Незапланированная поездка

Часть 1. Новая работа

Надежда, Надя, Наденька, Надюша и даже Надька и Нада. Как только меня не называли в жизни, но делали это всегда если не с уважением, то хотя бы без злобы и рычащих ноток в голосе.

Так прошло моё детство, школьные годы и первая любовь, с которой мы расстались хоть и тяжело, но всё же в дружбе. Меня увлекла студенческая жизнь, конвейеры и станки с ЧПУ.

Кажется, мне всю жизнь хотелось работать на каком-нибудь конвейерном производстве. Ещё с тех пор, как наш класс привезли на экскурсию по огромнейшему рыбному заводу. Увидев все эти механизмы и этих людей, чётко и слаженно выполняющих свою работу, я влюбилась.

Влюбилась так безумно, что отказалась от поступления в университет в пользу общества станков и душных помещений техникума. Мама, конечно, немного расстроилась, но моё желание приняла.

А по выпуску мой огонь и стремления приняли на том самом рыбном заводе.

«МореРыбТорг». Градообразующее предприятие небольшой русской провинции. И если бы неподалёку не стояло ещё несколько городов, образовавшихся вокруг других заводов, а между ними — районного центра, вряд ли предприятие могло бы похвастаться большим числом молодых кадров. А сейчас предприятие цвело и расширялось.

Меня распределили в один из отделов, созданных по национальной программе «Труд всем». «Вторым из десяти человек, не имеющим инвалидности», — сказали в отделе кадров.

В свой первый рабочий день я готовилась быть дружелюбной и не обращать внимание на чужие недостатки. С улыбкой вошла на проходную, с улыбкой поздоровалась с людьми в раздевалке, с улыбкой вошла в свой цех и поздоровалась с коллегами.

Не все восприняли мою улыбку как дружелюбие. Несколько дам в начале линии скривились, стоило войти. Но понять что-либо я не успела. В помещение вслед за мной вошёл молодой мужчина, можно сказать, юноша, чей возраст сложно было определить из-за усов и бороды.

Вот его появление отразилось на всех присутствующих как появление солнца в пасмурный день.

— О, новенькая? Я — Стёпка. — И протянул руку, скрепляя знакомство. — Отгружаю готовую продукцию в «холодильник». — И задорно рассмеялся, пожимая мою робко протянутую руку. — Ты уже познакомилась с коллегами? Нет? — Он даже не думал отпускать меня. И это было ужасно неловко. Словно маленького озорника ведут в угол, провёл он меня к новому месту работы, попутно представляя присутствующих и называя отсутствующих. — А тут твоё место. — Мы остановились. — Раньше мне или девчонкам приходилось подменять Жанну, а теперь это твоя задача. — И вновь задорный и совсем неуместный смех. — Вот сюда тыкаешь, когда надо запустить; сюда — остановить; сюда — на поломку. — Говоря это, он не прекращал смеяться и сюсюкать, словно бы я была совсем малышкой. И это окончательно испортило моё мнение об этом человеке.

Хотя нет. Окончательно моё мнение о нём было испорчено после приглашения поужинать вдвоём после работы. Сказано это было максимально похабным тоном, всё тем же дурацким смехом и во всеуслышание.

Ни секунды не сомневаясь, я вежливо отказалась. На что в дальнем от меня конце цеха то ли фыркнули, то ли хмыкнули, а стоящая неподалёку коллега подавила смешок и отвернулась.

Не знаю, чем бы это закончилось, если б в цех не въехала инвалидная коляска, в которой сидела уже слегка седовласая, но ещё очень красивая женщина. Она окинула помещение внимательным взглядом, поздоровалась сразу со всеми и тут же отослала Стёпку за какой-то бумагой. Подъехав ко мне, она только и спросила, знаю ли свою задачу, а получив утвердительный ответ, встала на своё место — посередине.

Уже включившись в новую работу, я видела, как моя соседка подошла к этой женщине и что-то нашёптывала ей, периодически показывая то на дверь, то на меня.

"Кажется, я нажила себе врагов, ещё не успев начать работу". — Подумала про себя, но всё же не хотела этого признавать.

Часть 2. В одном цехе

Мне всегда казалось, что люди с увечьями — самые добрые и отзывчивые из всех. Ведь им пришлось так тяжело в жизни, что теперь они должны ценить каждое мгновение и дорожить каждым днём.

По крайней мере, таким был дедушка Миша, что жил с нами по соседству. Он прошёл всю войну, остался без обеих ног и нескольких пальцев на правой руке. А всё равно был жизнерадостным и добрым дедушкой, вокруг которого всегда вилось много ребятни.

Но придя на завод, я поняла, что… Все мы люди.

И если в тебе изначально нет ни волшебного сострадания, ни железной воли, то взяться им определённо неоткуда.

Я всегда приходила на работу одной из первых и тщательно готовила своё рабочее место. Но каждый раз, когда дверь в цех отъезжала в сторону, невольно сжималась в комок: «Кто сейчас войдёт?»

Хорошо, если въезжала на коляске тётя Нина с тётей Светой, идущей рядом. Эти двое всегда были приветливы со мной. И даже не прогоняли с кухни во время обеденного перерыва с аргументацией вида: «Тебе и так повезло в жизни, так что сделай милость, уступи нам, убогим».

Жаль, что работали они в соседнем цехе и через наш только проходили к нему.

А вот если это был кто-то из «наших», то настроение моё мгновенно портилось. Особенно если въезжала тётя Ира — та самая женщина с центра линии и, по совместительству, моя непосредственная начальница.

Да, я называла их всех тётями, потому что язык не поворачивался как-то иначе назвать человека с седыми волосами в аккуратной причёске. Пусть и выглядели все мои коллеги довольно молодо.

И нет, я никогда им не грубила в ответ на грубость. И всегда пыталась вести себя приветливо и дружелюбно.

Но такого же ответа всё равно не получала.

Тётя Нина как-то сказала на обеде, что не стоит обращать внимание на грубость и наглость некоторых моих коллег. Та же тётя Ира просто очень много всего пережила: смерть мужа; авария, в которой погиб единственный сын, а она лишилась ног и воли к жизни. «Чудо, что она вообще встаёт по утрам и идёт на работу». — Заметила тогда тётя Света. И я действительно взглянула на свою начальницу иначе.

Конечно, я не стала с ней сюсюкать или как-то лебезить перед ней подобно остальным. Эта дама никогда не делала мне поблажек, заставляя работать без положенного отдыха и выделяя на обед всего полчаса.

Но и сильно ненавидеть её я тоже перестала. В конце-концов, больше ненависти вызывают её ходящие с костылями и палочками подруги. Вот уж кто не стесняется в выражениях и беспочвенных обвинениях. Одна даже заехала мне костылём по спине, якобы случайно, из-за того, что прохвост Степан в шутку ли или всерьёз попытался меня приобнять.

Конечно, сделала она это не при нём. В цехе вообще кроме нас двоих тогда никого не осталось. Все ушли на обед. Вот она и разыграла душещипательную сцену с неуклюжим недопадением. А потом ещё и меня виноватой перед всеми выставила, мол, я бросила ей под ноги кусок упаковки.

Конечно, никакой упаковки там и быть не могло, но выговор мне всё равно сделали. А синяк на спине был хоть и небольшой, но болел сильно. И ещё дня три я не могла ровно стоять из-за него.

И надо бы уже если не заявить на такое в полицию, так хоть пожаловаться начальству. Но, во-первых, эта «швабра», так меня невзлюбившая, — лучшая подруга моего непосредственного начальства. Во-вторых, жаловаться, как говорится, через голову начальства — это показать себя не в лучшем свете, да ещё и в конце трёхмесячного испытательного срока. А в-третьих, меня «по дружбе» предупредили, что наживающие цеху неприятности на заводе долго не задерживаются, и место им — «свободная касса в Продуктовом».

Так что с коллективом всё было понятно: ревнивицы да ловеласы.

Мне хотелось уйти из этого цеха по упаковке и маркировке крабовых палочек в соседний — по упаковке и маркировке красной рыбы. Но там все места были заняты. А найти работу на другом конвейере не выходило, хоть я и подала прошение в отдел кадров.

Уйти на другой завод — я даже не думала. Этот завод был ближе к районному центру, где я жила до того. Здесь предоставлялась квартира, которую можно будет выкупить через десять лет непрерывной работы. Ещё были собственные детский сад и начальная школа. Кстати, очень красиво разукрашенные и ухоженные. А я мечтала когда-нибудь обзавестись семьёй и детьми.

Да и вообще благодаря нашему заводу в городе было всё, что необходимо как для молодёжи, так и вышедшим на пенсию сотрудникам. Поэтому, как только меня взяли, я тут же переехала в небольшую квартирку возле работы. К счастью, соседи у меня были добрыми и приветливыми.

Но всё отошло на второй план.

Часть 3. Сердце сжималось тревогой

Я приехала в гости к родителям на выходные. Они не захотели, да и не имели возможности, переехать со мной и остались в районном центре.

Как обычно, дома меня встречали пироги и картошечка. Я же в ответ привезла немного продукции нашего завода: сотрудникам по скидке продавали то, что мы делали. Работая на контроле и маркировки крабовых палочек, я, конечно же, больше привозила их. Но мама, находящаяся в тот день дома, была и тому рада.

Мы общались, смеялись, ждали с работы отца. На тумбочке развлекал болтовнёй телевизор.

Новости, которые передали в этот день, шокировали всех.

Какие-то звери, по-другому и не скажешь, напали на приграничный город.

Убили женщин и…

Детей.

Кадры с разрушенной школой мгновенно облетели весь мир.

Но правительства других стран лишь говорили, но ничего не делали.

А мы «прилипли» к экрану и ловили каждое слово диктора, прервавшего развлекательную передачу.

Было совсем не до развлечений.

Отец, пришедший с работы раньше обычного, с порога заявил, что завтра направляется в военкомат.

Мы плакали, но понимали и принимали его решение.

Всю ночь паковали тёплые вещи, за окном цвела капризная весна, и укладывали консервы на первое время.

Отца записали добровольцем, но забрали от семьи только через три дня. Об этом я узнала по телефону.

Наш завод ударными темпами наращивал мощности на производстве консервов по оборонзаказу. Туда сняли нескольких людей даже с соседнего цеха. Но мне всё равно приходилось работать на том же месте.

Сердце сжималось тревогой.

Часть 4. Первые трудности и новые друзья

После вторжения все были как пришибленные. Не было обычных подколок и смешков. Люди хоть и были приветливы друг к другу, но улыбались натянуто или перестали улыбаться совсем.

В моём цехе тоже произошли перемены. Тётя Ира стала более серьёзной и реже отпускала своих подруг на отдых. Те скрипели зубами, но терпели. Лишь изредка то одна, то другая пытались «подлизаться» к своей начальнице. Но редко когда им это удавалось. Из-за чего те всё чаще начали роптать и «бросаться» на свою же начальницу по любому поводу.

Особенно старалась моя соседка по рабочему месту, по совместительству — та «швабра» с костылём и самая преданная подруга тёти Иры, «подпевала» — тётя Анна. До меня доходили слухи, что она директору завода жаловалась на «некомпетентность своего непосредственного начальства» и метила на место этого самого начальства.

Хотя больше всех меня поражал Степан.

Я, конечно, знала, что он тот ещё балабол, но насколько же он оказался трусом…

В первые дни хорохорился и ходил гоголем, обнимая всех и вся: «Если бы у меня не было проблем со зрением, да слабого здоровья, вот я бы им показал! Да, девчонки»?

А «девчонки» поначалу поддерживали его и даже улыбались. Но даже их отношение изменилось спустя несколько дней.

В тот день всех посменно собирали в актовом зале. От ночной смены мы узнали, что приехали люди из военкомата и проводят набор добровольцев.

Что было со Стёпкой — ни плакать, ни смеяться.

Уже через пять секунд его унесло на всех порах в «холодильник», несмотря на то, что я ещё и наполовину не успела наполнить тележку. И там на подходе его выловили двое других парней из соседних цехов. Помогли разгрузить продукцию и под локотки сопроводили в зал.

Всю дорогу он рвался то туда, то сюда. Причитал, что болен и нужно вызвать скорую. А когда всё же оказался в актовом зале, засел за спинами самых рослых коллег и вжимался в кресло.

Таким его и застала наша тётя Ира, въехавшая на своём «троне» в сопровождении своей «свиты» одной из последних. Но ничего не сказала, лишь брезгливо сморщив аккуратный носик на худом морщинистом лице.

Моё мнение о Степане и так оставляло желать лучшего, но теперь было до боли противно даже видеть его… лицом это даже язык не поворачивался назвать. И не только потому, что в эту самую минуту мой папа где-то на границе делал всё возможное, чтобы защитить свою семью и незнакомых ему людей.

Меня с детства учили, что мужчина должен быть сильным и смелым, а женщина — слабой и хрупкой, но способной защитить себя и свою семью. И в Степане я сейчас не видела даже женщины. Он был испуганным ребёнком, не готовым принять последствия своего неприглядного поступка.

Когда не слишком молодой, но и не слишком старый военный встал со своего места на сцене, зал смолк.

Его речь про зверские нападения и доблестных героев, что уже выехали на поле брани, не оставила никого равнодушным. Мне не было видно, но, думаю, даже Степан внимательно слушал в этот момент.

Я не разбиралась в чинах, но перед нами точно стоял офицер. И человек чести, чья душа рвалась в бой. Но почему-то его не пускали, заставляя ходить по заводам и офисам, забирая желающих туда, куда он сам бы пошёл в первых рядах.

Это было видно и слышно.

Когда он закончил и указал на женщину, что должна выдавать заявления на добровольную службу, тут же встали пять человек. Те двое, что провожали Стёпку, и ещё трое незнакомых мне мужчин с густой сединой в волосах.

Порывались записаться и женщины тоже.

Заявления выдавали всем, но взяли, конечно, далеко не каждого.

Наибольшим шоком для меня лично стал уход тёти Иры.

Пусть на инвалидной коляске, но она ушла на фронт. Говорили, что в центр связи. И вроде бы занималась там логистикой и прочей диспетчерской работой.

Но она была там.

На передовой.

Без страха и сомнения.

После её ухода боготворивший её и ластившийся под неё Степан совсем сник.

Я случайно услышала, как он по телефону обсуждал с кем-то свою отправку за границу. Он говорил, что его здесь принижают и запугивают. И что «эти русские совсем звери».

По мне, так он сам был зверем. И даже хуже. Но судить кого-либо было совершенно некогда.

В первую же неделю после появления того офицера завод покинуло не менее трети сотрудников. Оставшиеся брали на себя две, а то и три смены. Многие из таких спали по паре часов в сутки, расположившись в том же актовом зале.

С таким режимом процент брака возрос, и начальство издало приказ: «Не более двух смен в одни руки». А к нам на работу приняли ещё молодых и не очень людей. Многие из них были смуглыми и завёрнутыми в мусульманские платки.

К нам в цех тоже поставили женщину-мусульманку. Тётя Анна, всё же добившаяся своего и ставшая главной после ухода тёти Иры, сразу невзлюбила новенькую. Впрочем, она совсем никого не любила. Хотя к Гульнаре боялся подходить даже Степан.

Он, конечно, попробовал при первой встрече обнять и что-то сказать, но Гульнара сразу предупредила: «Мой муж работает в соседнем цехе, а правила у нас в семье очень жёсткие. Если не хотите неприятностей, держитесь от меня подальше». На этом попытки ловеласа «подбить клинья к новой самке» закончились.

Но вскоре он познакомился с мужем Гульнары и просто сбежал то ли с его помощью, то ли с помощью его знакомых за границу.

Хотя долгое время никто не знал, куда он делся. Гульнар — не любитель пустых разговоров. Тем более, если в каких-то делах могут обвинить кого-то из её семьи.

Тётя Анна рвала и метала по потерянной любви. А нам с Гульнарой, стоявшей теперь рядом со мной, приходилось самим отрываться от работы и отвозить переполненную тележку с готовой продукцией в «холодильник». Хорошо хоть, в холодильном цехе разгрузке помогал дед Максим.

Как оказалось, из других цехов тоже ушли люди. Кто-то на фронт, а кто-то с семьями за границу.

Рук катастрофически не хватало.

На рабочие места всё больше приходило смуглолицых людей, чей говор был непонятен и пугал.

После случая, когда в столовой ко мне подсели несколько парней и на ломаном русском пытались пригласить на свидание, я ходила обедать только с Гульнар. Та даже подарила мне красивый платок, чтобы ходить на обед. И показала, как его правильно завязывать.

Но я всё равно каждый раз молила своего православного Бога, чтобы в столовой на нас не обращали внимание.

Хотя не все были такими осторожными. И даже в нашем цехе был инцидент, где тётя Наташа, что стоит в самом начале линии, чуть не угодила в «мусульманский гарем». Как она сама рассказывала на перерыве. Но при этом она не то чтобы была против такого. И даже задумывалась о смене веры.

Меня от таких разговоров даже передёрнуло. «Какая же это вера, если ты так легко с ней расстаёшься»? — Думала я, но вслух ничего не сказала. Хотя, наверное, надо было.

Через неделю после этого разговора её убили. Кто-то говорил, что закидали камнями за измену «тому турку». Кто-то говорил, зарезали. Но факт оставался фактом: в нашем цехе стало ещё на одного человека меньше. А я взяла грех на душу за невысказанные слова.

Ещё неделю мы все работали за двоих, а потом к нам на линию поставили студентку — Машу. Меня одновременно и шокировал, и радовал тот факт, что к нам вновь набрали студентов. Ведь это означало, что я работаю на заводе уже почти год. Но не прошло и недели с её появления как линия встала. Намертво.

Срочно нажали на кнопку вызова техников и тревожно ждали.

«Если линия встанет надолго, нас лишат премии», — тревожно переговаривались люди в цеху.

Мне стало любопытно, что такого случилось. И пока тётя Анна покрывала всех тонким слоем матов, не стесняясь Маши, я подошла к станку невнимательной студентки. Было очевидно, что проблема скрывается в нём.

— Что ты лезешь? — Тётя Анна рванула меня за рукав и намеревалась вышвырнуть куда подальше. Но я вырвалась.

Пусть только мельком успела увидеть код ошибки, но училась не зря. В «руку» попал посторонний предмет и, скорее всего, заклинило один из шарниров.

Не обращая внимания на визги и вопли своей начальницы, я сняла обувь и полезла на стул. Оттуда удалось увидеть гораздо больше. И увиденное мне не понравилось: в верхнем поворотном узле роботизированной руки торчала салфетка. Я попыталась её извлечь по всем правилам, но настырная тётя Анна вновь сильно дёрнула меня на себя. Да так, что я едва не полетела со стула.

В этот момент и вошли техники.

— Ну и что тут за женские бои? — Спросил старший из них, подходя к станку.

Я не дала сказать тёте Анне ни слова, перебив её ещё на вдохе:

— Салфетка застряла в верхнем поворотном узле «руки». Если слегка ослабить вон ту гайку, — я показала на неё рукой, — то можно вытащить, даже не теряя положения.

— Простите. — Оттеснила меня взявшая себя в руки начальница. — Она у нас не так давно, поломки ещё не видела раньше. И полезла уже куда не надо.

Но на неё даже внимания толком не обратили. Начальник только и сказал: «Погоди, Аннушка», да кивнул своему спутнику.

Молодой парень с отвёрткой в руках быстро скинул обувь и забрался на стул вместо меня.

Не прошло и минуты, как из механизма достали кусочек салфетки.

Маша ахнула. Когда линия вновь заработала, оказалось, что новенькая просто неудачно потянулась, держа при этом салфетку в руках. Вот часть этого злосчастного куска бумаги и попало в «руку». Хотя мне казалось такое до нелепости невозможным.

Маша краснела и плакала, пока её «песочили». Но мне стало жаль её. Всё же я тоже пришла сюда только-только. Но когда я стала защищать студентку, на меня «накинулись» ещё больше. Припомнили неповиновение начальству и на ближайшем перерыве пошли «катать кляузу». А на обеде, который у меня как всегда задерживался, мою скромную персону вызвали к директору.

Мне раньше доводилось видеть этого полноватого и добродушного человека лишь мельком. А теперь я смотрела в его заинтересованные проницательные серые глаза и почему-то думала о словах известного классика: люди полные умеют наживать добро, а люди худые — его растранжиривать.

Сейчас эта фраза воспринималась иначе, и мне казалось, что этот человек и есть само добро, а вот в цехе меня ждут худющие транжиры.

И всё это подумалось мне ещё до того, как директор — Иван Иванович, начал говорить.

— Прямо не знаю, что и делать. — Начал он, как только я присела за широкий стол. — С одной стороны тебя хвалят за оперативное выявление поломки. — Он ткнул пальцем в бумагу справа от себя. — А с другой — просят немедленного увольнения за неподчинение прямому начальству и срыву работы всей линии по упаковке и маркировке крабовых палочек.

Я на это могла только пожать плечами: «Серпентарий». Так мой папа в шутку называл любой женский коллектив.

Иван Иванович шутку оценил, и даже в глазах его заплясали смешинки. Однако меня отпустили работать, ничего больше не сказав.

Гульнара и Маша ждали возле столовой. А внутри сидели и хищно стреляли в меня глазками транжиры чужого счастья.

Мне не хотелось ни с кем разговаривать, но где-то внутри я чувствовала, что всё наладится.

Часть 5. Мольбы за тех, кто в огне

После ухода папы на фронт я старалась проводить с мамой как можно больше времени. Поначалу приезжала к ней после работы. Вечерним автобусом туда, а ночным или утренним — обратно.

Мама видела, что это сильно изматывает, и просила просто звонить, но я до последнего приезжала сама.

И только когда некому стало работать, а я взяла вторую смену и стала просто чаще звонить. На обеде или между сменами подходила к общему телефону и набирала номер.

В три смены мне никто работать не дал. Из нашего цеха, где работали в основном девушки и женщины до пятидесяти, имеющие подтверждённую инвалидность, почти никого не взяли.

А сама мама отказалась приезжать и ночевать у меня.

Да и предлагать ей это было глупо.

Мама у меня ещё молодая, только-только пятьдесят было. И работает на своей любимой работе — флористом в круглосуточном цветочном магазине. Сутки через двое. После суток поспит и едет на окраину райцентра. Там у неё в аренде четыре борозды бывшей колхозной земли: картошка, небольшой парничок с огурцами и помидорами, да с самого края клумбочка с маргаритками. Очень уж мама эти цветы любит.

Я теперь приезжала в выходные, когда не было смены с утра, помогала полоть и собирать колорадских жуков. И мама искренне считала, что этой помощи достаточно, а я всё порывалась сделать как можно больше. И с ближайшей зарплаты даже купила новую тяпку на длинной ручке, чтобы удобнее было окучивать картошку.

Маме инструмент понравился. И она даже улыбнулась. Впервые после отъезда папы.

Мы обе ужасно скучали по нему.

Без его шуточек и желания настоящего парикмахера уложить дочери причёску «чтобы все обзавидовались» в родном доме было пусто и тяжело.

Мы с мамой часто писали ему письма и передавали посылки. А в ответ получили несколько сообщений о том, что всё хорошо. И письмо, начинавшееся словами: «Нас мало, но мы в тельняшках».

Конечно, ему нельзя было говорить, где они и что с ними. Просто «всё хорошо» и «от линии фронта далече».

Мы не верили, что так уж «долече», но надеялись. И молились. В храме, дома, да и просто про себя молились каждую свободную минуту, чтобы вернулся он живым и здоровым.

Я каждый день залезала в свой старенький ноутбук, чтобы посмотреть последние новости.

Надеялась: лишь бы не увидеть там его лица.

А ведь каждый день публиковали по три-четыре молодых Ангела, которых никогда больше не увидят родные. Теперь можно лишь почувствовать их присутствие за спиной.

Телевизора у меня не было.

И в один из дней, когда я уже заканчивала одну смену и начинала другую, к нам в цех заглянула незнакомая мне женщина:

— Степанова здесь? — Это моя фамилия. — К телефону. — И тут же скрылась из виду.

Мне никогда раньше не звонили на работу. Поэтому шла я на «ватных ногах».

Мне не хотелось идти, но я шла.

В трубке шелестел мамин встревоженный голос:

— Ты видела новости?

— Нет.

— Посмотри. — Дальше она не могла говорить и, выдавив из себя «позвони мне потом», положила трубку.

А я как безумная бросилась в столовую: там был единственный на заводе телевизор.

В столовой была толпа людей. Большинство мне незнакомых. Они облепили столы перед экраном и периодически с тревогой всматривались в него.

Шла какая-то малоинтересная передача с какой-то важной «шишкой», разоблачающей известных и не очень актёров.

Но в воздухе висело напряжение. И я чувствовала, что все ждут Новости.

Не осознавая себя, я зашептала молитву.

— Господи, хоть бы всё обошлось. — Заканчивала её всё тем же шёпотом.

— Аминь. — Раздалось справа. И с десяток человек, включая меня, перекрестились. Даже Гульнар, не знаю как оказавшаяся сейчас в столовой, перекрестилась по-своему и дружески прикоснулась ко мне.

Я не успела, да и не смогла бы подивиться этому, как прозвучал знакомый сигнал. Начались Новости.

На наши войска, уже давно теснившие противника, напали.

— По предварительным данным, целая рота российских войск почти полностью уничтожена. — Говорила спокойным деловым тоном ведущая передачи, но по щеке её предательски скатывалась слеза. — Узнать судьбу своих родных из роты номер N можно по телефону горячей линии…

У меня не было с собой ручки. Да и у кого было? Кто-то догадался и написал номер на салфетке с помощью варенья. А потом уже повариха — тётя Клава принесла несколько бумажек и ручек, чтобы все могли переписать. Телефоны, на которые можно было бы сфотографировать номер, на заводе давно запрещены и сдавались на проходной.

Люди были подавлены новостями.

Несколько женщин плакали навзрыд.

Мужчина, казавшийся глубоким старцем, «ушёл на перекур», чуть ли не выбегая в сторону проходной.

А у меня сердце сжималось от личной радости: «Последняя цифра роты была не его! Папа служил в другой роте»!

Стыдясь своей радости и сочувствуя тем, кто потерял сегодня родных, я со всех ног отправилась к общему телефону.

Там была очередь.

Женщины плакали в трубку и в то же время пытались успокоить своих детей, сестёр, мам.

Я не выдержала уже через две минуты и тоже сбежала на проходную.

Вообще-то на заводе не приветствовалось такое. Телефоны забирались под роспись по приходу и складывались в специальный сейф, а по уходу возвращались также под роспись. И если забрать сейчас телефон, получилось бы, что я ушла с работы.

Но на проходной работало радио. И бабушка Марфа, а тётей её язык не поворачивался назвать, выдала телефон без вопросов и росписей. До сих пор я благодарна ей за это спасение.

Дрожащей рукой я с трудом нашла в записной книжке нужный номер. Даже не подумала набрать просто последний вызов.

Голос мамы был подавленный и слегка хриплый, будто она долго плакала. Хотя наверняка так и было.

— Не наша. — Выпалила я в трубку так, что по проходной пролетело эхо. И чуть тише уже сказала. — Не наша рота. У нас на конце другая цифра. Ты по письму посмотри.

Я явно услышала стук трубки о тумбочку и замолчала, дожидаясь маминого возвращения. Сердце всё ещё сжималось, а мысли носились вокруг этой последней цифры, когда мама подняла трубку.

— Не наша. — Со слезами облегчения произнесла она. — У нас 9 на конце.

— Не наша. — Повторила я и не смогла удержать дрогнувший от слёз голос.

— Ты приедешь завтра? — Нарушила тишину мама. Уже чуть более спокойно.

— Конечно. — Улыбнулась я, и на том разговор был закончен.

Когда я сдала телефон и вернулась в цех, на меня все, кроме тёти Анны, смотрели сочувственно. Мне даже как-то стыдно стало за свои действия. Но окрик начальницы и огромное количество работы, скопившейся за время моего отсутствия, поглотили все возможные слова и мысли.

Только Гульнаре, когда мы вновь толкали тележку, я сказала, что Бог миловал.

Она радостно улыбнулась и вознесла благодарность своему Богу. Хотя я считаю, что как ни назови, а молитвы всё равно уходят в одно и тоже небо над нашими головами.

Часть 6. Время тянется и летит

Бои продолжались.

Продукты дорожали.

Развлекательные мероприятия не запрещались, но ограничивались. У нас на заводе их посещали только те, у кого были маленькие дети.

Никому не хотелось лишать детей праздника, но всё равно находились женщины, которые роняли непрошенные слезинки, видя веселье и осознавая, что в этот момент их мужья не могут увидеть тоже самое. А некоторые не увидят уже никогда.

Хотя даже в такое время находились люди праздные. Они пили, громко веселились и даже запускали фейерверки, несмотря на запрет.

Их не тяготило чувство вины.

Такому чувству просто неоткуда было взяться, ведь оно давно утонуло в вине.

Многие женщины видели такие гулянки, но никто не говорил ни слова. Некоторые отнекивались, мол, мы — слабый пол. Другие говорили, что Бог им судья и на том свете зачтётся. А третьи даже сопереживали, считая, что «эти убогие глушат в себе глубокие раны».

Меня глубоко задело их «веселье». Хотелось подойти и высказать всё, что о них думаю.

Но в этот раз мы шли вместе с Гульнар, и она придержала меня, прося не делать глупости. И я снова ничего не сказала, взяв на душу и второй грех.

На следующий день к нам на завод пришёл уставший полицейский. Он спрашивал о пьяной компании недалеко от завода. И рассказал, что они так напились до чёртиков, что друг друга зарезали. Только один из четырёх остался в живых и лежал теперь в больнице с сильными травмами.

Хоть моей в том вины не было, я всё равно чувствовала себя виноватой.

Когда пришла в больницу, меня не хотели пускать. Я этому человеку никто, да и как зовут, узнала только от полицейского.

Собиралась уже развернуться и уйти, когда медсестра сжалилась надо мной и разрешила в её присутствии навестить больного.

Перед палатой дежурил серьёзный молодой человек. На всякий случай он вошёл в палату вместе с нами.

— Кто ты? — спросил весь перевязанный мужчина.

А я даже не решила, что ответить. Пожала плечами и вытащила из пакета яблоки и апельсины.

— Они мытые. — Сказала ему и положила гостинцы на прикроватную тумбочку.

А мужчина вдруг выпучил глаза и схватил меня за руку. Полицейский напрягся. Медсестра попросила не двигаться. А пациент, не отпуская меня, дрожащим голосом спросил:

— За что?

Внутри меня всё сжалось. Я посмотрела на медсестру, на полицейского. Мне всё ещё было неловко. Кажется, я даже сильно покраснела в этот момент, но всё же смогла сказать:

— Простите. — И чуть тише. — Если бы я тогда сделала Вам замечание, может, вы бы разошлись и ничего этого не случилось. — Мне было неловко, страшно и отчего-то ужасно больно. Поэтому с последним «Простите» я вырвалась из его рук и сбежала из палаты. «И зачем я вообще пришла? Какое мне до него дело?» — всё быстрее гнали меня к выходу и сильнее заставляли краснеть запоздалые мысли.

Уже у лестницы меня догнал дежурный полицейский.

— Вы уже разговаривали с нашими? - Спросил он, поправляя слегка съехавшую с кучерявой шевелюры рубашку.

Я кивнула, всё ещё не в состоянии нормально говорить.

— И рассказали всё, что знаете? — продолжил он, становясь совсем близко.

Я снова кивнула. Но молчать и дальше мне показалось очень глупым:

— Ваш сотрудник сказал мне, как зовут этого человека и где его искать. — И тут же вновь почувствовала, как густо краснею, хотя, казалось бы, больше некуда.

— Влюбилась что ли? — Удивился полицейский. — С первого взгляда?

— Нет, что Вы! — Я отрицательно замахала руками. — Просто…

Мне не хотелось ещё раз в этом признаваться, и я замолчала. Он ждал. Терпеливо и с уважением. На молодом лице с огромными карими глазами отражалась искренняя заинтересованность. И тогда я решилась. Рассказала о том, как видела этого человека в компании ещё троих. Видела, как они пили пиво на детской площадке, и ничего им не сказала. «Взяла грех на душу», — закончила свой рассказ.

— Вот дурёха. — Сказал полицейский и похлопал меня по плечу, словно мы были давно знакомы. — Если бы ты полезла, тебя б первую ножом пырнули. А так Бог миловал. — Он снял руку с моего плеча, обернулся посмотреть, кто идёт по коридору, и вновь обратился ко мне. — Иди с миром. И ни о чём не волнуйся.

И я пошла. Домой.

Уже находясь в ставших родными стенах заводской квартиры, я снова чувствовала себя ненормальной. «Куда меня понесло и зачем»? — думала я про себя, накладывая ужин, даже не разогревая. Вся это ситуация казалась выдуманной и нереалистичной. — «Наверное, нервы уже сдают от работы в две смены».

Ночью мне снился тот самый пациент. Он лежал в своей палате и смотрел куда-то вдаль. А потом заметил меня, протянул ко мне руку, сказал «спасибо» и растаял в сиреневой дымке.

Утром я проснулась без сожалений и полная любви ко всему живому.

Сразу же позвонила маме.

У мамы всё было хорошо. Но ещё лучше стало в тот момент, когда папа сообщил, что приедет в отпуск через три дня.

Сказать, что мы с мамой были счастливы — не сказать ничего.

Я повисла на папе сразу, как только он вышел из машины.

Сослуживец, который его привозил, только махнул рукой и тут же уехал. Я даже лица его не видела.

Следующие две недели были самыми счастливыми в моей жизни.

Пусть я и продолжала работать на пределе, но всё равно как на крыльях летела к вечернему автобусу и приезжала домой. Где меня ждали родные и близкие. Живые и здоровые.

После службы папа стал как-то крупнее и серьезнее. Нет. Он всё также шутил и радовался жизни. Но в глазах читалась смесь грусти и одиночества.

Мама тоже это заметила, но папа нам ничего не рассказал.

Он вообще говорил только о котиках и собачках, которые живут у них в части. В нашем же доме давно никакой живности не было. И мама уже готова была принять любого зверька, лишь бы он вернул ей такого же живого и здорового мужа. Вернул бы окончательно и бесповоротно. Пусть и с болью на сердце, о которой никому нельзя рассказать.

Время пролетело слишком быстро.

Только приехал, а уже собрался и снова сел в машину, ехавшую к линии фронта.

В этот раз я увидела за рулём молодого парня. Кажется, он намного младше меня. Светлые кучерявые волосы, нос в веснушках и та же смесь грусти и одиночества в голубых глазах.

Улыбается. Но улыбается ли?

После отъезда папы я осталась ночевать с мамой. Нам обеим было ужасно плохо, но никто из нас не хотел этого признавать. Поэтому мы ходили по квартире с натянутыми улыбками и деловым видом, а после легли каждая в свою кровать и проливали тихие слёзы в подушку.

Утром я вновь предложила маме переехать ко мне, но она отмахнулась:

— Если в этом доме никого не будет, то куда ж ему возвращаться? — Сказала она, имея в виду моего папу. И в этом действительно был смысл.

Пока ехала в автобусе, меня раздирала тоска: по папе, по дому и по счастливым дням вместе. На глаза навернулись непрошенные слёзы, и я отвернулась к окну, чтобы никого ими не беспокоить. Вытирать их было бесполезно.

Часть 7. Глупый поступок

Не заходя домой, я, как обычно, сразу с автобуса направилась на работу. Вообще, заводская квартира часто казалась мне пустой и безжизненной. И как ни пыталась навести там уют, всё равно ничего не могла поделать с пустотой этих серых бетонных стен. Пусть и были они закрыты милыми обоями в цветочек.

На проходной сказали, что сегодня должно прийти много новых сотрудников в разные смены и цеха.

Тётя Наташа, которая стояла сегодня на моей позиции в ночную смену, тоже слышала про новеньких и очень ждала, что хотя бы временно дадут кого-нибудь на предыдущую операцию. У стоявшей на ней женщины случилось обострение болезни, из-за чего её даже увезли в больницу. А тёте Наташе теперь приходится работать за двоих.

Я, конечно, её пожалела, но не могла помочь. Больше двух смен же брать нельзя, а у меня и так две подряд: дневная — с 6 до 14 и вечерняя — с 14 до 22.

Каждый раз, когда думаю об этом, благодарю судьбу, что у нас прекрасное начальство. Ведь когда в отпуск приезжают родные с фронта, директор даёт всем возможность положенные две недели фронтового отпуска уходить с работы не позже 18 часов. А чтобы люди не «полегли прямо тут», смены сделали «плавающие». Так, что получается скользящий график: условно сутки через сутки.

Последнее, конечно, ввели только пару недель как, но это стало реальным спасением. Пусть и приходилось теперь периодически тоже работать в ночную смену.

Мы обсудили это с тётей Наташей прежде, чем она сдала рабочее место и направилась к выходу.

В дверях она встретилась с взволнованной тётей Анной. Та довольно шустро перебирала костылями и, не видя преград, тут же направилась ко мне. Из-за чего тёте Наташе пришлось даже отпрыгнуть с её пути.

— Ты. — Указала на меня костылём тётя Анна. — Только попробуй увести ещё и ЕГО?! — В этот момент у неё был такой гневный взгляд, что хотелось извиниться перед ней, даже не зная за что. Давно я я такого не видела.

— Что тут происходит? — Возмутилась тётя Наташа. — Ты чего на людей кидаешься? Чуть меня не зашибла.

— Ой. — Скорее раздосадовано, чем испуганно проговорила тётя Анна, оборачиваясь к двери. — Я тебя не заметила. Уже закончила работу? Так иди. — Она всё же не смогла скрыть раздражение в голосе. — Тебя дома ждут, а у нас тут свои дела.

Тётя Наташа сочувственно посмотрела на меня, я утвердительно кивнула в ответ. Тогда она фыркнула и нарочито медленно проковыляла из цеха, тяжело опираясь на свою палочку.

Сказать что-либо ещё никто не успел. В цех бодрым шагом вошёл ОН.

Тот самый пациент, к которому я по глухости пошла просить прощения за свои грехи, сейчас стоял возле меня и тёти Анны. Но смотрел только на меня.

В его тёмно-серых глазах читалось так много всего, что сложно было что-либо разобрать конкретное.

— Вот и свиделись снова. — Сказал он, протягивая мне руку.

— Как же… — Я была сильно удивлена увидеть его. И даже не могла подобрать слов, но руку для рукопожатия протянула.

— Нашёлся свидетель, который видел, как меня ударили первым, после чего я повалился на землю и больше не вставал. — Свободной рукой он смешно почесал в блондинистом затылке. — Рад, что всё обошлось и я могу помогать вам в этом цехе. — Было чувство, что под «вам» он обращался именно ко мне. Из-за чего я тут же густо покраснела.

В тот момент я даже не представляла, как буду смотреть ему в глаза каждый день. После того-то случая в больнице.

— Вообще-то рабочий день вот-вот начнётся. — Как могла учтиво заметила тётя Анна. Обернувшись, я увидела, как пылали гневом её глаза. Кажется, когда она говорила, чтобы я не смела «увести ещё и его», имелся в виду именно он — Чистов Григорий.

От этого осознания мне хотелось ещё больше провалиться под землю: словно бы тётя Анна с её ревностью и постоянным гневом на меня — моя личная карма за всё содеянные в жизни грехи.

Сославшись на работу, я спешно отвернулась и с напускным рвением стала готовиться к рабочему дню.

Григорий не стал досаждать своим присутствием и ушёл получить бумаги. Теперь вся работа Степана стала его. Но зато нам с Гульнар не приходилось тратить время на поход в «холодильник» и количество итоговой продукции возрастало.

Мне кажется, с появлением Григория даже процент брака уменьшился.

Он был учтив со всеми. И все девушки и женщины нашего цеха его любили.

Я видела его желание поговорить, но старалась всячески избегать. Когда Гульнар спросила о причинах, я ей созналась, на что та очень долго не могла отсмеяться. Впервые видела, чтобы она смеялась так громко и непринуждённо. Мне и самой из-за этого тоже захотелось посмеяться над собой.

— Может, это твоя судьба? — Предположила Гульнар, отсмеявшись.

Но я была уверена, что это всё глупости, и быть такого не может. Тем более, что мне больше перед ним было стыдно, чем я испытывала какое-то другое чувство.

И всё же один раз Григорий меня подловил.

Часть 8. Крепкая дружба

Я, как всегда, бежала на автобус, чтобы поехать к маме. Между моим выходом с работы и уходом последнего автобуса до райцентра всегда было не больше десяти минут: только-только чтобы добежать. Хотя водитель автобуса меня уже знал в лицо и не раз говорил, что готов бы и подождать, но я уважала его труд и опаздывать не хотела.

Так вот, почти добежав, краем глаза заметила, что со мной бежит кто-то ещё. Это был Григорий.

«Мало ли», — подумала я и, не сбавляя темпа, ворвалась в подъехавший автобус.

Поздоровавшись с водителем и оплатив проезд, я, всё ещё запыхавшаяся, села на заднее сиденье. Здесь всегда можно было вытянуть ножки и даже немного подремать.

— Ну ты и шустрая. — Выдохнул Григорий, садясь рядом. Он тоже никак не мог отдышаться, на волосах искрились капельки пота, а обычный для него бардовый галстук был расстёгнут и висел безвольной тряпкой на груди.

— А как иначе? — Проговорила я, всё ещё приводя дыхание в норму. — Это последний автобус.

— Тогда домой придётся идти пешком. — Улыбнулся Григорий и почесал затылок левой рукой. Я уже поняла, что он всегда так делает, когда смущён или не знает, что сказать. Но сейчас меня беспокоили именно его слова.

— Что?! Тебе не надо было на этот автобус?

— Нет. — И он вновь потянулся к затылку. Но потом на полпути остановил руку и вернул на колено. Взгляд смотрел на меня пристально и выжидательно. — Я хотел поговорить с тобой. На работе же ты меня избегаешь.

Я замахала руками и невольно отстранилась, пытаясь заверить в обратном. Но он грустно улыбнулся и опустил взгляд.

— Вот видишь. — Сказал он так, что я едва разобрала слова.

Автобус, уже спешащий по маршруту, сделал остановку, стёкла задрожали, и по салону разлился жуткий шум. Мы с Григорием… Хотя какое там? Мы с Гришей сидели молча, то ли думая каждый о своём, то ли ожидая реакции другого.

— Я… — Начали мы одновременно, словно были героями романтического кино, когда автобус снова тронулся и в салоне стало тише.

— Позволишь? — Спросил он, подвигаясь так, чтобы я точно слышала сквозь гул мотора его голос. Я кивнула. Тогда он продолжил. — Я думал, что мне конец: друзья подбили на сомнительное дело и выставили меня дураком, запил, жена со мной развелась и уехала в райцентр, с работы «турнули». Я пил без продыху, наверное, месяц. Пока какие-то малознакомые собутыльники не позвали «забухать на троих». Я и так ничего не соображал и, конечно, согласился. Не помню, в какой момент нас стало четверо. Даже не особо помню, где мы сидели и что говорили. Кажется, я только пил да дремал. Пока не почувствовал резкую боль в груди. — Он сжал рубашку на груди в руке. Было видно, как больно ему всё это рассказывать. Повинуясь какому-то сиюминутному желанию, я положила свою руку ему на колено. Тогда Гриша благодарно кивнул и продолжил. — Когда очнулся в больнице и мне сказали, что все мои «друзья» мертвы, я даже не мог сказать, как их зовут или вспомнить их лица. Всё тело ужасно болело. А ещё и это жуткое похмелье не давало продыху. Я задыхался, понимаешь? — Он положил свою руку на мою и слегка сжал её. — Я готовился к тому, чтобы умереть. Не хотел ни вставать, ни отвечать на вопросы, ни продолжать всю эту бессмысленную и бестолковую жизнь.

Он немного помолчал, прежде чем продолжить: автобус сделал очередную остановку, так необходимую сейчас для раненного сердца.

— И тут в палату вошла ты. — Гриша поднял на меня глаза, в них перемешались тоска и надежда. — Так и не понял, зачем ты пришла, но… Ты извинялась передо мной. — Он развернулся в мою сторону всем корпусом и, казалось, выискивал что-то на лице. А потом взял за обе руки и поцеловал их. Это было так неловко, но я молчала, скрывая замёрзшее сердце. — Я после всюду тебя искал. Хотел поблагодарить за тот визит. — Новый поцелуй в руку. — Ты даже снилась мне, но я не смог и дотронуться до тебя. Хотя именно ты дала мне волю к жизни. Ты спасла меня! — Он сказал это так громко, что немногочисленные пассажиры повернулись посмотреть на причину шума. А Гриша словно не заметил их. — Спасибо! — И он накрыл свою голову моими руками, сделавшись тут же маленьким мальчиком, так жадно требующим маминого внимания. А я гладила его по голове, по слегка шершавым, нереально светлым волосам, и сгорала от стыда. Мне почему-то было ужасно стыдно, что я спасла кого-то по глупости. Стыдно, что ради этого разговора Гриша сел в автобус, который ему не нужен. Стыдно, что избегала его всё это время. Возможно, он даже думал, что противен мне. Но это было явно не так.

— Прости. — Сказала я не очень громко, но он услышал и поднял голову. — Я такая глупая. — Может быть, сказывалась длинная смена, а может, действительно нервы уже сдали, но я уже в который раз заливала этот автобус слезами.

Григорий протянул руку, вытер мою непрошенную слезинку, но не посмел сделать что-то ещё.

— Ты самая замечательная девушка из всех, что я знаю. — Сказал он. — Не убегай от меня больше, ладно?

Я кивнула и достала из кармана платок. Мы уже скоро должны были подъехать к райцентру, и не стоило маму беспокоить излишне красными глазами.

Но тут встал вопрос: как быть с Гришей. Он же не мог и вправду идти двадцать километров пешком?

— Ты всегда одна ходишь так поздно? — Спросил он, когда мы выходили из автобуса.

— Не всегда. — Честно ответила я. — Иногда меня встречают.

— Хочешь, я провожу?

Я хотела было уже отказаться, как вдруг вспомнила про деда Максима. Он обычно допоздна не спит, да и выезжает покурить на балкон поздно вечером. Я постоянно с ним здоровалась, когда приезжала к маме. Иногда даже передавала чего-нибудь вкусного через тот же балкон.

— Проводи. — С энтузиазмом согласилась я и тут же поспешила к дому, взяв Гришу за руку, чтобы тот не отставал.

Дед Максим был на балконе.

— О, сегодня с парнем? — Одобрительно спросил он после обычных приветствий.

— Это коллега по работе. Случайно тут. — Начала я и, дождавшись, пока они познакомятся, продолжила. — Ему некуда пойти, можно, пожалуйста, он у Вас одну ночь переночует? — И я тут же заверила. — Ему можно верить: хороший работник, вежливый и аккуратный человек. — А сама думала: «Что я несу»?

Но на мои слова дед Максим весело рассмеялся:

— Ну раз «вежливый и аккуратный», то пусть ночует. От меня не убудет. — И, назвав номер квартиры, он потушил сигарету об пепельницу и скрылся с балкона.

— Не стоило. — Гриша, кажется, действительно был смущён. И его левая рука, касающаяся затылка, лишь подтверждала это.

— Да ладно, ты, главное, не проспи. Автобус в 5:10 уже уходит. — Выпалила я и понеслась вверх по лестнице. Мама давно уже заждалась.

С того вечера я перестала избегать Гришу: на радость ему и на злобу тёте Анне, что всё ещё пыталась растопить его «каменное сердце».

А чуть позже случилось вообще странное — он познакомил меня со своей бывшей женой.

Краем уха я услышала, что тётя Анна нашла бывшую Гриши и наговорила ей такого, что у любого нормального человека закрадутся сомнения в адекватности этих слов. Вот и Вероника ничему не поверила, но с мужем всё же захотела встретиться. Оказалось, что она всё ещё любит его.

Я была очень рада за них. Спустя несколько лет разлуки эти двое решили вновь пожениться. И я ни капельки не ревновала: за всё время, что мы были знакомы с Гришей, он стал для меня больше младшим братом, чем возлюбленным или, тем более, любимым человеком. Хотя стоит признаться, что иногда я думала о нём больше, чем следовало.

Мне предложили быть подружкой невесты. И, конечно, отказываться я не стала. Да и хотелось побывать на чьей-нибудь свадьбе и посмотреть на счастливые лица тех, кто мне дорог.

А Гриша с Вероникой действительно были счастливы. Пусть и в такое непростое время.

Тётя Анна же со злости подговорила своих подруг, и они завалили меня работой так, что я с ног валилась. И даже не смогла после очередной смены поехать к маме, отправившись отлёживаться дома и пить укрепляющий комплекс. Болеть было никак нельзя. И Бог пока миловал.

Но долго счастье длиться не могло.

Часть 9. Щупальца войны

С момента вторжения врага прошло полтора года. У меня не было понимания того, где сейчас находится граница и что там происходит.

В какой-то момент запретили слать на фронт гостинцы. Письма разрешались только одно в месяц, и то их собирал, по сути, один человек. Да и то только от ближайших родственников.

Это ужасно пугало.

В соседний подъезд пришло две «похоронки». Двоих молодых парней провожали в последний путь всем двором.

А я ведь с ними училась в техникуме. Один даже в шутку хотел «отбить» меня у парня, с которым я даже не встречалась. У парней была такая игра. Причём, не только со мной в главной роли.

Я помнила этих двоих такими весёлыми и непоседливыми. И теперь видеть не могла, как они спокойно лежат, облачённые в мундиры.

— Герои посмертно. — Сказал какой-то человек в звании капитана.

Их похоронили рядом друг с другом. И даты рождения у них тоже были рядом: с разницей в два дня. И дата смерти общая — 20 апреля.

Уходя с кладбища, мы оставляли за спиной несбывшиеся мечты и надежды.

Оставляли молодых людей, которым только недавно исполнилось 20.

Мы выпустились всего чуть больше года назад. Вся жизнь впереди. И никто не хотел осознавать, что, уйдя «за правое дело», как говорили сами, они больше никогда не увидят родных. И никогда не посмеются над тем, что в 21, наконец, могут пить в любой стране мира, как бывало, подшучивали над друзьями постарше.

Мои собственные приближающиеся 21 теперь казались чем-то постыдным и ненужным. Но одно я знала точно: нужно продолжать жить и, по возможности, радоваться этой жизнью. Ведь мои друзья, два простых пацана и провинции — Иван и Фёдор — отдали свою жизнь, чтобы я могла жить дальше.

И когда теперь тётя Анна пыталась всячески сжить меня со свету, я просто пыталась выжить. Хотя не сказала бы, что это было также тяжело, как в этот момент тяжело приходилось солдатам на линии фронта.

Тем более, что у меня было крепкое плечо Гульнар, которая по мере сил пыталась меня защитить. Мы с ней действительно очень подружились. Хоть и были довольно разные.

Оказалось, что она очень любит готовить. И готовила много вкусного на обед, чем теперь делилась со мной.

А я поделилась с ней рецептами, которые готовились у нас дома. И тоже приносила попробовать, когда оставалась у себя и готовила обед.

Мы даже как-то гуляли вместе в выходной. Где я с удивлением узнала, что у Гульнар уже трое детей, старшему из которых — Нурлану, уже исполнилось 14, поэтому он присматривает за младшими сестрами сам.

Для меня было шоком, что кто-то родил в тот момент, когда я только-только окончила техникум и даже не знала, что со мной будет на следующий день. Благо, что работать начала стажером чуть раньше выпуска.

В этот момент я вспомнила Веронику с Григорием. Они пока что ничего не говорили, но женское чутьё подсказывает, что к весне у них появится малыш. И я очень за них рада. Хотя и без малого удивлена, что они решились на такой поступок, когда небо над головой уже сложно назвать мирным из-за постоянных новостей о возможных нападениях на крупные предприятия и города.

Моя мама старалась не затрагивать тему замужества, но тоже то тут, то там говорила о «славных молодых людях», которые «по чистой случайности могут вот-вот оказаться рядом».

И мне вдруг действительно так остро захотелось семью и детей, что я готова была встретиться с каким-нибудь «славным молодым человеком». Но придя домой, вдруг увидела пыль на полочке для ключей, нестираное бельё и шторы («сколько они тут уже висят»?). И что-то как-то сразу расхотелось отношений и захотелось из последних сил взять в руки тряпку.

Весь оставшийся день я наводила порядок и уснула, уже полностью выбившаяся из сил. И отношений с кем-либо после такого как-то сразу расхотелось.

Кстати, про Веронику я угадала. К концу апреля следующего года она родила сына.

Гриша был так рад, что я даже забеспокоилась, не сорвётся ли. Но «папа не может пить, когда на нём держится вся семья» — заверил он. Поэтому лишь пригубил немного вина «для порядку», а потом тут же попросил отгул, чтобы быть вместе с женой и ребёнком после выписки.

Через несколько дней Гриша вернулся на работу ещё более счастливым и работящим, чем был до того. Да ещё и таким, что большая часть коллектива радовались вместе с ним.

Казалось, одна только тётя Анна скрипела зубами на чужое счастье.

Скрипела, да всё больше скрючивалась.

Я не вникала, но вроде бы её болячки стали болеть сильнее, а она отказывалась брать больничный по каким-то своим причинам.

Так пролетел очередной май и приближался июнь.

Третьего числа, через две недели, у меня день рождения. И даже папу должны были отпустить домой в отпуск как раз к нему.

Но вдруг возник большой вопрос: а встретимся ли мы?

Часть 10. Мирная жизнь «на ковёр»

По телевизору объявили, что все крупные заводы и корпорации собирают большой состав гуманитарной помощи пострадавшим от военных операций поселениям. И гуманитарный груз в обязательном порядке будут сопровождать представители этих самых заводов и корпораций.

Я не видела эту новость, о ней сообщила мама, когда в очередной раз я приехала к ней на ночь.

А на следующее утро меня вызвали «на ковёр» к директору.

— Серьёзно?! — Я не могла сдержать своего негодования. — Из всех сотен или даже тысяч человек, что работают на заводе, выбрали именно меня?

Директор стоял у окна, так далеко от меня, как только позволял кабинет, и руки его были сложены за спиной.

— Ситуация сложная. Неоднозначная. — В который раз повторял он. — Я вынужден послать с грузом гуманитарки именно тебя. — Он посмотрел в окно, помолчал, а после продолжил, снова глядя на меня. — Конечно, погрузкой и разгрузкой тебя заниматься никто не заставит. Мужиков у нас, к счастью, пока хватает. — Он снова сделал паузу, давая осмыслить слова. — Твоя же задача — сделать хорошие кадры, где наша компания выступит в качестве «самой великой добродетели на земле». — Он почесал затылок так, как обычно это делает Григорий. — Всё же у нас рыба, которая портится гораздо быстрее тушёнки. И надо показать, что мы не хуже этих «мясников» и «булочников». — Он снова помолчал, смотря на меня пронзительным внимательным взглядом. — И что даже самая хрупкая и нежная девушка на нашем заводе гораздо смелее, чем все эти «пустозвоны», которые до сих пор сидят «по норам» и «носу наружу не кажут».

— Я поняла. — Обречённо пробормотала я и очень хотела уже выйти из кабинета, когда меня остановили уже у самой двери.

Директор подошёл к своему столу, взял с него тонкую синюю папку для бумаг и протянул её мне. — Тут перечень того, что тебе выдадут на складе и в бухгалтерии, а также сопроводительные бумаги. — Он помялся немного и вновь почесал затылок. — И… это… береги себя. И… хоть возьми со склада в дорогу рыбки и крабовых палочек. Дорога-то не близкая. На поезде непонятно сколько поедете. Распоряжение я уже дал. — Он устало рухнул в кресло и открыл какой-то ящик стола.

Аудиенция была окончена.

Выйдя из кабинета, я встретила встревоженное лицо секретаря.

— Водички? — Взволнованно спросила она.

— Нет. Спасибо. — И я поспешила в свой цех, по дороге обдумывая, как же так вышло.

Хотя, увидев сияющее лицо тёти Анны, я стала догадываться, как же вышло именно так.

Часть 11. Прощание

Я не стала скрывать от мамы свою командировку.

Да, ей было больно, зато в случае чего она не будет хвататься за голову и говорить, будто дочь ей совершенно не доверяла или была с ней недостаточно близка.

Да и просто страшно было.

Мне казалось, что уж кто-кто, а я с линии фронта точно не вернусь: на физкультуре я всегда едва-едва сдавала на четвёрку. И то, кажется, такую оценку ставили только из жалости. Роста была невысокого — всего метр шестьдесят. Вся худосочная, да и лёгкая очень (но вес свой никому бы, кроме врача, не сказала, неприлично это).

«Такую зашибут и не заметят», — думала так, но изо всех сил старалась прогонять непрошенные мысли.

Мама очень суетилась, но всячески пыталась меня подбадривать: дала с собой иконку-оберег с моим именем — Надежда, да фотографию нашу семейную — на ней хорошо видно, что у меня с детства мамины голубые глаза и папина непослушная и слегка курчавая тёмно-русая шевелюра. Спрятала эти сокровища в сумочку, с которой собиралась ехать.

В тот же день мы написали папе письмо, в котором сказали, что я еду с гуманитарным грузом. Но больше написать было нечего, так как никто из гражданских не знал, куда нас повезут. И даже о дне и времени отправки должны были сообщить только через два дня после получения мной папки. К этому времени весь груз должен быть уже готов, а вещи отправляющихся собраны.

Это было логичным, так как перед отправкой их множество раз проверят и перепроверят.

Хотя какие там вещи? Сопровождающим гражданским можно было взять с собой только папку с бумагами, небольшую сумочку (чтобы не таскать папку в руках) и паспорт. Всё остальное, включая телефон или, например, воду, было под строжайшим запретом и предписывалось к изъятию ещё до погрузки. Даже сменное бельё ехало отдельно от пассажиров, что немного беспокоило. Но какие-то совсем мелкие вещи, без которых никак не обойтись, всё-таки можно было взять с собой в вагон по согласованию с главным по отправке — старшиной Смирновым. Так мне разрешили оставить в сумочке икону и фотографию.

Я было спросила, как быть с тем, что мне нужно сделать фотографии, но получила в ответ уже стандартное: «Вы всё получите в своё время».

Как я и ожидала, по истечении двух дней груз забрали без промедления. А я немного выдохнула: собирая гуманитарную помощь, мы работали так много, сколько вообще может выдержать человек. При этом отправка будет не прямо сейчас, а ещё через два дня. И директор подписал приказ, что для меня лично это время является оплачиваемым отпуском. Чем я с удовольствием воспользовалась, отправившись отсыпаться, а потом прямиком к маме.

Обратно на завод уже не возвращалась. Вокзал, с которого отправлялся груз, всё равно находился в райцентре.

И меня сильно порадовало, что проводить пришла не только мама. У входа на вокзал меня ждали Гриша с Вероникой, тётя Наташа, тётя Света, тётя Нина, Гульнар и наш директор — Дмитрий Степанович. Он-то и собрал всех сегодня, чтобы пожелать мне счастливой дороги. Не поскупился даже ради этого задействовать специальный транспорт, который обычно отвозит колясочников и нуждающихся на праздник в райцентре.

Меня не удивило, что не пришёл никто из одноклассников или сокурсников. Ведь о гуманитарной командировке знали очень немногие. И даже многие из тех, кто стоял сейчас здесь, узнали о дате и времени отбытия всего час назад, когда директор вызвал их к себе.

Вероника и вовсе не должна была здесь оказаться. Муж случайно забыл свой обед, и она пришла лишь для того, чтобы передать его, когда вдруг увидела, как Гриша вместе с коллегами выходит с главного входа.

Но я была очень рада видеть её округлившееся лицо и полную тепла и жизни улыбку.

Кажется, с нашей прошлой встречи она стала ещё красивее.

Остальных я тоже была очень рада видеть. Меня так тронуло их присутствие, что я даже проронила пару слезинок. На что Гульнар хотела дать мне платок, но моя мама помешала этому, сказав, что брать чужой носовой платок — плохая примета.

Гульнар благосклонно отнеслась к чужим приметам, извинилась и больше ничего такого не делала, просто по-дружески меня обняв.

В момент, когда её лицо оказалось возле моего уха, она шепнула: «Анна что-то явно напакостила. Она помогала в погрузке. Я положила три дополнительные пачки крабовых палочек за свой счёт, но всё равно будь осторожна».

Я благодарно кивнула и в глубине души крепко задумалась, стараясь не подавать виду: «Неужели эта ревнивица способна из мести мне обокрасть людей, попавших в беду?»

А когда подошло время, мне было так жаль расставаться со всеми, что сердце просто разрывалось на части.

Тем не менее, момент настал.

Мои документы тщательно проверили и перепроверили, а после меня пропустили в пассажирский вагон.

Никого знакомого на перроне уже не было. Там сновали только военные с собаками и без них. Кто-то отдавал приказы, кто-то что-то нёс. В общем, были обычные приготовления к погрузке.

Наверное.

Мне, раньше никогда не ездившей поездом, было сложно судить о таких вещах.

Но когда я зашла внутрь и открыла дверь нужного купе, то забыла обо всём, что видела на улице, и застыла в изумлении…

Часть 12. Ближе к линии фронта

В купе, как и полагается, было четыре полки: две сверху и две снизу. Одна из верхних была занята седовласым мужчиной в вязанном жилете бежевого цвета и клетчатой рубашке. Он слегка свесился с полки, чтобы меня поприветствовать, и снова исчез на ней.

А вот под ним сидела… или уже лежала?.. парочка: мужчина, может, лет на 10-15 старше меня, чьё лицо было сложно разглядеть; и сидящая на нём женщина, чей возраст вообще было сложно понять по крашенным чёрным волосам и довольно яркой одежде.

Эти двое страстно целовались и, кажется, постанывали, ни на кого не обращая внимания.

«А что такого? Нас послали умирать. Хочешь присоединиться?» — Обернулась на меня женщина (возраст её всё ещё было сложно понять из-за косметики, но он явно перешагнул за 30, а то и за 40). А когда я отказалась от предложения, она пожала плечами и продолжила наседать на «свою жертву». Кстати, не проронившую ни слова.

Сверху снова свесился тот самый мужчина:

— Если не хочешь выходить из вагона, поднимайся наверх. Тут есть шторки. — Сказал он и снова исчез.

— Но моё место… — Начала было я, но меня никто не слушал. Поэтому я просто махнула рукой и в самом деле залезла наверх, закрывая за собой шторку. Звуки от этого никуда не делись, но зато хоть какое-то чувство непричастности к этому всему у меня появилось.

«Как она так может»? — думала я, отворачиваясь носом к стенке. — «И с чего она взяла, что мы едем умирать? Нам же говорили, что там уже закончились боевые действия и линия фронта значительно отодвинулась». — За этими мыслями я вдруг ощутила, что слишком сильно устала за последнее время, и почти мгновенно провалилась в сон. Хотя до сих пор не понимаю, как мне это удалось под такие-то звуки.

Проснулась я от лёгкого поглаживания по спине. Вынырнув из сна, тут же вспомнила о том, что происходило до этого, и едва ли не подпрыгнула, отстраняясь от неведомой руки.

— Ну ты и трусиха. Похлеще меня. — Рассмеялась «та самая» женщина. — Слезай. Чай несут. Я видела, как они обслуживали первое купе в нашем вагоне. — И она легко спрыгнула с лестницы. — Мы совсем близко от него.

В дверь действительно постучали, и вошла проводница с тележкой.

— Кому горячего чая? — Приветливо улыбнулась она.

Чай взяли все.

Впервые с начала поездки, — а она началась, пока я спала, — все собрались за общим столом и познакомились.

— Степан. Мясо. — Коротко представился седовласый мужчина. И мне было неприятно как слышать такое имя; так и его шутку, над которой сейчас все смеялись. Хотя стоит признать, что человек этот выглядел самым дружелюбным и любезным из всех здесь сидящих.

— Жанна. Булка. — Поддержала знакомство «та самая» женщина. Сейчас она не выглядела какой-то развратницей или «взбалмошной девицей». На ней был строгий костюм-тройка, а волосы завязаны в пучок на затылке. Кажется, макияж тоже стал попроще, но это всё равно не давало мне угадать её возраст. Я, скорее, чувствовала, что ей уже точно за сорок. И удивлялась, как она умудрилась переодеться, если нам запрещено было брать с собой чемоданы с одеждой в купе.

— Славик. Костюмчик. — Поддержал остальных и третий пассажир купе. Голос его оказался довольно приятным. Да и сам он хоть и был тонковат для мужчины (в моём понимании), но имел в себе нечто неуловимое, что определённо привлекает к себе противоположный пол. И сейчас где-то глубоко внутри мне было немного жаль, что такой парень уже «занят».

Нарушать сложившееся положение знакомства не стала (тем более, что сейчас все с интересом смотрели на меня):

— Надежда. Рыба. — Я отчего-то жутко смутилась и подумала, что в глазах собеседников сейчас точно выгляжу как из поговорки «ни рыба ни мясо», но никто не обратил на это внимание.

— Значит, по одному с крупных заводов нашего района. — Заметила Жанна. — Интересно, кто едет в остальных купе?

— Слышал, несколько человек сели ещё вчера — в другом городе, а ещё кого-то подберут на следующих остановках. — Тут де ответил Славик.

— Хм… — Выразил своё мнение Степан.

А я лишь пожала плечами.

Вообще большую часть времени говорила Жанна. Она была раскованная и открытая, легко налаживала контакт с каждым. Но при этом в карты мы начали играть с лёгкой или не очень, но руки Степана. Играли просто так или на глупости вроде кукареканья и хрюканья. И это отчасти помогало избегать неприятных разговоров или ужасающих мыслей, что никак не хотели выветриваться из обречённых голов.

Засыпала я на своей полке — справа снизу. И проснулась только когда поезд прибыл на очередную станцию.

— Никому не выходить из вагона. — Предупредил зычный голос знакомого старшины — Смирнова.

Поэтому мы вчетвером с нескрываемым любопытством смотрели в окно.

Вокзал (или это называется платформой?) был очень красивым. Не как у нас — кругом бетон, а украшен плиткой разного размера. Смотрелось это просто невероятно здорово!

Хотя больше всего нас, конечно, интересовали пассажиры.

Со своей позиции я увидела только двоих мужчин лет за сорок-пятьдесят в строгих чёрных костюмах и с короткими максимально прилизанными волосами. Их можно было бы назвать близнецами. Но один из мужчин, в отличии от своего коллеги, был чуть выше и толще, а тёмно-синий галстук его рябил белыми, как у зебры, полосами.

— Будто банкиры. — Заметила Жанна. — Вон и кейсы какие.

— Да. Или что-то близкое к тому. — Поддержал Славик. Он вообще очень любил поддакивать всем подряд, хотя непонятно было, действительно ли он соглашается.

К сожалению или к счастью, нам так и не удалось узнать, кто это был. Зато когда поезд тронулся, мы познакомились с соседями из первого купе. По крайней мере с двумя из них, неожиданно открывшими дверь и ввалившимися к нам шатающейся походкой.

Жанна тут же оживилась:

— Как вы пронесли спиртное?

— А мы и не проносили. — Ответил первый, слегка заплетающимся голосом.

— Мы попросили. — Заметил второй. — И нам дали. Но только чту… чту… чтуть-туть.

— Чуть-чуть для целого вагона? — Уточнил Степан.

— Не. На четверых. — Отмахнулся первый.

— Ха! Токо двое задохниликов не пьють-с. — Заметил второй.

Жанна была с ними сама вежливость. Смеялась над их глупыми, а порой и пошлыми шутками. Даже обнимала того, кто был более трезв.

И благодаря её поведению удалось выяснить, что эти двое действительно с другого района и что они ехали до нас больше суток. А везут что-то очень сложное, связанное с двигателями и другими машинными запчастями. Мне, как человеку несколько далёкому от темы, было ужасно сложно не то, что запомнить, а даже понять, о чём речь. Одно могу сказать точно — это явно были не станки.

Про своих попутчиков эти люди — Эдуард и Фёдор — тоже рассказали. С ними ехали ещё двое мужчин: один с мясными консервами, как наш Степан; а вот второй оказался гробовщиком.

Этого никто не ожидал услышать. Славик даже нервно то ли икнул, то ли хихикнул, услышав слово «гробовщик». А Степан вышел из купе, уходя бросив через плечо, что пойдёт пообщается с коллегой. И, думаю, это действительно было так. На мой взгляд, едва ли такому солидному и серьёзному мужчине было интересно что-то, кроме любимой профессии. Хотя бывает всякое.

Кто были те два «банкира», что недавно сели на остановке, ни Эдуард, ни Фёдор не знали. Сказали, что им не открыли в том купе, а вот наше очень кстати оказалось не заперто.

В голове тут же всплыли детективы Агаты Кристи, и стало не по себе. Но только до тех пор, пока Эдуард не завёл какую-то шутливую песню, а остальные ни подхватили её.

К стыду, мне не знакомы были ни текст, ни мелодия. И когда об этом узнали остальные, то тут же захотели меня просветить.

В итоге я учила очень странную, слегка матерную, но задорную песенку, а после ещё и напевала её вместе с остальными. Не знаю, с чего я вообще на это согласилась, но зато на душе полегчало и посветлело.

Когда Степан вернулся, он окинул всех весёлым взглядом сытого кота и попросил всех «отправиться на боковую».

Было действительно очень поздно. Кажется, около полуночи.

И наши гости удалялись в своё купе на вполне твёрдых ногах и в очень даже приподнятом настроении.

Они ещё заходили к нам после следующей остановки, на которой мы никого не видели, да и во время последующих полутора дней поездки тоже.

Я уже почти сбилась со счёта в днях, когда мы приехали. До моего дня рождения оставалось неделя.

— Успеем ли мы вернуться за неделю? — Спрашивала я Жанну, когда мы вместе выходили из купе, но она была удивительно молчаливой и лишь пожимала плечами.

Часть 13. В часть

Жанна была так напряжена, будто её фамилия Дарк и сейчас её ведут на казнь через сжигание на костре. Я же, наоборот, почувствовав под ногами мирно лежащую почву, относительно успокоилась и старалась успокоить остальных. И действительно, обычный вокзал: платформа, неподалёку здание с залом ожидания и никаких бомбёжек или стрельбы.

Во время разгрузки и погрузки гуманитарной помощи нам было приказано стоять в сторонке и не мешаться под ногами. Заодно выдали бумагу с ручками и разрешили написать близким, что нормально добрались. Поезд должен был в скором времени отправиться назад.

Когда искали поверхность, на которой можно нормально писать, познакомились с пассажирами, с которыми раньше не поговорить не довелось: двое журналистов и двое представителей Союза писателей России. Двое последних как раз и были теми «банкирами», которых мы так бурно обсуждали. Оказалось, что в кейсах лежали вовсе не серьёзные бумаги, а самые настоящие сборники стихов: книжки-малышки, которые так легко взять с собой в карман.

Вместе с первым купе нас получалось двенадцать человек. От такого символизма Славика даже передёрнуло.

Журналисты, кстати, тоже были без аппаратуры, из-за чего очень сильно переживали. Но «банкиры», как оказалось, не только добрые и милые люди, но и самые жизнерадостные на этом перроне: решили всех взбодрить и прочитали свои стихи. А потом и вовсе запели весёлую песню, которой невозможно было не подпевать.

Так, с песнями и в приподнятом настроении, мы сдали письма и погрузились в «буханки»: шесть в одну и шесть в другую.

Не знаю, как во второй, но разговоры в нашей машине не затихали. Словно людям было страшно вдруг замолчать. А, может, действительно так и было.

Мы уже отъехали от вокзала и въехали в пригород. Всё чаще стали попадаться дома с выбитыми и заколоченными окнами. На улицах почти не было людей.

Я то и дело смотрела в окно и надеялась, что вот-вот приедем. Однако машина вдруг встала у обочины прямо посреди улицы.

Открылась водительская дверь, и рядовой, что вёз нас до места, отрапортовал старшему по званию.

— До распоряжения никому не двигаться, не открывать окна и не выходить. — Сказал нам водитель, после того как вернулся за руль.

Разговоры в салоне мгновенно стихли. Народ уставился в окна, где разворачивалось «что-то интересное».

Я тоже с замиранием сердца прильнула к ближайшему окну. Но почти тут же отпрянула от него: огромный танк, отчего-то решивший, что на дороге не хватает места, заехал на газон и смял, буквально скомкав, молодую берёзку, которая стояла на его пути. Да так, словно бы её там никогда не было. Словно её жизнь не имела никакой ценности.

Мне было так страшно взглянуть на эту жертву вновь и узнать: смогла ли она подняться. Будто бы это не берёзку только что раздавили танком, а меня саму.

И будто бы увиденное было не простой обыденностью военного времени, а предсказанием моей собственной судьбы.

Так и уехала я от того места, не решившись больше выглянуть в окно. А когда, наконец, выглянула, то увидела лишь низкие и скорее хозяйственные, чем жилые дома.

Мы подъезжали к военной части.

Часть 14. Разгрузка

Через ворота военной части въезжали молча. Да и какие разговоры, когда вокруг лают собаки, покрикивают люди в военной форме, а атмосфера в целом выглядит напряжённой и неприветливой.

Только когда наш водитель вышел на доклад, Жанна, сидевшая сразу за мной, вдруг ожила и легонько дотронулась до моего плеча:

— Смотри, какой симпатичный! – Указала она на молодого человека в форме, перед которым сейчас стоял наш водитель. – Точно местный командир. Вот бы оказался холостой. – Было очевидно, что Жанна говорила это скорее по привычке, чем действительно так думала. В глазах не было огня, а на губах играла «дежурная улыбка». За время поездки мне как-то удалось разглядеть, что Жанна сейчас смотрит по-настоящему только на Славика. А с остальными лишь изображает интерес.

И, как ни странно, эта чуждая мне тактика на Славике отлично работала. Вот и сейчас он, услышав о другом мужчине, придвинулся чуть ближе к Жанне и что-то зашептал ей на ухо, вызывая неподдельный смех и разжигая озорные искорки в глазах.

Чтобы не быть третьей лишней, хотя они всё равно сидели позади меня, я отвернулась, искоса поглядывая в окно. «А ведь и правда симпатичный, хоть и стоит боком». - Пробежала заинтересованная мысль. Но я тут же отогнала её. - «Разве сейчас время и место для этого? Где-то совсем рядом люди гибнут»!

Но долго думать и рассматривать окружение не пришлось. Вернулся водитель и сообщил нам номера складов-ангаров: что и где будет разгружено. По всему выходило, что нам предстояло расстаться прямо сейчас.

Мой склад находился прямо перед нами.

Зайдя внутрь, я немного опешила. Там был всего один человек в форме военного-прапорщика и две крепкие телом, но изрытые морщинами старушки.

Прапорщик занимался какими-то бумагами, а старушки сидели на скамеечке и тихонько переговаривались.

Когда меня заметили, первый поздоровался и продолжил заниматься своей работой, а вот вторые, наоборот, проявили неподдельный интерес. Одна из старушек встала и подошла ко мне.

— Чай будешь? — спросила она хриплым и немного усталым голосом, что никак не гармонировало с её худощавым телосложением и зелёным, можно сказать, ярким среди серых стен склада сарафаном поверх белого в мелкий синий цветочек платья.

Я не знала, стоит ли мне отказаться или всё же согласиться с предложением. Но посчитала невежливым отказать, если ради меня уже встали.

А пока эта не представившаяся старушка уковыляла куда-то за коробки, оставшаяся на лавочке не сводила с меня глаз и в то же время не нарушала той относительной тишины, которая присуща огромному ангару с кабинетом и кухней в одном помещении.

И лишь когда её подруга возвращалась с кружкой, она, наконец, заговорила громким и зычным голосом:

— Может, хоть присядешь, боязная? - А потом покачала головой. - И куда таких молодых-то? Вначале мальчишки совсем, а теперь, вона как, на девчат позарились. Совсем ироды с ума посходили. Будто им нас, старых, ужо не хватает. - Похоже, она это больше не мне говорила, а своей подруге, но я всё же приняла приглашение и присела рядом с ними на лавочке. Стоять было как-то неуютно и глупо.

Старушки оказались не слишком разговорчивыми, но и отнюдь не молчаливыми. Время от времени то одна, то другая возьмёт да и скажет какую-нибудь фразу или задаст какой-то вопрос мне, друг другу или вообще в пустоту. А потом вдруг замолчат. И сидят молча, слушают, как скрипит ручка прапорщика, пишущая что-то важное. Или где-то за стенами ангара проедет машина и залают собаки. Или в глубине склада включится и загудит мотор, охлаждая огромный холодильник.

Собственно, про особенность именно этого склада я узнала от новых знакомых.

— Только на этом складе такой большенный холодильник и есть. - Сказала та, что делала чай.

Она представилась Валей, и сердце моё бешено забилось от звучания этого имени и тут же унеслось куда-то на фронт, к моему отцу - Степанову Валентину Николаевичу. «Как он там? Стала ли я к нему ближе»? - Но стоило мне подумать об этом, как разговор тут же продолжился:

— Поэтому здесь всегда холоднее, чем на других складах. - Заметила её подруга, которую, как оказалось, зовут Галей. И мысли мои, полные тоски, нашли временное утешение в этом начавшемся разговоре.

Галя была совсем немногословна и немного тучна. Она долго думала, прежде чем что-то сказать или ответить, а отвечала чаще строго по делу, лишь изредка вставляя что-то вроде «мальчишки совсем» или «ироды, точно ироды». Наверное, поэтому и наряд у неё был больше похож на костюм: прямые хлопковые тёмно-синие брюки на резинке, жилетка того же цвета и материала с большими карманами и рубашка цвета ванили под ней.

Она оказалась не такой странной и неприветливой, какой предстала передо мной с первого взгляда. Но за её манерой говорить, очевидно, скрывалось что-то очень больное и родное, о чём не спросишь, будучи посторонним.

Я же и вовсе старалась больше молчать, но каким-то образом всё равно рассказала и своё имя, и как сюда попала. И про отца, чьё ласковое имя звучит точно так же, как у одной из старушек. Услышав это, бабушки, сидящие сейчас по обе стороны от меня, придвинулись ближе, обняли и положили свои сухонькие головы на мои скрывающиеся под водолазкой плечи.

— Всё образуется, — сказала бабушка Валентина.

— Бог слышит все наши молитвы, — вторила ей бабушка Галя с другого плеча.

Мне хотелось плакать, но я лишь покраснела.

«Такой болтушке в разведку точно нельзя». — Думала я, осознавая, что здесь теперь все обо мне всё знают, а я даже и представления не имею, кто эти люди на самом деле и чем они живут. — «Да что там, я даже не узнала, как зовут прапорщика»!

И стоило так подумать, как в ангар вошёл солдат лет восемнадцати на вид:

— Евгений Геннадьевич, разрешите обратиться!

Так и оказалось, что этот увлечённый работой человек носит прекрасное имя - Евгений. А ещё началась разгрузка гуманитарной помощи с моего завода.

Бабушки тут же засуетились: взяли тележки и покатили ко входу, куда уже входили другие солдатики, неся коробки и складывая их практически у входа. Они открывали эти коробки, доставали их содержимое, перекладывая в тележки и пересчитывая, а после называли результат Евгению Геннадьевичу и укатывали тележку вглубь склада, в холодильник.

Я порывалась помочь, дальше сидеть считала неправильным, но меня вежливо попросили всё же посидеть на лавочке и «не мешать старушкам получать своё удовольствие от помощи сынкам». А чтобы не скучала, мне, наконец, вручили обещанный фотоаппарат и попросили разобраться с его работой самостоятельно.

Ничего сложного в нём не было. Обычная полупрофессиональная «мыльница», которая даже у папы моего была в коллекции…

Но всё же мне пришлось немного повозиться, чтобы на складе было видно, где пол, а где скамейка.

Оставалось только сфотографировать себя с гуманитарным грузом на складе и отметить это в дорожной карте, оказавшейся среди выданных мне бумаг. Но сделать это самостоятельно не вышло.

Стесняясь и краснея, я подошла к бабушке Валентине, возившейся сейчас с очередной тележкой. Была надежда, что она отнесётся к моей просьбе с пониманием. Но когда я попросила её сфотографировать меня с этим грузом для отчёта, то и сама понимала, как это абсурдно и глупо звучит: «пристаю тут к людям с какими-то глупыми фотографиями». И я бы не удивилась, услышав отказ, но получилось иначе.

— Ой. — Захлопотала бабушка Валентина, пододвигая ко мне уже полную тележку и накладывая еще несколько упаковок сверху, а назвав очередную цифру, указала рукой в сторону двери со склада. — Поди вон этого попроси. Он тут за главного. А я тележку пока тут оставлю да Гале помогу. — И тут же отошла к своей подруге, даже не дав мне ответить или поблагодарить.

А показала она, конечно, на того самого командира, что мы с Жанной видели ещё из автобуса. «Когда он только успел прийти»? — удивлялась я, в нерешительности приближаясь к своей цели.

Как я знала из школьной программы, майор — это не тот человек, который будет решать мелкие задачи. И то, что он вообще здесь, а не где-то на линии фронта, просто удивительно.

Но раз указали именно на него, то пришлось идти и краснеть второй раз. Хотя особо что-то напридумывать мне не дали: майор быстро обратил на меня внимание, быстро выслушал мою просьбу, быстро снарядил на помощь мне самого молодого на вид солдатика и также быстро удалился со склада.

Но мне ли жаловаться? Этот самый солдатик — Иван, которому на вид было лет семнадцать, а на самом деле все двадцать пять, словно профессиональный фотограф, просил меня встать то тут, то там и подержать то одно, то другое. А потом и вовсе заснял, как я кладу продукты в корзину той же бабушке Валентине, уже вернувшейся с пустой тележкой.

В общем, фотографий в памяти было столько и они были такого качества, что я ни разу не пожалела, что пришлось краснеть перед майором.

Но, наконец, всё было сделано.

С уходом последней тележки ко мне подошёл, слегка подволакивая правую ногу, хмурый Евгений Геннадьевич.

— Я не понимаю, — сказал он тем густым басом, который и ожидаешь увидеть от двухметрового великана слегка квадратной комплекции. — Обычно люди воруют, а Вы, хулиганочка, наоборот, доложили. — Он постучал ручкой по планшету с бумагами в подтверждение своих слов. — Одна пачка крабовых палочек лишняя.

В этот момент моё сердце было готово превратиться в ракету и улететь: одновременно от стыда и от радости, что у меня есть такая прекрасная подруга. «Она положила три лишние пачки»? — Пыталась вспомнить слова Гульнар. — «Но до склада доехала одна. Значит…» — Было очевидно, что это значит, но додумать мысль мне не дали. Евгений Геннадьевич вдруг улыбнулся и по-дружески положил мне руку на плечо:

— Спасибо, конечно, что стараешься и помогаешь. Это очень ценно в наше время. Но всё же лишнюю пачку придётся забрать. Съешь на досуге.

Он уже собирался идти обратно, когда, в который раз за день краснея и запинаясь, я остановила его:

— А это… это не от меня. Это моя подруга очень хотела… хотела помочь. Вот. Было бы грустно, если бы ей не удалось. — Я не знала, что мне делать с этой лишней пачкой крабовых палочек, которая нигде не значится. Но точно была уверена, что её нужно оставить на складе.

И, на счастье, мои слова дошли до прапорщика.

— Ну раз подруга, то другое дело. — Улыбнулся он. — Только тебе придётся всё же за неё бумагу написать. — И махнул рукой, приглашая следовать к столу. — У нас тут всё подотчётно.

Когда Евгений Геннадьевич узнал имя девушки, что передала эту упаковку, и задал несколько уточняющих вопросов, то очень удивился. Сказал, что «всегда думал, будто этим мусульманам плевать на православных. Если не хуже. Но рад ошибаться». После чего я расписалась в передаче этой пачки крабовых палочек, и на этом моя работа как волонтёра на сегодня была выполнена.

Но никто не торопился сказать мне, куда идти дальше или где можно разместиться. Поэтому я продолжала сидеть на лавочке с бабушками, а когда приходили новые машины, помогала чем могла. Хоть Валентина с Галей и ворчали, но после длительных уговоров всё же допустили меня до лёгких, небольших коробок и свободной тележки. Всё же втроём мы справлялись куда быстрее.

Оказалось, милые бабушки-старушки не просто считали привезённое и увозили до места на складе, но и распределяли продукты по степеням первой необходимости и сроку годности. И это было не так-то легко, как могло показаться на первый взгляд. Стеллажей, коробок и ящиков на складе хватало даже без учёта того, что хранилось на полках в холодильнике.

В итоге к вечеру я уже не чувствовала ног и рук от усталости. И порывалась уснуть прямо сидя на лавочке. И мне это почти удалось, когда на склад вновь пришёл Иван. Его послали проводить меня до жилого блока, где разместили волонтёров.

Попрощавшись с бабушками и прапорщиком, я с удовольствием, впервые с момента приезда, вышла на свежий воздух. На улице было темно. Горели лишь редкие фонари, да периодически вспыхивал и освещал своим внимательным взглядом дорогу яркий прожектор. Зато военных с собаками мы по дороге до жилого блока встретили не меньше троих. Хотя идти было не так чтобы очень далеко. По ощущениям, минут десять-пятнадцать. И всё это время Иван всячески пытался меня приободрить, но моя усталость брала вверх, ответы были односложными, поэтому парень быстро сдался и умолк.

В жилом блоке, который я толком даже не разглядывала, все были примерно в том же состоянии, что и я.

— Я даже в пекарне столько не работала. — Пожаловалась мне Жанна, лежащая на соседней койке, когда я, даже не раздеваясь, забралась под одеяло. — И как с этим всем справляются эти старики и старухи?

Я не находила, что ответить. И чуть-чуть помолчав, Жанна добавила:

— Надеюсь, сегодня со мной им было хоть чуточку легче. — После чего она пожелала мне спокойной ночи и, отвернувшись, стихла.

Я тоже отвернулась, но никак не могла уснуть. Закрывая глаза, я вновь оказывалась на складе среди бесконечных коробок, стеллажей и тележек. Видела лица бабушки Валентины и бабушки Гали, слышала скрип ручки Евгения Геннадьевича, который отчего-то писал письмо моему отцу. И всё прокручивала в голове слова Жанны: «Надеюсь, сегодня со мной им было хоть чуточку легче».

Но вот я увидела вошедшего в двери склада майора, он улыбнулся, и тут же я поняла, что сплю. Пусть и было всего две случайные встречи, но серо-голубые глаза его всегда были печальны, алые губы поджаты под аккуратной щёточкой усов, а брови задумчиво сдвинуты. «Возможно, он и вовсе не умеет улыбаться»... – подумала я и тут же провалилась в самый глубокий колодец сна, который только доступен человеку.

Проснулась я одной из первых. Просто по привычке. И тут же в уборной встретила молодую девушку в форме старшины. Она узнала меня, хотя мы и не были представлены друг другу. И тут же напугала до дрожи в коленях.

— Ты же с рыбой и крабовыми палками приехала? Значит, первая в город поедешь. Вместе с булкой и хлебом. — Кивнула она, плеснула на лицо воды, смешно отфыркиваясь, и вытирая лицо полотенцем, продолжила. — Судя по всему, сегодня поедете.

Я хотела бы узнать: как далеко поедем и насколько там опасно, но девушка умчалась так быстро, будто я могла её здесь покусать.

И вот так, уже дрожа всем телом, я нагнулась над раковиной, лишь бы не видеть свои искажённые страхом глаза, и включила самую холодную воду, какая только могла течь из крана.

Я тёрла лицо и плескала в него до тех пор, пока не выбила из себя все дурные мысли.

Но когда, наконец, разогнулась и взглянула в зеркало, то увидела там загнанную мышь: лицо раскраснелось от воды и трения, а в глазах плясало что-то безумное. Но и над этим долго думать не пришлось: в коридоре зазвучал громкий солдатский голос, объявивший подъём.

«Как странно», — промелькнула мысль, когда я выходила из туалета. — «Здесь абсолютно некогда думать».

Часть 15. Тревога

Солдат в звании старшего лейтенанта и в форме с отличительными нашивками артиллерийских войск зашёл в блиндаж и тут же вытянулся перед сидящим в нём человеком:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— А, Степанов. — Капитан оторвал взгляд от планшета, над которым сидел, и жестом пригласил вошедшего присесть рядом. — Уже встали на позицию? А почему сам пришёл?

— Так точно, на позицию встали. — Отрапортовал Степанов, присаживаясь на указанное место и снимая головной убор в душном помещении. Его тёмно-русые, слегка кучерявые волосы слиплись от пота. — На время прихода сюда оставил за главного Мотайлова. Разрешите обратиться с личным вопросом?

Капитан внимательно осмотрел сидящего рядом мужчину. За всё время службы этот относительно невысокий и приземистый, но, безусловно, один из самых ответственных его подчинённых ни разу не давал повода усомниться в своей компетенции. Капитан даже мог назвать его своим другом. Но сейчас словно видел перед собой совершенно другого человека.

— Обращайся. Я бы очень хотел знать, почему ты так спешно покинул заданную тебе позицию.

— Разрешите отправиться на встречу гуманитарного груза, который должны доставить в пострадавшие от военных действий города? — Выпалил Степанов на одном дыхании. — Я согласен на понижение звания! — Он вскочил с места и сжал руки в кулак. — Согласен таскать коробки и ящики с утра до ночи! — И правый кулак ударил в грудь. — Да хоть в стройбат запиши, я на всё согласен! Только, Никитич, подпиши перевод, будь человеком!

— Да ты сядь, сядь, не кипятись. — Успокаивающе потянул Степанова за штанину капитан. — Расскажи подробнее: что случилось, что ты в тыл так рвёшься? Родня какая?

Но Степанов не сразу смог нормально говорить. Он был так взволнован, что едва достал сложенный лист бумаги из нагрудного кармана. А достав, дрожащими пальцами развернул и протянул капитану.

— Вот, — сказал он, когда капитан углубился в чтение, — дочь моя пишет. И чует моё сердце, что там она уже! Что не успеваю, понимаешь, не успеваю увидеть её! — Он снова порывался встать, но капитан придержал взволнованного солдата за плечо.

— Погоди. Не кипятись. Надо же всё узнать вначале: что, куда и когда. А ты сразу кипятишься. — Федорчук! Ты там уши греешь?

В блиндаж просунулась лысая голова с карими глазами:

— Никак нет. Только закончил перекур. — И, убедившись, что особой угрозы нет, в помещение вошёл весь худющий и высоченный, под два с половиной метра, рядовой.

— Садись за аппарат, вызови мне Воронова с «синего». Срочно!

Рядовой тут же метнулся выполнять приказ, и спустя долгих две минуты капитан, наконец, общался с вызываемым абонентом. — Ты там уж присмотри за Степановой, по-человечески тебя прошу. — Слегка понизил он голос, услышав очередной ответ с той стороны. — А то тут отец волнуется больно. — И, чуть помолчав, уже обычным своим голосом добавил:

— Ну тогда с Богом. — И повесил трубку аппарата.

Степанову не терпелось узнать, что происходит, но из уважения к капитану он молчал.

— Да что ты как школьник? — Махнул рукой капитан. — Пойдём выйдем подышать.

Выйдя из блиндажа, оба мужчины по привычке вначале глубоко вдохнули свежего воздуха, а после перешли к делу.

— Груз уже приехал. — Начал капитан, смотря на солдат, в темноте несущих мимо них ящики с боеприпасами. — И его уже успели разгрузить. Так что тебе не придётся самому ничего таскать.

— Решил начать с хорошей новости? — Степанов развернулся к капитану всем телом, закрывая тому обзор. — Не томи душу, а?

— Через пять часов она отбывает с грузом в город, а по пути ещё остановка в двух деревнях. И на следующий день по возвращении — в другой город, и тоже с деревнями по пути. — Капитан положил руку на плечо друга. — Даже если ты приедешь сейчас в часть, ей будет не до тебя. А то и вовсе не увидитесь. — Он наклонил голову и сказал уже тише. — Да и ехать до неё сутки. А дать тебе отгул больше чем на два дня я не могу, ты уж прости. Ты мне сейчас здесь нужен.

Степанов в отчаянии сбросил руку и закричал:

— Я там нужен! Там! Да что ты?.. — Он хотел было уйти, но капитан придержал его за рукав.

— А ты мне тут не кричи. И включай голову. — Он мотнул головой в сторону солдат. — Где тебе лучше быть: на фронте, чтобы защитить дочь и жену, или же с дочерью, которой ничего не угрожает в относительном тылу? — Он отпустил рукав Степанова. — Там и без тебя защитников хватает. Воронов — парень хоть и молодой, а уже майор. Он за это направление отвечает давно и своих не бросает. За что и звание получил. Лично проследит за твоей кровиночкой. А сейчас иди к своим и вздремни.

— «В относительном тылу». — Передразнил Степанов, вычленяя только то, что считал важным. — Да ну тебя. — И, окончательно развернувшись, зашагал в сторону расположения своего взвода.

— Дезертируешь, лично пристрелю. — Услышал он напоследок негромкую речь, скрываясь за поворотом.

Капитан же где стоял, там и сел. Снял фуражку и потрепал свои седые волосы. Расстегнул верхнюю пуговицу кителя. И, ни к кому не обращаясь, вполголоса выдохнул:

— Молодых девок-то куда? — Его взор на мгновение затуманился. — Смотри, Воронов, не подведи. А иначе как я буду в глаза другу-то своему смотреть?

Сказав это, капитан встал, отряхнулся, ещё раз взглянул на вновь появившихся и проходящих мимо солдат, утвердительно им кивнул и зашёл в блиндаж.

— Запроси у Ярового выполнение задачи. Что-то долго возятся. Да и тихо как-то сегодня. Не к добру.

Часть 16. Воронов

Майор Воронов, ещё пребывая в беззаботном детском возрасте, знал, что обязательно будет военным. И не просто каким-то там солдатом, а самым настоящим бравым офицером, каким видел своего деда вживую и прадеда на пожелтевших фотографиях в дедовом альбоме.

— Есть такая профессия — Родину защищать. — Частенько повторял дед слова из старого советского фильма «Офицеры». А после специально для внука-первоклассника добавлял от себя:

— Кто Родину защищает, тот прав. А кто хаит, тому Родина не мать. Запомни это на всю жизнь. И повторяй каждый день, когда меня не станет.

— Что ты, деда? — Возмущался внук. — Как же тебя может не стать, когда ты такой крепкий? — И, смеясь, забирался деду на колени и просил «покатать его на самолёте». А дед никогда не отказывал: перехватит внука поперёк и несёт на вытянутых руках по всей комнате. А внук «дру-дру-дру», руки в стороны и изгибается то влево, то вправо. Невозможно вспомнить без улыбки.

Мать как увидит, заругается:

— Зачем же ты его таскаешь? Большой лоб уже, тяжёлый. Спину бы поберёг.

А дед только смеётся:

— Ничего-ничего, мы своих не бросаем: вот сейчас приземлится на аэродром, тогда и отдохну.

И тут же внук тут же запрашивает разрешение на посадку. Дед приземляет его на тахту, а сам, кряхтя, опускается рядом.

— Вот и всё. Наши победили. — Говорит он матери. — Пора бы и отпраздновать. Беги, солдат, руки мыть.

И после вся семья: от деда с бабкой до внука, долго ещё сидела за накрытым белой скатертью столом. И всё общались, смеялись, а бывает и плакали, вспоминая прошлое.

В такие дни малой Елисейка благодарил судьбу, что никто не вспоминает о том, что пора спать, и о том, что он маленький для «взрослых посиделок». И многое, что узнал он о своих прадедах и прапрадедах, было сказано за этим столом. Да и вообще много говорили о людях, о мире и о прошедшей войне.

— Не надо бы этакое при Елисейке-то. — Всплескивала руками бабушка, когда речь заходила о том, как нога прадедушки Николая попала под танковую гусеницу. А дед качал головой:

— Нет, Марфушечка, у нас настоящий мужчина растёт. Он всю правду должен знать.

— Только всё же в школе о таком говорить не стоит. — Замечала мама, и Елисей согласно кивал, жадно впитывая новую дедушкину историю.

Как же их не хватало потом. Спустя две весны деда не стало, а бабушка замкнулась в себе и начала угасать, как свечка, у которой вот-вот закончится фитиль.

И уже никто не стелил на стол белой скатерти. И не собирал всю семью за одним столом. И тем более не рассказывал историй о мире и о прошедшей войне.

Оставалась лишь одна отрада для юного школьника — дедовы альбомы. И приходя с матерью к бабушке, Елисей всегда был занят исключительно ими. Конечно, если только «слабым женщинам» не требовалась помощь. Как говорил дед:

— Вначале Родина, потом мать, а потом и о себе подумать можно. Но до того, чтобы Родину защищать, тебе надо ещё подрасти, зато мать защищать от всяких забот и хлопот ты в состоянии уже сейчас.

Елисею очень не хватало деда. А когда ушла из жизни и бабушка, то он твёрдо решил идти по его стопам и с разрешения отца — на тот момент лейтенанта медицинской службы — поступил сразу в пятый класс кадетского корпуса, перешагнув четвёртый.

Было лишь немного жаль, что ради этого пришлось переехать в другой город. Но про деда Елисей Воронов никогда не забывал, приезжая к нему и к бабушке на могилку каждые каникулы и длинные выходные. Вначале с родителями, а после уже и сам ездил.

Отучившись с отличием в кадетском корпусе, Воронов уже знал, что лётчиком или танкистом ему не быть. Ни здоровьем, ни ростом не вышел. Поэтому в военное поступал с ориентацией на сухопутные войска.

Тут его знания заметили и оценили по достоинству: сразу после выпуска молодого лейтенанта отправили проявить себя в «горячую точку».

И он себя проявил как никто другой. Но предпочитал в жизни никогда не вспоминать об этом даже под дулом автомата.

На получение звания старшего лейтенанта Елисей даже не обратил внимание. Чего нельзя сказать об его отце, который лично приехал в часть, чтобы поздравить сына с началом карьерного роста.

А где-то сверху уже решили, что раз Воронов такой живучий, то надо испытать его снова.

И он снова отправили туда, где обстановку нельзя назвать спокойной.

Проявить себя в этот раз не удалось, но Воронова всё равно отметили в отчёте как солдата, строго следующего командам, заботящегося о подчинённых и в то же время проявляющего инициативу.

Командованию каждый новый такой отчёт нравился всё больше и больше, а потому они всё чаще и чаще начали посылать таких перспективных парней в самые сложные с военной точки зрения места.

Елисей был прекрасным командиром и замечательным подчинённым.

— Жаль, молодой слишком да красивый. — Замечал подполковник полковнику, когда они обсуждали присвоение звания капитана Воронову Елисею в кабинете полковника.

— Жаль. — Соглашался полковник. — Но терять такой кадр или держать его не на своём месте считаю жаль вдвойне.

Когда враг разбомбил школу в приграничном городе, Воронов тут же послал рапорт вышестоящему по званию с просьбой перевести его на фронт. А когда вызвали и спросили, не хочет ли он вначале повидать родителей, то Елисей, не задумываясь, ответил словами, которые заучил ещё в детстве:

— Вначале Родина, потом мать, а потом и о себе подумаю. — Но матери всё же позвонил и всё объяснил. Им даже удалось увидеться ненадолго по дороге к фронту. Да и отец выехал на фронт к сыну.

Мать вначале горевала и даже ругала неугомонных, но после смирилась, а спустя полгода и вовсе приехала к ним сама. В качестве санитарки.

Но не до встреч и общения было родным людям. Вокруг рвались снаряды, свистели пули, и один за другим люди уходили кто в землю, а кто на небо.

И Воронов никогда бы не забыл ни первых, ни вторых.

Хоть сейчас назвал бы по именам, да только что толку тревожить их, когда надо спасать живых?

Трижды виделся Елисей с отцом и матерью с момента начала боевых действий.

И лишь раз дошёл до них на своих двоих.

Но снова и снова, едва подлечив, мать вновь отпускала сына на фронт, даря своё благословение и молясь, чтобы больше не видеть его среди белых больничных стен.

— Лишь бы добрался домой живым.

И он жил.

Назло ли иль для развлечения Судьбе, но жил.

И когда не смог подняться майор, отвечавший за «синее» направление, Елисей Воронов поднял стяг и отбил атаку!

Их оставалось едва ли восемь человек, если считать раненых.

Выжатые до последней капли крови, дождались они подкрепления.

А Воронов и сам не хотел, но получил: повышение до майора и «синее» направление в довесок.

Не было времени даже отдышаться.

Он спал и не спал, ел и не ел, ждал и не ждал, то нападал, то оборонялся, много-много думал и составлял множество планов и карт.

Кровью.

Слишком большой кровью удалось ему и его солдатам отодвинуть линию фронта так далеко, что ещё два направления смогли подойти к нему впритык. И теперь стало легче дышать. Но грудь всё ещё была скована цепью: разведка доложила, что несколько групп диверсантов смогли пробраться в тыл и теперь готовят точечные удары, чтобы вновь сдвинуть линию фронта.

По согласованию с вышестоящим командованием, Воронов оставил линию фронта в состоянии обороны на своего заместителя и лично отправился с проверкой возможных точек, по которым враг нанесёт удар.

И как бы ни искали его подчинённые, как бы ни изгалялся он сам, никаких следов диверсантов найти не удавалось.

А в пути к третьей точке Воронова поставили перед фактом: в твой пункт назначения едет гуманитарный груз в сопровождении волонтёров — представителей самых крупных заводов и корпораций страны.

Что думал, читая новый приказ, Воронов, никто не скажет, но теперь в его обязанности входило лично позаботиться о том, чтобы гуманитарный груз оказался в руках нуждающихся, а волонтёры живыми и хотя бы относительно здоровыми вернулись домой.

К счастью, он прибыл на место за две недели до самого груза и успел подготовиться настолько, насколько это было возможным.

И даже вышел на тающий в руках след одного из дезертиров. Но проверку новой зацепки пришлось доверить подчинённым.

Волонтёры приехали, как и ожидалось, с утра. Две машины по шесть человек в каждой.

Распределение их и прибывшего часом позже груза прошло штатно. И даже лучше, чем он ожидал: волонтёров приехало меньше, чем грузов. Так, представитель завода по производству игрушек в последний момент сообщил о невозможности поехать. А тот же завод-производитель сгущённого молока с самого начала сообщил, что посылать им некого.

И только одно беспокоило майора Воронова:

— На кой… завод по производству рыбных консервов прислал волонтёром хилую молодую девушку? Да по ней же видно, что даже без разгрузки не пройдёт и трёх километров. Свалится. — Ходил Воронов по небольшой комнате в общежитии, изливая душу своему помощнику и другу — Фёдору Тихонравому. — И что мне теперь? Ради неё танк снаряжать? Обойдутся! — Елисей остановился прямо напротив стула, где сидел спиной к столу Фёдор, и ткнул пальцем мимо него — в окно. — Вот как свалится, так пусть там и лежит. А ещё лучше пусть тут остаётся. Хватит и фотографий со склада. Ну или в госпиталь её. А я своих людей из-за какой-то девчонки гробить не собираюсь.

— Да что ты в самом деле? — Встал со стула и подошёл к другу Фёдор. — Будто влюбился. Ты себя-то вспомни, каким дрыщём был в военном. А ничего, бегал быстрее всех. — И, похлопав Елисея по плечу, собрался уходить. — Ты бы хоть поспал пару часиков, пока не отправились. Завтра же в город? А я сам посмотрю за распределением гуманитарки по машинам. Всё равно из холодильника только перед отъездом грузить будем.

— Поспишь тут. — Проворчал Елисей в спину уходящему другу, но когда тот ушёл, всё же признал, что сутки без сна плохо сказываются на умении трезво мыслить, и, едва раздевшись, лёг на кровать, мгновенно проваливаясь в тёмные воды снов без сновидений.

Через три часа его резко выдернули к телефону.

— Я могу даже не спрашивать, кто тут из волонтёров — Степанова. Это точно та девчонка. — Воронов ни к кому особенно не обращался, но Иван — один из тех, с кем он приехал выявлять дезертиров, и самый сведущий в фото- и видеотехнике специалист — с готовностью подтвердил предположение начальства.

— Отлично. — Ответил на это Воронов. — Вот ты ею и займись. Покрутись рядом, предложи защиту. Пусть пока от тебя ни на шаг не отходит. А там уже решим, что к чему.

На этом Воронов покинул комнату дежурных и отправился обратно досыпать.

Но уснуть теперь удалось не сразу.

— Чтобы сказал дед, если б её здесь увидел? — Поворачивался он с боку на спину. — Наверное, отправил бы первым же рейсом домой. Но это нарушит приказ.

Перед глазами стояло смущённое и милое лицо девушки, чьё имя само всплыло в памяти.

— Надежда.

Часть 17. Пробуждение

Мне показалось странным, с каким трудом Жанна и Степан вставали в шесть утра. Славик и тот был более бодрым.

— Разве у вас смена не начинается в такую рань? — спросила я Жанну, когда она умылась и привела себя в относительный порядок.

— Начинается. — зевнула в ответ она. — Но я предпочитаю вечерние и ночные смены. Ты когда-нибудь слышала про сов?

Я немного смутилась своей недогадливости, но этот разговор быстро забылся. Нас собрали в общей столовой, где выделили несколько отдельных столов, и попросили как можно быстрее расправиться с завтраком, чтобы не задерживать повзводно приходящих солдат.

К счастью, овсяная каша была очень вкусной, а чай сладким, поэтому я без труда уложилась в отведённое время и даже немного поучаствовала в шуточках, что летали над столом.

Но резко стало не до шуток, когда где-то, по ощущениям совсем близко, что-то взорвалось.

Жанна даже подскочила с места, и я было последовала её примеру, но завтракающие тут же солдаты остались сидеть.

На закономерный вопрос «почему?» был такой же закономерный вопрос: не было команды закончить завтрак и выдвинуться к месту проведения боевых действий.

— Да и далеко это. Километров тридцать точно будет. — успокоил нас блондин в звании старшины, завтракающий за соседним столиком. — Но если хотите, я мог бы лично проводить таких прекрасных дам в более безопасное место.

— Ага, в постель. — Встрял его сосед-брюнет, и весь стол подхватил шутку дружным гоготом.

Мы не посчитали нужным отвечать на это.

Взрывы звучали ещё полчаса. И как по приказу остановились в ту минуту, когда назначен был выезд.

Но в целях предосторожности груз выехал из части с опозданием в полчаса.

Мы с Жанной ехали в кабине одного из грузовиков, что ехал посередине колонны. И всю дорогу нас развлекали анекдотами и песнями два бравых лейтенанта: Костя-водитель и Иван. Тот самый Иван, что фотографировал меня с грузом и теперь вновь приставлен ко мне и Жанне в качестве фотографа.

Жанна смеялась без смеха в глазах и улыбалась дежурной улыбкой. Я же сжимала в руках свою сумку с бумагами и иконой, искренне улыбалась их заботе и про себя благодарила за то, что эти песни и громкий смех скрывают от нас то, что творится совсем рядом: в каких-то тридцати километрах. Или ближе.

Часть 18. Первый город

Есть вещи, которые бесценны: время, проведённое с любимыми и родными; мгновения безграничного счастья и человеческая жизнь. Тем более жизнь ребёнка.

И когда кто-то даже просто задумывается над тем, чтобы пойти и убивать детей, разлучать их с матерями и держать в страхе, он перестаёт быть человеком. И не имеет значения: покушается этот нелюдь на своих детей или на детей своего врага.

Ребёнок никогда не должен отвечать за деяния своих родителей.

Нас с Жанной привезли к самому городу. Несмотря на мои ожидания, он был относительно цел.

Пока размещались машины, а солдаты, ушедшие вперёд, прочёсывали местность и приглашали оставшихся в городе жителей выйти на улицу, я решила немного прогуляться. А потом, вспомнив о своей миссии, достала и фотоаппарат тоже. Правда, вспомнила я об этом, только услышав характерный щелчок со стороны Жанны.

И, конечно, гулять одним нам не дали. Тот самый майор, узнав о нашем желании, попросил Ивана всюду нас сопровождать.

И я удивилась тому, что именно попросил, а не приказал.

А Иван только рад-радёшенек.

— Вот тут подойдите к окну и наклонитесь к осколкам. Так. Чуть раз вернитесь ко мне. Хорошо. Первый. — Щелчок фотоаппарата. — Второй. — Щелчок другого. — Отлично. А теперь пройдём на соседнюю улицу. Если не хотите повернуть назад. — Командовал он нашим движением.

Время ещё было, и мы согласились пойти на соседнюю улицу. Иван сказал, что эта часть города пострадала меньше всего, поэтому тут не выйдет совсем хороших кадров, но когда мы завернули за очередной дом, обе встали как вкопанные.

Груда битого бетона — ближайшее определение, которое можно было дать открывшейся картине. Везде, докуда хватало обзора, вместо домов лишь остатки бетонных блоков, раскрошенных и валяющихся так, словно кто-то решил, что это вода, и расплескал их.

И всё же здесь угадывались дома.

Вот часть балкона. Вот искорёженная газовая плита. Поломанный диван. Абсолютно целое бра. Порванная игрушка. Кусок карусели. И брошенная в песочнице лопатка.

Я с трудом пробралась к тому, что виднелось под бетонным блоком от песочницы. Словно яркий одуванчик посреди асфальта на меня смотрела крохотная жёлтая лопатка. Такой могла бы копать только совсем крохотные ручки.

По щеке скатилась слеза.

— Щёлк. — Раздалось где-то слева, и я тут же вспомнила, что не одна, и вытерла предательские слёзы.

— Если есть силы, поднимемся выше. — Предложил Иван. — Только я первый, а вы друг за другом и строго за мной.

Получив нерешительные, но утвердительные кивки, он перекинул фотоаппараты за спину, а сам полез прямо на разрушенный дом.

Первый блок, подёргать обломок, потыкать в соседний, прислушаться, махнуть рукой; проследить, пока Жанна поднимется поближе; заглянуть, поднимаюсь ли я за ней следом.

Несколько раз возникал обвал. Рука или нога Ивана уходила по колено в бетон, а справа от нас сыпались пыль, осколки кафеля и бетонная крошка.

Но в какой-то момент, когда я уже не могла взбираться дальше и ужасно запыхалась, Иван взобрался на очередной блок ползком.

С минуту он лежал и не подавал нам никаких знаков. Но всё же повернулся и махнул рукой.

Забравшись туда же, Жанна тут же села рядом с уже доставшим фотоаппарат Иваном.

Моё любопытство взяло верх, и я, собравшись с силами и приняв протянутую Иваном руку, взобралась на последнюю преграду.

И тоже села.

По моим щекам сами по себе катились слёзы.

За этим разрушенным домом не хватало трёх или четырёх кварталов.

Лишь чёрная воронка посередине, да солёными волнами бетон по краям.

«Эта часть города пострадала меньше всего». — Звучали в голове слова Ивана, сказанные им внизу.

Часть 19. Нигде не ждут

Гуманитарный груз разместили на небольшой улочке, которая меньше всего пострадала при обстреле города.

Размещаться на площади майор посчитал нецелесообразным риском, о чём сообщил нам с Жанной Иван на обратном пути. К тому времени оповещение, сработавшее в штатном режиме, привлекло внимание жителей близлежащих домов.

Ожидать кого-то с другого конца города не приходилось. По словам того же Ивана, там совсем ничего не осталось, а восстановительные бригады имели свои машины и при необходимости могли как привезти продукты, так и людей к нам.

После оставленного позади уничтоженного квартала мне вообще казалось странным, что тут кто-то живёт.

Но мысли об этом мгновенно улетучились, когда майор высказал нам замечание за длительное отсутствие. Особенно он отчитывал Ивана, но приятного было мало всем. Тем более, что по большей части задержались из-за моей персоны, которая никак не могла слезть вниз с той бетонной горы. Очень уж было страшно. Ивану пришлось меня практически снимать оттуда.

— Ваша задача — выдавать пакеты. В них рыба, хлеб, сгущёнка, игрушки и ещё всякого по мелочи. А также записывать потребности горожан. — Наставлял майор, рукой указывая на всё необходимое. — Помогать в раздаче будут Степан и Валерий.

Указанные солдаты вытянулись по струнке смирно со словами «Так точно», а меня передёрнуло от преследующего имени: «Снова Степан».

Но майору не до личных неприязней. Он распределил оставшихся незанятыми солдат на охрану. Ко мне почему-то снова приставили Ивана, но он, кажется, был даже рад. А сам, взяв ещё с десяток людей, удалился куда-то вглубь города.

Так началась раздача гуманитарной помощи.

Люди, стоящие в очереди, выглядели уставшими, но опрятными и чистыми. В основном здесь были женщины, дети и старики. Они подходили, осторожно брали пакет, благодарили и также осторожно отходили в сторону.

Хотя были и такие, кто просто выхватывал пакет, а после целовал руки и долго-долго причитал о бесконечной любви и благодарности.

И это казалось таким постыдным, что я долго ещё стояла красная как свежесваренный рак.

Кто-то случайно уронил банку консервов. Раздался громкий стук, и все без исключения горожане перепугались и повалились на землю, а солдаты вскинули оружие.

Но даже когда всё выяснили, одна маленькая девочка лет четырёх-пяти продолжала плакать и никак не хотела успокаиваться. Мама виновато смотрела на нас. Как раз подходила её очередь. Пыталась как-то успокоить ребёнка:

— Ну, Наденька, всё уже закончилось. Чего ты как маленькая? Видишь, тёти не дадут нам вкусного, если ты не успокоишься.

Я ухватилась за имя и посчитала, что смогу исправить ситуацию:

— Тебя Надей зовут? — Девочка взглянула на меня искоса, но продолжила плакать, сильнее прижимаясь к маме и не желая отвечать ни на какие вопросы. — А я тоже Надя. И тоже была когда-то такой же маленькой и всего боялась.

Где бы я ни была, всегда носила с собой сумочку-папку, где лежали документы и мои личные сокровища. Вот и сейчас она была рядом со мной.

Стоявший за моей спиной и подававший пакеты Степан удивился и, кажется, напрягся, когда я потянулась к ней. Будто бы я оттуда достала не свою семейную фотографию, а бомбу с часовым механизмом. Но я старалась не обращать ни на кого внимания, сосредоточившись на плачущем ребёнке.

— Вот, смотри. — И протянула ей «интересный листочек».

Пока девочка держала в руках фотографию и рассматривала её, я успела вручить маме пакет и попросила расписаться в получении. А пока Надюша, уже совсем переставшая плакать, задавала вопросы о том, кто же на фотографии и чего изображённая девочка боялась в детстве, я между ответами записывала то, чего хотела бы видеть её мама: ещё один тёплый плед, мыло, три бутылки воды по 16 литров. А дальше женщина замялась, мельком взглянула на дочь и попросила у меня ручку. Своим аккуратным, практически каллиграфическим почерком она написала: два мороженых и маленький тортик на день рождения дочери. Желательная дата стояла уже через три дня.

— Мы с тобой даже родились совсем рядышком. — Заметила я вслух, прочитав написанное и кивнув маме в знак одобрения.

— Да? — распахнула огромные карие глаза Надюша. — А тебе тозе тли?

— Чуть-чуть побольше. — Улыбнулась я детской наивности, шокированная столь юным возрастом новой знакомой.

— Четыле. — С уверенностью кивнула своим выводам уже полностью успокоившаяся Надя.

Но когда я переключилась на следующего человека, а мама девочки попросила вернуть фотографию, то мы вновь услышали признаки надвигающейся бури. И чтобы не стать её причиной, я разрешила Надюше оставить фотографию себе. И довольный ребёнок тут же запрыгал вокруг счастливо выдохнувшей матери. Но уйти им помешал Иван.

Он извинился перед стоящими в очереди и попросил мать с Надей и меня встать рядом для фотографии, пока раздачу продолжит Степан. А после заснял передачу им продуктов и как я якобы только сейчас отдаю фотографию счастливой, но слегка красноватой от пролитых слёз девочке.

— Подождите, пожалуйста, но почему вы здесь с ребёнком? — Не удержалась я от вопроса прежде, чем мать уведёт Надюшу куда-то вглубь едва живого города.

— А нас больше нигде не ждут. — Легко ответила женщина. — К тому же я окончила строительный и думаю, что просто обязана восстановить свой родной город. А Надюша у меня уже совсем большая.

— Наденька очень славная малышка. — Вмешалась бабушка, чья очередь была получать пакет. — Я всегда с ней сижу, пока Анжела работает. На самом деле среди своих она тихая и скромная девочка.

Я не нашла, что ответить, и только кивнула да помахала рукой на прощание. «Скорее всего, мы никогда больше не увидимся», — думала я, возвращаясь на своё место. — «Как сложится её судьба»?

И только вернувшись, обратила внимание, что Жанна просто молча выполняет свою работу. Решив, что создаю слишком много шума, я пыталась продолжать раздачу также тихо и скромно, но всё равно не могла удержаться и на каждое слово благодарности отвечала привычным «на здоровье». Так было принято в нашей семье. И ничего с этим поделать было нельзя.

А про отданную фотографию я не переживала. Если это может кому-то помочь, значит, нам суждено расстаться.

Уже позже, рассматривая снимки и видя блеск в глазах благодарных людей, я пойму, что ехала в этот город только ради них.

Иван вообще делал много самых разных снимков, что меня ужасно смущало в тот момент, но также сильно радовало дома.

Жанну тоже фотографировал стоящий рядом солдат – Фёдор, но она, кажется, была совершенно не против. И пусть мы были знакомы не так давно, мне всё равно казалось, что Жанна в целом ведёт себя очень странно.

Когда наступило временное затишье, я подошла к ней, стоявшей теперь словно статуя в музее.

— Ты как? — Задала единственный вопрос, который пришёл мне в голову.

Но Жанна лишь покачала головой, показывая, что не намерена разговаривать. В её глазах, устремлённых куда-то вдаль, стояли слёзы.

И я не стала больше ничего говорить, только обняла подругу и всё. Я была уверена, что мы теперь подруги. И дружба наша не закончится даже на расстоянии. А что может быть лучшим утешением, чем дружеские объятья?

Мы стояли ещё час прежде, чем снова пришли люди.

И за это время оказалось, что у Жанны просто ужаснейший почерк. Было абсолютно не разобрать, что она записала до этого. Даже самой Жанне. Над чем не преминули посмеяться солдаты, то и дело пытавшиеся над нами подшучивать.

Степан даже предложил нам познакомиться поближе и по возвращении посидеть в ближайшем к части кафе. Но ни я, ни Жанна не считали это уместным.

В итоге с большим трудом, но мы разобрали написанное, и я переписала к себе всё, что просили привезти горожане. А дальше мы просто распределили обязанности: Жанна выдавала пакеты, а я записывала потребности и помогала ей, когда писать было нечего. Хотя такое случалось нечасто.

Так мы отработали три часа и опустошили две из трёх машин. И я не понимала, почему не открывают оставшуюся.

Когда, наконец, вернулся майор, по общегородской связи объявили, что эта раздача завершена, а вечером прибудет ещё один гуманитарный груз: с мясными консервами, одеждой и средствами гигиены.

— Просьба, нуждающимся в указанной помощи, быть готовым к пяти часам и не задерживаться после объявления раздачи. Машина будет стоять не больше трёх часов. – Объявил мужской голос с механическими нотками рупора. После чего вновь наступила тишина.

И только сейчас я заметила, что всё это время в городе было слишком тихо. Ни машин, ни людей. Кроме тех, что пришли откуда-то издалека. Ни птиц, ни зверей.

Я вновь вспомнила увиденное с той горы бетона. Вспомнила маленькую Надюшу и её милую краснощёкую мать.

Но не успела я вытереть непрошеную слезу, как громогласный голос майора отдал приказ: «Выезжаем. Живо!».