«Новая деревня»

Глава 1

«Новая деревня»

Рассказ деревенского жителя. 45 лет. 1996 год.

Меня зовут Сергей Иванович. Мне сорок пять лет. Я живу в деревне Заречье. До города два часа на электричке, а до ближайшего магазина — пятнадцать минут пешком, если не спешить.

Раньше наша деревня вымирала. Молодые разъехались кто куда, старики доживали свой век. Поля зарастали бурьяном, дома пустели, по улицам только куры бродили, да мужики пьяные лежали — работы-то нет. Я остался — у меня земля, дом, хозяйство. Но я один всё это тянуть уже не мог. Жена помогала, конечно, но нас двое, а работы — на десятерых. Думали, через пять лет тут одни кресты останутся.

А потом приехал некромант.

Это было в летом девяносто четвёртого. Сидели мы тогда у сельсовета, квас пили, цены на картошку обсуждали. Подъехала машина — чистая, блестит вся — явно городская. Вышел из неё парень лет тридцати, в очках, с портфелем кожаным, представился:

— Алексей, некромант. Прибыл из Москвы, по правительственной программе. — Мы переглянулись.

— Что ещё за программа? — спросил председатель.

— «Новая инициатива», — говорит Алексей. — Мы предлагаем жителям деревень поднять помощников. Копии ваши сделаем, работать будут, помогать по хозяйству, за стариками ухаживать. Вы им зарплату не платите, кормить не надо — они жрать не просят. Просто работают. Кров дадите, да доброе слово скажете.

Мы молчим. Бред какой-то.

— Вы серьёзно?

— Вполне. В соседних районах уже многих подняли. Старики довольны. Копии — как игрушки, слушаются, не пьют, не курят, зато за огородом ухаживают, поля вспахивают, за скотиной следят.

— А грехом это не считается? — председатель почесал затылок.

— Это наука, — улыбнулся Алексей. — Технология. Ваш выбор.

Мы на том разошлись. Никто тогда не согласился.

Первым дед Никита сдался. Ему под восемьдесят, бобыль, дети сгинули где-то, жена давно в земле. Дом его совсем заваливался. Приходил он к нам на лавочку, сидел так тихонечко, думали — вот-вот богу душу отдаст. Пришёл он к Алексею через неделю. «Делай копию, — сказал. — Терять мне нечего». Взял Алексей у него крови, поколдовал там со своими склянками, и через месяц появился у Никиты помощник.

Парень молодой — копия самого Никиты, каким тот был после войны. Мы его Николаем звать стали. Первое время мы от Николая нос воротили. Ходит, здоровается, а мы сквозь зубы отвечаем. А он долго молчал, делал своё дело — крышу Никитину залатал, дров наколол, забор поправил. А потом он заговорил. Нормально так, по-человечески.

— Здорово, мужики, — подходит как-то к сельсовету, где мы курим. — У Никиты крыша текла, всю перекрыл. Теперь старик зимой мёрзнуть не будет. Хорошо, что я есть.

Мы рты открыли. Он стоит, улыбается. Глаза живые, тёплые.

— Ты откуда про плотника знаешь? — спрашивает председатель.

— Так я же Никита, только молодой, — отвечает. — Я помню всё, что он знал. Он ведь раньше столяром знатным был. Вот руки и вспомнили.

Мы замолчали. Смотрим на него — человек человеком. Забываешь даже, что из земли поднятый.

Через два месяца ещё трое стариков согласились. И пошло-поехало. Помощники появились почти в каждом дворе. Дома засияли краской, заборы ровные, трава скошена. На улицах чисто стало — подмели всё, покрасили. Мы стали привыкать.

Я долго думал. Жена моя была против всеми руками и ногами:

— Серёжа, — говорит, — не люди это. Чужие. Страшно мне с ними спать в одной избе.

Я молчал. Но видел, как мои поля сохнут, как забор валится, чувствовал, как спина трещит. В девяносто пятом пришёл я к Алексею.

— Делай, — говорю. — Одну штуку. Посмотрим, что выйдет.

Он кивнул. Через месяц у меня во дворе стоял Сергей. Точная копия меня самого. Такой же высокий, крепкий, только морда без морщин и волосы густые. Всё знает, что я знаю — как лошадь запрячь, как стропила класть, как корову лечить. Первые дни я его сторонился. Стоит, смотрит на меня моими глазами. Говорит моим голосом. Даже кашляет похоже. Потом попривык. Оказался он очень живым — пошутить любит, поговорить о жизни. Однажды подошёл ко мне вечером, когда мы баню топили, похлопал меня по плечу своей ручищей.

— Сергей, — говорит, — ты не жалеешь, что я появился?

— Да чего жалеть? Помогаете ведь вы. — Я Удивился.

— А я жалею, — ухмыляется. — Что тебе пальцы на ногах пришлось отдать ради этого. Ты теперь хромаешь маленько, а я бегаю. Несправедливо. — Мы оба засмеялись. С того дня друзьями стали.

Жена сначала от моего Сергея шарахалась, взгляд отводила. А смотрю через неделю — сидит она с ним на крыльце, разговаривает. Спрашивает, какую картошку лучше сажать, сорт этот или тот. Потом совсем приняла. Сама пришла к Алексею.

— Делай мне тоже, — говорит. — Спину совсем ломит, да рук в хозяйстве не хватает.

Так появилась у нас Анна — копия жены моей. Сразу в жизнь нашу вписалась, будто всегда здесь жила. Добрая, хозяйственная, тихая. Подходит она как-то к жене моей настоящей, обнимает.

— Тётя Маня, — говорит (хотя, какая она ей тётя), — я же – это вы. Я вам помогать буду. Не бойтесь.

Заплакала моя Маня, обняла её в ответ. Анна оказалась ещё певуньей такой. Знает все песни, что жена знала. Идёшь по полю, слышишь — голос знакомый тянет. Только звонче, моложе. Дети наши её полюбили сразу. Бегают за ней хвостиком, «тётя Аня» — кричат. Она их обнимает, смеётся. Смотрю я на них и думаю: «Они ж как люди. Может, и получше некоторых будут».

Потом мы сделали ещё по одному. Сергей Второй и Анна Вторая. Так нас шестеро стало. Живём вместе, едим за одним столом из одного чугунка. Сергей Первый — он мне брат названный. Можем поругаться из-за ерунды, лопатой друг другу пригрозить, а через час уже рыбу удим спокойно. Когда я устаю, он мою работу берёт. Анна Первая — сестра жены моей. Они вдвоём стряпают, шьют. Сидят вечерами на крыльце, смотрят на закат, шепчутся о чём-то своём. Анна Вторая — самая шебутная. Ей всего год исполнился. Танцует постоянно. Как радио включат — кружится по избе, юбкой машет. Сергей Второй — серьёзный мужик, молчаливый. Работает много, слова лишнего не скажет. Спросил я его как-то:

— Серёг, ты счастлив? — Думал он долго, бревно тесал.

— Живу, — говорит. — Дышу, дело нужное делаю. Чего ещё желать? — И правда ведь.

Деревня изменилась. Старики болеть перестали. Им веселее жить стало. Выходят на улицу, сидят, байки травят, над нами посмеиваются. Молодёжь уезжать передумала. Видят — можно тут жить, работать, детей растить. Пьяниц меньше стало. Заметили мы одну вещь: поднятые могут выпить стакан, другой, третий — хоть бы хны. Не берут их градусы. Мужики посмотрели на это, плюнули: «Какой смысл пить, если вон, здоровые лбы трезвые ходят». Кодироваться начали сами. Церковь тоже смирилась. Отец Михаил поначалу бесовщиной называл, кадилом махал, проклинал. «Нелюди», — говорил. А ему церковь ремонтировать надо было — крыша течёт, стены облупились. Наши парни за три дня всё сделали: залатали, побелили, покрасили, иконы протёрли. Приходит отец Михаил через неделю, осматривает.

— Не благословляю я это, — говорит строго. — Но вижу, зла в вас нет. О старых, больных заботитесь. Рабы божьи, как и все. — Посмотрел на моих Сергеев, головой покачал, но улыбнулся. — Простите, — говорит моему Сергею Первому, — что ругал вас. Хорошие вы люди. — Сергей поклонился в пояс. — Бог простит.

Некромант наш, Алексей, никуда не уехал. Сказал — нравится ему тут — тихо, воздух чистый, народ душевный. Стал местным фельдшером. Сумка через плечо, ходит, кому давление меряет, кому рану зашивает, роды принимает. Свой стал, родной. Шутим над ним иногда: «Лёш, когда свою копию сделаешь? Жениться пора, седина в бороду». Смеётся, краснеет. Но я вижу, как он на молодых баб поглядывает, особенно на вдов. И они на него косятся. Дело молодое.

Соседняя деревня тоже подтянулась. Приезжали к нам, смотрели, как мы устроились. Через месяц у них свои поднявшиеся пошли гулять. А мы дальше думаем. Сирот брать хотим. Где-то, говорят, уже делают так: поднимают воспитателей для детдомовских. Дети при деле, взрослые спокойны. Может, попробуем.

Городские, когда приезжают на электричке — смотрят на нас волками, шепчутся за спиной:

— Глянь, упыри какие…

— Это ж ненормально.

— Небось, спят с ними.

Не знаю, что они думают. Может, правы. Может, странно оно выглядит. Но я одно знаю: моя деревня ожила. Моя семья сыта, жена моя улыбается чаще, детям нашим братья и сёстры появились, пусть и не родные — играют гурьбой на улице. Смотрю на свои поля, на дом новый, на своих парней... и хорошо мне на душе.

Есть одна вещь, о которой вслух не говорим. Поговаривают, что Клавка-одиночка забеременела. От кого — непонятно. Ходит — живот вперёд, улыбается загадочно. Алексей уверяет, что невозможно это, что поднятые бесплодны. Но лицо у него при этом такое... сомневающееся. Я не спрашиваю. Наше какое дело.

Иногда ловлю себя на мысли, что задерживаюсь у Анны Первой в комнате дольше нужного, или она ко мне приходит. Она не жена моя, но пахнет так же, улыбается так же. Только смех у неё звонче, чище. Жена знает. Я вижу, как она смотрит, когда я утром встаю. Но молчит. Я догадываюсь, что и сама она с Сергеем Первым, бывает, грешит. Мы не говорим об этом. Слов таких нет. Делаем вид, что ничего не происходит. Может, так и правильно.

Алексей присматривает за ними. Проверяет кровь, пульс щупает. Боится, что свихнутся или озвереют. Но мои ребята — они спокойные. Нормальные мужики и бабы. Говорил я с ними — понимают они всё. Знают, что копии. Не хотят они ни восстаний, ни злобы. Им здесь хорошо, среди людей. Они просто живут, работают, закатами любуются. И я любуюсь вместе с ними.

Строим сейчас коровник новый. Председатель орёт, что посевные площади увеличивать будем. Все согласны. Сил полно, народу полно, желания море. Деревня из полудохлой стала живой. Пусть и людьми наполовину. Городские пусть смотрят косо, нам плевать. Мы знаем главное: Заречье больше не умрёт. Оно теперь расти будет.

Смотрю на свои поля, на дом, на семью. Когда-нибудь я умру, это ладно. Деревня останется, и стоять она будет крепко. Хочу, чтобы дети, которые родятся здесь — неважно, от чьей крови — запомнили эту жизнь. Эту землю. Мы — люди. И мы живы. А остальное приложится.

Конец