его срывался на визг.

— Тише… тебя все слышат.

— Меня уже никто не слышит! — прорычал он тише, но от этого не легче. — Ты помнишь обещанное? Помнишь, кому ты принадлежишь?

— Я не принадлежу никому! — она сжала кулачки. Маленькие, но как крепко.

— Забыла, что Ита сделала для тебя? — прошипел он. — Она вытащила тебя с Той стороны. И чем ты ей ответила? Предала…

— Я никогда не забывала, что она сделала, — голос Уны дрогнул, но не сломался. — Но она делала это не для меня. Для себя. Из-за Горма. Из-за того, что я — его плоть. А теперь я лечу тебя. Того, кто от ее плоти.

— Ха… ха-ха! — смех у него вышел истеричным. — Ты бы сдохла в той пещере! А она взяла тебя, научила травам. Кому ты была бы нужна без этого? Что бы ты дала племени? Твое тело слабо! Ни один мужчина не хочет слабой женщины!

Уна молчала. Не огрызнулась, не заплакала. Молчала — и думала. Точь-в-точь как он. Как Ив.

— Горм пообещал меня не тебе, — сказала она наконец то, что резануло по живому. — А Руши. Потому что Вака всегда хотел знать только его, а не тебя. И

— Не говори этого… — его голос сел.

— Ты знаешь, что я был единственным, кто не воротил нос от той, кого коснулся черный дух. — Он сам не знал, зачем это говорит. — Руши тебя не хотел. Никто не хотел. Кроме меня…

— Ты хотел того, чего хотел Вака, — она покачала головой, и в глазах ее была не злость, а странная, пугающая жалость. — У тебя словно и не было своих желаний. И знаешь… почему Руши всегда сидел рядом с Вакой, а не ты? Почему я была обещана ему? Почему Вака толкал тебя против Горма?

Каждый вопрос падал в него, как камень в воду. Круги расходились, и от этого кружилась голова. Он не хотел знать ответы. Не хотел их слышать. Хотя сам спрашивал себя об этом тысячи раз, лежа в темноте. Но спросить вслух — у Иты, у Ваки — никогда не смел.

Но сейчас, сам не зная почему, он спросил:

— Почему?

Уна подошла ближе. И он увидел. Ту самую жалость. Взгляд, который ненавидел больше всего на свете.

— Потому что ты не от плоти Ваки, Ранд, — сказала она тихо. — Это все знают. И все молчат. Он никогда не видел в тебе того, кто поведет стаю. Единственный, кого он мог принять — носил имя, данное им — Руши. Тот, кто родился при свете. Ты был лишь тем, кто может ранить Горма. Даже убить. Но следом Вака убил бы тебя.

— Нет… — прошептал он. — Ты лжешь… Ты делаешь как он! Говоришь словами, полными яда!

— Я единственная, кто говорит тебе правду. — Она не отступила. — Спроси Иту, когда она придет. Спроси, кто коснулся ее нутра. И она не назовет Ваку.

Она развернулась и вышла, не оборачиваясь.

Ранд вдавил пальцы в шкуру, на которой лежал, до хруста. Нет. Это неправда. Вака сам говорил, что он будет Гормом. Что он — избранник Белого Волка. Он…

Почему он ни разу не пришел?

Вака не приходил. Ни разу.

С тех пор, как его принесли на эту шкуру, привязанного к дереву, словно пойманного детеныша вепря, Вака не заглядывал под полог. Не спрашивал о ране. Не бросал даже взгляда.

Сейчас, глядя на колыхание шкуры, за которой скрылась Уна, Ранд впервые увидел те взгляды иначе. Вака смотрел на него так, как смотрят на заостренную палку, воткнутую в землю у тропы. Полезная вещь. На нее можно опереться. Ее можно взять в руку и ткнуть в зверя. А когда она сломается — бросить.

Он зарычал. Но звук, вырвавшийся из горла, был не рыком молодого волка. Это был сдавленный, хриплый скулеж раненого зверя, забившегося в нору умирать.

Ранд зажал рот ладонью, вдавливая пальцы в губы так сильно, что почувствовал вкус крови. Чтобы никто не услышал этого позора.

Глава 21

Солнцем уже завладело желание уходить на отдых, да передать бразды небесного правления луне, а Шанд-Айя всё не было. Я сидел в тени молодой ели и наблюдал за Канком. Он с невероятной сноровкой раз за разом отправлял камни в импровизированную мишень — три ветки, скреплённые в форме треугольника.

«Вот это талант, как он есть, — думал я про себя. — Такое тонкое чувство того самого момента, когда нужно отпустить один шнур. Да и силы в нём, явно, побольше моего. И как этот малец мог быть не особо успешным на охоте?»

— Ха-а! — выкрикнул Канк, камень вылетел, а он запутался в ногах и упал.

— Говорил ему — не выделывайся, — прорычал сбоку Белк.

Канк подскочил и первым делом глянул на Белка. И тут же весь сжался, поняв даже на расстоянии, что наставник недоволен. Кто-то получит по башке, ха-ха. Но его внимание быстро перетянули на себя девушки и юноши, что стояли у истока ручья. Они с интересом наблюдали за нашими тренировками. После сегодняшней перепалки они услышали, что это Горм дал добро на это сумасбродство. И уже не таились на стоянке, истекая жгучим любопытством от невиданной штуки, что придумал «чужак».

— Да ладно тебе, — усмехнулся я. — У твоего подопечного хорошо получается. Вон куда летит, там же метров… ну, далеко, в общем.

— Не этому я его учить должен. А тому, чему меня Горм учил. А ты показал эту… пращу, и он тут же глаза выпучил, — качал головой он.

— А ты разве против? — спросил я.

— Ну, наверное, нет. Просто раздражает. Видно, что толк от этой пращи твоей есть, — честно признал Белк, обновляя обмотку на своём тяжёлом копье. — И Канк птицу сбил. А там ветки были, едва виднелась зелень на груди, а он попал.

За время, пока я «отдыхал» после аконитовой терапии, у меня было время и подумать. Хотя нет, скорее — составить примерный список. И он мне понадобится для укрепления своих позиций либо при спешном побеге. Этот список можно было разделить на три части.

Первая — ортодоксы — те, кто вряд ли намеревался менять свои взгляды и убеждения, как в части восприятия культурных аспектов, так и технологических. Естественно, туда уже автоматом были записаны Вака и Ита, про других пока было сложно судить. Тот же Горм, при своей упёртости, позволил учить праще. Хотя вряд ли сам стал бы что-то менять. Да и возраст у него уже не тот. Туда же можно отнести и Сови, хотя тут были сомнения. Анка то и дело кричит на Аку, что носится с «экспериментами». Дака и Хага тоже не выражают интереса, они из тех, кто умеет что-то, да и пойдёт. Старейшины ещё, хотя Аза выглядит как достаточно открытый индивидуум. Про остальных было пока трудно судить, многие в племени всё ещё держались на расстоянии.

Вторые — терпимые консерваторы. И пока в этот список я мог внести только Белка. Он не собирался менять своих методов и убеждений, но и не отвергал новые идеи. Ортодокс рьяно защищает свои методы и принципы, в то время как Белк понимает, что его методы и убеждения могут быть не подходящими. Например, как в случае Канка. Он его наставник и лучше всех понимает, что его подопечный буквально «раскрылся» с помощью пращи. Он стал полезнее, сильнее, и ещё Белк, грозя забрать пращу, мог крутить его как хочет. Говорит,

А в третьем списке уже значилось больше имён. Тут у нас Уна, Канк, Ака и, естественно, неподражаемый Зиф. Такие люди есть всегда, в каждой эпохе и в каждом регионе. Главное — показать, что есть то, чего они не знают, и они расцветут. Любопытство — важная черта человеческой натуры. Но эта черта редко переходит в активную фазу, что превосходит «просто посмотреть». Людям обычно интересно только на первых порах и до того, как это начинает требовать больше сил и времени. Наш мозг вообще ненавидит любое усилие.

«Эх… Вот именно поэтому книжки почти перестали читать, — с печалью подумал я. — Хотя в этом мире ещё даже близко нет письменности. А ведь устная форма совсем печальна и ненадёжна. Так мы знали множество фактов о древней Греции и Риме, но о своём собственном государстве почти ничего. При том что их разделяло тысяча лет. А всё потому, что при всех плюсах бересты, как долговременный носитель информации, она ужасна».

И, кстати, о бересте…

— Слушай, а путь на верхнюю стоянку, он каждое лето одинаковый? Хотя бы первые дни?

Белк задумался, почесал голову. Затем затянул узел, отложил шнур и взял небольшой резец. И он сильно отличался от прочих. Это был резец с необычным, светлым камнем с тёмными вкраплениями и зелёными прожилками. Ах, это же роговик! По сути своей, тот же кремень, но с куда более благородным видом.

«Интересно, он его получил за что-то особенное? — подумал я, пока Белк очень долго собирался с мыслями, будто проматывал в голове всю прошлогоднюю программу кочевого тура. — Такие камни почти никогда не используются для орудий. Зачем, вокруг куча менее презентабельных. А вот для украшений — это дело они любят».

— Да, пойдём старой дорогой, если духи камня, воды и земли не решили, что нам нужен другой путь.

Вот как. Значит, за сели и оползни отвечают. И по тону, словно даже с точки зрения заботы, а не чтобы заставить людей идти незнакомым, а значит, опасным путём. Не могу перестать поражаться их оптимизму. В общине четыре охотника не у дел, а нам хоть бы хны! Ладно, не стоит так шутить. Это невежливо.

— Если путь будет тот же, нет ли на нём белых деревьев с чёрными полосами?

— На второй день будет место, если верно помню, — ответил Белк, возвращаясь к своему резцу.

Я кивнул, пряча довольную улыбку. Отлично. Вот там-то и можно будет постараться набрать бересты. И если повезёт — капы, те самые наросты на берёзах, что дают не только красивый рисунок, но и отличный материал. Надо же когда-то начинать осваивать дёготь. А с капой на выходе будет и хороший уголь для щёлока, да и для новых горизонтов. А там, глядишь, и до мыла доберёмся. Пусть маленькими шагами, но двигаться вперёд надо.

Я представил себе это мыло — мягкое, пахнущее травами, очищающее кожу не хуже современных гелей. Как же я соскучился… Мечты, мечты…

Краем глаза я уловил движение со стороны ручья. И сразу узнал эту стремительную, подпрыгивающую походку.

— Ох, — выдохнул я и, не успев ничего объяснить, метнулся за ближайшее дерево. — Только не это…

— Ты чего? — Белк уставился на меня с искренним недоумением. — Кто там?

Я высунул голову из-за ствола и тут же спрятался обратно. Ака неслась прямо к нам, сжимая в охапке огромную вязанку травы — той самой, что я поручил ей собрать в обмен на рецепт нового блюда, которое «сами духи послали».

— Да она же не отцепится! — зашептал я. — Мне, конечно, нравится, что она так увлечена. Но мне нужно отдохнуть! Она же меня заговорит!

Белк посмотрел на меня, потом на приближающуюся Аку и вдруг… улыбнулся.

Я чуть не выпал из-за дерева. Белк улыбается? Тот самый Белк, который по большей части напоминал Шварценеггера в фильме про робота? Что даже усмехается с каменной мордой? Хотя, в отличие от австрийского культуриста, наш Белк был помассивнее и, возможно, даже покрепче металла.

— А тебе случайно Ака не нравится? — с хулиганистой ухмылкой спросил я, выглядывая из-за ствола.

Белк нахмурился, и улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

— Что это значит?

— Ну, как женщина, — пояснил я, чувствуя себя древним сватом. — Когда трогать её хочется. Когда кровь становится быстрее, а в голове гул, как от… когда рукой по груди бьёшь. Ты же молодой, кровь горячая.

Белк задумался.

— Да, — сказал он наконец. — Ака хорошая. Сильная. Бёдра большие. Ноги крепкие. Зубы хорошие. — Он помолчал. — Только говорит много. Но хорошая.

Я присвистнул про себя. Вот это анализ! Прямо тест-драйв палеолитический.

— А чего тогда сидишь тут? — спросил я. — Другой мужик какой глаз положит.

Белк усмехнулся. Усмешка у него вышла… ну, скажем так, многообещающей.

— Ха! Да она столько говорит, что её и на шкуру никто не потащит. Тут уж если только сама.

Шутка от Белка. Записываем.

— А теперь она и с тобой ходит, да говорит постоянно, — добавил он уже серьёзнее. — Другие теперь будут стороной ходить да коситься. А мне только лучше. Там время придёт — тогда и пойду.

— Вот как ты придумал, — я одобрительно кивнул. — А на тебя не косятся?

— Косятся помалу. Но не как на неё. Я же на охоту хожу, мне лишнее слово не скажут. А скажут…

— Понял-понял, — перебил я. — Сразу в бубен.

Белк посмотрел на меня с недоумением.

— В бубен?

— Ай, не важно, — отмахнулся я. — А я? — вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать.

— Что ты?

— Ну… если я захочу на шкуру затащить? — ляпнул я и тут же пожалел.

Белк напрягся. Брови его сошлись к переносице, и в этом взгляде читалось что-то среднее между «ты шутишь?» и «сейчас я тебя прикопаю прямо здесь».

— Всё-всё! — я выставил руки в защитном жесте. — Я же пошутил!

Белк медленно расслабился и… усмехнулся.

— Я тоже.

— Не надо так, пожалуйста, — выдохнул я. — А то я на Той стороне окажусь быстрее, чем до меня Вака доберётся.

— Но коль захочешь, можешь и ты, — пожал плечами Белк.

Вот так просто? Хотя чего удивляться. Я постоянно ожидаю большего, привычной реакции. Хотя там, где не ожидаю, — получаю весьма продвинутые взгляды.

— Слушай, — спросил я, пользуясь моментом. — А чего тогда Ранд кричал, что Уна его женщина?

Белк помолчал. Потом заговорил — тише, чем обычно:

— Вака, Ита да немного других — они хоть тоже волки, да с другой стаи, — решил он, похоже, начать издалека, понимая, что я же и так буду расспрашивать. — Там у них свои порядки были. Женщин зачем-то делили. Уж не знаю зачем. Но вот так.

Он перешёл на шёпот:

— Только Вака недолго помнил о тех нравах. А вот Ита… — он покосился в сторону стоянки, — всё за Ваку держится, хотя тому уже всё равно. Она вроде даже в отместку к другому мужику легла, да тот потом на охоте оступился. Не знаю, зачем им это всё. Скучно, наверное.

— Это всё интересно, — напомнил я, — но с Уной и Рандом-то что?

— А там, слышал, договор какой-то был, — Белк почесал затылок. — Уна чуть на Ту сторону не ушла, а Ита вытащила её из объятий проклятья. Так Горм её Руши обещал как уплату за помощь Иты. Вот такой запрос был, странный. Да и Горм не против был, и Уна мала ещё. Да и кому нужна та, которой пожрали дыхание.

— Не Ранду? — уточнил я. — А чего он тогда?

Белк пожал плечами:

— Не знаю. Может, думал, что раз Руши на Той стороне, он теперь следующий.

Я задумался. Как же сложно у них всё. Хотя, казалось бы, что может быть проще первобытного строя? Ан нет. Каждая община — как отдельный мир. Одни неандертальцы ели себе подобных, другие о парализованном старике заботились до конца его жизни. Раньше, глядя на кости, на анализы, на исследования в разрезе тысяч лет, всё кажется простым и понятным. Но редко задумываешься, что в этом разрезе могло смениться десять устоев, и по самым разным причинам.

— А с этим что? — Белк кивнул на атлатль, прислонённый к дереву. — Не будешь тренироваться?

— Пока нет, — ответил я. — Подожду Шанд-Айя.

— Да недолго ждать осталось, — Белк мотнул головой в сторону тропы.

Я обернулся.

Шанд-Ай, разминувшись с Акой, которая всё-таки унеслась на стоянку с травой, неторопливо шёл в нашу сторону. Спокойный, сосредоточенный, с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, принявших решение.

— Ну вот, — сказал я, беря в руки атлатль. — Кажется, начинается второй акт.

Только когда Шанд-Ай прошёл половину пути, со стоянки начал спускаться его брат. И это уже не обещало ничего хорошего.

«Ну а кто говорил, что будет просто? — подумал я. — Удача улыбается смелым, но иногда и бьёт их по голове. Главное — уметь держать удар».

Когда Шанд-Ай подошёл и остановился в нескольких метрах, его брат ускорился, нагоняя.

— Я хочу попробовать, — Шанд-Ай махнул головой в сторону Канка, который всё ещё крутил пращу у ручья. — Это.

Я улыбнулся. Он и не представляет, сколько возможностей теперь откроется для него. Ну и для меня тоже.

— У меня для тебя есть кое-что, — сказал я, поднимая атлатль выше. — Даже интереснее, чем праща.

— Шанд!

Рявкнул брат-близнец. И тут же выскочил сбоку — злой, взвинченный. И, похоже, тут работало классическое клише о полярно разных братьях. Но это можно было оправдать тем, что причины веские.

Он дёрнул брата за плечо, разворачивая к себе.

— Ты куда⁈ — рявкнул он. — К нему? К этому? Ты что, не видишь?

— Вижу, — спокойно ответил Шанд-Ай, высвобождаясь. — Я вижу, что Канк теперь охотится лучше, чем на прошлую луну. Большего мне не надо.

— Он охотится с камнем! Как малое дитя на зелёных прыгунов в болоте! — Шанд-Ий аж брызгал слюной. — А ты — охотник! Ты должен копьё держать, а не…

— А у меня копьё не держится, — тихо, но твёрдо сказал Шанд-Ай и поднял руки. Он затряс ими перед лицом брата, словно напоминая ему, что не такой, как он. Просто не может быть таким.

Шанд-Ий замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то… не боль, не сочувствие, а скорее досада. Досада на то, что брат напомнил ему об этом при всех.

— Он сказал, что может научить, — продолжал Шанд-Ай. — Другие не смогли. У них другие руки. А он… — он кивнул на Канка. — Посмотри! Кто птицу сбил? Кто принёс, а? Не я!

Я вышел вперёд, чувствуя, как сами собой напряглись мышцы спины. Сейчас начнётся.

— Не позволю! — Шанд-Ий снова схватил брата. — Не позволю тебе тратить время с этим… соколёнком!

— Ив больше не соколёнок, — голос Белка прозвучал как гром средь бела дня. Он шагнул вперёд, заслоняя меня своей массивной фигурой. — И никто не будет называть его так.

Шанд-Ий попятился. Белка в племени многие боялись и уважали. И не как Ваку — за жестокость, а за ту спокойную, уверенную силу, которая не нуждалась в доказательствах. Ну и ещё он был куда больше всех остальных. Тут уж только Зиф мог соперничать, но сразу проигрывал в росте. А уж когда ты почти как неандерталец, с тобой придётся считаться.

— Вака всё видит, — прошипел Шанд-Ий, пытаясь сохранить лицо.

— Вака видит недостаточно, — отрезал Белк. — И если ты думаешь, что у меня Вака вызывает такой же страх, как у тебя самого… — он сделал свою любимую паузу. — То небо у тебя под ногами, а земля — над головой.

Я положил ладонь Белку на плечо. Вот и мой выход. Чур-чур!

— Не надо, — сказал я тихо. И шагнул вперёд, оказавшись лицом к лицу с разъярённым Шанд-Йем.

Всё больше людей собиралось у ручья. Те, кто был поблизости, замерли, наблюдая. Кто-то подходил ближе. Канк остановил тренировку и смотрел во все глаза. Даже девушки у ручья притихли.

«Надо бы уже билеты продавать», — мелькнула шальная мысль.

— Раз ты так уверен, — сказал я громко, чтобы слышали все, — может, покажем друг другу, кто силён, а кто лишь говорит?

Шанд-Ий дёрнулся, как от хорошей, хлёсткой пощёчины.

— Ты думаешь, что сильнее меня⁈ — голос его сорвался на

— Ты ненамного зим старше, — ответил я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Но, похоже, сильно глупее.

— Умрёшь! — зарычал он, надвигаясь. — Если ещё раз назовёшь меня глупцом или слабым! Я охотник! Я кормлю общину!

— Это не значит, что ты сильнее, — я не отступил. — Очень скоро Шанд-Ай будет кормить общину куда больше тебя.

Шанд-Ий побагровел так, что даже сквозь тёмную кожу проступил румянец.

— Ложь! — заорал он. — Всё ложь!

Я обвёл взглядом собравшихся за его спиной. Все смотрели на нас.

«Скандал! Чёрный пиар! Всё как положено!» — весело думал я. И, наверное, мне лучше заканчивать с провокациями. Но они почему-то были намного действеннее пассивного наблюдения и вялого движения.

И я как назло всегда умел подстраиваться под ситуацию. Когда вся твоя жизнь — спор с прожжёнными безумцами, копающимися в пилах, — вырабатывается моментальная реакция. А споры я проигрывал редко.

— Может, тогда глянем, — я повысил голос так, чтобы слышали даже те, кто стоял подальше, — кто дротик кинет дальше? А?

Шанд-Ий замер. В его глазах мелькнула неуверенность? Но гнев быстро перекрыл её.

— Ты думаешь, что бросишь дальше меня? — он попытался засмеяться, но смех вышел нервным, сбивчивым. — Ха! Ха-ха-ха!

— Или ты испугался соколёнка? — спросил я тихо, но отчётливо.

Это всегда работало с такими несдержанными ребятами. Главное, чтоб не с дамами. Те сразу могут броситься. А уж страшнее женщины в гневе я мало что видел.

— Давай! — выкрикнул он. — Но если я брошу дальше, никто и никогда больше не увидит этих…

— Пращи, — подсказал я. — И атлатля. — добавил для веса и, признаюсь, красочности. Слово-то красивое.

— Мне плевать! — махнул рукой Шанд-Ий. — Никто не увидит их в руках моего брата!

— Ну раз так, — я сделал паузу, наслаждаясь моментом. — В случае если я брошу дальше, ты больше не будешь запрещать Шанд-Аю делать то, что он считает верным.

Шанд-Ий дёрнул головой, соглашаясь. В его глазах горела уверенность в победе. Он был выше меня, шире, опытнее. И он не знал, что такое атлатль.

— Хорошо, — сказал я, беря в руки своё оружие, и посмотрел на Шанд-Айя. — Сегодня ты начнёшь учиться обращаться с пращей. Обещаю.

Глава 22

Смотря на багрянец неба и огненные пики альпийских вершин, закованных в ледник, я думал, что стал слишком импульсивным. И мне это не нравилось. Списать это можно было только на тело, гормоны и «вшитую» реакцию прошлого владельца. Похоже, он был совсем не тихоней.

«Только как бы мне эти выкрутасы боком не вышли. Если пока проносило, дальше нужно действовать осторожнее, — напоминал я себе, идя за Шанд-Ийем в сторону поворота ручья. Там как раз была подходящая — длинная площадка. — Немного смягчает то, что цель оправдывает средства. Но дальше нужно глядеть глубже. Неизвестно, как это всё отразится в дальнейшем», — понимал я.

Явная проблема вскрылась уже после того, как я сказал те слова. Дело в том, что я ставил под сомнение силу одного из охотников племени. При том, что в прямом столкновении я ему не ровня. И это точно не понравится другим охотникам. Как видится, они те ещё традиционалисты, в большинстве своём. И привержены Ваке. А уж про их навыки и думать нечего: вылетит дротик из куста — и нет юнца. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

«Надо как-то стабилизировать отношения с Вакой… Достаточно даже шаткого перемирия, — размышлял я, ощущая сквозь грубые старые мокасины мелкие камушки, принесённые течением ручья. — А может, мне удастся убедить его, что мои идеи полезны? Он же не может отрицать то, что будут видеть все. Очевидно, если дротик летит дальше и точнее — эта техника лучше. Если камнем можно сбить птицу в пятидесяти метрах, то это рабочий метод охоты».

Но как бы это всё ни было очевидно для меня, пока нет явных результатов — нет и причин принимать эти самые инновации. Изменить всё за дни нереально. Только планомерное, медленное движение к абсолютному превосходству. Но если резко дёрнуть лямку, то можно спугнуть. И такой испуг будет сигналом для него, что я представляю бо́льшую опасность для лично его сферы влияния, а значит…

— Тут! — бросил грубо Шанд-Ий, остановившись недалеко от места, где я рвал тимьян в прошлый раз. — Будем бросать туда! — он указал пальцем в сторону одинокого деревца, у самого края закруглявшегося вслед за выступом обрыва.

— Как скажешь, — расслабленно пожал я плечами, подходя ближе.

За нами двигалась настоящая процессия. Не вся община, но человек пятнадцать, что уже весьма много. И среди них были охотники — два взрослых мужчины. Но в основном — молодняк от лет восьми до шестнадцати. Именно тот контингент, на который я рассчитывал. Им было интересно наблюдать за таким странным противостоянием. Очевидно же, что у меня не должно ничего выйти.

«Даже как-то стыдно, что всё так… — подумал я, переведя взгляд на дерево, только скользнув по лицам Белка, Канка и Шанд-Айя. И на каждом из лиц — было разное выражение. Наш медведь не выражал особого интереса, так как уже видел, что делает эта „палка-металка“. Канк следил с интересом, чуть ли не подпрыгивая на месте. А Шанд волновался. — Он, наверное, разрывается. Тут бы за брата болеть, а с другой стороны, ему моя победа нужна больше. Ему нужна надежда на то, что такой слабак, как я, способен составить конкуренцию такому, как Шанд-Ий».

И я собирался дать ему эту надежду. Даже если мне придётся унизить его брата. Боясь нарушить границы других, я ничего не изменю. Быть пассивным наблюдателем — всё равно что подписать смертный приговор самому себе. Нет, мне нужно заработать уважение хотя бы таким способом. Я никогда не смогу превзойти их в охоте, а значит, буду брать мозгами.

До того самого дерева было примерно метров сто, с виду. А если я верно помнил, убойная дальность охотничьего дротика — в районе тридцати метров. К сорока метрам он ещё сохранял силу, но точность резко падала. А вот если говорить о максимальной дальности при условии броска «навесом», то это плюс-минус шестьдесят метров.

— Все только и говорят, что о тебе, — прошипел

Я только вздохнул. Стыд как-то резко пропал. И я спросил, не особо желая слушать длинную тираду о том, как я должен себя вести:

— Так ты бросать будешь?

— Тебя даже гиены не захотели жрать! Молчи! И смотри! — прорычал он, выдав весьма недурное оскорбление. Оно очень красиво звучало на этом языке.

Но вместо броска он обернулся и глянул в толпу. Я тут же проследил за его взглядом, и даже если он задержал его на миг, прежде чем скользнуть к брату, заприметил цель его интереса. Ею оказалась Таша. Молодая девушка лет двадцати, что отличалась особой пышностью. Скорее всего родила не так давно, судя по груди. Я о ней знал немного, но тут же взял на заметку.

«А мужики-то, что в плейстоцене, что в антропоцене — как кичились, так и продолжают, — посмеялся я про себя. — Но возможно, я смогу повлиять на него через эту Ташу. Если удастся заинтересовать её чем-то, как Аку или Зифу, то появится канал влияния. Главное — не перестараться, чтобы меня за соперника не приняли. Какая бы полигамия тут ни была, но я ещё даже ритуала взросления не прошёл, да и делить женщину с тем, кого ненавидишь, — вряд ли захочешь».

Нужно постепенно налаживать контакт с охотниками. Скоро я в любом случае буду с ними тесно связан. И это же может проложить мне тропу к Ваке. Если он не будет уходить в тотальный отказ, во что я верю меньше. Но завтра уже будет видно, кто заинтересован во мне.

Но сейчас я наблюдал за Шанд-Ийем. И не потому, что ожидал чего-то большего, чем уже предположил. Мне была интересна его техника броска. Даже если у меня имеется копьеметалка, я был обязан научиться охотиться уже проработанными методами. Да и всегда рассчитывать на дополнительные приспособления не стоит: их просто может не оказаться рядом.

Он потянул корпус назад и замер, будто оттянутая ветвь дерева. Левая нога, чуть выставленная вперёд, упиралась в камень, но не всей стопой, а лишь подушечками пальцев, что прослеживались сквозь шкуру протообуви. Корпус был развёрнут вполоборота к цели, спина напряжена и выгнута.

В правой руке, отведённой далеко назад, дротик лежал не в кулаке, а покоился на раскрытой ладони, придерживаемый лишь большим и указательным пальцами. Остальные были расслабленно согнуты, словно он держал не оружие, а птичье перо. Линия плеча, локтя и запястья образовала тугую, готовую лопнуть пружину.

Я смотрел на его локоть — он был поднят так высоко, что почти касался уха. Это давало невероятный угол для броска сверху вниз, позволяя использовать не только бицепс, но и всю мощь широчайших мышц спины.

Мгновение он стоял неподвижно, и только кончик дротика описывал едва заметные круги.

«Он ловит ветер? — подумал я. — И пальцами перебирает! Корректирует баланс?» — мне было сложно скрывать то наслаждение, с которым я наблюдал за происходящим.

И тогда последовал рывок!

И он был подобен щелчку кнута. Сначала в ход пошли бёдра — резкий разворот таза, передавший импульс в корпус. Торс раскрутился следом, набирая обороты. Плечо рванулось вперёд, словно его тащила невидимая верёвка, и в последний момент, когда рука уже почти выпрямилась, в игру вступило запястье.

— ХА-АА! — выкрикнул он.

Это был тот самый момент. Микроскопическое хлёсткое движение, почти незаметное глазу. Именно оно сообщило дротику то самое вращение, которое заставило бы его войти в тушу зверя как нож в масло, не отклоняясь от траектории.

Дротик сорвался с пальцев и исчез.

Шу-уу-ух…

Шанд-Ий выдохнул. Звук воздуха, выходящего из лёгких, был единственным признаком того, что ему стоило немалых усилий держать эту махину мышц в абсолютном повиновении.

— Ой, точно, — опомнился я, переводя взгляд к дереву и ища дротик.

— Дальше может кинуть только Вака, — надменно сказал Шанд, уже ощущая вкус победы.

— Ха… — тихо усмехнулся Белк, явно не согласный с такой оценкой способностей.

Шанд, услышав это, сглотнул и крякнул, не совладав с голосом:

— Покажи, как тебя на самом деле любят духи.

— Придётся. Но прежде, — я повернулся к нему, держа в руках атлатль и несколько дротиков, — хочу сказать, что я не ищу с тобой драки. Не хочу, чтобы нас связывал чёрный шнур. Нас ждёт дорога, и тропа у нас одна. Надеюсь, мы ещё поохотимся вместе. — и развернулся.

Сказать, что он опешил, — ничего не сказать. Он смотрел на меня с открытым ртом, не в силах понять, зачем я это сказал, что я задумал, почему я вообще говорил что-то.

И конечно же, сделал самый логичный вывод в рамках своей компетенции.

— Вот оно… боишься?

Ох, дорогой мой гоминид… Ты ещё не представляешь, как ошибаешься. Да и вообще, это моя фишка — провоцировать других через такие закостенелые приёмы.

Я не ответил, вместо этого положил один дротик на землю рядом, а другой взял свободной рукой.

«Так, главное не опростоволоситься… Ты это уже делал. Спокойно. Просто кладём дротик, замах и рывок. — наставлял я сам себя, начиная нервничать. — Вот же смеху будет, если я с помощью атлатля отправлю дротик не так далеко. Не отправлю же? Так же не может быть?»

Я так же, как Шанд-Ий, упёр ногу в камень, другую отвёл назад. Заложил дротик поверх атлатля на планку и упёр хвост. Большим и указательным пальцем держал дротик, а другими — саму копьеметалку. Выгнул спину, и, к своему удивлению, после наблюдения мог без особых проблем повторить.

«Раньше мышечная память подсказывала, а сейчас, после увиденного, словно программное обновление подоспело, — рассуждал я, притом ощущая уверенность в движениях, в стойке. Даже сами мышцы чувствовались лучше. — Они буквально сами откликаются на нужное положение. Так странно…» — думал я. Одно дело, когда тренируешься изо дня в день и не замечаешь, как тело привыкает. А тут, внезапно, осознаёшь, что оно уже отработало нужную стойку и движение, и ощущается это отчётливо в отличие от прошлого раза.

— Фу-ух… — выдохнул я, успокаивая нервы.

Мышцы ощутили импульс, исходящий от мозга. И тут же напряглись перед взрывом.

Сейчас!

—

— Ака! — рявкнул я, сбившись, и глянул назад.

— Ой! — вскрикнула она под взглядом всех. — Я травы принесла! Ты сказал, что научишь меня дёргать сиськи большерога! А что ты делаешь?

О духи! Дайте мне сил!

— Ака, помолчи немного, Ив занят сейчас, — сказал мягко Белк. — Иди сюда, — показал он рукой.

— Да… — обречённо сказала она.

И, к слову, всё напряжение как рукой сняло после этой сцены. Вот же Ака… Но ещё, за ней, за людьми, я увидел новых гостей нашего состязания. Всех трёх — главных гостей. Вака, Горм и Сови стояли у ручья и смотрели в нашу сторону. Я не сомневался, что им доложили о происходящем безобразии. Но, судя по всему, никто не планировал вмешиваться.

«Ради шоу даже прервали обсуждение перехода. Большая честь. Теперь уж точно нельзя посрамить честь копьеметалки!» — подумал я с улыбкой.

— Ты будешь бросать или мы тут до рассвета? — недовольно пробурчал Шанд-Ий.

Я развернулся спокойно, поднял атлатль и вновь оттянул руку. И больше ничего меня не волновало. Есть только я и бросок. Всё остальное не важно. Если выйдет плохо, затащу Шанд-Айя другим способом. Чего я так зацикливаюсь? Возможностей ещё предостаточно. Хотя бы до той поры, пока Горм на ногах.

И я просто дёрнул рукой. Атлатль полетел вслед, дротик оторвался под влиянием инерции, а рычаг сделал всё остальное.

Фших!

Раздался свист. Дротик летел «навесом» всё дальше и дальше. Я следил за ним до тех пор, пока он не исчез за деревом, за обрывом, где уже никто его не видел. И тогда повернулся к Шанд-Ийю. Тот стоял и смотрел. Даже не моргал.

— Я победил, — тихо сказал я. — Теперь отпусти Шанд-Айя.

Он медленно повернул ко мне тёмное лицо. Под чёрными бровями проступало понимание. Но разум не был готов смириться. Тонкая верхняя губа дрогнула, поднялась, обнажая белые зубы. Глаза сощурились, у век проступили складки.

— Ты неправильно кидал… что это за палка? — прошипел он.

— Она называется — атлатль. Дар духа ветра и дерева, что несёт дротик дальше, чем любая рука. Я могу и тебя научить.

— Меня? Учить? Ты⁈

— Да, я. Ты сам видел. Мой дротик улетел дальше. Или ты не веришь своим глазам?

— Так нельзя! — рявкнул он.

— Шанд! — услышал я голос, от которого тут же вздрогнул и дёрнул головой.

Люди расступились, пропуская стройное тело сильнейшего охотника. Вака шёл подобно пантере. Словно едва касался ногами земли. Как бы я к нему ни относился, это было почти чарующе. И опасно.

— Вака, он, этот чу…

— Прекрати! — бросил Вака.

«Что тут происходит?» — подумал я.

— Но он использовал эту ветку!

— Пойдём. Шанд-Ай сделал свой выбор, — главный охотник повернул голову к нему. — Ты хочешь учиться у… него?

Шанд-Ай молчал. Его колени подрагивали. Пальцы сжались в кулак.

— Говори!

— Да! — выплюнул он. — Вака, это не потому, что ты плохой наставник! Но мои руки, посмотри на них! — он показал кисти, где не хватало пальцев.

— Разве я не видел их? — спросил Вака. — Ты сделал свой выбор. Горм дал добро. А Сови не слышит, чтобы духи противились этому. Выбор сделан.

— Вака, нельзя! Он был нечестен! — нервно кричал Шанд-Ий.

И тут я увидел, на что способна грация Ваки. В несколько изящных, сумасшедше быстрых шагов он настиг Шанда. И в следующий миг кремневый кинжал оказался у его шеи.

— Ты смеешь спорить со мной?

— Нет, Вака, нет, — тут же опомнился парень.

— Тогда идём к охотникам. Тебе здесь не место, — сказал Вака, стрельнув в меня глазами. Меня покоробило, но я выдержал.

Вака отнял кинжал и убрал его за пояс. Развернулся и так же грациозно пошёл обратно. А я смотрел и понимал, насколько же они с Гормом разные. Массивность и грубая сила против ловкости и реакции. Мне это виделось так. И я не мог представить, каким было их сражение тогда, когда оба были молоды и полны сил. Но уверен, это было невероятно.

«И очень не хотелось бы увидеть новый бой, — думал я, смотря ему в спину, прикрытую пятнистой шкурой. — Но нет сомнений, что Вака уже сейчас может убить Горма. Но его положение не абсолютно. И я делаю его ещё более шатким». — Осознание этого не обещало, что нам когда-нибудь удастся сосуществовать в одной общине.

— Белк, — вдруг сказал Вака, остановившись. — Ты, твой волчонок, что носит имя Канк. И Шанд-Ай… — он глянул на парня. — Вам больше нет места у нашего костра. Вы выбрали своего охотника. Идите за ним и надейтесь, что духи не отвернутся от вас.

Что? Нет. Не может быть. Нет! Так не должно быть. Это совершенно точно плохая идея!

— Вака, — заговорил я, делая шаг. — Я не могу вести охотников, — прямо заявил я.

Это была катастрофа, которую я не мог предусмотреть даже в самых смелых вариантах. Я — юнец, что даже не прошёл обряд инициации. Он же знает, что я никаким образом не имею ни права, ни возможности вести кого-то на охоту. Он сделал это специально, подставил меня под удар племени. На меня возложат ответственность за часть добычи. Что за бред⁈ Нет!

— Не можешь? — развернулся Вака. — Но считаешь, что можешь учить их, как правильно охотиться. Как кидать камень. Как метать дротик. — Каждое его слово било по голове, и мне нечем было ответить. Только как полностью отказаться от того, что я задумал. Он давил на меня, чтобы я сам отринул все эти странные вещи. Перестал делать то, что ему мешало. — Ты волчонок, но Горм видит в тебе волка. Так будь волком!

Я смотрел на него, а в голове роилась сотня мыслей. И ни одна из них не находила пути из сложившейся ситуации. Она была аномальна. Точно так же, как я сам. Он создал условия, которые я просто не могу принять. Но должен это сделать, либо отринуть будущее, стать новой пешкой без права голоса. И его лицо в лучах красного пламени заходящего солнца почти ликовало. Я видел это в уголках глаз, в их блеске и подрагивании века. Он загнал меня,

«Выбор без выбора. А я надеялся, что всё идёт по-моему. Но те слова, сказанные на стоянке, привели к тому, что произошло сейчас. И от меня не зависело почти ничего. Не сегодня, так завтра он сказал бы то же самое», — понимал я.

И он заставил меня сказать то, чего я боялся больше всего:

— Тогда… я буду волком!

— Надеюсь, твоя тропа будет длинной, а камень острым. На охоте часто оставляют тело и душу. И далеко не все возвращаются назад, — сказал он напоследок и пошёл к стоянке.

И с ним пошло и большинство людей. Может, они подумали, что я уже обречён. А может, просто потеряли интерес. Кто его знает. Мне было уже всё равно. Я рухнул на задницу и распластался на траве, смотря на рыжие облака, текущие по небу.

— Ты ведь понял, что сейчас произошло? — спросил Белк, подойдя и загородив небо.

— Отойди, я смотрю на облака, — пробурчал я.

— Теперь ты будешь нести ответ перед общиной за добычу, что принесём мы. Из-за тебя Вака больше не поведёт нас.

— Я это понял, Белк, — спокойно ответил я.

— Понял⁈ — резко взорвался он, хватая меня за грудки и вскидывая вверх, как тряпичную куклу. — И что будешь делать⁈

— Отпусти меня, — твёрдо потребовал я.

— Ты не ответил!

— Отпусти! — рыкнул я.

И он разжал свои лапищи, а я рухнул на землю. Встал, посмотрел на Шанда, Канка и Аку, что не ушла с остальными. Такого просто не должно было быть. Что мне делать? Я искал ответ, копался в памяти, будто следы на костях, спектральные анализы и древние бусины могли дать ответ на этот вопрос. Нет. Там его было бессмысленно искать. Я уже не там. Я уже не профессор.

«Он не может позволить себе вот так разбрасываться охотниками. Особенно в сложившейся ситуации, — размышлял я. — Он хочет продавить меня. Настроить племя против меня через недостаток добычи. И показать на примере, что бывает, когда делаешь не так, как хочет он. И это всё он устроил из-за какого-то юнца?» — недоумевал я.

— Что ты будешь делать⁈ — спросил Белк. — Племя не позволит тебе вести охотников. Это…

— Ненормально, — сказал я. — Понимаю, очень хорошо понимаю. А что предлагаешь ты?

— Иди к Ваке, к Горму и скажи, что позволил себе больше, чем можешь унести! — с ходу выдал он тот вариант, который полностью разрушал моё будущее. Если я был изгоем, то после такого грош мне будет цена. Всё, что я уже сделал, пойдёт насмарку. Потеряет ценность вместе со мной.

— Ха… — нервно усмехнулся я. — А ведь я и подумать не мог, что он так хитёр. — ощутил я внезапный прилив.

— Что ты говоришь? Я не понимаю, говори нормально! — ругался Белк.

— Ив, ты не можешь идти против Ваки, — вклинился Шанд-Ай. — Это всё из-за меня. Если бы я не пришёл к тебе…

— Ты не виноват, Шанд-Ай, — сказал я, вставая. — Тут уж виноват лишь я, что показал вам то, что не нравится Ваки. Поспешил. Сильно поспешил. А ведь знал, даже проговаривал, что резкая интеграция опасна. Безопасным будет лишь постепенное внедрение через легитимизацию. Но рванул сломя голову.

— Ив, ты опять говоришь странные слова, — удивительно тихо заметила Ака.

— Да, Ака, именно так, — я расправил плечи и посмотрел на далёкий хребет, за которым почти скрылось солнце. — Больше я не допущу таких ошибок.

— Из-за тебя мы все станем чужими в собственной стае, — со сдерживаемым гневом проговорил Белк.

— Не станете, можешь не волноваться, — сказал я, поднимая атлатль с земли. — Я сделаю так, что не станете.

— И как же? — выплюнул Белк.

— Будем охотиться, как хочет Вака, — сказал я уже с надеждой, граничащей с отчаяньем. — Это всё, что нам остаётся. А если не выйдет — я уйду. Тогда вы вернётесь к Ваке и скажете, что я отравил ваш разум своими ядовитыми речами, — улыбнулся я.

— Ты там умрёшь!

Надо же, он беспокоится обо мне даже сейчас.

«Я уже прожил одну жизнь, так что мне нечего терять. — подумал я. — И уже увидел этот мир. Исполнил свою величайшую мечту. Почему бы не рискнуть? Что меня сдерживает?»

— Если на то воля духов, то так тому и быть, — сказал я. — Идите, я побуду ещё немного здесь.

И по моему тону они поняли, что я не хочу больше говорить. Хотя Белк всё ещё хотел задать мне ещё пару ласковых вопросов, но сдержался, оставив их на десерт. Не сдержалась только Ака:

— А мы будем… ты говорил… доить! Сиськи дёргать!

Наверное, мне надо было объяснить процесс доения немного культурнее. Но с Акой это было сложновато. Пришлось говорить так, чтобы было понятно. И похоже, мне придётся часто это слышать.

— Жди меня у Зифы, как приду, так будем доить, — ответил я спокойно, даже отчуждённо.

— Ака, пойдём, — позвал Белк.

— Пойдём, — расстроилась она.

А я сел на траву и опёрся руками о землю. Сидел и смотрел на последний краюшек небесного костра. На великий хребет горного духа, что когда-то будет зваться — Альпы. На полоску реки и на тёмно-зелёный лес, что постепенно редел, уходя к равнине. На мир, который впервые мог рассмотреть как следует.

Я притронулся к висящему на шее клыку волка. Ощутил гладкую кость с шершавыми вкраплениями, небольшой трещиной там, где крепился шнурок.

— Ну что, Белый Волк, поможешь?

Но ответа не поступило.

Наверное, он ушёл на охоту.

Сейчас самое время для волков.

— Я так долго сопротивлялся, слишком сильно вмешиваться в этот девственный мир, — прошептал я. — Но, наверное, теперь можно оправдаться, что мне не оставили выбора. Да и на самом деле, перед кем мне оправдываться?

Глава 23

На следующее утро я уже орудовал новеньким костяным серпом с микролитами на том самом склоне, где вчера прошло небольшое соревнование, что расчертило моё пребывание в этом мире на «до» и «после». Холодный воздух щипал кожу, ветерок заползал под шкуру, пробуждая тело. А пальцы рук

И сегодня я уже чувствовал себя куда лучше! Верно говорят: когда всё плохо, надо поспать. И довольно быстро понимаешь, что ты всё ещё жив, и у тебя впереди множество возможностей. Да и зачем печалиться? Время вспять не повернуть, ну, второй раз. И то, что произошло, уже не изменить. Теперь оставалось только подстраиваться или подстраивать. А так как Вака не оставил мне особого выбора, я решил пойти вторым путём.

«Но всё-таки, что Сови имел в виду? — думал я, отправляя серп по дуге. Сегодня охотники ушли очень рано — всего шестеро, включая Ваку, мои соперники по промыслу, получается. И я сразу отправился заготавливать травы. — Он явно дал понять, что тот выкрутас Ваки был не импульсивным, а довольно выверенным. Ещё и с позволения Горма. Но было что-то ещё, что-то недосказанное».

Вчера, после небольшой рефлексии, вызванной столь поспешной сменой парадигмы, я отправился на стоянку, когда показалась почти полная луна. И даже уже начал продумывать, как мне организовать предстоящие задачи. Кем бы я ни был, какой бы статус ни носил — но Вака самолично возложил на меня то, что может себе позволить лишь взрослый, прошедший обряд посвящения мужчина. И тем самым почти развязал себе руки. Стоит мне теперь оступиться пару раз, оставить племя без еды — и мне быстро закажут скорый билет на Ту сторону. А этого я допускать не собирался.

И во время этих размышлений меня и посетил шаман:

— Духи сказали, что тебе выпала честь вести волков, — сказал с явной насмешкой, опираясь на свой корявый посох. — Это великий дар — стать Такай, будучи едва стоявшим на лапах волчонком. Такого в моей памяти ещё не было. Разве что Аза рассказывал, как видел в юности.

Така… что-то вроде начальной формы Ваки. Тот, кто рычит, хотя клыки слабы. Интересная форма. Мне даже нравится.

— Он же это всё сделал специально, хочет, чтобы я упал и уже не встал, — ответил я.

— А ты не собираешься вставать?

— Ха, ну уж нет, — махнул я.

— Так я и думал, Ив, — теперь уже мягко сказал он.

— Но почему Горм позволил этому произойти? — спросил я.

— А? Ты понял? — изумился Сови.

«Естественно, я понял. Даже если Вака главный у охотников, он никаким образом не мог позволить просто оставить часть не у дел по своему желанию. Они должны кормить общину. И контролировать это должен Горм, — думал я, уже успев проанализировать произошедшее. — Горм дал добро, и только после этого Вака устроил это всё. Скорее всего, на собрании по поводу перехода зашла речь о произошедшем у жилищ. И вот что из этого вытекло. Да и ты… — я сощурился, смотря на старика, чьи волосы были покрыты охрой, а лоб — серой глиной, — тоже поддержал это всё через связь с духами. Такие решения обязаны проходить все инстанции».

— Духи сообщили, — развёл я руками.

И Сови стал до странного серьёзным. Наверное, так шутить не стоит. Но… логика же тоже может считаться духом? Или нет? Занимательный вопрос. Но подумаю об этом в другой раз.

— Посмотри туда, — он указал тонким пальцем в сторону гор, что теперь светились синевой лунной ночи и отблесками звёзд. — Что ты видишь, Ив?

Это какой-то вопрос с подвохом?

— Небо, глаз небесного волка, костры предков и горы, что объяты духами льда, — постарался я ответить достаточно органично.

— Вот как. Не все этого видят, — улыбнулся шаман.

Что не видят? В плане? Всё же отлично видно. Горы, небо, звёзды и луна. И как мне понимать этого человека?

— Так почему вы позволили Ваке сказать то, что он сказал? — вновь повторил я вопрос, но уже специально использовав обращение к нескольким, а не к одному. — Если мы не сможем добыть добычи во время перехода, племя нас не простит. А Вака станет ещё увереннее в своём понимании. Разве это то, что нужно племени?

— Племени нужно есть, пить, двигаться и дышать. Это всё, что нужно племени, — начал Сови. — И если вы сможете приносить добычу как Вака, то кто будет против? Людям нужна пища и хорошая история, мужчине женщина, а женщине мужчина. Остальное лишь тень желаний и сочащаяся рана, что терзает плоть души. Вака желает залечить раны. Как и Горм. И ты. И даже я. Но у всех нас свои тропы. Кто-то смотрит под ноги, пока другой устремил взгляд в небо. Этого не миновать, как не миновать зимы и лета, что придёт за ней.

— Сови, ответь мне, я должен знать, — настоял я, не в силах разобраться в дебрях образов и смыслов.

— Каждый волк владеет клыками и хвостом. Но почему же нет той стаи, что вобрала бы в себя всех волков со всех гор и долин вокруг? — он провёл рукой по воздуху. — Потому что нет такого вожака, что мог бы вести всех. Каждый волк сам избирает того, за кем идти. И иногда духи помогают сделать иной выбор.

Как всегда, весьма информативно. Что это значит? Что Вака не может объединить всех? Что Шанд-Ай не может за ним идти? Или это связано со мной?

Он заметил моё недоумение и вздохнул.

— И всё же ты ещё слышишь недостаточно, — чуть печально сказал он. — В одной стае нет места двум сильнейшим. Один всегда будет терзать другого. Пока не появится новый волк, что будет сильнее старых волков. И стоит волку ощутить угрозу, он разорвёт горло волчонка до того, как тот станет волком.

— Вака видит во мне угрозу? — прямо спросил я.

— А я не говорил, что ты тот самый волчонок, — и с этими словами он повернулся спиной и пошёл к стоянке.

Вот он всегда так… Их на шаманских курсах учат уходить красиво и не объяснять до конца?

И с того момента, помимо дум о том, как бы нам не пролететь а-ля фанера над Парижем, я забивал себе голову этой самой фразой: «А я не говорил, что ты тот самый волчонок». О ком он тогда? Нет, ясное дело, думать, что всё вращается вокруг тебя, — высокомерно, но ведь складывалось именно такое впечатление.

Но сколько бы

А руки продолжали двигаться, уже ощутив нужный наклон и почувствовав момент, когда нужно ускориться, чтобы резать, а не рвать.

Ших!

Шах!

Ших!

Пучок за пучком, трава оказывалась на шкуре. Это медитативное действо постепенно рассеивало тревоги. Я даже на миг вспомнил, как косил траву в деревне, ещё до армии. Тогда казалось, что всё будет иначе. Но я никогда и не жалел, что стал тем, кем стал. По крайней мере, мне это пригодилось даже в следующей жизни.

— Я из века каменного… Из палеолита! — тихо запел я, не останавливая работы. — Но, по многим отзывам… Я умный и не злой! То есть, в веке бронзовом… — я сделал паузу, — Стою одной ногой!

Эх, знал бы Высоцкий, что его песня будет актуальна даже в палеолите. Вот это гений, нечего сказать.

— Красиво говорил… — вдруг услышал я голос и вздрогнул, дёрнул головой и увидел Белка, стоящего в нескольких метрах.

«Надо им всем в пределах стоянки колокольчики потом повесить, скажу, что чёрных духов отпугивают», — подумал я.

— Значит, Вака не взял тебя с собой? — задал я очевидный вопрос.

— Как видишь, — буркнул он и уселся неподалёку, сорвав травинку осоки. — Вака слово сказал. И всё так и будет, пока мы сами не пойдём или община не заставит.

— Какие же они все упёртые. Что Горм, что Вака… — сказал я, хотя сам в бытность недалеко ушёл. Да и сейчас, наверное, мог быть даже хуже.

— Что делать-то будем? — спросил Белк, но тут же продолжил: — Я думал ночью. Сейчас, пока звери ушли, птиц ещё много, да зайцев. А с пращей твоей хорошо можно добыть. С дротиком плохо, птица слышит. А Канк издалека метнул, та даже вздрогнуть не успела.

— Да, но это пока не дойдём до стоянки, — кивнул я. — Да и из нас всех только Канк и умеет пращей пользоваться хоть как-то. Мне ещё тренироваться и тренироваться, Шанд её и в руки не брал. А там придётся охотиться уже на крупных животных, одной пращи мало будет.

— Я и Канк дротики бросать умеем, да и ты этим… вон куда дротик отправил, аж за обрывом исчез.

— Атлатлем, — помог я. — Только толку от дальности, когда точности у меня ещё никакой, — развёл я руками. — А времени на тренировки не осталось, выходить уже завтра.

— Хаа… — выдохнул Белк от бессилия. — След ловить я умею и тебя научу. Но охотиться… Вака и другие очень умелые. Знают тропы, чуют зверя. Нам никогда не добыть столько, сколько они. И ни один дух нам не поможет.

— Ну, можно кое-что попробовать, — потёр я подбородок. — Но не думаю, что стая одобрит, когда узнает.

— Стае плевать, если ты принёс еды, — отозвался он. — Что ты придумал?

И я не то чтобы придумал. Этот метод использовали многие народы с незапамятных времён. Охота с помощью яда была очень распространена. А наша главная проблема — точность и нанесение смертельной раны. С дротиком нужно подбираться на расстояние пятнадцати-двадцати метров, зверя очень легко спугнуть. С атлатлем убойная дальность куда выше, можно атаковать с безопасного расстояния, но с увеличением расстояния уходит и точность. Яд же мог помочь нам убивать, нанося даже не фатальные раны. Главное — попасть и ввести яд в организм.

— Я хочу попробовать охотиться с ядом, — прямо сказал я.

Белк свёл брови, идея ему, похоже, не нравилась.

— Яды от чёрных духов… Ита так говорит.

«Ох, Ита значит. А сама она не постеснялась принести яд на стоянку. И кстати… яд на стоянке, — подумал я. — Но нет. Аконит плохой вариант. Его использовали для охоты, да и он весьма действенный. Но придётся не только вырезать обширный кусок мяса, сливать всю кровь, которую не тратят зря, да и он быстро окажется в печени и почках. А их особенно любят. Но они, по идее, будут доставаться охотникам — то бишь нам… Нет, слишком стойкое соединение, придётся долго вымывать и варить, и он может накапливаться. Рано или поздно случится отравление».

— Не скажи. В моём племени яды использовали даже для лечения. Яды не таят в себе ни чёрных, ни белых духов. Они сами по себе несут дух. И могут помочь нам.

— Не знаю, Ив, это плохо. Нельзя есть отравленных зверей. Это все знают.

— Можно, если знать, что делать с ними, — поспорил я, пришло время жёсткого прессинга. — Я сам буду есть то мясо, что добыл. Но стае лучше не знать поначалу, как мы охотимся.

— Понимаю, — кивнул Белк. — Но мне не нравится это.

«Именно поэтому ты и нравишься мне, юноша, — думал я, смотря на громадного детину, что мог переломить меня двумя руками. — Ты ставишь под сомнения, но не отвергаешь. Смотришь, как это работает, какой даёт эффект, и не отрицаешь, когда он имеется. Такие люди мне и нужны рядом».

— Первые дни перехода будь рядом. Нам надо многое обсудить. И остальные тоже, — сказал я, закидывая последний пучок травы. — Канк и Шанд-Ай знают охотничьи жесты?

— Конечно, — бросил Белк.

— Тогда тебе придётся научить только меня, — улыбнулся я. — На остановках будем тренироваться с пращей и атлатлем. Тебя, естественно, не заставляю. Но нам придётся научиться охотиться вместе, и на это уйдёт время. И есть много вещей, что помогут нам приносить больше добычи — я расскажу о них.

— Какие? И о них даже Вака не знает?

— Я не видел, чтобы он или другие пользовались ими, хотя они и так хороши. Может, поэтому пренебрегают, — проговорил я, вспоминая собственные лекции. — Например… мы можем обтираться травой, землёй, даже помётом животных. Так им будет сложнее нас почуять, — привёл я пример, чтобы он понял, что я не просто болтаю.

Это называлось «маскировка запаха». Многие племена использовали такой приём. Да и мыться придётся им чаще — что тоже только радует. Если к этому добавить натирание свежим жиром, то человеческого запаха будет и того меньше. А если пойти дальше, можно создать полноценную маскировку, так называемый «визуальный

— Интересно… — согласился Белк, задумавшись. Он смышлёный и быстро понял, что это имеет смысл.

— И шкура на твоих ногах, — глянул я на мокасины Белка, что были куда лучше моих. — Их же Хага делал, да?

— Да.

— Если мы принесём ему шкуру и дадим, например, мясо, он сможет сделать новые?

— Может. Но за сырую шкуру не возьмётся, только за хорошую.

Ну конечно, не сам же он будет всё это делать. Значит, придётся уделить внимание и этому моменту. Освежевание, скобление, мойка, дубление, разминание и копчение — всему этому мне нужно научиться на практике. Как раз попробую отличные от традиционных для данного промежутка методы. Есть шанс заинтересовать женщин, что этим занимаются. Никто не откажется от упрощения жизни при улучшении результата. Хотя Вака вот отказался.

— А зачем? Пращу делать? Он достаточно сделал, — спросил Белк, вставая одновременно с тем, как я сам закидывал шкуру на плечо.

— Хочу, чтобы он сделал немного другую шкуру на ногу.

— Зачем?

— Увидишь, и думаю, тебе понравится. Это тоже для охоты.

Мы двинулись в сторону стоянки. Сейчас от неё в небо уходило куда меньше серых столбов дыма. Многие очаги уже тушились. Это был последний день на зимней стоянке, и завтра мы уже должны двинуться в путь. И вернёмся сюда только к следующей зиме. Нам придётся проделать огромный путь, петляя по альпийским лугам и предгорьям, затем спустившись в долину вслед за зверьём — где будем начинать готовиться к зиме, рыбачить и двигаться к равнине. А там начнётся главная охота года — охота на мегафауну. И её успех определит, сможет ли община пережить зиму.

Шагая позади Белка, я думал, какой яд использовать. Первым на ум, естественно, приходил «кураре», что готовили индейцы Амазонии из стрихноса ядоносного. Он был великолепен по своей сути и ужасен по эффекту. Действовал быстро, блокировал нервно-мышечную передачу, и жертва умирала от удушья. А главное, он был безвреден, если не попадал в кровь, сквозь желудок он прорваться не мог. Туда же и африканский яд из акокантеры. Он, в свою очередь, останавливал сердце и так же передавался через кровь.

Но мы были не в Африке. Нужно думать о местных ядах. И, к сожалению, местные аналоги не пользовались популярностью, и сходу вспомнить было сложнее. Вёх и аконит отпадали из-за стойкости токсинов. Они слишком опасны для людей. Есть вариант использовать гнилостные или трупные яды, популярные и в Африке, и в Арктике. Принцип прост: кусок мяса, печени или морепродуктов — гниение, а следствие — образование ботулинических токсинов и птомаинов. Эти токсины разрушались при термической обработке. А если вырезать повреждённый участок, то риска вообще не было, только если сам себя не поранишь. Но боюсь, такую фигуру местные не поймут.

«Нужно искать дальше… Просто подумать побольше. В Альпах обязательно есть достаточно эффективный растительный яд при минимальном риске для человека», — думал я.

— Уна всё ещё ходит к тебе? — вдруг спросил Белк.

— Что? — глянул я. — Ну да, рану обрабатывает. Она почти зажила.

— Мне казалось, что ты сам можешь позаботиться о ране.

— Эм… да, наверное, — пожал я плечами. — Просто неудобно самому. А Уна не против.

— Она очень уважает тебя. Ты заметил?

Конечно заметил. Я же не дурак. Всё же моя помощь научила её многому новому. И ей ещё столько предстоит узнать.

— Да, наверное. Она хорошая девушка.

— И всё равно ты говоришь, как те старики из пещеры.

— Тебе кажется, — махнул я свободной рукой.

— Она доверилась тебе, Ив. Так, как никому. Не знаю почему, что ты ей сказал, но она первой приняла тебя. И смотрит на тебя не как… — вдруг серьёзно сказал он. — Не как другие женщины на мужчин племени. Ты для неё как Вака для Иты. Или уважение ты заметил, но пропустил это?

— Белк, мне сейчас не до всего этого, — покачал я головой. Естественно, я видел всё. Но принять её чувства не мог. Я буквально каждую секунду на грани. И если рухну я, могу неосознанно потянуть её за собой. Да и дело не только в этом. Даже если гормоны бьют в голову, я всё ещё был взрослым. А она — почти ребёнком. — Нам нужно обеспечить племя мясом, а не о женщинах думать, Белк.

— Ну не знаю, я был на Великой охоте. Я мужчина, и думать о женщинах — лучшее, после охоты, конечно.

Вот опять эта социальная грань, что разделяла мужчину и мальчика — Великая охота. Ритуал перехода во взрослую жизнь. Именно через неё Вака подловил меня. Приписал мне охоту, которую я не могу вести, у меня просто отсутствует такая привилегия. И пугала именно хитрость, с которой он провернул это.

— ИИ-ИВ! — услышал я, когда мы подходили к площадке стоянки.

К нам мчалась Ака на всех порах. Вчера у меня совсем не было настроя доить козу, и пришлось перенести на утро. Так она меня поджидала ещё до того, как я проснулся. И ещё не забыла, что я пообещал ей новое блюдо от «духов», которого у меня, естественно, не было. Пришлось быстро оббежать через бор. Но теперь уже не отверчусь.

— Белк, а ты можешь…

— Нет, сам разбирайся. Сказал, что покажешь — показывай. Да и мясо у неё вкуснее стало. А это многие замечают. Чёрные духи не делают вкусной еды.

— Да, я это уже слышал, — выдохнул я.

— Белк! Ив! Идём доить! — подбежала Ака.

— Нет, мне надо… — сбился Белк. — Помочь Канку с дротиками, его Дака взялся учить.

— Отмазался… — шепнул я.

— Что? — спросила Ака.

— Ничего, сказал, что идём доить козу.

Пока мы шли через стоянку, а Ака засыпала меня словесным потоком, я видел, как уже складывались некоторые жилища. Затушили мелкие очаги, убрали стойки, где коптили и сушили мясо. Женщины уже не шкрябали шкуры, не топили жир, не шили одежду и не плели корзин. Дака укладывал заготовки (и поблизости

Старуха Урса, не обращая внимания на общую суету, сидела на корточках у самого большого из потухших кострищ. Костлявыми, но всё ещё проворными пальцами она перебирала кучу обожжённых костей, отбрасывая в сторону те, что ещё могли пригодиться — для наконечников, для скребков или просто как топливо для следующего ночного костра. Она была местной экономкой, собирая всё, что можно было использовать, но что оказалось брошено по неосмотрительности.

— Урса! Брось ты эти костяшки! И так сколько на горбу тащишь! — кричал на неё парень лет шестнадцати, один из тех, что смотрел на меня вчера. Он краем глаза заметил наше приближение и отшатнулся, пропуская. И уж не знаю, из страха или уважения.

— Не видите вы пользы! Раньше… знаешь, как тяжело было! — причитала, не останавливаясь, бабка.

— Да там и так костей будет! Брось!

И как бы это ни выглядело, но он ругался не из злобы, неуважения или какого-то высокомерия. Нет. Он заботился о ней. Каждая лишняя косточка — дополнительный вес. Со стоянки не забирали то, что не нужно было в пути. Женщины, старики и дети — те, кто всё это будет тащить. Охотники возьмут самый минимум, чтобы иметь возможность быстро среагировать в случае опасности и иметь достаточно сил.

«Кроме меня… И козу как-то вести, и Ранда тащить», — думал я, глядя вокруг.

А повсюду царила деловитая, но уже не суетливая спешка. Люди двигались слаженно, словно муравьи в потревоженном муравейнике, но без паники. Каждый знал своё место. Женщины сбивались в небольшие кружки, перевязывая поклажу, перекладывая туго свёрнутые шкуры, в которые были завёрнуто мясо, коренья, сушёные грибы и прошлогодние орехи. Мужчины собирали всё на волокушах.

Стоянка умирала на глазах, чтобы через несколько дней, пройдя много переходов, возродиться вновь на новом месте.

— Ив, а ты ещё говорил, что покажешь, как новое готовить. Помнишь? М? — заглянула мне в глаза Ака.

— Даа… точно, — и я призадумался. Нужно что-то придумать, что займёт её на время.

И у меня появилась идея. Первобытный фаршированный омлет! Кулинария сама по себе очень важный маркер любой культуры, в том числе и первобытной. И ещё, изучая её, куда сильнее осознаёшь, насколько предки были изобретательны. Хотя мне уже не надо осознавать, я-то вижу всё своими глазами. Но этого блюда я ещё не наблюдал, а ведь скорлупу с ровными отверстиями и следами угля находили в самых разных частях мира. Африка и Азия, Сибирь и Восточная Европа. А австралийские аборигены готовили подобное блюдо вплоть до наших дней.

— Я расскажу тебе о горячем яйце. Хочешь?

— Да! — тут же ответила она.

— Тебе нужно большое яйцо. Во-от такое, — я показал пальцами примерный размер — утиного или гусиного. Естественно, тут она их вряд ли найдёт. Скорее уж куропатки, они немного меньше куриных, тетерева или того же глухаря. А выше и кеклика или альпийской галки.

— Поняла! Найду!

— Вот когда найдёшь, тогда и покажу, — улыбнулся я.

Она тут же преисполнилась решимостью. Сжала кулачки, словно уже сейчас готова была бежать искать каменную куропатку. А мы как раз подошли к территории Зифа. Ака предусмотрительно остановилась у края. Она ему не очень нравилась из-за того, что постоянно говорила. Он даже как-то сказал, что не слышит камня из-за неё. Потому вход ей был закрыт.

Я скинул траву у ниши и залез почесать Ветра. Он был в порядке. Уже даже глаза открыл. Они были не похожи на те, что у взрослых. Голубые, яркие как небо. Но по мере взросления они придут к другому цвету, это вполне естественно.

— Всё хорошо было? — спросил я неандертальца.

Он тоже в основном закончил с приготовлениями и уже собирал главные заготовки. Уна рассказала, что Горму пришлось долго убеждать его, что он не может забрать все камни. Просто не утащит. Но Зиф был настолько решителен, что я и впрямь верил, что как раз он-то утащит.

— Кормил, — буркнул Зиф.

Я постепенно переложил на него обязанность кормления Ветра. Он был этому рад, да и меня освобождал. Такая вот громадная и волосатая нянька для щенка. Пока он мал, можно себе позволить, чтобы с ним контактировали другие. Но очень быстро придётся изолировать их от него. Волка должен воспитывать кто-то один. Второго он никогда не воспримет как авторитета.

— Зиф, пустишь Аку, мы козу покормим да подоим, — попросил я.

Он явно не хотел. Аж губы поджал.

— Она будет молчать, — пообещал я.

— Пусть так. Но не говорит.

Я кивнул и поманил Аку рукой. Она проскользнула на территорию как мышка — тихо, быстро, стараясь даже не шуршать. Вот это прогресс!

И затем, после инструкций Аке, мы уже находились у козы, что была привязана к вбитому столбу. И встретила она нас недовольным взглядом. Ещё бы.

Со столбом вообще пришлось потрудиться — выкопать достаточно глубокую яму, затем срубить толстую ветку и укрепить её каменной кладкой. Но я очень боялся, что он сбежит. А вот козлёнок далеко не уходил, один раз завидел волков в бору и уже не пытался подойти к осыпи. На ночь я его тоже привязывал.

— Так, подставляй шкуру и садись удобно.

— Где?

— Где-где, вон там, — я указал пальцем место.

Она осторожно подбиралась, следя за копытами. А я тем временем намотал переплетённую в верёвку кожу на столб, чтобы коза не сильно дёргалась, уложил траву перед ней и развязал пасть. Это был единственный способ её подоить. Пока она была занята травой, она была достаточно спокойной. Я попытался разок подобраться без травы, так она мне чуть не выбила коленную чашечку.

Ёмкость для молока я смастерил из шкуры, натянутой на деревянный каркас. Конструкция получалась нехитрая: шкура провисала в центре, а по углам я приделал подобие ножек, чтобы эта

«Как дёготь будет, можно сделать нормальное ведро. Или попытаться сделать. А лучше, объяснить кому-нибудь более умелому», — думал я и всё сильнее понимал потребность в дёгте. Можно было использовать и другие гидроизоляционные субстанции, но дёготь был наиболее эффективным. И имел помимо этого ещё множество полезных функций.

Она села, стараясь не дышать. Я пристроился рядом, взял её руки в свои и начал показывать движения.

— Смотри. Берёшь сосок вот так, большим и указательным пальцами. Не тянешь, а сжимаешь сверху вниз, как будто выдавливаешь жир из кожаного мешка. И ещё раз. И ещё.

Ака старалась. Честно старалась. Я чувствовал, как дрожат её пальцы от напряжения — и от ответственности, и от страха сделать не так.

— Легче, — шепнул я. — Не дави сильно, просто… представь, что это ягодка, которую надо аккуратно снять с ветки.

— Ягодка, — выдохнула она.

Первые капли брызнули в шкуру. Ака замерла, боясь пошевелиться.

— Давай дальше, — подбодрил я.

Она продолжила. Молоко закапало чаще, зажурчало тонкой струйкой. Глаза Аки расширились от восторга.

— Получается! — выдохнула она. — Ив! У меня получается!

Коза, недовольная непривычными руками, дёрнулась. Копыто скребануло по земле, Ака взвизгнула и отдёрнула руки.

— Тихо-тихо, — я мгновенно придвинулся, положил ладонь на бок животного, погладил, заговорил спокойно, ровно, как с ребёнком: — Всё хорошо, девочка. Всё хорошо. Это просто Ака, она не обидит. Она хочет тебе помочь. Трава вкусная, да? Ешь, ешь…

Коза фыркнула, но успокоилась. Я продолжал гладить её, чувствуя, как под ладонью постепенно расслабляются напряжённые мышцы.

Ака смотрела на меня круглыми глазами.

— Ив… — прошептала она. — Ты… ты говоришь с животными?

Я усмехнулся, качая головой.

— Нет, Ака. Это не разговор. Это просто… — я задумался, как объяснить. — Когда ты боишься, ты дрожишь. Когда злишься — кричишь. А животные не говорят словами. Но они чувствуют. Если ты спокоен, они это чувствуют. Если ты боишься — они тоже. Я просто… помогаю ей не бояться.

Ака смотрела на меня с таким благоговением, будто я открыл ей тайну мироздания.

— Я так хочу! — выпалила она. — Научи!

— Научу, — пообещал я. — Но сначала — додаивай.

Она снова взялась за дело. На этот раз увереннее. Коза больше не дёргалась — может, привыкла, может, мои поглаживания подействовали. Молоко текло ровно, копясь в шкуре.

Вскоре мы закончили. Молока было немного, грамм триста, но волчонку хватит. Всё же это дикая коза.

— Я никогда… никогда не думала, что это так. Что можно просто… подойти и взять. У животного. И оно не против.

— Оно против, — усмехнулся я. — Просто мы сделали так, чтобы оно боялось немного меньше.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом перевела глаза на Ветра, который спал в нише, на Зифа, который сосредоточенно работал с камнем, на козу, которая доедала траву.

— Странный ты, Ив, — сказала она наконец. — Но хороший.

— Ты уже говорила, — ответил я с улыбкой. — Ты тоже странная.

Она поставила кожаную ёмкость на землю и пошла в сторону стоянки. У самой границы остановилась, обернулась:

— Я найду яйца! Вот увидишь!

— Верю, — сказал я.

И она унеслась, лёгкая, как ветер, оставляя за собой только тихий стук костяных бусин в косах.

Я посмотрел на Зифа. Он поднял голову и, кажется, впервые за долгое время чуть заметно кивнул. Одобрительно. Или мне показалось?

— Хорошая Ака, — буркнул он и снова уткнулся в камень.

Я улыбнулся и пошёл в нишу. С тем, какой был вчера день, сегодняшний казался сном.

Но каждому сну свойственно кончаться.

— Ив! — услышал я испуганный голос Уны и сразу понял, что что-то случилось. И точно не пустяк.

— Что такое? — побежал я к ней.

— Ранд пропал!

* * *

Друзья! Вот и подошёл к концу второй том Нового каменного века! Надеюсь, что вам понравилось. Буду очень благодарен, если напишите в комментариях мнение о томе и поставите лайк (нет, ну если дочитали, то точно нравится)). И конечно, жду вас в третьем томе, приключения Ива/Дмитрия Васильевича продолжаются: https://author.today/reader/554570