Неторопливая хроника
Пролог
Сухогруз «Ханса», направившийся 31 марта 1939 года из Бремена в порт Осло, шёл как ни в чём не бывало… до самой глубокой ночи. Утром транспорт должен был уже подойти к порту, но внезапно радист сообщил капитану:
- Герр Дольмар, на все наши запросы береговые радиостанции не отвечают. Более того, как будто пропало всё вещание – не только в Норвегии, но и в Швеции и даже Финляндии.
Капитан Дольмар считался на флоте бывалым моряком. Он ходил в прошлом и в юго-восточную Азию, и в западные порты Южной и Северной Америки, много раз пересекал «ревущие сороковые». Пару лет довелось ему прослужить и на линии Гамбург-Исландия. Словом, удивить этого искушённого человека, впервые ступившего на палубу учебного парусника ещё в далёком 1910 году, было, казалось бы, решительно невозможно. И всё-таки, что именно сейчас говорить радисту, он не знал.
Однако спустя несколько минут он вновь обратился к радисту, уже с более серьёзным вопросом:
- Что передают с других судов? Может быть, только нам не отвечают?
- Герр Дольмар, я сразу же проверил это. Так вот, ото всех, с кем я успел связаться, ответ один: никто не может говорить с норвежским портом по радио или даже по радиотелеграфу. Мало того, береговые станции и радиолюбители там тоже словно исчезли…
- Вот даже как…, взволнованно пробормотал капитан. Он начал мерить ногами рубку, а потом, выпустив напряжение, произнёс:
- Что бы ни произошло, мы остаёмся немецкими торговыми моряками. А это значит, что должны любой ценой доставить наш груз по назначению и забрать товар, который для нас предназначен. Поэтому предупреждаю: никаких слухов в команде не распускать, о случившемся должны знать только вы, я и старший помощник пока что!
Но также капитан распорядился – как только рассвело достаточно, чтобы можно было не опасаться столкновения с каким-либо другим судном или посадки на мель – дать полный ход. Дизель взревел, выдавая пятнадцать узлов, винт усердно запенил воду, и «Ханса», содрогаясь корпусом, полетела стремглав вперёд. Однако уже через каких-то сорок минут ход пришлось сбавить…
И нет, не из-за древних по виду парусников, которые сухогрузвстретил на пути в порт. Они были нагружены брёвнами, принайтовленными прямо к палубе. Старпом насмешливо ухмыльнулся: «эти лоханки до восьми узлов разгоняются только при попутном шквале», но за его разухабистой бравадой скрывалось нечто иное: глубокая тревога и недоумение.
На вызовы по радио они не отвечали вовсе, да и сами как будто не передавали никаких радиопередач. Когда с немецкого судна сигналили флагами, то с парусников тоже махали своими флажками, но это было явно не похоже на привычную морскую коммуникацию: как минимум полдюжины сигналов вообще не числились в международном своде.Капитан Дольмар хмурился всё более, теребил свою седеющую бороду, чего с ним не случалось уже очень, очень давно. Последний раз такой эмоциональный жест он делал… годы назад, когда шёл через ледовое поле, и требовалось постоянно маневрировать.
Но самое интересное произошло дальше. Вскоре им попался на пути военный корабль… Да, именно так – ДЕРЕВЯННЫЙ ПАРУСНИК с пушечными портами в бортах, и всё-таки действительно военный: это было сразу заметно по виду команды, по тому, как она чётко и слаженно действовала. В бинокль капитан и его помощник заметили в руках у многих моряков на паруснике пистолеты и ружья подчёркнуто архаичного вида.
- Что ж, хмыкнул Дольмар. Раз нас решили норвежцы крупно разыграть, так уж и быть, простим их сегодня, 1 апреля. Мне даже самому интересно будет узнать, откуда они такую музейную редкость, как эти парусники, откопали…
Между прочим, будь он чуть внимательнее, или окажись немного ближе, мог бы и понять, что на встреченных судах, и даже на боевом корабле его сухогруз рассматривают с растерянностью и недоумением. Причём так, что эти эмоции не сыграешь. Но немецкий капитан просто рассчитывал выполнить всё же свою задачу: доставить груз (сельскохозяйственные машины) в порт Осло, сдать их получателю и отправиться в обратный рейс.
Правда, этим намерениям не суждено было воплотиться. Уже на подходе к порту лица моряков сухогруза принимали всё более задумчивый вид. Никаких бетонных молов, нефтехранилищ им не попалось на глаза. Около порта не было признаков железной дороги.
Только в одном месте, где находилось сооружение, в котором признали домну, поднимался сплошь чёрный дым. В остальных точках города лишь лёгкий дымок из печных труб. В гавани стояли десятки деревянных парусников. Не то что пароходов или теплоходов – даже стальных парусников, которые строили задолго до прошлой войны, тоже не наблюдалось. Дома, насколько хватало биноклей их рассмотреть, были максимум трёхэтажными, лишь в паре мест увидели более высокие постройки. Сразу обращало на себя внимание отсутствие радиомачт, линий электропередач. Да, радиостанции скандинавских стран также хранили молчание по-прежнему…
Подходя ещё ближе (причём «Хансе» пришлось следовать самым малым ходом, чтобы не оторваться далеко от сопровождающего их корабля), когда можно было уже увидеть прибрежную часть города невооружённым глазом, команда сухогруза оказалась поражена ещё больше. Общий вывод оказался вполне очевиден:
- Это что угодно, но не Осло…
В самом деле, открывшийся перед ними ландшафт никоим образом не напоминал норвежскую столицу, знакомую каждому матросу по прежним рейсам. Дома располагались не по чётким линиям улиц, как привычно, а в каком-то своём, неведомом порядке. И всё же за кажущимся беспорядком угадывалась своя логика. Далеко не сразу появилось понимание: застройка не преодолевает естественный рельеф, а как будто приспосабливается к нему, и оттого здания словно вырастают на склонах гор и в ложбинах между ними.
Старпом опомнился первым:
- Герр Дольмар, это уже совершенно точно не розыгрыш. Никто не будет – да и не сможет – за одни сутки в такой степени перестраивать город, просто ради одной шутки...
Капитан угрюмо кивнул:
- Согласен с вами, старина Шульце. Прикажите немедленно дать радиограмму в нашу компанию в Гамбург.
Окончательно поверили в то, что это не иллюзия, не мистификация, только через несколько минут. С сопровождавшего их фрегата спустили шлюпку, и дюжие матросы налегли на вёсла. Со стороны они выглядели как типичные жители большинства европейских стран, и капитан даже отметил:
- Этаких молодцов любой флот с радостью бы принял…
Тем временем, ещё до момента, когда шлюпка ткнулась носом в деревянный пирс, и из неё выскочили туда, к берегу уже потянулись местные жители. Старпом задумчиво сказал:
- Похоже, наше прибытие стало для горожан сенсацией…
И в самом деле, на сухогруз глазели, как на восьмое чудо света. Толпа всё прибывала, отдельные горожане пробовали залезть на деревья, чтобы разглядеть его получше, а остальные с явным интересом расспрашивали, что же они этакое увидели.
Наконец, спустя минут двадцать, к причалу подкатила карета. На вид простая, без каких-либо украшений, и вылезшие оттуда были одеты в униформу – пусть и не без декоративной вышивки, но явно выглядевшую строго и лаконично. Они сразу же, ничего ни у кого не спрашивая, перебрались в шлюпку и сами направились к «Хансе».
- Ого, господа таможенные или пограничные чиновники такое значение нам придают, что не гнушаются сами за вёсла взяться – с иронией произнёс один из матросов.
Переговоры сразу не заладились. Ни одна из сторон не знала языка друг друга. Новоприбывшие, сверх того, с огромным, почти детским интересом, рассматривали корпус корабля, немецких матросов и расположенные на борту механизмы. Однако же от предложенных им продуктов не отказались, и даже сделали несколько жестов, долженствующих, видимо, обозначать расположение и признательность.
- Что же происходит? – задумчиво бормотал капитан Дольмар, наблюдая эту картину.
Всё то же полнейшее непонимание не позволило и проверить судовые документы. Возникло подозрение, крепшее с каждой минутой, что и получатели груза, буде таковые найдутся, тоже не знают ни немецкого, ни норвежского, ни британского языка.
Измученный неопределённостью капитан отбил ещё пару радиограмм с изложением происходящих событий и требованием чётких инструкций.
- В конце концов, пусть директора тоже немного пошевелятся, не всё мне одному выкручиваться, думал он, уходя из радиорубки и возвращаясь к себе в каюту. Сейчас сухогруз стоял на якоре на рейде, барометр и не думал падать, так что можно было дожидаться указаний от судовладельца.
Однако менее чем через час после этого капитан «Хансы» был внезапно разбужен тормошившим его за плечо судовым врачом. Тот смотрел на него с выражением, в котором перемешались растерянность и заинтригованность одновременно.
- Ну что ещё стряслось? – раздражённо прорычал Дольмар.
- Герр капитан, япроизвёл беглый осмотр этих чиновников. Потом, с разрешения вашего помощника, съездил на берег, там проверил ещё нескольких матросов, пару десятков зевак… Если мой стетоскоп не врёт, то сердце и лёгкие у них всех поменяны местами.
Всполохи неизведанного
Радиограмма, отправленная с сухогруза «Ханса», вызвала в судовладельческой компании скорее неудовольствие. Там капитана Дольмара знали как человека очень ответственного и вдумчивого, не склонного к глупым шуткам и сомнительным развлечениям. Трудно было представить, что он станет так подтрунивать над своими нанимателями, и всё же само послание являлось несомненным фактом. Когда в компанию передали вторую радиограмму – на этот раз с изложением врачебного сообщения, кто-то из директоров в сердцах сказал:
- Да они там что, на этой Хансе, решили над нами издеваться, что ли?
Однако уже спустя минут пятнадцать настроение стало гораздо более озабоченным. Ряд других капитанов один за другим радировал о странных событиях на скандинавских берегах, как виденных лично при заходах в порты Швеции, Норвегии и Финляндии, так и сообщённых по радио с других кораблей. Более того, внезапно прервалась связь по радио и по телефону с контрагентами на этом направлении, и даже телеграмму отправить было невозможно. Телеграфная компания отделывалась скудными докладами о «поломке на линии связи и предпринимаемых усилиях для её починки».
Впрочем, долго тревожиться не пришлось, вскоре в действие вступили уже иные силы. Около 15 часов дня к главной конторе судоходной компании подъехало два автомобиля – один с представителями тайной полиции, другой с сотрудниками МИД и министерства торговли. Они затребовали прямую непрерывную связь со всеми судами компании, находившимся в скандинавских странах или на пути к ним, а также документы на эти рейсы и все прежде полученные и переданные сегодня радиограммы.
Никто ничего объяснять судовладельцам не собирался. Но приехавшие уже знали – вылетевшие сегодня утром на очередную разведку в Северном и Балтийском морях самолёты обнаружили большое количество старомодных парусников в ряде районов и полное отсутствие пароходов. Тайная полиция была дополнительно оповещена своими коллегами из абвера о том, что не только никакие шведские, финские или норвежские эфирные радиостанции не работают, но и связаться с военными или спецслужбами этих стран не получается также, и что не действуют даже передатчики секретных агентов в этих государствах. МИД вынужден был к тому времени признать потерю всякой связи с тремя посольствами, а люфтваффе доложили, что их поисковые самолёты обнаружили резкое изменение вида населённых пунктов, исчезновение железных и шоссейных дорог, промышленных объектов…
Где-то в 16 часов по среднеевропейскому времени. Северное море.
Эсминец «Боргсдорф» усиленно пенил воду, направляясь к шведским берегам. Перед ним поставили задачу – обследовать как можно чётче побережье от Гётеборга до Мальме, задержать хотя бы одно подозрительное судно и доставить его под конвоем на базу немецкого флота. В небе над эсминцем за последний час прогудело трижды – то направлялись в разные районы для новой разведки дополнительные самолёты.
Большинство из них было предназначено именно что только для осмотра местности с воздуха. Однако был один, направленный в Норвегию, чтобы высадить две небольшие группы парашютистов. Задача стояла – не просто разведать территорию разово, но и контролировать положение дел регулярно. «Возможно, проклятые англичане испытывают новое оружие, отключающее радиостанции, или же уже даже сами влезли на норвежскую территорию… кто знает, может быть, наших агентов уже раскалывают сейчас джимены ФБР», как заявил один из начальников в штабе. Вот поэтому-то и требовалось послать агентов, которые должны будут подавать регулярно доклады о наблюдаемых событиях.
А в это же самое время, конечно, трезвонили телефоны, начинали бегать и собирать совещания чиновники и военные в других столицах – в Лондоне и Париже, Копенгагене и Москве, Варшаве и Амстердаме, даже в Риме, Мадриде, Афинах… Постепенно к этому «клубу» присоединялись и центры власти по ту сторону Атлантики, и даже в более отдалённых государствах. Все пытались понять, что произошло, почему разом выпали контакт с посольствами, с судами, находящимися в Скандинавии, почему даже представительства трёх стран не могут связаться со своими правительствами, почему не поступают корреспонденции по телеграфу, в том числе от репортёров. И с каждой минутой поток вопросов множился.
Бурлению телефонных звонков соответствовала тишина в радиорубке «Боргсдорфа». Первоначально и этот военный корабль пробовали засыпать ворохом запросов и дополнительных требований. Но вскоре конец этому положил гросс-адмирал Дёниц, который запретил отвлекать моряков от их основной миссии. «Во всём разберёмся – только по порядку, а если будете лезть и мешать, только позже ответы свои получите», заявил он самым надменным из требующих.
На время они действительно удалились в сторону, но ясно было, что долго эта пауза не продлится. Понимали такой момент отчётливо и командир самого «Боргсдорфа», и его старший офицер, поэтому они приказали идти вперёд, не щадя мазута и машин. По дороге к Гётеборгу они обогнали, как стоячий, один из фрегатов, шедший в том же направлении под свежим ветром. Эти восхищённо-недоумённые взгляды, когда эскадренный миноносец проходил в четверти кабельтова от другого судна, навсегда запомнились немецким морякам.
Гётеборг выглядел точно так же почти, как и уже упомянутое Осло. Частью деревянные, частью каменные хотя бы причалы, по которым катят бочки, тащат ящики, несут тюки. Склады выглядели очень просто: приземистые, каменные, с небольшими узкими окошками. Нигде ни одного электрического фонаря! Ни кусочка асфальта на площадях и дорогах! Ни одной заводской трубы, полоски рельсов или вышки с проводами!
Доклады об этом поступили в центр связи кригсмарине практически сразу же. Оттуда сообщили – мрачно, открытым текстом, нешифрованным голосом:
- Знаем. Уже и с воздуха данные есть. И от других стран перехваты…
Больше ничего не было произнесено, но командир «Боргсдорфа» понял всё правильно – и приказал ложиться на обратный курс, прерывая разведку досрочно. Всё равно для её завершения понадобятся совсем иные силы и средства…
Двумя часами ранее, на восточной границе перемещённой зоны.
- Ну и что всё это значит?
Такой вопрос задал командир пограничного отряда, прибывший к самым рубежам после того как ему доставили с заставы фотоплёнку с кадрами творившегося по ту сторону. Первый, с нотками паники, доклад, поступивший рано утром, был воспринят как неуместная шутка. Второй, уже на официальном бланке, с печатью и подписью, а не по телефону, как в первый раз (даже специально послали мотоциклиста), произвёл куда более серьёзное впечатление. Однако и в этот раз командир отряда принял решение всего лишь послать двух солдат на проверку донесения, уж больно невероятным оно казалось.
Только около часу дня, когда тому же начальнику погранотряда предъявили фото, он начал понимать масштаб событий – и уведомил уже своё начальство. Неважно, что предпримет он сам своими силами, важно, чтобы командование было в курсе и могло принять уже свои меры. Командование же, как оказалось, знало: в штабе военного округа уже скопились донесения с десятков погранзастав, доклады лётчиков-наблюдателей, сообщения об изменении состава радиопередач «с той стороны» (вернее, их полного отсутствия в Финляндии и не только в ней).
На юге и юго-западе
В конце того же сумасшедшего дня в Лондоне были особенно встревожены… владельцы типографий, издательств и газет. Смутные и неопределённые сведения будоражили их воображение, потому что, например, неясно было, когда теперь поступит из Швеции новая бумага и древесина. Поэтому, хотя текущие тиражи прессы обещали вырасти, в дальнейшем печатные издания – не только периодические, но и вообще – пришлось бы продавать дороже. И, более того, необходимого количества бумаги вообще могло не найтись.
Также беспокоиться начинали металлургические компании. На новостях о возможных перебоях с поставками шведской железной руды их акции просели сразу на 3–4%. В свою очередь, британские текстильщики и производители машин начали переживать из-за возможных трудностей со сбытом готовой продукции. Некоторые из них даже порывались взять билет и съездить прояснить ситуацию на месте, но в 16:30 официальные власти Британии прекратили вылеты самолётов и отправку морских судов туда «до особого распоряжения».
На рынках и в магазинах Дании начался настоящий ажиотаж. Все покупатели, как только заканчивался рабочий день, помчались скупать норвежскую рыбу и морепродукты, поскольку появились слухи о каких-то санитарных запретах или даже о государственном перевороте и полном запрете вывоза. Во всех торговых точках образовались очереди на сотни метров длиной, многие люди готовы были в панике потратить последние сбережения даже, лишь бы запастись товаром. Поднятие цен в два, три, четыре раза не помогало, его всё равно сметали с прилавков словно мётлами. Ближе к позднему вечеру, чтобы закрыть некоторые магазины, полностью исчерпавшие свои запасы, пришлось выставлять около них полицейские кордоны, причём стражам порядканеоднократно понадобилось пускать в ход и дубинки…
А в вечерних выпусках все основные датские газеты перехватывали друг у друга сообщение о крупных проблемах у ведущих агрохолдингов страны. Сбыт товаров в соседние государства, являвшийся одной из основных статей их доходов, грозил полностью исчезнуть. Встревожены были и силезские угольщики: прекращение вывоза угля в Скандинавию неизбежно означало спад в их отрасли.
Естественно, датский, голландский и польский флоты также пытались в меру сил разведывать обстановку, поднимались в воздух и самолёты из этих стран. Однако ничего принципиального нового узнать они не смогли, практически подтвердив уже распространившиеся ранее слухи об изменении вида береговых пунктов и флотов.
Более успешны были английские разведки. Самолёты из Великобритании и с её авианосцев, по крайней мере, могли достигать даже полярных районов Скандинавского полуострова, и они подтвердили, что там рельеф почти привычный… а вот вид населённых пунктов всё тот же самый, неожиданный и архаичный. Правда, последние полёты совершались уже на закате фактически – много времени всё-таки тратилось на то, чтобы добраться до нужных точек. Но самый факт того, что нигде под крылом самолёта нет залитых огнями городов, стал последней каплей: ВВС и адмиралтейство вынуждены оказались признать, что ситуация действительно из ряда вон выходящая.
Уже поздно вечером шоковая волна докатилась до Пиренейского полуострова. И в Испании, и в Португалии начали понимать: за отправленное ранее на север Европы вино вряд ли кто-то заплатит, а новое могут и не купить.
А что у нас внутри?
1 апреля 1939 года, столица нового государства Алвейр (близ озера Меларен). Составитель хроник Марликс, как обычно, готовился записывать происшествия, которые произошли за истёкшие сутки. Однако прошло уже добрых двадцать минут – маятник, висевший на стене, показывал это безошибочно – а ни одной новой строчки из-под его пера всё ещё не появилось. Составитель прекрасно знал устоявшийся порядок: точно в полночь двое гвардейцев придут забирать сегодняшнюю запись, чтобы поместить её в особое хранилище. Она должна быть готова к тому моменту полностью, то есть не просто должна быть написанной, но ещё и высохшей.
И всё же уложить в голове случившееся недавно, правильно описать суть событий было не менее важной обязанностью. А вот с этим как раз и возникли трудности. Вернее, одна только трудность. Как именно назвать то, что шумело сегодня несколько раз в небе – драконы, неведомые птицы или странные воздушные шары? Наконец, решение было принято: описать не само непонятное явление, а то, как оно повлияло на людей, как все оказались взбудоражены и переполошены, какие мнения высказывали. Позже, когда станет понятно, что это такое на самом деле происходило, тогда уже и придёт срок описывать по существу…
Несколькими часами ранее, в Вейрдале (город на месте Осло).
Старший начальник охраны (на наши деньги, общий руководитель полиции и контрразведки) выслушал доклад о неожиданно появившемся судне от спешно прибывших из порта дозорных. Он прекрасно знал, что это люди дисциплинированные и строгие, не склонные поднимать панику из-за пустяков. Однажды, лет восемь назад, ему уже пришлось даже разбранить их вследствие чрезмерной опасливости. Тогда прибыл корабль с заражёнными людьми, и они пытались решить вопрос с карантином сами, хотя не хватало собственных полномочий. Хорошо, что тогда он, начальник, вскоре узнал о случившемся, и принял надлежащие меры. Его-то послушались, и не только из-за авторитета, но и благодаря должности не в последнюю очередь, конечно.
Поэтому теперь ничего не оставалось, кроме как, надев свой плащ и сапоги (погода в это время года переменчива, все знают), а также вооружившись как положено по уставу, направиться лично на осмотр неизвестного судна. С собой начальник взял сразу и своего заместителя, и смотрителя таможен – всё-таки это относилось к их сфере не в меньшей степени.
Вернувшись в порт, начальник прежде всего снял перчатку и рукой прикоснулся к камню причала, к воде у берега, к эфесу своей сабли. Всё это было реально, весомо и ощутимо, а значит, он не потерял рассудок до конца. Никто из троих не говорил ничего, даже взглядов друг на друга не бросали. Потому как понимали – столкнулись с чем-то, что в корне противоречит всему привычному. С тем, что может оказаться в итоге как спасительным, так и губительным для них самих и для очень многих других людей. Прежде чем произносить какие угодно слова, давать оценку или делать предположение, следовало не меньше часа упорядочивать мысли в голове. А для этого – держать свой рот наглухо запертым.
Тогда же и там же, лечебница в полутора километрах от порта.
Двое медиков тихо переговаривались между собой. Не потому что боялись быть подслушанными, а потому что беседа происходила во время обхода, и следовало не будоражить лишний раз пациентов необычными новостями. Вернее, новости будут им сообщены, конечно. Позже немного, когда у врачей появится ясная уверенность хоть в чём-то. А пока… пока ты не представляешь, что именно рассказывать другим, самый надёжный выбор – не рассказывать ничего. Не разжигать попусту страсти и поиски ответа, которого сейчас всё равно нет. Потому что это напрямую вредит здоровью, а значит – противоречит коренному духу медицины.
О чём же однако они беседовали? Да, конечно, всё о тех же новостях, которые уже перебудоражили город и окрестности…
- Слышал уже, что «Хавресс» вернулся в порт?
- Этот тот трёхмачтовик, капитан которого в трёх войнах участвовал, пока в отставку не ушёл?
- Он самый… Встретил, говорят, огнедышащее судно, и моряки на том судне помешали ему двигаться дальше.
- Ну если уже настолько отважный моряк не решился рыпнуться, то, значит, и другие не решатся. Вот только кто бы это мог быть нашим врагом?
И вновь снаружи
Всю ночь над новой территорией то и дело пролетали самолёты. Разведка продолжалась беспрерывно, потому что собранных за день данных оказалось мало. Как раз к ночи туда, к берегам, только и успели подойти польские и голландские военные корабли. Общий итог был неутешителен: в течение всего тёмного времени суток ни одного признака использования электрического света не обнаружилось. Впрочем, отсюда же проистекала и первая неоспоримая истина. Кто бы не находился теперь на скандинавской земле, электричество этим людям совершенно неведомо, иначе бы они его широко применяли. Вместе с отсутствием радиопередач, авиации, железных дорог, автомобилей, вместе с устаревшей архитектурой и другими сведениями – всё это наводило уже на откровенно тревожные мысли. Пока в Вейрии (так называлась эта страна) большинство людей просто спало, ещё толком не понимая всю глубину наступающих перемен, и лишь немногие, самые занятые или самые любопытные, бодрствовали, радиоэфир в Европе накалился до предела.
Мало было просто собрать данные и дать указания подчинённым. Все правительства принялись, конечно, интенсивно консультироваться между собой. Уже около полуночи стало ясно: всё это не какой-то набор глупостей и не акция какой-либо отдельной страны. А вот что именно – предстояло ещё только до конца разобраться.
Погранзастава №…, Карелия.
Три человека в маскировочных халатах явились к начальнику заставы ещё вчера, около 17 часов. Они ждали до 23-х, пока не стемнеет полностью и беспросветно. После этого были сопровождены начальником к самой линии пограничных постов – и беспрепятственно пропущены по ту сторону, согласно его слову.
Вернулись они ближе к утру, ведя с собой двоих «добытых». Один из них носил форму, похожую на военную, другой был одет совсем иначе, но, как объяснил вполголоса один из прибывших, «явно отдавал распоряжения в каком-то селении».
Похожие сцены происходили и в трёх других участках границы. Также в 02:40 2 апреля отчалила от вейрийского берега подводная лодка – на ней тоже находился пленный. Наконец, в разное время взлетели в укромных уголках немецкий, датский и английский самолёты – опять с людьми на борту. Вот только как пытавшихся ранее перейти границу на востоке по дорогам и задержанных при этих попытках, так и вновь захваченных «языков» не удалось понять никому. Не особо помогли и привлечённые вскоре лингвисты: они только могли строить гипотезы, на какой язык похожа речь этих людей.
Естественно, всех задержанных в каждой стране отправляли и к врачам в первую очередь. И столь же естественно, очень быстро выяснилось: у них у всех сердце и лёгкие поменяны местами. Значит, это не болезнь «там», не отклонение, а… обычный порядок вещей? И уже утром 2 апреля начался новый этап международных консультаций. Сопоставив все факты, к 7–8 часам утра пришлось признать совершенно неожиданную, но теперь неоспоримую истину. Налицо НЕ «старинная Скандинавия» даже. Это нечто СОВЕРШЕННО ИНОЕ.
Как только этот факт попал в официальные документы, немедленно активизировались санитарные власти. Во всех государствах они начали требовать – сразу отправить на карантин каждого, кто побывал на неизведанной территории, плюс всех, кто оттуда пришёл или приведён, и впредь сократить контакты до минимума. Самое меньшее – на месяц или два.
Конкретные формулировки отличались, но суть была одна:
- Перед нами, возможно, настоящая биологическая бомба. Чем, насколько сильно она начинена, мы вообще не представляем.
Однако же, как ни были важны меры инфекционной безопасности, отказываться от источников ресурсов (как той же железной руды, которая могла быть в «Швеции», так и от иных, которые появились бы вместе с неведомой землёй), внешний мир никак не мог. И если для той же Англии, США или СССР с Францией выбор оставался (и был вполне велик), то для Германии шведская железорудная продукция являлась ближайшим импортным сырьём, к тому же первоклассного качества.
Поэтому уже 4 апреля немецкие самолёты возобновили разведывательные полёты и высадку разведгрупп. На этот раз – с задачей не забирать кого-то, а наблюдать для начала, собирать образцы земли, воды, пищи, воздуха, биологического материала. И уже с 5–6 апреля в вейрийские хроники начали вноситься записи о принудительно отбираемых у людей и домашних животных анализах крови – её образцы скорее отправляли в саму Германию для анализа и обнаружения потенциально опасных микроорганизмов…
Само собой, эта активность немцев не осталась незамеченной иными державами. Потому, невзирая на опасность, с 6–7 апреля начались попытки помешать этим усилиям, патрулирование воздушного и морского пространства. Просто так уступать Германия не желала, да и не могла, и потому периодически доходило дело и до прямых стычек практически. Обходилось пока ещё без стрельбы друг в друга, но противостояния в формате «чей корабль или самолёт будет вытеснен» уже где-то к 10 апреля 1939 года стали обычным делом.
Этому не помешали даже обнаружившиеся грозные признаки: к середине месяца среди вейрийцев началась первая эпидемия из-за занесённых с остальной Земли инфекций. Где и когда появился первый очаг, впоследствии так и не удалось установить… Поэтому большинство специалистов придерживается мнения, что возбудитель пришёл отовсюду, или, вернее из очень многих мест, и возможно, не столько даже из-за перемещения, сколько из-за течения воды или потоков воздуха…
А 12 апреля 1939 года не продержавшийся и двух недель карантин был окончательно упразднён фактически.
Из стенограммы беседы в рейхсканцелярии:
- В ответ на призывы главного санитарного инспектора армии подольше ограничить контакты, прочие выступающие резонно указали, что «полная осторожность всё равно невозможна. Она потребовала бы уничтожать каждое пересекающее границы животное, даже насекомое или рыбу, обеззараживать воздух, кипятить воду в облаках и в море по периметру непонятной зоны…».
Похожие соображения вскоре возобладали и во всех остальных государствах мира.
К счастью, разразившаяся в Вейрии эпидемия оказалась сравнительно «маломощной». Смертельность пришедшего заболевания была невелика, и потому потрясающего эффекта недуг не произвёл. Гораздо больше внимания в хрониках того периода (середина апреля – середина мая 1939 года) уделялось всё новым пролётам самолётов, появлениям иностранных военных кораблей, действиям лазутчиков (там, где этих лазутчиков или признаки их активности удавалось заметить). Также с каждым днём всё чаще отмечали уже не только «иные звёзды на небе», но и несколько более прохладную, чем привычно в это время, погоду, и, естественно, то, что перестали приходить суда в вейрийские порты…
Новый взгляд изнутри… и не только
6 мая 1939 года в вейрийской столице собрались представители всех местностей и основных городов страны. Такие сборы проходили и ранее – когда начинались или заканчивались войны, когда требовалось решить, как восстановить что-либо после стихийного бедствия, как бороться с последствиями засухи и неурожая…Но никогда прежде королевство не знало столь тревожных и непонятных событий. Поэтому был объявлен даже особый указ – в отличие от обычных опасностей, дело совершенно чрезвычайное, говорилось в нём. Поэтому можно будет высказывать даже тезисы об упразднении монархического образа правления, если это каким-то образом прямо поможет справиться с угрозами.
К тому времени успели уже разобраться, что непонятные суда и «летающие корабли» (так теперь именовали самолёты в хрониках и даже повседневных разговорах повсюду) представляют разные страны. Именно это обстоятельство и вызывало больше всего тревог…
Но вот представители наконец заняли все отведённые для них места, и обсуждение началось. Внимание каждой секции оказалось приковано к трибуне, за которой должен был выступать сам король. Да, никогда прежде все секции – морская и земледельческая, военная и строительно-ремесленная, духовная и торговая, учёная и лекарская – не находились в столь монолитном единстве чувств и ожиданий, не рассчитывали с такой надеждой узнать хоть что-то новое, что поможет им найти выход из тупика.
И, увы, их ожиданиям не суждено было воплотиться.
Выступление оказалось очень коротким и лаконичным. Вот главная суть:
- Итак, как и прежде, остаётся непонятным, за что столько держав иноземных ополчились против Вейрии нашей, даже не пробуя хоть как-то объяснить свои нападки. Причиной ли тому жадность стран этих, или внешний вид людей, городов и кораблей наших возбуждает в них вражду и кажется опасным или вредным, или же виной что-то иное, понять пока никому не удалось. Посему прошу вас, предлагайте всё, что только поможет королевству не пасть даже теперь, когда мы лишены торговли внешней, когда казна трещит по швам, а амбары будут ломиться от невывезенного урожая…
В итоге никаких кардинальных решений так никому и не удалось предложить всё равно. Да и что тут предложишь? Если возникла такая беда и поступлений извне нет, то как ни перекладывай и ни перераспределяй имеющиеся средства, больше их отнюдь не станет…
Интерлюдия. 24 мая 1939 года, «спецобъект» в окрестностях Гамбурга.
- Так, герр доктор, каковы ваши успехи?
- Довольно хорошие, герр полковник! Предположительно, нам уже удалось реконструировать значение двухсот слов.
- Только лишь двухсот? Вам дали пятерых пленных, оказывают неограниченную поддержку – и за два месяца только жалких двести слов?
- Но это очень сложная и кропотливая работа всё-таки…
- Значит, так. Если к 1 июля у вас не будет 500 слов, ваш статус вскоре станет мало отличаться от статуса пленного. Я ясно выразился?
«Зеркало Земли», по привычным нам понятиям вполне мог бы называться скорее королём. На момент описываемых событий эту должность занимал Валиман, или «Тот, кто духом удерживает равновесие миров». Однако теперь сам Валиман при упоминании смысла своего имени скорее горько улыбался. «Удерживал равновесие, удерживал, да не удержал». Иначе как объяснить все эти необычные, пугающие и, возможно, угрожающие невиданными бедами события последних декад.
Вот и сегодня, после окончания собрания, тепло простившись с представителями и найдя даже время наскоро поговорить с некоторыми из них о текущих нуждах, чтобы успокоить их и показать, что всё под контролем, сам он пребывал в отвратительном расположении духа. Идя по коридору на улицу, Валиман предпочёл выйти туда через чёрный ход, а не парадный, как обычно. Сейчас ему больше всего на свете хотелось остаться в полном одиночестве, погрузиться в свои мысли. Даже охрану с собой брать не стал – да и какая, усмехнулся про себя сорокапятилетний брюнетистый мужчина, охрана теперь поможет. Из своих ружей что ли станет отстреливаться от воздушных кораблей, если те вздумают напасть?
Король устремился бодрым шагом в регулярный парк, расположенный буквально в двух шагах от правительственного квартала. Когда-то в детстве он очень любил приходить сюда, и не просто чтобы гулять посреди деревьев и кустов, наслаждаясь их видами и вдыхая сладостные ароматы. Не меньшее удовольствие ему тогда доставляло – представлять себя в образе правителей Вейрии и даже отдельных других государств его мира. Выбирал тогда он очень просто кумиров для таких детских и подростковых фантазий: ориентировался на выдающихся полководцев, которые одерживали великие победы, а уж какой конкретно престол они занимали, это не важно. У успешного воинского начальника и поучиться не зазорно его искусству, независимо от того, под какими знамёнами он идёт. Куда зазорнее, если ты, будущий правитель, презреешь эту науку, а в итоге сам окажешься приведённым под конвоем в чужой воинский лагерь, и вынужден будешь склонить колено перед победителем.
Валиман в очередной раз махнул рукой, дойдя до конца самого парка. Обычно он сюда не добирался, не хватало времени на текущие заботы. Одно управление внешнеторговыми делами столько сил отнимало. Сейчас же, когда вся внешняя торговля и внешние сношения исчезли, дни стали гораздо более пустыми. Вот только ни его, ни советников и министров это увеличение свободного времени отнюдь не радовало…
И в самом деле, что теперь говорить Хранителям Долин? Всякий раз после подобного Большого Собрания они ждали слова королевского, и по традиции выступить перед ними следовало не позднее, чем завтра в полдень. Сейчас тени вечерние уже ощутимо сгустились, а у него, Валимана, по-прежнему нет даже намёток, о чём хотя бы приблизительно сказать.
Где-то вдалеке, в небесах, за облаками опять раздалось уже хорошо знакомое всем почти вейрийцам рычание небесного корабля. Буквально через минуту оно стихло, но этого времени правителю хватило, чтобы принять решение…
Раз непонятно, что происходит, значит, только и остаётся, что ждать, когда это станет яснее. Выживать уж как-нибудь по возможности. Их земля даже и оставшись словно одна во всём свете, будучи лишь наблюдаемой со стороны непонятно кем, всё равно достаточно обильна и щедра. Большой голод ей вроде бы не грозит, а стремиться к изобилию можно будет потом, спустя годы… если будет возможность, поправил он себя.
Именно так король и сделал. Незадолго до полудня, всё по той же традиции, Валиман пересёк широкую площадь по диагонали, поднялся на четвёртый этаж одного из дворцовых зданий, прошёл по нему в другой конец, спустился вниз и вышел наружу. Там, за дверью, начинался тихий уголок набережной, где уже собрались Хранители долин.
Встав перед ними, Валиман, безупречно знавший этот ритуал, представился полностью и выслушал имя каждого из прибывших – хотя уже не раз общался со многими из них. И, наконец, когда самый младший из делегатов, по всё тому же старинному обычаю, помог ему взобраться на бочку, начал выступление:
- Мы не знаем, кто нас окружает и с какой целью посылает эти летучие корабли. Даже выдающиеся мудрецы и учёные нашей земли пока не разобрались с этим. Но не нужно быть крупным умом, чтобы заметить – плоды ещё могут расти, а стада умножаться. Дерево, камень и прочие нужнейшие вещи в наших пределах также пока не перевелись. Значит, как бы плохо не казалось теперь отсутствие торговли морской и сухопутной с сопредельными землями, какие бы угрозы не таили небеса, моря и земные просторы, треволнения из-за опасностей этих не должны сковать нашу волю и решимость. Нам нужно держаться пока, и только. Пусть иноземные гости, или кем там они себя считают, видят – мы можем прокормить и снабдить себя сами, не нуждаемся особо в помощи с их стороны. Неизвестно, сможем ли мы сразиться с ними, если такое понадобится, но тем важнее всю свою решимость и спокойную уверенность показать уже сейчас. Пусть видят с небес, с воды и через границы сухопутные – кто мы есть и на что готовы!
На почтительном отдалении – как и подобает согласно устоям в таком случае – эту речь слушала и супруга Зеркала Земли, Лирвен («Слышащая голос предков»). По настроению сказанного она сразу поняла: лучше держаться пока подальше, оставить и выступавшего Валимана, и Хранителей Долин в покое. Пусть обдумают всё ещё раз, пусть пообщаются, если захотят – третьим людям в эти размышления и беседы лезть не следует.
Потому королеве ничего не оставалось, кроме как вернуться в свою резиденцию – дом при собрании свитков, где бережно хранили старинные записи о былых временах и древних событиях. Давно уже Вейрия перешла на использование бумаги, но тут по-прежнему сохраняли рулоны пергамента, на которых запечатлены легенды и ход старых сражений, основание городов и набеги врагов, подвиги и предательства людей, которых давно уже нет на свете.
Вот и на остаток дня Лирвен, как в воду, погрузилась в хроники. Ей не нужно было даже подниматься по скрипучим лестницам, чтобы оказаться в залах со свитками, чтобы развернуть их и читать при неверном свете, пробивающемся из щелей в стенах. Многие сюжеты она выучила за минувшие годы чуть ли не наизусть. И сейчас вспоминала, живо представляя в лицах, одно из древних сражений, едва не поставившее тогда королевство на край гибели…
С наступлением вечерних сумерек королева, как обычно в последнее время, отправилась прогуливаться по портовому району. Позади за ней, на почтительном расстоянии, следовали трое стражей. Живой интерес у Лирвен вызывало то, что воздушные корабли по какой-то неизвестной причине часто появлялись именно над этим местом. Их не привлекали отчего-то ни уютные жилые кварталы, ни дворцовый комплекс, ни грандиозное здание главного столичного храма, который сооружали долгих пятнадцать лет, и который стал визитной карточкой города. И больше всего королеве хотелось разобраться, с чем всё-таки такое предпочтение связано. «Ведь если удастся понять, что им нужно», думала она, «тогда проще будет разобраться, как действовать нам самим, чтобы прорвать, наконец, эту вязкую изнурительную осаду».
Интерлюдия. 28 мая 1939 года, грузовое судно «Пассэ Композэ», порт приписки Гавр, около 21:00.
Транспорт следовал мимо загадочного берега со всеми положенными ходовыми огнями. Однако на левом траверзе, вдоль пролива Каттегат, по-прежнему оставалась безраздельная темнота в вечерние часы. Поэтому капитан приказал ещё перед наступлением сумерек держаться ближе к середине фарватера. Хотя частично прибрежные воды за последние два месяца удалось промерить, рассчитывать на точные лоции не приходилось.
Вот в очередной раз вперёдсмотрящий отметил в своём блокноте продолговатый остров. Ещё в марте его не было вовсе, а теперь он словно преграждал близкие подходы к непонятным землям, появившимся однажды ночью на месте Скандинавии. Во всяком случае, не с осадкой «Пассэ Композэ» пробовать пройти там. То – удел небольших катеров и лодок скорее...
29 мая 1939 года, раннее утро. «Младший страж тишины» Торвен (тот, кого по земным меркам назвали бы «принцем»; будем и мы придерживаться этого общеудобного наименования).
Двадцатилетний наследник престола бодро вскочил со своей лежанки, быстро огляделся по сторонам. Вокруг него, как и следовало ожидать, находился полевой лагерь армии. Как только началась вся эта сумятица, отряды войска выставили на подходах к основным воротам столицы. Отряд, в котором находился Торвен, расположился лагерем у северных ворот, на бывшей главной дороге. Предполагалось, что в случае внешнего нападения именно по ней двинутся ключевые вражеские силы, и именно поэтому принц вызвался как раз туда, на самый сложный и опасный, как все думали, участок.
Однако оказалось иначе – никто нападать не собирался. Поэтому среди войска начиналось уже уныние и брожение. Торвен прекрасно понимал причину таких настроений: вынужденное бездействие понемногу стало угнетать и его. Ведь одно дело, когда ты можешь сражаться в бою, пусть даже и совершенно безнадёжном, и иное, когда никакого занятия и дела не просматривается вовсе. И ведь взять и уйти на обычные квартиры армия не может… вдруг внешние враги только того и ждут?
Обойдя посты и караулы, принц убедился, что все несут службу пусть и строго по уставу, но уже с каким-то угасающим внутренним огнём. Только потому стоят на местах, что от них этого требуют начальники – и внимательно проверяют, кто как исполняет приказы. Но надолго ли хватит даже и самих начальников?
Что же, собственно, предпринять – размышлял он про себя, направляясь на кухню, где повара уже начинали готовить завтрак для отряда. Там тоже ничего интересного не обнаружилось, всё как и в прошлые дни. Скукота…
Внезапно в небе опять зашумело, и вновь пронёсся очередной летучий корабль – всё такой же быстрый, высотный и недосягаемый, как и прежде. За ним наблюдали несколько выделенных специально часовых, но остальные вовсе игнорировали его присутствие, точно так же, как не обращали бы особого внимания, если бы лошадь одного из офицеров вдруг стала щипать траву. Тем не менее, именно этот полёт натолкнул Торвена на новую, неожиданную мысль. Принц остановился на месте, провожая тающий вдали силуэт, затем запустил руки в свою тёмно-русую шевелюру, ожесточённо взболтал её. И, наконец, быстрыми шагами отправился к конюшне, откуда уже вскоре выводил за уздцы своего коня…
Уже спустя пару минут он мчался по дороге. Его атлетичная, хорошо сложенная фигура сразу привлекла бы внимание любого прохожего или встречного ездока – но только теперь на его пути никого встречного или попутного почти не попадалось. Ещё три месяца назад по этой дороге постоянно следовали повозки с кирпичом – не реже раза в час их отправляли в путь, то на стройки в разных концах Вейрии, то в порт. Но теперь количество строек резко поубавилось, ведь никто не мог быть уверен, что новые здания ему вообще пригодятся. А отправлять кирпич через порт за море и вовсе стало невозможно…
Конь домчал Торвена за несколько минут мимо молчавших построек кирпичных мастерских, где теперь едва теплилась жизнь, до первого, начинавшегося вблизи самой столицы леса. Это был именно Лес с большой буквы – заповедный, непролазный, и ехать верхом можно было только вдоль его края, не углубляясь в чащу. Именно такой путь и нужен был принцу.
Дальнейший его маршрут пролегал между двумя полосами полей, на которых выращивалось зерно для Алвейра. С горечью всадник взирал на наливающиеся злаки: вероятно, немалую часть урожая этого года придётся вовсе выбросить, потому что ни съесть, ни запасти её окажется невозможно. Но цель его поездки не была связана с этими полями. Лишь спустя долгих два часа скачки Торвен добрался наконец до небольшой группы кирпичных домов, и около одного из них, который прекрасно знал, остановился.
Именно тут обитала Хранительница Нитей, или, выражаясь земным языком, принцесса Сейвра. Она и в самом деле была большой любительницей рукоделия, и, право слово, могла бы легко превзойти своим мастерством вышивания многих и многих соперниц в королевстве. Но тихое место она выбрала не просто так, не оттого лишь, что здесь было больше возможностей сидеть с иглой или спицами в одиночестве. Сейвре очень нравилось то, что к ней приезжали придворные, различные вельможи и просто влиятельные люди Вейрии и других стран. Даже тут, в глуши, она знала все ключевые новости едва ли не быстрее, чем получали их в центре столицы.
Торвен подозревал, что она не только собирает разные сведения, но и использует их в своих интригах. Как человек прямого склада характера, к тому же склонный скорее к военной карьере, чем к общему руководству страной, он откровенно презирал путь интриг. И к тому же понимал: даже если любезная сестрица сумеет отодвинуть его от власти и сама станет правящей королевой, без его воинских талантов и авторитета в войсках точно не обойдётся. По крайней мере на первых порах. А затем уже и от него зависит, чтобы эти «первые поры» затянулись на много лет…
Впрочем сейчас он приехал сюда не для пикировки, не для того чтобы спорить о методах управления государством, и о том что важнее – тонкая ли манипуляция или грубая боевая сила. Принцу требовалось нечто иное: в нынешних обстоятельствах ему и Сейвре предстояло совершить одно общее дело, а точнее – нанести совместный визит кое-кому...
Знаковая встреча
Сейвра, надо отдать ей должное, тоже не была «стереотипной принцессой – копушей и засоней», хотя внешне выглядела как раз обманчиво мягкой и кисейной. Длинные пушистые ресницы хлоп-хлоп, глубокого зелёного цвета глаза миг-миг… и многие тонули в этом трясинистом обаянии. С раннего утра рыжеголовая девушка суетилась, активничала, отдавала распоряжения – да, но и сама во многих делах участвовала, постоянно вникала в происходящее в своей резиденции. Её среднерослую покатоплечую фигуру то и дело можно было узреть то в саду, то на кухне, то в конюшне…
Торвен же застал Сейвру и вовсе на крыше. Она не погнушалась залезть туда, когда узнала, что часть планок отодралась и нужен довольно серьёзный ремонт. Не сочла ниже своего достоинства лично осмотреть, что там и как.
«Не иначе как опасается, не обманут ли её, не завысят ли сложность работы и потребуют под этим предлогом слишком много денег», подумал про себя принц. Вслух же произнёс:
- А, ты опять трудишься, как пчела!
Сейвра не осталась в долгу:
- А ты, Торвен, всё никак не можешь найти врага себе по вкусу…
Оба рассмеялись – беззлобно, но и без особой приязни друг к другу. Однако понимали: теперь пора переходить к тому делу, ради которого встретились тут.
Начал ключевую для себя беседу Торвен:
- Мне кажется, я знаю, кто может нам хоть немного разъяснить, что происходит.
- И кто же это?
- Кринмас.
Сейвра сначала в изумлении вскинула на собеседника глаза:
- И что же этакое он может знать? Понятно, Кринмас – выдающийся изобретатель, недавно улучшил паровые машины для наших шахт. Но всё-таки, откуда ему может быть известно, что за чужеземцы вокруг нас и что им требуется от Вейрии?
Принц сразу ответил:
- Дело не в том, чего они хотят. Дело в том, что они конкретно могут. На что способны их машины и орудия борьбы.
Около пятнадцати секунд размышлений хватило, чтобы девушка согласилась с его образом мыслей. И – немедленно начала собираться в дорогу. Хотя путь предстоял сравнительно близкий, она взяла не только пару кинжалов (которыми, как прекрасно знал Торвен, пользоваться умела – пусть и не на уровне опытного фехтовальщика, но подобраться к ней без оружия не смог бы никто). Да и с оружием не всякий бы просто так рискнул подходить. В седельную сумку легли баклага с водой, пара пистолетов, свёрток (судя по запаху, наполненный мясом), сменные перчатки… «Предусмотрительна, как всегда», подумал про себя Торвен. «С таким набором – хоть в бой, хоть на бал, хоть в поход».
Впрочем, ехать на самом деле предстояло не так уж далеко, и они оба об этом превосходно знали. Поэтому и не завязывали между собой новых бесед, а просто скакали вперёд по заранее известному маршруту. Спустя каких-то минут двадцать потянулись низкие, приземистые дома одного из ремесленных пригородов столицы. Даже сейчас тут то и дело громыхали удары кузнечных молотов, а запах жжёного угля, плавящегося металла и дубящейся кожи появлялся буквально повсюду.
Но не мастерские, не кузницы и не кожевенные сараи интересовали их. На противоположном краю городка как раз располагался дом, куда следовало попасть. Даже внешний вид жилища Кринмаса (не то что жилища, а и его ограды) всякому мог бы подсказать, что там обитает именно изобретатель.
Фасад дома был завешан многочисленными часами его собственной конструкции. Ворота открывались и закрывались на манер маятника. Забор состоял сплошь из досок экзотического дерева – ходили слухи, что их покупка стоила Кринмасу чуть ли не баснословных денег и поглотила весь гонорар от нескольких его разработок за год. По верху забора и по крыше изобретатель мог заставить бегать замысловатые металлические фигурки...
Внутрь можно было пройти совершенно спокойно: грабителей обладатель этого участка презирал, и считал ниже своего достоинства держать как охрану, так и сторожевых собак. К слову, и грабить-то на самом деле было у него почти нечего: если заводились какие-то свободные деньги, то Кринмас почти сразу спускал их на изобретения, или на помощь каким-то таким же как он сам вольным исследователям и мастерам. Только назначенное ему после достижения широкой известности пособие из казны аккуратно тратил на собственные нужды.
Неожиданных посетителей изобретатель встретил радушно и весело:
- Признаться, не ожидал… Давно у меня не было столь высокопоставленных гостей. Вам, наверное, понадобились какие-то новые штуки для развлекательных целей? У меня как раз есть несколько заготовок, но их надо ещё доводить до ума…
- Постойте, Кринмас – мягко остановил его речь Торвен. –Игрушками мы займёмся потом когда-нибудь, а сейчас нас интересуют ваши мысли по поводу происходящего вокруг Вейрии.
Взгляд изобретателя сразу стал жёстким и даже цепким.
- Ну конечно, об этом следовало догадаться. Признаюсь, я действительно очень много об этом размышлял, даже отставил почти в сторону свои обычные занятия.
- И к каким же выводам вы пришли? – сразу подобралась Сейвра.
- Сначала я стал ездить повсюду, собирать сообщения, записывать и обдумывать их. Больше всего моё внимание привлекли, конечно, сведения о морских судах без парусов, а также о воздушных кораблях. Постепенно я пришёл к выводу, что на флоте неведомые чужеземцы используют некий род паровой машины или что-то подобное, очень сильно усовершенствованное, далеко превосходящее все те образцы, которые наши мастера могут не то что сделать, но хотя бы даже и представить…
На несколько мгновений воцарилась мёртвая тишина: собеседники Кринмаса осваивались с его мыслью и пытались понять, что теперь им делать дальше.
- Тогда, выходит, по воздуху летать тоже позволяет сила пара, - начал было Торвен…
Однако изобретатель резко его оборвал:
- Нет, это не так! Пар – сила могучая, безусловно, но медлительная. Я, собирая сообщения, обратил внимание, что неизвестные летучие корабли преодолевали до двухсот фальтингов за час как минимум.
Посетители переглянулись, они выглядели ошарашенными.
- До двухсот фальтингов…, выдохнула Сейвра, с неё на несколько мгновений слетела даже привычная маска полнейшей невозмутимости.
- Это значит, что в случае нападения не только помешать ему, но даже и предупредить кого-либо вовремя мы не успеем…, подавленно пробормотал Торвен.
- Увы, вы совершенно правы. Как мне хотелось бы, чтобы это была ошибка. Но все данные проверены мною неоднократно.
Наскоро распрощавшись с изобретателем – только ради вежливости пришлось рассмотреть всё-таки некоторое количество декоративных игрушек и похвалить их за тонкость исполнения – вместе отправились опять в дорогу.
В первое время никаких разговоров между ними не было. Да и вообще после услышанного обсуждать что-либо вовсе не хотелось. Мысли пребывали в полнейшем расстройстве, подобно плохо приготовленной каше, и грузить кого-либо, в том числе и друг друга, своим пресквернейшим настроением – последнее дело. Лишь в какой-то момент, на очередном повороте, Торвен проговорил, словно ни к кому не обращаясь, в пространство:
- Теперь, когда всё это известно, даже надежда на прямое вооружённое сопротивление с нашей стороны – чистое безумие.
Его мысль развила и закончила Сейвра:
- Да, если к нам придут и потребуют отдать хотя бы даже и две трети нашей земли… придётся уступать. Потому что всё равно итог будет тот же самым, только напрасно потеряем кучу войска, да, возможно, ещё и мирных обывателей вдобавок.
Спутник ничего не ответил, только крепче натянул поводья и немного ускорил коня. Вскоре вдвоём приехали уже во дворец – и первым делом доложили королю Валиману свои выводы.
Однако сам Валиман, немного подумав, пришёл к неожиданному выводу:
- И всё-таки вы ошибаетесь.
- В чём? – подались вперёд одновременно Сейвра и Торвен.
Властитель посмотрел в окно, за которым сгущались уже очередные сумерки.
- В том, что никто не выдвигал к нам никаких требований. Если их предъявят – тогда и надо будет думать об этом. Если примутся отбирать наши земли силой без всяких требований – то тогда и стоит размышлять, сопротивляться или нет.
Сейвра сжала виски, затем устало, с тенью затаённой, надломленной надежды проговорила:
- А быть может, и не будут на нас нападать вовсе…
- Вот именно! – воскликнул Валиман. Их летающие корабли, как вам обоим прекрасно известно, уже много раз достигали нашей земли, бывали в самых разных ей пределах, и в столице, и в отдалённых уголках. И если до сих пор при этом, при том, что сопротивляться хоть как-то мы не можем, они до сих пор не захватили вообще всё и не прогнали нас куда-нибудь….
- То это означает, что то ли не могут всё-таки это сделать, то ли не желают, то ли ждут ещё чего-то, что мы пока не представляем – закончил его мысль Торвен.
30 мая 1939 года. Порт Клинреля (на месте Хельсинки).
Впервые за долгое время моряки грузили очередное судно. Собственно, погрузка шла уже долгих две недели, и только сейчас она подходила к завершению. Клинрельское купечество всегда было очень вольнолюбивой частью вейрийского общества – собственно, эта территория и вошла в состав Вейрии только чуть более полувека назад по итогам очередной войны. Никакого сепаратизма, конечно же, куда там – всего лишь стремление отстоять свои торговые интересы любой ценой.
В том числе и ценой риска одним, очень неплохим, торговым судном. Да что там очень неплохим – пожалуй, одним из трёх лучших и самых быстроходных грузовых парусников в государстве. Теперь ему предстояла очень важная миссия – совершить первый после долгого перерыва переход и добраться до земель на юге или на востоке – в зависимости от ситуации. Там же, где окажется парусник, его команда должна будет подойти к материку или к населённому острову, перевезти на сушу часть груза и оставить его, прозрачно намекая на начало меновой торговли…
«Сидомас» действительно был очень хорошим кораблём по меркам своей эпохи. И команда, и капитан на нём также были одними из лучших. Но что это значило перед неистовой мощью природных стихий… Лишь только парусник прошёл около трёх часов на юг, наметилось резкое ухудшение погоды. Ветер вскоре начал крепчать и изо всех сил отжимать транспорт на восток.
В ночь с 31 мая на 1 июня «Сидомас» сел на мель у острова Гогланд. Несмотря на отчаянные попытки команды устранить пробоины и сняться со скалы, ничего у них не получилось. Во владениях Вейрии в аналогичном районе моря вовсе не было островов, что и объясняет фатальное вроде бы легкомыслие капитана, рискнувшего в тёмное время суток двигаться малым ходом (поставив только лиселя).
К тому моменту в условиях исчезновения Финляндии на всех внешних островах Балтийского моря были высажены десанты РККФ. Один из таких временных гарнизонов утром и обнаружил потерпевших крушение…
Следует заметить, что сигнальные огни и прожекторы, которыми освещалась полевая база гарнизона и подступы к ней, были замечены вейрийскими моряками ещё ночью. Даже в такой ситуации это вызвало вполне предсказуемую реакцию. Капитан, по совместительству представлявший торговые интересы нескольких купеческих домов сразу, распорядился:
- Здесь есть местные жители. Готовьтесь к обмену.
Поэтому вышедшие утром патрульные с изумлением обнаружили сначала довольно обильную часть груза. Там были корзины с зерном и вяленым мясом, несколько десятков пар обуви, кованые сундуки ручной работы, зеркала в изящных резных рамах, самодельные кожаные зонты и плащи, стулья, кувшины с растительным маслом.
Лишь немного поодаль расположились кое-как сами потерпевшие кораблекрушение.
С самого начала суть происходящего была понята в целом правильно. Лейтенант, который командовал гарнизоном, сразу сообразил, что перед ним – именно попытка меновой торговли. Вот только… что могут предложить на обмен сами военные моряки, высаженные на далёкий безлюдный почти ранее остров? У них попросту не было с собой ничего, что согласно уставу и закону военнослужащему дозволялось бы передавать посторонним.
Поэтому в данном случае, увы, в эти сутки обмен полностью провалился. Но в тот же самый день на восточной сухопутной границе – сразу в нескольких местах – на промежуточное пространство вышли караваны, также оставившие свои грузы. Командование погранзастав отрапортавало, естественно, о случившемся незамедлительно. Кое-как, со второй или третьей попытки, обмен всё-таки начал налаживаться. А 2 июня один из вызванных для поддержки пароходов забрал всю команду «Сидомаса» и даже некоторую часть его груза – прежде всего, уцелевшие скоропортящиеся товары.
Вечер 2 июня 1939 года.
Самолёт По-2 приземлился на Гогланде не просто так, не только с целью забрать досрочно нескольких кораблекрушенцев. Ближайшее судно в этот момент находилось ещё примерно в сотне километров на восток, и раньше поздней ночи вряд ли бы оказалось на месте. Но были ещё два человека, которых специально доставили на остров этим рейсом. Один являлся видным специалистом по военно-морской истории, другой – инженером с судостроительной верфи. Вместе им поручили:
рассмотреть и описать само повреждённое судно;выяснить, можно ли его снять с мели и вернуть в строй;в случае невозможности — решить, оставить ли обломки на месте или изъять часть для изучения и музейного хранения.3 июня 1939 года. Варшава, Вавельский замок.
Очередное совещание правительства проходило, как уже не первый раз за последнее время, на минорной ноте. И дело было не только во всё растущих притязаниях немецких властителей (против которых до недавнего времени даже не было проработанного отдельного плана вооружённой борьбы!). Серьёзнейшие опасения внушало состояние силезской угольной отрасли. Дискуссия шла только об одном – как же в возможно более короткие сроки наладить контакты с внезапно появившимися на месте привычных скандинавских соседей… непонятно кем.
Как резюмировал министр финансов:
- Нам нужно как можно скорее решить эту проблему. Иначе очень скоро Силезия станет убыточной провинцией. А у нас и так бюджет был не в блестящем, прямо скажем, положении. Особенно теперь, когда приходится усиленно готовиться к войне.
5 июня 1939 года состоялось уже иное совещание – в Мюнхене. Там заседали «короли угля и стали», а также всевозможные «имперские уполномоченные по экономике» и прочие чиновники. Первые – реальные владельцы обстановки – доходчиво объясняли вторым:
- Без шведской железной руды нам тяжко. Это примерно треть всех наших прежних поставок, а с учётом особого качества как бы и не существенно больше. Необходимо как можно скорее восстановить отгрузку. И если не получится о ней договориться по-хорошему, значит, надо действовать «по-плохому».
Неудивительно, что всего через несколько часов после этого сотрудников «спецобъекта» под Гамбургом вызвали на ковёр. Им поставили на вид, что они всё-таки мало заботятся об установлении контакта – потому как переговоры, которые им надлежит как можно скорее обеспечить, имеют стратегическое значение для рейха.
Между тем, внезапно у военных возникла мысль:
- А есть ли те самые железные запасы в необходимом объёме и количестве, чтобы они заслуживали вообще интереса? Ведь это не Скандинавия, а совсем иная земля теперь…
На разведку – в районы основных вейрийских портов – были посылаемы 5 и 6 июня 1939 года самолёты с магнитометрами на борту. Однако за эту разведывательную операцию командование ВВС не удостоило награды её инициаторов, наоборот, всячески изругало их за бесполезный расход ресурса авиатехники и драгоценного горючего.
- Вы лошаки, что ли? Неужели вы думаете, что руда, если она и есть, продолжает вот так свозиться в порты?
- А где же ей ещё быть?
- Понятно, вы точно лошаки. Суда-то гружёные не уходят никуда, вы это знаете ведь?
- Ну да.
- Так какого Тутанхамона ради кто-то будет свозить сырьё в НЕРАБОТАЮЩИЙ порт? Его или оставят на промежуточном складе, или, что ещё вернее, попросту не станут пока добывать – никуда ведь оно не денется...
Неожиданные прорывы
18 июня 1939 года, на юго-западе Вейрии.
В очередной раз готовился полёт на воздушном шаре, ставший – вот уже лет пять как – довольно рутинным делом. Если первоначально для таких полётов требовалось согласие полиции и даже её явное присутствие в точке вылета, то за полтора года до перемещения этот порядок сменили на уведомительный принцип. В суматохе первых дней и недель после переброса в иной мир о таком нюансе позабыли, тем более что было громадное количество прочих забот и хлопот.
Больше того – естественно, в условиях серьёзного экономического спада из-за пропажи всей внешней торговли – количество желающих тратить деньги на то, чтобы прокатиться на аэростате с той или иной целью, резко пошло на убыль. Но – ведь любое правило имеет и свои исключения, верно? Так вот, бывали такие исключения и среди вейрийцев.
И вот, 18 июня 1939 года на крайнем юго-западе страны начинался один из таких полётов. В воздух собирались подняться два студента художественной академии, которые решили для подготовки к экзамену зарисовать море с высоты. Они даже, как люди законопослушные, оставили письмо с уведомлением полиции делопроизводителю академии. Вот только передать его вовремя он так и не успел – а когда уходил, то случайно толкнул и оно упало в щель между двумя столами. Извлекли его оттуда уже много позже.
Так и получилось, что, когда неожиданно налетевший шквал подхватил шар и унёс его далеко на юго-восток, то розыски начались только в тот момент, когда он находился уже далеко над водами Северного моря. А место вылета полицейские посетили всего лишь за час до того, как шар – уже основательно подсдувшийся, с сидевшими в корзине переохлаждёнными, полуголодными невольными путешественниками, шмякнулся на побережье в 8 километрах к северу от Эдинбурга.
Естественно, сразу же началось разбирательство и попытки понять – кто они, одновременно с тем как эти люди были отправлены в ближайшую больницу. Там рядом с ними выставили полицейский пост: в то тревожное время это являлось совершенно закономерной практикой. Неважно, на чьей ты стороне, ты всё равно или являешься угрозой, или сам этой угрозе подвергаешься.
Естественно, в эдинбургском филиале Скотланд-ярда были давно в курсе о неожиданно явившейся из ниоткуда северной стране. Поэтому после внимательного изучения самого шара, одежды и предметов, находившихся при задержанных, пришли к неизбежному выводу – они именно из этого таинственного и непонятного пока государства. Начиная с того момента внимание к их персонам резко усилилось, и вскоре скромная эдинбургская больница оказалась взята не только под полицейскую охрану, но и под плотное наблюдение контрразведки.
Шар упал на берегу рано утром 20 июня 1939 года, а первые лингвисты были приглашены для исследования уже вечером того же дня. Ранее в распоряжении британских властей были лишь несколько человек, забранных на подводные лодки королевского флота в первые дни кризиса, так что теперь появилась ещё и возможность сопоставить собранный языковой материал. Из столицы передали распоряжение: беречь этих людей и следить за ними в оба, от этого прямо зависит безопасность Соединённого Королевства.
23 июня 1939 года, в одной из ленинградских лабораторий.
- Итак, теперь мы можем однозначно заключить – все присылаемые для обмена образцы продовольствия и тканей сравнительно безопасны. Да, есть некоторые отклонения от санитарных норм, в том числе по части обсеменённости микроорганизмами, но это совершенно обычное явление, конечно, для производимых и перевозимых в условиях доиндустриального материального хозяйства вещей. После некоторых проверок можно большую часть обмениваемой теперь продукции, главным образом непродовольственной, выпускать в свободный оборот. Более того, имеются основания полагать, что внедрение современных санитарных требований «по ту сторону» не будет экстремально сложной задачей.
- Да, осталось ещё только как следует объяснить все эти требования и доказать необходимость их соблюдения…
- Ну, это уже не к нам задача, а к лингвистам и переводчикам относится скорее.
Ещё спустя двое суток, 25 июня 1939 года, «Сидомас» отчалил от острова Гогланд. Естественно, на нём уже был полностью новый экипаж, привезённый туда кораблями Балтийского флота – юнги, уже прошедшие положенный курс парусной практики, под командованием нескольких опытных людей, ещё заставших отголоски самой эпохи паруса в реальном флоте. Естественно, весь ремонт также выполняли специально доставленные плотники.
Замена команды не была следствием какого-либо недоверия, как и первоначальная цель рейса – переход в Кронштадт – не подразумевала цели изъять судно навсегда. Скорее, задача являлась исследованием своего рода. Требовалось оценить управляемость и ходовые качества парусника, установить его важные морские характеристики, которые быстро и достоверно проверяются только в рейсе. Наконец, ещё было принято решение – передать судно и команду в «страну гостей» уже в максимально торжественной, подчёркнуто официальной обстановке, во время переговоров. Потому как сейчас ещё неясно было, какую реакцию вызовет подобный возврат.
- Мы ещё слишком мало знаем, как они там отнесутся даже и к самим морякам, побывавшим на чужой территории. Обстановка даже и для современных-то стран очень нервная, что уж про них-то говорить…
Капитан Вадим Сергеев оказался безусловно доволен «Сидомасом». Пусть он и не знал, как оно именуется и к какому типу относится в недавно появившейся стране. Для себя моряк назвал это судно трёхмачтовым барком. Даже при довольно сильном волнении, разыгравшемся на одном из этапов перехода, корабль продемонстрировал великолепную для флотов своей эпохи остойчивость, совершал лишь умеренную циркуляцию, почти не рыскал по курсу и уверенно резал форштевнем набегавшую волну. Когда понадобилось идти против ветра в какой-то момент, лавировка также не вызвала каких-либо проблем.
Куда меньше поводов для удовольствия имел датский корреспондент Олаф Сёренсен. Он 27 июня 1939 года на моторной лодке пробрался на вейрийскую территорию. Сначала всё хорошо шло – журналисту удалось миновать и морские, и сухопутные дозоры, которые были расставлены вдоль побережья. Даже больше того, вполне получилось забраться подальше от берега, километров на 15.
Ноша датчанина оказалась почти неподъёмной. Ведь, кроме фотоаппарата с плёнкой, блокнотов и карандашей для зарисовок, ему пришлось взять с собой и порядочный запас консервов. По понятным причинам найти пропитание в селениях на своём пути репортёр рассчитывать не мог, а точных сведений о съедобной растительности в местных лесах ещё не имел. Поэтому дальность пришлось сильно ограничить, хотя первоначально была мысль совершить чуть ли не поход на 100–150 километров вглубь загадочной страны.
Именно по консервным банкам его и вычислили. Хотя он тщательно закапывал их и всякий раз маскировал, подвела случайность. Одну из таких захоронок внезапно откопала собака во время очередной норной охоты. Уже через пару часов Сёренсен был окружён вышедшими на облаву местными жителями. Все находившиеся при нём предметы, не только фотокамера и плёнки, но и письменные принадлежности, были изъяты и переданы официальным властям, а сам он – посажен в сельский зиндан.
Что же стало с фотоизображениями, отснятыми датским газетчиком? Увы и ах – но они оказались безвозвратно утрачены. Никто в Вейрии, понятное дело, не имел представления, как правильно обращаться с фотоплёнкой – как её хранить, а тем более закреплять и проявлять. Поэтому всё, что осталось в истории, так это воспоминания очевидцев, видевших часть из тех кадров. Как назло, они обращали внимание прежде всего на снимки малозначительные в культурном отношении: панораму с деревней вдали, вид на залитой солнцем лесной поляне, течение какой-то реки.
А вот изображения, отснятые с разведывательных и поисковых самолётов – вернее, их копии – в большинстве своём к концу июня 1939 года решено было частично рассекретить. И в начале июля газеты разных стран поместили у себя фотоснимки с панорамными видами вейрийских городов сверху.
Тем не менее, как бы ни было важно взаимодействие с новым игроком, привычные заботы и хлопоты всё равно давали о себе знать. Летом 1939 года активно шли международные консультации, направленные на создание системы гарантий и сдерживание Германии. К сожалению, эти консультации оказались безуспешны. Более того, официальная Варшава продемонстрировала ещё более жёсткую и неуступчивую линию. Она потребовала не только прекратить все попытки договориться о пропуске советских войск через её территорию – в случае угрозы для Чехословакии – но и предъявила своим покровителям, Англии и Франции, требование как можно скорее компенсировать ей выпавшие доходы от сбыта силезского угля. В свою очередь, в Берлине тоже нервничали всё сильнее.
Выпадение шведских поставок грозило довольно крупными неприятностями для военной мощи страны. Поэтому возникло даже всё более усиливающееся стремление – не просто провести боевые операции против Польши и Франции, чтобы установить контроль над их рудными запасами, но и приступить к осуществлению планов «Вайс» и «Гельб» так сказать «с опережением графика».
30 июня 1939 годаначалсяочередной раунд переговоров между всеми основными странами Европы. Предсказуемо он зашёл в тупик. Британский подход в новых условиях подразумевал продолжение курса на «умиротворение», при этом обсуждения возможных антигерманских союзничеств являлись всего лишь, с точки зрения лондонских стратегов, дополнительным способом надавить на официальный Берлин. Заключать какие-либо глубокие договорённости английская дипломатия в этот момент отнюдь не собиралась. К тому же в начале июля представители Британии активизировали консультации и с Германией – чтобы прозондировать, «достаточно ли она готова успокоиться или нет». Уже к 25 июля стало ясно, что никакого соглашения никто из противников Германии заключать не станет: официальные коммюнике по итогам обсуждений выглядели настолько гладко и обтекаемо, что это могло означать только одно – попытки скрыть коренные расхождения позиций за прилизанными и слишком общими формулировками. Как прокомментировал эту ситуацию один из опытных дипломатов в отставке, к которому обратились журналисты, «стороны договорились продолжать договариваться».
5 августа 1939 года в люфтваффе, кригсмарине и сухопутных войсках были временно отменены отпуска и увольнительные. Ещё несколькими днями ранее поезда стали по ночам перевозить войска из Баварии и других срединных районов страны в полевые лагеря на северо-востоке. Солдаты и офицеры очень скоро догадались, с чем это связано.
- Нас собираются послать в бой на востоке. Что ж, раз иностранные державы не хотят уступать нам и считаться с нашими требованиями, приходит срок показать им при помощи крупповской стали, кто мы такие и на что способны. Больше нет времени ждать, пока кто-либо смилостивится и согласится на уступки.
Отдельные более осторожные голоса возражали:
- Но разве разумно действовать так, бросаться вперёд, никого не поставив в известность и не договорившись о границах вмешательства?
Однако мнения этих скептиков потонули в возмущённом гуле:
- Пустое. Нам просто необходима Силезия с её рудой и углём, нам нужен Данцигский коридор, нам нужна защита немцев, прозябающих под тенью одноглавого орла. Значит, пришла пора сделать шаг, а весь остальной мир, не желающий признавать наши интересы, просто поставить перед фактом. По праву сильного возьмём то, что пожелаем, и пусть попробуют только где-либо возразить.
Переговоры ещё шли, ни шатко ни валко, как будто, но 8 августа уже окончательно зашли в тупик. Об этом даже публично сообщили в прессе всех вовлечённых стран. В тот же день из Берлина поступил решительный отказ даже обсуждать английские и французские предложения об умиротворении: «мы не намерены сковывать себя какими бы то ни было ограничениями».
Тогда ещё даже многие влиятельные лица в Париже и Лондоне полагали, что конфликт ограничится только одним Данцигом и коридором до него. Вмешательство, хотя бы в формате усиленного давления и однозначных гарантий, казалось совершенно недопустимым, лишь загоняющим немцев в угол политическим жестом. В канцеляриях предпочитали говорить о сохранении баланса и равновесия.
Тем временем, на следующий день, 9 августа 1939 года, неизвестные лица с польской национальной символикой совершили налёт на радиостанцию в Гливице. Звучавшие в предшествующие недели на волнах уже польских радиостанций слегка завуалированные призывы отобрать Верхнюю Силезию у Германии, открытие целого ряда памятников польским повстанцам (в своё время боровшимся с немецким королевским правительством) дали ещё больше поводов в руки официальной пропаганды Берлина. Как солдаты, группировавшиеся ближе к границе, так и большая часть гражданского населения – оказались убеждены, что «настаёт пора положить конец польской лжи, увёрткам и провокациям». С другой стороны, сам характер противоречий позволял дипломатам Англии и Франции полагать – и уверять всячески свои правительства – что «всё дело именно в региональном только противоречии максимум, и вряд ли за пределы спорных территорий выльется вооружённая борьба». Аналогичную иллюзию испытывали, заметим, и в польском же генеральном штабе.
И – надо отдать немецкой стороне должное – даже когда на следующий день разразилась буря, она постаралась до поры маскировать всю серьёзность своих намерений. 10 августа 1939 года наземные бои шли преимущественно в одной лишь Силезии, на других участках границы происходили лишь небольшие столкновения. Наносившиеся самолётами люфтваффе по глубоким тылам удары объяснялись «необходимостью помешать переброске дополнительных польских войск». Несколько тревожило только ясное и недвусмысленное заявление верховного главнокомандующего о том, что «больше ни с кем ни о чём мы договариваться не будем, а станем действовать так, как посчитаем нужным, все остальные уже у нас должны будут просить поддержки и согласия на что-либо». Однако и эту неприкрытую угрозу в дипломатических кругах пробовали смягчить, показать, что она – всего лишь громогласное средство давления со стороны Германии.
Вечером 10 августа началось выдвижение немецких войск с северо-запада: из восточной Пруссии и из района Мемеля. Это официально подавалось как всё то же «сковывание потенциала противника и препятствие переброске сил в Силезию». Только утром (по парижскому и лондонскому времени) там начали проявлять некоторое беспокойство. К тому моменту германские силы уже основательно вклинились в глубь польской обороны, и в нескольких местах за пределами силезского фронта также зашли на 10–20 километров, армейская авиация наносила удары по противостоящим польским группировкам и их базам снабжения.
Лишь к полудню 11 августа беспокойство в западноевропейских столицах стало несколько возрастать. К тому времени было известно уже о выходе передовых немецких армий к Познани, об активных воздушных налётах на Варшаву, Краков и даже военные гарнизоны на востоке страны. Это никоим образом не соответствовало, конечно, ожидавшемуся «ограниченному конфликту». Однако из Берлина отвечали уклончиво и неопределённо; не давая публичных обещаний вывести войска из вновь занимаемых районов, указывали лишь, что «мы же вам объяснили, что нас интересует Силезия».
Утром 12 августа в Берлин поступает уже прямой и чёткий запрос: указать пределы, до которых будет распространяться боевые действия. Немцы потянули ещё несколько часов, которые понадобились им для достижения очередных успехов на фронте. К тому моменту польская авиация как единая организованная сила уже была уничтожена, и короткую паузу удалось использовать для очередных интенсивных бомбардировок сосредотачивающихся в тылу наземных войск. А в два часа пополудни последовал и однозначный ответ: да, мы, Германия продвигаемся вглубь польской территории, и не намерены более ни с кем согласовывать своё присутствие там вообще и пределы продвижения в частности.
Это известие произвело, конечно, крайне тягостное впечатление. Сторонники политики умиротворения в одночасье оказались в меньшинстве. Однако и предпринимать сразу сколько-либо решительных шагов Англия и Франция отнюдь не собирались, они полагали, что теперь достаточно «обозначить решимость», чтобы, по крайней мере, склонить Германию к компромиссу по послевоенным границам – раз уж нельзя вовсе заставить её отказаться от продвижения на восток. Настоящим холодным душем для Уайтхолла и Кэ-д’Орсэ стала последовавшая реакция: немцы откровенно недоумевали, чего же от них нужно…
Вечером 12 августа польская делегация попробовала вновь выйти на контакт с Германией, предложив своеобразный компромисс. Он состоял в том, что под немецкий контроль передаётся Силезия, Данцигский коридор, что устраняются все ограничения для немецкого национального движения в Польше и открываются преференции для германских вложений в активы на востоке страны. Это обращение в Берлине даже не удостоилось ответа – впрочем, продолжающееся по всем фронтам наступление и последовавшие через 1–2 часа новые воздушные налёты являлись ответом вполне красноречивым.
Смятение и поиски выхода
В первой половине дня 13 августа 1939 года радио Берлина уведомило весь мир, что немецкая армия установила контроль над всей Силезией. Польские радиостанции рассказывали о мощных ударах по врагу, о масштабных бомбардировках Берлина, о форсировании Одера, о том, что целый корпус вермахта был практически без сопротивления перерублен конниками на западе. Говорилось также о стремительно разворачивающейся мобилизации, о грандиозных боях, которые ведёт французская армия на подступах к Рейну. В действительности же в это самое время во Франции ещё шли дебаты, начинать ли мобилизацию, мнимо-разбитый немецкий корпус сам разбил польскую танковую дивизию в 40 километрах западнее Варшавы, а армия «Модлин» под непрерывными атаками вынуждена была отступить к полосе Висла – Нарев.
Только в полдень 13 августа по среднеевропейскому времени во Франции решили начать, наконец, полноценную мобилизацию, а передовые части кадровых войск начали группироваться на границе. И лишь в 14 часов официально была объявлена война Германии. Однако требования из Варшавы немедленно начать общую согласованную борьбу вязли в бесконечных согласованиях.
Оказалось, что у английской и французской армий, несмотря на явное превосходство в силах, до сих пор не было даже предварительных намёток по плану действий в такой ситуации. Руководитель французского генерального штаба Гамелен заявил только, что собирается «дождаться завершения мобилизации, затем попробовать надавить на линию Зигфрида, а там станет понятно, что делать дальше». Но было ясно, что именно на том участке, который могла атаковать Франция без прохода через Бельгию и Нидерланды, сосредоточены наиболее боеспособные немецкие силы на всём западном направлении. Лишь 16 августа 1939 года начались локальные бои на подступах к линии Зигфрида. Сразу стало понятно, что предполье хорошо укреплено и заминировано, что враг решителен и готов к напряжённой борьбе, а мобилизация французской артиллерии только начиналась, что лишь во второй половине сентября на континент могли прибыть первые две английские дивизии. Ссылаясь на это, командование добилось от правительства перехода к позиционному сдерживанию.
Между тем, из-за отсутствия хоть каких-то предварительных договорённостей (пусть даже и устных), из-за опасения чрезмерного продвижения немецких частей, 16 августа, на 6-й день боёв, началось движение войск через восточную польскую границу. Подразделения получили чёткий и однозначный приказ: продвигаться как можно дальше на запад, насколько получится без прямого столкновения с немецкими авангардами. При этом предписывалось ещё не смиряться даже с их присутствием, по возможности оттеснять их на запад ещё. Командиры частей поняли это распоряжение правильно: «не ввязываясь в затяжные бои, оттеснять немецкую группировку всюду, где она не успеет основательно закрепиться или не окажется достаточно готова к борьбе». То и дело происходили стычки как с польскими, так и с прорывающимися немецкими войсками. К 23 августа стихийная линия соприкосновения, хотя и пробуемая с обеих сторон временами на прочность, в целом опиралась на пункты Бранево – Ольштын – Остроленка – Демблин – Жешув – Санок.
В течение ещё нескольких дней проходили первичные дипломатические консультации, взаимные зондирования со всех сторон. Но постепенно становилось ясно, что теперь дипломатии остаётся лишь зафиксировать фактически сложившееся положение дел. По крайней мере, появился, наконец-то, первый документ, упорядочивающий хаос лета 1939 года. 29 августа был подписан советско-германский договор «О фактически существующей границе». В тот же день произошедшее расширение немецкой территории официально признали в США и Японии.
Ещё какое-то время понадобилось дипломатам остальных стран, чтобы определить уже своё отношение к этим внезапно свалившимся новостям. Но к 1–4 сентября 1939 года волнение улеглось, тем более что стало понятно – какую позицию не занимай, всё равно это не меняет того факта, что последние остатки польской армии и флота уничтожены или сдались в плен. Казалось, что боевые действия отгремели в целом, и наступила условно-мирная полоса.
Однако англичане и французы с одной стороны, немцы с другой – всё равно продолжали готовиться к столкновению. Ясно было, что в ближайшие несколько месяцев оно обязательно произойдёт, и от исхода борьбы зависит то, кто будет верховодить на континенте. В этих условиях к середине сентября все правительства вновь заинтересовались Вейрией, тем более что с момента её появления в апреле прошло уже достаточно много времени. Достигнута была уже и готовность хотя бы к минимальным двусторонним контактам, хотя знание прежде неведомого языка всё ещё оставляло желать лучшего. И оттягивать начало переговоров не мог уже никто – из опасения, что его обойдут другие…
Первой, 6 сентября, всё-таки явилась немецкая делегация. Правда, она допустила крупную ошибку – два самолёта прилетели в Вейрдаль, который являлся самым крупным портом, но и близко не был столицей. Только спустя полдня представители кое-как уяснили свой промах. Ещё несколько часов понадобилось для подготовки нового перелёта и его совершения. Но к тому моменту в Алвейре уже находились самолёты с французскими и английскими переговорщиками, а на рейде стоял один из балтийских крейсеров – который также доставил дипломатическую команду, и она уже успела сойти на берег в тот момент, когда немецкие самолёты ещё только выруливали на взлёт в окрестностях Вейрдаля.
Ответственные за планирование и начало этих переговоров в Германии были осуждены к пребыванию в концентрационном лагере. Но это уже ничего не могло изменить, конечно...
Ночь с 7 на 8 сентября для двух опытных вейрийских дипломатов была бессонной – несмотря на то, что весь предыдущий день они участвовали в переговорах. Разве не волнительно ощущать, что ты участвуешь в прорыве внешнеполитического безмолвия, что открываешь для своей страны опять международную арену? Но заодно следовало ещё и подвести первые итоги, составить для себя более-менее чёткую картину происходящего.
- Итак, что мы знаем теперь?
- Давай пройдёмся по отдельным странам?
- Хорошо. Германия.
- Рвётся всё вперёд и вперёд, стремится завоевать побольше. Желает получить от нас железную руду.
- Франция?
- Опасается Германии, до такой степени, что не желает с ней воевать решительно.
- Англия?
- Рассчитывает, что мы позволим ей разместить войска и флот для сдерживания Германии.
- Советия?
- Вынуждена приспосабливаться к обстановке… разве что знает и умеет больше, чем мы, а в остальном, как и наша страна, в стороне.
Вечер 9 сентября 1939 года король Валиман провёл в раздумьях. Как и предыдущий, и этот день он непрерывно беседовал с советниками – правда, в те редкие минуты, когда не присутствовал лично на переговорах. В голове у него билась одна мысль: «Пока остерегусь от прямого участия в беседе. Пока послушаю. Пусть более опытные и знающие, те, кто лучше моего разбирается в дипломатии, говорят с иностранцами. За собой же оставлю последнее слово и мнение старшего начальника».
Между тем, переговоры шли достаточно сложно. Три делегации – английская и примкнувшая к ней французская, противостоявшая им немецкая – отчаянно перетягивали канат на себя. Советские представители тоже проявляли активность, когда заходила речь о фактическом признании границы и налаживании внешней торговли. Однако основным их занятием стало тогда внимательное наблюдение за происходящим на иных переговорах. Сначала было решено посмотреть, возобладает ли у вейрийцев предпочтение германской или англо-французской линии, и затем уже, сообразно этому, прокладывать собственный курс.
Около 17 часов вечера 9 сентября обстановка ещё больше усложнилась. Вблизи Алвейра приземлился новый самолёт – на этот раз с итальянской делегацией. И в это же время стало известно, что ещё одна группа дипломатов, прибывающая из США, находится в воздухе уже над Оркнейскими островами.
Однако в районе полудня 10 сентября представители правительства Вейрии запросили короткую паузу в обсуждении. Они подчеркнули, что никаких тайн от своих гостей делать не станут, и те смогут присутствовать на предстоящем выступлении. Как оказалось (хотя иностранные делегаты лишь кое-как усвоили к тому времени основы вейрийского наречия), чиновники вышли на дворцовый балкон – там внизу уже непрерывно бдила толпа горожан, жаждавшая получить хоть какие-то новости.
Из короткой речи дипломаты с трудом сумели вычленить главное:
- Вейрию, «вероятно, признают как равного игрока, несмотря на все трудности»;
- правительство намерено придерживаться равноудалённой осторожной политики, не вступать в излишне тесные союзы с кем бы то ни было;
- ключевой приоритет – сохранение, насколько возможно, независимости и самостоятельности страны;
- в ближайшее время границы будут открыты и внешняя торговля возобновится;
- сейчас как никогда прежде необходимы единство и сплочённость.
12 сентября 1939 года часть состава делегаций покинула Алвейру. Назад она увозила рамочные договоры, закреплявшие формальное признание территории и правительства Вейрии, а с её стороны – согласие не нарушать границ соответствующего государства и не способствовать никаким образом покушениям на неё. Торговые соглашения всё ещё не были готовы: после попытки составить хотя бы более-менее полноценные редакции стало ясно, что понадобится ещё пара недель, не менее, прежде чем удастся достичь взаимопонимания. Договориться мешало недостаточное, всё ещё, владение языками друг друга. Однако же удалось хотя бы согласовать меморандумы, обещавшие начало деятельных торговых взаимоотношений в обозримой перспективе.
Между тем, отъезд части изначально прибывших дипломатов не означал уменьшения их числа. Наоборот, началось постепенно формирование уже полноценных посольств. А 13 сентября на самых быстроходных парусниках вейрийские дипломаты отправились в Лондон, Берлин и Москву соответственно. Отправка делегации в Вашингтон и Рим задерживалась – решили взять некоторую паузу, и сначала наладить хотя бы дипломатические отношения с ближайшими государствами, а затем уже вступать в контакт с более отдалёнными правительствами.
Тем временем, 14 сентября 1939 года в ключевой газете Вейрии вышла короткая заметка о положении страны.
«Мы даже не представляли, в какой степени слабы. Дело не только в том, что у нас нет летающих машин и быстроходных кораблей, не нуждающихся в парусах. Наше оружие безнадёжно, чудовищно проигрывает даже тем образцам, которые во внешнем мире считаются бесповоротно устаревшими. Наши генералы и адмиралы не представляют, каким образом происходят тут войны, как подготовиться и уцелеть в них. Сейчас за рубежом умеют отправлять моментальные письма, как словами, так и голосом, способны лечить огромное количество болезней, которые для нас совершенно непреодолимы. И это – лишь небольшая часть тех преимуществ, которые иностранцы имеют перед нами.
Значит ли это, что остаётся только капитулировать и отказаться от всякой самостоятельной роли? Пока что неизвестно. Но единственный наш шанс – постараться сыграть на противоречиях других игроков. При этом придётся учитывать, что долго сохранять равновесие не получится. Даже больше того – если в ближайшие несколько месяцев мы не определимся чётко, на чьей стороне выступим в разворачивающейся сумятице, легко можем стать кормом для других».
В тот же день, 14 сентября, Торвен начал собирать вещи – вместе с другими военными, его отзывали с периметра столицы. Командование, выяснив картину происходящего во внешнем мире, благоразумно решило, что концентрация войск на подходах к Алвейру не помогает нисколько обеспечить безопасность города вообще и его властителей в особенности. Наоборот, такие крупные группировки теперь являются всего лишь удобной мишенью для воздушных и артиллерийских нападений.
После полудня началось очередное совещание в адмиралтействе. Там решили прекратить строительство новых парусных боевых кораблей. И – все средства, отпущенные на их сооружение, потратить на покупку хотя бы пары быстрых самоходных катеров, причём каждый из них приобрести следовало у отдельного поставщика. Это, по замыслу адмиралов, должно было не только снизить несколько зависимость от конкретных судостроителей, но и сократить расходы.
В тот же день, однако, прошло другое совещание – среди столичных торговцев. Они однозначно решили: отказываться от парусного судостроения пока ещё рано. «Это военные могут себе позволить тратить кучу денег ради того, чтобы хоть какой-то флот создавать постепенно. Нам же нужно возить грузы – здесь и сейчас, а не когда-нибудь в будущем. Бриги, барки и шхуны отлично подходят для этой цели, позволяют доставить партию товара к нам или в иной порт? Отлично, значит, будем использовать то, что есть, не торопясь сверх меры. У нас всё равно нет возможности снабдить железные самоходные суда всем необходимым, у нас нет обученных моряков для управления ими, у нас нет докеров, готовых их загрузить или разгрузить. Да ничего вообще нет! Значит, остаётся расти потихоньку, опираясь на то, что всё-таки имеем».
А ещё 14 сентября 1939 года проходило значимое совещание уже в другом адмиралтействе – в Лондоне. Там собирались, однако, не только одни адмиралы, но и представители сухопутных войск, и даже работники правительственного аппарата. Предметом обсуждения стало положение в бывшей Скандинавии.
- Итак, немцы могут очень легко завладеть этой слаборазвитой Вейрией. А мы даже не сумеем ничего предпринять вовремя, если не будем готовы.
- Но что же теперь-то делать? Они там пытаются играть в самостоятельность и заявляют, что не намерены соглашаться на размещение любых иностранных войск…
- Остаётся только ждать и убедительно доказывать, что без внешней помощи они ровным счётом ничего не представляют!
- Однако в таком случае могут выбрать и не нас, а кого-то иного. Если пережмём сверх меры, даже Германия может показаться более притягательной стороной…
- Ждать в любом случае хуже. Каждый день и даже каждый час может означать, что в вейрийских портах появятся кригсмарине. И в таком случае нам придётся с боем выбивать их оттуда.
- А готовы ли мы прямо сейчас организовать оборону этих портов? Ведь если мы придём туда, то уже немецкие моряки будут пытаться выгнать нас оттуда.
- Нам ничего другого не остаётся. Да, предстоит тяжёлая, напряжённая борьба. Но если мы не вступим в неё на берегах Северного моря… то придётся всё равно драться – уже на собственно английской земле.
В тот же день, около 16:00.
Олаф Сёренсен улетал из Вейрии. Его забирал оттуда самолёт датских ВВС, который доставил ранее официальную дипломатическую делегацию. Корреспондент всё же вёз к себе домой впечатляющий материал, хотя и не тот, на который рассчитывал. Несмотря на то, что все его фотоснимки погибли безвозвратно, взамен в его багаже имелись интервью с участниками одной из вейрийских морских экспедиций.
Ещё в своём мире она сумела – на очень примитивном, по меркам конца 1930-х годов, деревянном паруснике! – пробиться далее 78 градусов северной широты. Правда, в районе 78,4 градуса исследовательское судно всё же затёрли льды, и движением ледовых полей его отнесло на юг. На следующий год возобновить рейс не удалось – лёд слишком долго стоял плотной стеной, и пришлось раньше срока вернуться в порт. И всё-таки и это являлось просто грандиозным достижением.
Также в подаренном Сёренсену кожаном рюкзаке (пошитом по его же собственным эскизам) лежали несколько атласов. Теперь эти подборки карт имели только исторический интерес, конечно, но всё же вполне подходили для перепечатки в газетах.
Потрескивание мира
15 сентября 1939 года в порт Вейрдаля направилось судно «Альтенбург». Оно доставило туда из Гамбурга небольшую партию заказанных недавно тканей промышленного изготовления. Для отправки в обратный путь на «Альтенбург» погрузили партию деловой древесины и пиломатериалов. Однако, не успело судно хотя бы покинуть вейрийские территориальные воды, как около его борта всплыла британская подводная лодка. Она, угрожая в противном случае применить торпеды, высадила на палубу «Альтенбурга» досмотровую партию.
Хотя груз и не был контрабандным, сам факт подобной проверки ставил очевидным образом суверенитет Вейрии под вопрос. Протест, который был заявлен командиру субмарины командиром патрульного военного корабля, остался без удовлетворения. Не прошло и двух часов, как вейрийский посланник в Берлине, только прибывший туда и успевший разместиться и предъявить верительные грамоты, и ему уже передали ноту протеста от германского МИД.
В ноте говорилось «при всём расположении к вашему государству, Рейх не намерен терпеть унижение; мы убедительно просим ваше правительство допустить наших представителей для контроля и для исключения использования ваших территориальных вод британским флотом».
Тем же вечером, выслушав непривычно срочный доклад (всё-таки работа арендованной в Германии же радиостанции и нанятого там же радиста происходила запредельно быстро), Валиман с грустью отметил:
- Как мы не пытаемся быть на кухне управителем, всё больше становимся каким-то куском мяса скорее.
Однако долго предаваться унынию оказалось решительно невозможно. На следующее же утро было созвано совещание, куда пригласили всех министров.
Задержался лишь министр внешних сношений, причём по вполне уважительной причине – в его канцелярии как раз расшифровывали радиограмму, присланную британцами. Вообще, вопрос секретности решался максимально простым, хотя и очень затратным, способом. Для взаимодействия с каждой крупной и значимой страной взяли напрокат её радиооборудование и пригласили оттуда же радистов.
Но вот, наконец, глава дипломатического ведомства явился на общее собрание, и кратко изложил суть требований, предъявленных Лондоном. Они выглядели очень просто, однако при этом являлись крайне неприятными для национального достоинства – и в случае принятия обещали сразу полный разрыв с Германией.
Говоря точнее, британцам было нужно:
прекращение практически всех поставок в немецкие порты (под предлогом того, что это – военная контрабанда);передача существенной части торгового тоннажа непосредственно в руки английских моряков или же приоритетное обслуживание поставок в порты метрополии;заключение торгового соглашения, которое предоставляло бы английским грузовладельцам и судоходным компаниям значительные односторонние преимущества перед соперниками из остальных стран.Естественно, пойти хотя бы на частичное удовлетворение таких предложений означало сразу распрощаться даже с тенью суверенитета. Отвергнуть их – равно противопоставить себя решительно английской политике.
16 сентября 1939 года.
Торвен продолжал гонять своих подчинённых по полной программе. Он думал: «пусть даже они практически безоружны сейчас… но каждый всё-таки имеет шанс дожить до времени, когда мы начнём что-то представлять из себя». Сам принц тоже не прекращал усердных занятий. А вот на балах его вовсе теперь не видели, хотя приглашений, как и прежде, с лихвой хватало.
Гораздо больше, чем изящные па на паркете Торвена сейчас привлекало то, что происходит во внешнем мире. В первой половине дня он усердно занимался немецким, в обед – русским, вечером – французским языком. Для этого приходилось общаться с соответствующими дипломатами – благо, располагался посольский квартал очень недалеко от военного лагеря, и можно было худо-бедно сочетать командную работу с освоением новых навыков.
Основной мыслью принца было, естественно, не столько стремление узнать какую-то «готовую» информацию, сколько научиться свободно общаться с иностранцами и всегда быть в курсе самых свежих данных. Именно поэтому он и распределял старательно свои занятия, не отдавая предпочтения кому бы то ни было из своих наставников, стремясь поскорее развить все доступные навыки.
В качестве «обменного товара» приходилось рассказывать иностранцам важные детали вейрийского быта. Торвен отчётливо понимал, что любые из этих нюансов – от обиходных названий монет до особенностей зданий в той или иной провинции, от имён видных деятелей до состояния мостовых и набережных – могут пригодиться вражеским шпионам и пропагандистам. Но выбора не было, приходилось мириться с неизбежными издержками своего плана.
И вот, спустя двое суток, он с удивлением заметил, что посещает те же самые занятия теперь не один…
Сейвра тоже начала ходить на них, правда, её интересовали только немецкий и французский языки. Торвена подобное обстоятельство заинтересовало, и он решил выяснить, по какой причине она сделала столь неожиданный выбор. На его прямой вопрос – заданный уже вечером 18 сентября 1939 года – принцесса уверенно ответила:
- Наша страна всегда славилась своей торговлей, ткачеством и другими ремёслами. Изделия наших мастеров просто обязаны стать и в новом мире такими же знаменитыми, какими они были в прежнем. Но для этого мне и другим людям нужно общаться в первую очередь с самыми крупными торговыми нациями, а не не пойми с кем.
Торвен был изрядно удивлён:
- Но ведь у нас есть, например, ещё и очень протяжённая восточная граница. Почему бы не воспользоваться ей, ведь многие уже из наших купцов уже делают это…
Сейвра просто отмахнулась:
- Они делают это по той причине, что не видят более привлекательного пути. Долг каждого из нас – начальников отечества – показать даже и купцам, что они ошибаются. В конце концов, ещё вопрос, откуда мы получим быстрее самые новые машины и самое лучшее оружие. Германия, как я уже узнала, воюет не просто хорошо, а очень хорошо и успешно. Дружить с ней и равняться на неё – вот путь разумного правительства.
В тот же день, 18 сентября 1939 года.
Совещание между немецкими королями угля и стали.
- Итак, когда мы, наконец, сможем получать руду из этой Вейрии?
- Никак не раньше конца осени первые партии поступят. Пока разведаем, пока подготовим вывоз и договоримся о нём, пока наладим погрузку в портах по-нормальному, а не так, как сейчас там сделано…
- Проклятье, почему же нужно договариваться? Отчего нельзя сделать проще: пусть туда приедет вермахт и сразу сделает красиво?
- А оттого, любезный мой друг, что мы сразу будем зажаты нашими друзьями по ту сторону пролива… и через Атлантику тоже. Сам ведь знаешь, как у нас с ними всё переплетено. Без их капиталов, без выхода на контролируемые ими плотно рынки, без поставок сырья – долго не протянем.
- Знаю. Всё понимаю. Это для всяких там лохов «вечная вражда и соперничество», а на деле всё так запутано, что и не разберёшься, где кончаемся мы и где начинаются те же англичане… Но ведь требуется всё-таки получить сырьё, сам понимаешь!
- Ничего не поделаешь. Придётся всё ждать и тщательно обсуждать, согласовывать. К счастью, у нас появляются уже, похоже, сторонники в вейрийском руководстве. Они придерживаются мнения, что Германия делает всё правильно, и на этом мы их и зацепим.
- Смотри, главное, чтобы никто не сорвался с крючка и не увёл нас самих в ненужную сторону.
- Ну, этого опасаться не стоит. У нас гигантский опыт, да и, по сравнению с нами, все начальники этого государства – наивные простачки.
Сразу после окончания вечерного занятия Торвен был очень утомлён – в том числе и потому, что ему пришлось совершать длинный маршбросок в полной гвардейской выкладке. Однако Лирвен перехватила его, когда он возвращался домой в казарму. И тоном, не терпящим даже самого малейшего возражения, королева заявила принцу:
- Слушай внимательно. Я понимаю, что ты устал и всё валится из рук, но нам надо срочно поехать ещё в одно место…
- Надеюсь, не на бал?, - вымученно улыбнулся Торвен.
- Естественно, нет. Нас ждёт Кринмас.
Взгляд юноши вмиг стал гораздо более сосредоточенным.
- Что же он такое выяснил или сделал, что нам обязательно надо у него побывать?
- Отнюдь не что-то конкретное. Скорее важные вещи, которые следует знать.
К большому облегчению Торвена, в путь они выехали не верхом, а на специально присланной из дворцовой конюшни карете. Это позволило принцу даже немного поклевать носом во время пути – а Лирвен хладнокровно делала вид, что ничего особенного в этом нет.
Приехав во всё тот же дом, гости не стали откладывать главную цель своего визита и сразу попросили изобретателя рассказать о своих ключевых выводах.
Кринмас начал, вопреки их ожиданиям, не с летающих машин и даже не со способа общаться на расстоянии. Он немедленно заявил:
- Один из главных секретов внешнего мира не в их машинах и прочих необычных вещах. А в том, что они гораздо лучше нашего умеют отбирать и направлять людей, которые могут создавать все эти машины и вещи, которые мастерски пользуются ими. Я больше общался даже не с их знатоками вещей, а с самыми обычными людьми – матросами, солдатами, привратниками посольств в последнее время. И знаете… все они имеют очень хорошее образование. Даже в тех механических науках, в которых я считал себя докой, они разбираются в каком-то смысле получше моего.
Торвен взял со стола какой-то сочный плод и с наслаждением вонзил в него свои зубы. Затем, проглотив первый кусок, облизал нервно губы и спросил:
- Но это, наверное, очень дорого и сложно, учить столько людей огромному количеству искусств и наук…
Изобретатель кивнул:
- Ваша правда. Но другого пути, по-видимому, нет. Даже если у нас будет 500, 1000 таких создателей нового, как я, но не достанет людей, готовых этим новым воспользоваться и выжать из него максимум возможного, весь смысл изобретательства обесценится.
Лирвен села в кресло и сцепила руки в замок перед собой, закрыла глаза и погрузилась в молчание. Все остальные знали, что она сейчас напряжённо размышляет, и лучше в таком состоянии супругу Зеркала Земли не тревожить попусту. Наконец, она открыла веки, выдохнула пару раз и произнесла:
- Значит, стране придётся срочно перенимать такой подход. Сейчас это важнее любых пушек, ружей и даже возможности нанять сильный флот за рубежом. Я жду более подробно ваших предложений, Кринмас, и от тебя, Торвен, также жду соображений, которые помогут быстрее прийти к цели.
Между тем, этот разговор имел и свой аналог – который состоялся в британском представительстве.
- Как думаешь, Джордж, есть ли хоть какие-то шансы у вейрийцев сохранить своё государство и добиться заметного успеха?
- Я полагаю, некоторый – очень небольшой – шанс есть. Но только не как самостоятельное государство, а исключительно как чей-либо придаток. Для подлинно автономного развития у них нет ни ресурсов, ни времени, ни надлежащих специалистов…
- Но ведь среди них есть и десятки замечательных механиков, мастеров…
- А этого очень мало всё равно. Следует набрать десятки тысяч подготовленных людей, сотни тысяч и миллионы других обучить как полагается. Тогда и только тогда здесь появится нормальное современное хозяйство. Но для такого мероприятия нужна просто огромная масса ресурсов и тысячи уже готовых специалистов. Без помощи со стороны промышленно развитой страны – никак из подобного тупика не выбраться.
Вернувшись во дворец, Лирвен сразу поделилась своими соображениями с Валиманом. Он улыбнулся только:
- Рад, что ты выразила, по сути, мои мысли. Что-то подобное думал и я, только менее определённо. Конечно, придётся раскошелиться, и очень сильно. Но это – тоже своего рода борьба. Только оружием в ней станут не ружья и мечи, не ножи и кулаки, а мозги вейрийцев. Я знаю, что жители нашей страны очень способные люди, и что они доверяют нашему правительству. Сейчас важно выжать из этого доверия максимум.
- И – показать всем как можно скорее явственные результаты – прибавила Лирвен.
Король погрузился опять в свои размышления, и его собеседница не стала им мешать – она прекрасно понимала, что идти поперёк них нельзя, иначе может быть пропущена очень важная мысль. А значит, Вейрия упустит лишние несколько дней или даже недель, которые вполне могут оказаться критическими.
Наконец, Валиман опять встрепенулся, и вновь встал с кресла, заходил по небольшому залу:
- Следует соблюдать баланс. В первую очередь будем учить, конечно, офицеров и дипломатов – потому как те и другие представляют нашу страну за рубежом, обеспечивают её безопасность и спокойствие. Во вторую – займёмся этими, как их… инженерами, геологами и строителями. В третью – теми, кто сможет учить и лечить других. В последнюю – всеми остальными, если предоставится возможность.
Лирвен спросила:
- Отчего же столько внимания знатокам поиска руд?
- Оттого, что чужеземцы германские, да и прочие, недаром так сильно хотят от нас эти самые руды получить. Возможно, действительно земля Вейрии очень богата разными полезными залежами, о которых ещё никто и не подозревает. И очень важно, чтобы с самого начала их добыча велась не только одними чужими руками. Пусть наши люди ещё не сразу так хорошо, как иностранцы, смогут работать, однако же у любого вейрийца есть право знать, что в его земле сокрыто, и как именно это богатство используется.
Спустя 3 часа, поздняя ночь.
Подводная лодка U-129, курсировавшая в Ботаническом заливе, в очередной раз всплыла в надводное положение и стала заряжать свои аккумуляторы. Пользуясь кратким периодом отдыха, подводники разместились на её крыше. Недаром есть такая горьковатая шутка на флоте: «что самое главное на субмарине? Свежий воздух. Недаром его всегда не хватает».
Впрочем, сейчас можно было не опасаться в кои-то веки противолодочных судов и самолётов-искателей. Если хозяева этих вод даже снарядят в поход какой-нибудь военный парусник, он может скользнуть в четверти кабельтова – и даже не заметить распластавшуюся в ночной мгле тушу подлодки. У вейрийцев точно нет асдиков…
Капитан U-129 внимательно смотрел по сторонам всё же. Ведь не хотелось стать жертвой анекдотического случая, при котором тот же патрульный или случайный грузовой парусник притопил бы его субмарину, просто врезавшись в неё посреди безлунной сумрачной ночи. Ещё днём, к слову, они отважились вот так же всплыть и наудить рыбы в устье одной из рек – которая по данным авиаразведки не имела постоянного населения на своих берегах. А боцман и вовсе удалился вместе с парой матросов охотиться. Непуганая дичь превосходно подпускала людей к себе… а потом становилось слишком поздно – в дело вступали МП-40.
А в это время и в самом деле – на расстоянии примерно двух километров – проходил очередной грузовой парусник. Ночью он, правда, шёл гораздо мористее, не приближаясь к берегу, и после наступления сумерек – лёг в дрейф, чтобы не столкнуться гарантированно с берегом. Капитан прекрасно знал, что течение не позволит опасно сблизиться с сушей. На носу и корме висели положенные по вейрийскому морскому уставу масляные фонари; за тем, чтобы они беспрерывно горели, следили вахтенные матросы.
Однако в этот раз уже была и своего рода «инновация». Каждые четверть часа дежурный вахтенный офицер вынимал из своей сумки только недавно купленный – втридорога, заметим – аккумуляторный фонарь, и обводил лучом вокруг судна, посылая тем самым дополнительный сигнал всем кораблям, которые могли встретиться на пути. Правда, никто им по дороге не попался, и спустя ещё часа полтора парусник оказался уже в добрых восьми километрах от лодки. Вернее, это она запустила свои моторы и продолжила движение в надводном положении. Германские моряки не упустили случая лишний раз – до рассвета – наслаждаться свежим, сочными морским воздухом.
Всё равно в светлое время суток придётся сидеть внутри металлической коробки и напряжённо ловить каждый звук, раздающийся снаружи. Категорически нельзя допустить, чтобы их заметили английские, французские или советские самолёты-наблюдатели, которые нет-нет да и заглядывали в этот район моря.
Возвращение и не только
Где-то с 20 сентября 1939 года в Вейрию начали возвращаться те, кого ранее забрали разведгруппы, или задержали пограничники и силы правопорядка за её границами. Это было предпринято не просто так – всё, что могли, об этих людях врачи и биологи уже узнали. Кроме того, как источник информации об языке и культуре, об укладе жизни, политической системе, военных делах и прочем они уже особо интереса не представляли. Сейчас, когда у любых иностранных спецслужб появилась возможность присылать своих агентов на вейрийскую территорию – под видом ли дипломатом, под легендами торговцев, журналистов, следующих транзитом моряков и так далее, как это обычно делается – необходимость специально удерживать конкретных людей отпала.
Возвращавшихся встречали пусть без особого пафоса, но очень внимательно. И дело было не только в заботе и сочувствии к их приключениям со стороны родственников и друзей. Ещё максимальное внимание проявляли, конечно, составители официальных хроник, а также представители вейрийских газет. Каждое из изданий стремилось поскорее опубликовать информацию о заграничных приключениях своих сограждан, полученную из первых рук.
Также вечером 20 сентября британское судно, пришедшее в порт Вейрдаля, доставило туда не только очередную группу дипломатов и разное имущество для них (включая канцелярские принадлежности, конторскую мебель, автомобили и горючее для них). Тем же рейсом прибыли ранее унесённые на воздушном шаре студенты. Самый воздушный шар (вернее, то, что от него осталось после удара о шотландский берег при падении) тоже был торжественно передан официальным представителям принимающей стороны.
В обратный путь британское грузопассажирское судно ушло опять же не пустым. Места на нём заняли уже вейрийские дипломаты, которые должны были попасть теперь не только в Лондон, но также в Брюссель, Амстердам и Париж. Особо крупные делегации пока решили не отправлять, в дорогу выехали послы, их непосредственные помощники, 1–2 консула, пара дипломатов младших рангов – вот и весь состав миссии, ехавшей в каждую из столиц.
21 сентября 1939 года, Гамбург.
Этот пароход отправлялся в дорогу с помпой, на причале собрались газетные репортёры… Ещё бы – начинался первый рейс в порт ранее неведомого никому «северного соседа». Уже находились на борту и пассажиры, уже команда готовилась отдать швартовы – однако же отплытие согласились ненадолго задержать: в немецких газетах должен появиться эффектный кадр. Поэтому дали время фотооператорам поэкспериментировать с ракурсом и расстоянием, прежде чем главный из журналистской группы подал заранее оговорённый знак капитану. Судоводитель поправил свою форму – хотя она и без того была в полном порядке, и повернулся в сторону объективов. Ни дать ни взять сцена: «немецкий Морской Лев горделиво открывает новое направление морских перевозок».
В таких случаях обычно принято говорить что-то вроде «на борту была разношёрстная публика». Но сейчас это стало бы явным преувеличением – хотя по трапу поднялись и свои каюты заняли вроде бы разные люди, все они, так или иначе, относились к одной из трёх групп.
Одна часть пассажиров призвана была узнать и донести до других общую информацию о Вейрии. Или сравнительно глубокую, как этнографы и другие исследователи, или сенсационно-поверхностную, как корреспонденты. Другая часть была представлена сплошь коммивояжёрами и другими подобными деятелями. Их задача – убедить вейрийцев, что те не смогут теперь нормально жить без золингенских безопасных бритв, без самопишущих перьев, без прочих промышленных изделий, выпускаемых на берегах Рейна, Дуная, Эльбы и Шпрее. Ну а третий разряд пассажиров отчасти совпадал со вторым. Только «продавать» ему предстояло не бритвы и мебель, а – убеждение. Убеждение в том, что принятый с недавнего времени в Германии стиль жизни и подход к её целям есть единственно верный…
Пароход «Юнкер» вышел из Гамбурга рано утром 21 сентября – над водой ещё стелился утренний туман. Только вечером 24 числа он дошёл до Вейрдаля (расположенного примерно на месте прежнего Осло). Новая порция туманов, которая нагонялась ветрами из Каттегата, на пару часов задержала судно, заставив сбавить ход, то и дело подавать сигналы. Ещё в одной части моря пришлось делать довольно длинную дугу: поступило предупреждение о британском эсминце, который в том районе видели лётчики. Однако эсминец, к счастью, всего лишь патрулировал акваторию: пройдя через датские проливы до конца, он не стал углубляться дальше в Балтийское море, а повернул назад.
Поэтому «Юнкер» благополучно вполне добрался до нужной гавани – и вошёл в неё почти точно по первоначальному расписанию. Правда, дальше капитану и команде пришлось попотеть: нужно было спускать аварийный трап – места для высадки пассажиров по обычному всё ещё не успели подготовить. И всё-таки свою задачу пароход выполнил вполне успешно – он доставил всех, кого нужно. Что же будет с ними происходить дальше, и что они сами предпримут?
Вечер 24 сентября 1939 года. Торговец писчебумажной продукцией Отто Раушнинг, выходец из Касселя.
Он сошёл по шторм-трапу и, прежде всего, поправил своё пальто, вновь для чего-то взвесил в руке саквояж. Заранее поощрённые парой мелких монет матросы вынесли его багаж и аккуратно сложили на причале. О приезде своём Отто заранее дал радиограммы – и из Гамбурга ещё, и с борта судна, когда оно находилось примерно в полусотне километров от берега. Встречать его прислали одного из сотрудников немецкого посольства – всё равно дипломатия только ещё начиналась, и работающие в этой сфере пока мало заняты. Так отчего бы им и не поработать немного в другом направлении, тоже во славу Рейха и его интересов, если вдуматься. Тем более что одним из занятий любого дипломата любой страны как раз и должно быть расширение её торговли в иных землях.
Правда, автомобиль за торговцем не прислали. Посольский служащий нанял, как оказалось, одну из местных карет. По пути этот вёрткий, бойкий человек с очень подвижным лицом и колючими, постоянно бегающими глазками, с подражающими главе государства усами, вводил предпринимателя в курс дела…
- Даже и не думайте, герр Раушнинг, подходить к отдельным людям на улице и предлагать им свой товар. В таких случаях они не только не покупают и даже не изучают ничего, но и потащат вас к ближайшему жандарму. Мне уже неоднократно приходилось вызволять ваших коллег, допустивших подобный промах. Народ тут очень тугой, малоподвижный умственно.
- И в чём же это выражается?, - даже подался немного к собеседнику Отто.
- Да принято, видите ли, что торговать надо только на рынках и в лавках, а за пределами отведённых мест, как будто, это даже становится неприличным. Только зазывалы со звонкими их голосами могут ходить по улицам и предлагать пройти к торговцу. Но даже самые бойкие из них, поверьте, посмотрят на вас как на сумасшедшего, если предложите распространять свой товар повсюду.
- Что ж, и на рынках можно, наверное, торговать неплохо…, закусив губу, заметил Раушнинг.
- С этим тоже не так просто… Например, негласно считается, похоже, что не следует кому-либо из торговцев предлагать больше всякого, чем остальным. Если кто-то вздумает, например, выставить на прилавок не пять штук часов, а восемь…
- Его задержит полиция или выгонят с рынка, уверенно продолжил Отто.
- В том-то и дело, что нет, герр Раушнинг. Сами покупатели в большинстве своём побрезгуют таким торговым лотком. Нет, они останутся вежливы и спокойны, даже могут подойти и посмотреть из интереса. Но купят лишь в двух случаях – или 1–2 человека на городок возьмут, чтобы показывать другим и знакомить их с новинками, или когда у всех прочих торговцев подобный товар закончится, и только у вас останется…
- Гм, вот действительно, умственная косность. Ничего, постепенно расшевелим. Лет через семь-восемь тут будут цвести новейшие универсальные магазины, а рейхсмарка станет второй местной валютой!
Предприниматель, немного подумав, задал следующий вопрос:
- А где тут остановиться самому можно-то?
Ответ он получил не сразу: карета запрыгала по довольно крутому, практически выгибающемуся горбом мосту через широкую реку, и дипломату пришлось на время умолкнуть, чтобы не прокусить язык ненароком. Но вот они преодолели сложный участок, покатились по широкой аллее, глаза посольского работника просветлели («прекрасно знает это место», про себя отметил Отто), и беседа продолжилась.
- Самое лучшее – насколько мы успели разобраться – это нечто вроде пансионов, которые содержат отставные офицеры армии и флота. Там всё строго и дисциплинированно, почти как в настоящей гостинице, заплати фиксированную заранее сумму, получишь то-то и то-то. Конечно, о настоящем европейском комфорте нечего и думать, но порядок будет гарантирован хотя бы.
- А что ещё тут бывает для путешественников всё-таки?
- Гм… На второе место я бы поставил комнаты, сдаваемые около порта. Там с орднунгом похуже, конечно. Если остановились моряки, которые прибыли только что из рейса, вообще туши свет и сливай воду. Могут до утра горланить свои песни… сами, что характерно, будучи трезвыми. Жаловаться хозяевам или в полицию бесполезно – вашу претензию просто не поймут. В остальное время почти так же, как в «пансионах», вот только пищу подают не когда захотите, а ровно в те же часы, как и на местном флоте.
Но дипломат продолжил свои разъяснения.
- А вот где точно не советую даже пробовать – это в меблированных комнатах при университетах и школах. Во-первых, там всегда часть мест забронирована намертво для учащихся и преподавателей, даже когда никто не приехал почти. Спрашиваешь, отчего – говорят в лицо «так вдруг всё-таки кто-то подъедет внезапно, тогда и понадобится». Ну это бы ладно, можно приспособиться, но есть ведь и во-вторых – кого угодно, даже тех же преподавателей, могут просить потесниться. В непогоду туда могут заходить «погреться-обсушиться» прохожие с улицы даже, и возражать им не принято. А то, что «за помещение заплачено вперёд», вообще не учитывается. Лишь то немного успокаивает, что и иностранных гостей точно так же готовы впустить во время дождя или вьюги, а не только своих жителей.
- Для нас это, конечно, хорошо…, глубокомысленно заметил Отто. Но даже если бы у нас, немцев, был подобный обычай пускать во время разгула стихии… мы бы уж точно с разбором отнеслись, кому можно пользоваться таким благом, а кто не заслуживает. Особенно теперь и особенно из иностранцев.
- Вы безусловно правы, герр Раушнинг. Наверное, вы бы хотели, чтобы я ещё немного показал вам и сам город?
- Безусловно.
Далее они оставили карету – дипломат пояснил, что находятся уже совсем недалеко от одного из уже знакомых ему пансионов, содержащегося бывшим армейским офицером. Когда они прошли внутрь, посольский сотрудник задержался у входа, начав о чём-то беседовать с работниками гостиницы, а Отто Раушнинг отправился искать свой номер.
В коридоре за поворотом всё выглядело даже лучше, чем он ожидал. Двери во все помещения – даже подсобные, судя по тому, что на них не было нанесено наскоро цифр, обозначающих тот или иной номер – смотрелись прочно и внушительно. Правда, замок оказался хлипким и устаревшим: любой немецкий мазурик только презрительно улыбнётся и вскроет такую жалкую преграду за каких-нибудь секунд тридцать. Из примет нового в номере стояла на столе только керосиновая лампа. Правда, пустая – видимо, предполагалось, что керосин постояльцы будут иметь свой.
Из окна открывался вид на пустынный песчаный берег. Вдоль него росли невысокие хвойные деревья доселе незнакомого немцу вида. Однако разглядывать эту унылую полосу не было ни времени, ни желания – ведь его уже ждал дипломат. Напоследок путешественник осмотрел ещё шкафы (найдя в них только костяные крючки, на которые и развешал свою верхнюю одежду наскоро). Собравшись уже уйти, он выдвинул всё-таки в самом конце ящик стола. Внутри, в углу, притаился довольно большой кипятильник. Презрительная усмешка скривила губы Отто Раушнинга.
- К чему же это они его подключать собрались, интересно? Зулусы, как есть зулусы… Могут взять в руки вещь, но не понять её значение.
Предприниматель, как только они вышли за дверь, первым возобновил их беседу:
- А отчего в шкафах все крючки костяные?
- Оттого, что они не хотят пока тратиться на железные. Так и говорят: «это дело не первой важности, раз вещь выполняет свою задачу, то пусть и выполняет, а мы лучше потратим деньги на что-то более значимое».
Потом дипломат на мгновение приостановился, посмотрев по сторонам – в этот момент как раз мимо них с разных сторон проехали две грузовые кареты – и продолжил:
- Вам тоже положили в номер бесполезный кипятильник, наверное?
Торговец посмотрел на него, затем хмыкнул.
- Я думаю, они просто рассчитывают со временем всё же обзавестись электрической сетью как-нибудь. И тогда это устройство больше не будет пылиться в ящике стола, а станет, как и положено, нагревать воду…
После этой реплики дипломата собеседники переглянулись, на их устах мелькнула насмешливая ухмылка. «Ну, пусть надеются. Мы им такую электрическую сеть покажем скоро, что будут на коленях ползать и умолять о пощаде».
Однако Раушнинг всё же осторожно спросил вдруг, когда они прошли ещё шагов двадцать:
- А вы уверены, что это не подслушивающее устройство, внедрённое англичанами?
- Уверен, твёрдо бросил его визави. Наши специалисты всё тщательно проверили, и сами кипятильники, и вокруг них. Можете говорить полностью спокойно… если только не попадёте на карандаш к британской разведке действительно. Но вы достаточно умны и проницательны, чтобы не вызывать для неё ни малейшего интереса. Просто торгуйте, смотрите, запоминайте и общайтесь. Всё.
Дальше беседа шла уже только действительно об окружающем их городе и его значимых местах. Отто с интересом слушал рассказ о том, на каких рынках чем торгуют, по какой дороге везут товары в порт и из него. Он узнал, в каком районе больше каменных зданий, а где преобладает деревянная застройка. Спрашивал дипломата о складах и грузоподъёмности вейрийских кораблей. А сам в это время зорко смотрел по сторонам, улавливая детали, важные для дальнейшей коммерции.
Вот, например, проехала телега… Сколько груза в неё может поместиться, и как быстро лошадь способна её тащить? И сколько какого товара она перевезёт за день по городу примерно?
Вот эта улица – разъедутся тут два грузовика «Опель» или нет?
Вон кирпичное здание, как раз склад… Сколько ящиков с морковью или тюков с тканями туда можно уложить по-максимуму? Где пристроить помещение для сторожа и будку для его собаки?
А тут какой-то прохожий катит бочку. Сколько воды в неё может поместиться, и получится ли сэкономить, если заказывать эти бочки на месте, а не везти стальные из Германии? Или всё-таки наоборот выгоднее будет?
Спустя ещё минут пять они повернули назад – больше ничего интересного на пути не было, дальше начинался уже просто жилой район без всяких достопримечательностей, с узкими улочками. Прямо за ним, как сказал дипломат, шли уже и поля – которые не прекращались вплоть до предместий следующего города, только в нескольких местах перемежаясь уцелевшими кое-как участками леса.
- Ну они всё-таки мастера вырубать и выжигать…, заметил Раушнинг.
- Вы ошибаетесь, герр коммерсант. Это только в одном-двух местах, вблизи портов и крупных центров всё освоено, распахано и окультурено. В иных точках лес иногда чуть ли не на самые улицы городские залазит.
- Воистину, дикая страна.
- Так и есть.
Всполохи среди сумрака
26 сентября 1939 года. Клинрель.
В гавани было довольно оживлённо – и не только оттого, что иностранные гости стремились поскорее ознакомиться с новой страной. Уже завершалось благоприятное время для навигации, начинался постепенно сезон штормов. И поэтому моряки торопились в сжатые сроки забросить свои грузы и забрать те, которые им следовало вывезти.
Вот потому-то на клинрельском рейде суетились многочисленные суда и их экипажи. Удивительно было видеть, как шнявы и шхуны соседствуют с новейшим теплоходом «Молотов», только минувшим летом добравшимся своим ходом с голландской судоверфи, где его строили. Лайнер доставил сразу несколько сотен пассажиров – не одних дипломатов и инженеров, но также многих других людей.
Несколько живописцев и фотографов рассредоточились по городу, запечатлевая его виды и облик морского побережья. Десятка три курсантов военно-морского училища прибыли для прохождения короткой парусной практики. Вполне резонно было решено, что «если они справятся в походе на настоящем старинном паруснике, то уж на современном боевом корабле точно не растеряются в любой ситуации».
Стояли в порту также суда из других стран – причём немецкие и британские транспорты предсказуемо держались на почтительном расстоянии друг от друга. Их экипажи, да и сами капитаны, когда оказывались рядом на берегу, старательно делали вид, что ни с кем не встретились и никого не замечают.
Из воспоминаний Леонида Карнаухова, впоследствии – контр-адмирала в отставке.
«В начале осени 1939 года вся наша курсантская рота должна была проходить парусную мореходную практику на учебном судне «Волга». Однако незадолго до отбытия в путь появились какие-то неопределённые слухи, что нам придётся ходить под парусом не на «Волге», а на действительно используемом парусном судне – и для этого посетить оказавшееся неведомым образом по соседству в апреле государство Вейрия. Сегодня, когда туда уже можно легко приехать любым видом транспорта, многие даже не могут представить, что в тот момент прямого удобного сообщения не было вообще.
Только до границы нас довезли на поезде. Выйдя из вагонов, нам пришлось вскоре пересесть на крестьянские подводы, чтобы добраться до ближайшего городка – и уже оттуда продолжить свой путь в специально присланных каретах. Лишь кажется, что поездка на карете – это романтика. На самом деле осенью это настоящее испытание. Как бы хорошо ни делали подобную повозку, как бы не затыкали в ней щели, всё равно холод пробирается, и спустя четверть часа самое большее начинаешь понимать, насколько любой грузовик выигрывает у такого транспорта.
Но мы были все как на подбор – крепкие, задорные молодые люди, которым само море по колено. Многие из нас уже побывали за время обучения на реальных судах – грузовых и пассажирских, и потому с недоверием смотрели на парусник, когда всё-таки после долгой дороги добрались до порта. Кто-то и вовсе заявил, что предстоящая практика никак не поможет нам в нашей морской профессии. Ведь впоследствии всё равно придётся использовать дизели, радиопередатчики, прочие технические достижения, а галсы и бейдевинды останутся лишь в памяти.
Однако вот настал момент подниматься на борт, и уже там мы всё-таки с интересом посматривали по сторонам. Ведь на следующую пару недель, как ни крути, эти помещения и палубы станут нашим домом. Как следовало по соглашению о практике, каждому выдали заранее походную униформу, но сапоги подбирались вейрийского образца.
После выхода в море сразу началась подготовка. В один день мы учились вместе с нашими инструкторами, которые также присланы были из училища, в другой – выходили в наряд, в третий занимались палубными работами. В таком точно порядке сменяли друг друга наши учебные группы: «Грот», «Фок» и «Бизань», смотря по тому, кто за какой мачтой закреплён.
Я и ещё несколько других курсантов сразу вызвался на работы с верхними парусами. Это было всё-таки несколько страшновато, подниматься по леерам почти к самой верхушке мачты, и смотреть, как снизу матросы и другие курсанты кажутся практически муравьями. Поневоле я судорожно вцеплялся руками во всё, что только можно. Мои соседи, яростно шутя, тоже давили в себе этот нутряной страх. Впрочем, мы и сами не заметили, как подобные высотные работы всего за несколько дней стали совершенно привычными и уже выполнялись автоматически.
Размещались мы в довольно большом кубрике – но и нас самих было немало, да и моряков из основной команды судна где-то следовало размещать. Поэтому там всегда было тесно, а днём ещё и шумно. Так как курение оказалось местным жителям совершенно чуждым занятием, те из нас, кто увлекался им, вынуждены были часто выходить наружу. Но в плохую погоду это очень неприятно, а после отбоя и вовсе невозможно; как только пробьют десять вечерних склянок, капитан или старший офицер – смотря по тому, кто оставался тут на дежурстве – запирал кубрик. Хочешь, чтобы его отперли, обращайся к тому же начальнику.
Вот так, невольно и без какого-то специального намерения даже, большинство из нас отучились от сигареты. Впоследствии некоторые всё равно продолжали увлекаться ей, а кто-то, с кем я переписывался позже, вернулись к этой привычке, правда. Но я уверен, что никто из них не стал бы бравировать подобным пристрастием и объявлять его неизбежным.
Пару раз мне довелось отстоять «собачью вахту». Вообще, судовые начальники очень строго следили, чтобы каждый хоть однажды прошёл через это наиболее неприятное для любого курсанта и даже действующего моряка испытание. Тогда мы ещё крайне плохо владели языками друг друга. Но даже из сбивчивых объяснений я уловил главную мысль: «тот, кто не готов работать, когда глаза слипаются и тянет в сон, может подвести и днём в бурю».
26 сентября 1939 года, штаб кригсмарине.
Штабные офицеры усердно начали работать над планом новой боевой операции, как только им поступил приказ. Собственно, он пришёл буквально час назад. Верховному командованию требовалось подготовить всё, чтобы высадить десант в одном из вейрийских портов. Несмотря на кажущуюся простоту этого действия и заведомое отсутствие сколько-либо эффективного сопротивления со стороны атакуемых, доставка средств и сил должна была быть хорошо продумана. Кроме того, следовало опасаться возможного – даже более чем вероятного – противодействия британской армии и флота.
Наконец, предстояло решить ещё один вопрос – овладевать ли сначала Данией, или же можно и нужно оставить её в тылу. В первом случае немцы обеспечили бы себе удобный плацдарм. Однако напрочь терялся эффект внезапности, сбивался бы темп боевой операции. Во втором варианте удавалось бы выиграть время и упредить любые возможные реакции. Впрочем, и тут был минус – неподконтрольная Ютландия потенциально могла стать удобной точкой для переброски британских и французских сил...
Тот же день, одна из столярных мастерских в Клинреле.
Мерно жужжал ручной токарный станок, на котором вытачивалась заготовка для новой лодки. Один из подмастерьев усердно подметал стружку,остававшуюся после каждого прогона. Затем, как только работа была успешно завершена, он обратился к мастеру:
- Интересно, долго ли мы будем использовать прежнее оборудование? Или уже очень скоро станем закупать новые станки за границей?
Мастер не сразу нашёл, что ответить. Затем окинул взглядом помещение ещё раз, вздохнул и сказал:
- Это зависит от того, что мы станем делать. Пока что хватает и тех станков, что есть. Если поступит заказ из-за рубежа, то, само собой, нужно будет соответствовать. Хотя… думаю, торопиться не станет никто. Сначала нужно обучиться, потом уже ставить новые машины. Вот когда скажут «пора лично ехать за границу и осваивать необычные приёмы», тогда, значит, вскоре и придёт иная оснастка. А пока что можно об этом попросту не думать.
Поздний вечер, 26 сентября 1939 года. Окраина Вейрдаля.
Уже практически все почтенные и спокойные жители страны, законопослушные по крайней мере, погрузились в сон. Даже многие работники полиции и представители городской стражи последовали их примеру, даже большинство военных сделали точно так же – кроме командиров и часовых, конечно же. Однако в одном из вейрдальских зданий, похоже, бодрствование было в самом разгаре.
Что же это было за здание? Главная городская больница. Переполох-то после перемещения прошёл, но необходимость помогать больным и пострадавшим никуда не делась. И вот только сейчас, после очередной смены, собрались работники клиники, чтобы вкратце обсудить недавно поступившие сведения.
Обсуждение решили начать с «малого»: с описания общего положения дел за границей. Из-за того, что нормальный перевод ещё только зарождался, даже это вызывало немало сложностей. Однако же, если не делать ничего, и ждать, пока будет полная готовность, если откладывать освоение перспективных приёмов диагностики и лечения, сотни и даже тысячи людей могут умереть в мучениях, стать калеками или обременить своих близких, хотя была возможность тому помешать.
Предметом сегодняшнего собрания сделали методы хирургической помощи при огнестрельных ранениях. На завтра был назначен доклад о распознавании отравлений ядами и немедленной помощи в таких случаях. На послезавтра пригласили выступать именитого профессора из университета – вместе с помощниками он должен был дать первую характеристику мастерства британских и немецких врачей.
Раннее утро 27 сентября.
Британский патрульный самолёт шёл над северо-восточной частью Северного моря. Сейчас там то и дело появлялись немецкие подлодки – сильно осмелевшие после того как стало понятно, что хозяева этих вод неспособны ещё дать настоящий отпор. Однако планам Британии присутствие этих лодок никак не соответствовало. Потому командование Гранд Флита настоятельно требовало от подчинённых: постоянно контролировать обстановку, чтобы можно было вовремя принимать эффективные меры.
Вот потому-то и летали самолёты с наблюдателями, которым ставилась чёткая задача: вовремя обнаруживать выдвижение германских субмарин и надводного флота. Как минимум, чтобы исключить тайное использование вейрийских акваторий и островов для скрытого базирования сил, которые могли бы ударить по самой Англии либо помешать её флоту и авиации.
И, надо сказать, опасения эти не были напрасными. В какой-то момент разведчик сообщил, что наблюдает перемещение сразу двух Ю-ботов, которые явно шли на ловко замаскированную базу. Вскоре в этот район прилетела уже целая поисковая эскадрилья и зашло соединение британских кораблей. После полутора суток напряжённых поисков к вечеру 28 сентября на стол главы великобританского адмиралтейства лёг доклад. Там указывалось, где находится тайная операционная база кригсмарине, сколько сил на этой стоянке предположительно находится.
Выводы были однозначны. Германия тайно использует один из необитаемых островов, расположенный в территориальных водах Вейрии. Уже через 3 часа британский посол предъявил ноту с предложением оказать силовую помощь для вытеснения самовольно использующих территорию этой страны зарубежных войск.
15 часов дня 28 сентября. Экстренное заседание вейрийского генерального штаба.
Генералов и высокопоставленных офицеров пришлось буквально «дёргать» в их домах, собирать в разных уголках столицы. И всё-таки, с учётом медленных гужевых сообщений, на эту вроде бы простую акцию пришлось потратить более 3 часов. «Если бы речь шла о настоящей войне, нас бы за это время дважды разбомбили бы», мрачно думали собравшиеся. Однако на очереди стояла иная, не менее острая проблема.
Следовало решить – как именно отвечать на английский ультиматум (то, что это ультиматум, пусть и выраженный в безупречно корректной форме, сомневаться не приходилось). И любое решение однозначно имело как положительные, так и отрицательные стороны. Если англичане выгонят немцев – не обоснуются ли они сами в тех же гаванях, и как уже их затем оттуда «попросить»? Если же сблизиться с Германией и дать ей делать всё, чего она желает – не станет ли это также верной дорогой к поглощению страны, причём гораздо более быстрому и решительному.
В итоге так ни к какому последовательному выводу собрание военачальников прийти и не смогло. Его общее настроение выразил командующий кавалерией:
- Перед Вейрией два пути – стать придатком Германии или же верным слугой интересов Лондона. Иного выбора эти игроки нам предоставлять не собираются, а противостоять им сами по себе мы не сможем. Попросту не имеем для этого достаточных сил и средств.
Новый раунд обсуждения начался было в 17 часов, однако в это самое время на собрание явился Валиман. Он начал с того, что внимательно выслушал аргументы всех споривших, какую сторону выбрать (аргументы довольно слабые и беспомощные, прямо скажем). Лишь вникнув в суть дела и немного ещё понаблюдав за ходом дискуссии, король взял слово:
- Нам в любом случае нужно будет делать какой-то выбор – это факт. Однако же, хоть мы и не можем уклониться вовсе от определённого решения, но принять его можем и должны сами. Поэтому следует обозначить обеим сторонам чётко: итоговое решение, со всеми деталями и нюансами, будет объявлено им ровно через 7 дней.
Выдержав короткую паузу, Валиман продолжил:
- Безусловно, этого времени нам не хватит, чтобы усилить армию и флот, но вот на то, чтобы немного глубже узнать про обе стороны, нужно сосредоточить максимум усилий. Наши знатоки истории уже изучают внимательно всё, что только можно, о прошлых событиях в Англии и Германии; вам, генералам, следует потратить ближайшие дни в первую очередь на то, чтобы охарактеризовать их текущее положение. Я очень рассчитываю, что к утру второго октября вы предоставите мне обстоятельные доклады об этом. И тогда, пусть и придётся принять окончательное решение, с кем пойдёт наша страна, но никто не дерзнёт заявить, что оно утверждалось бездумно!
В 8 часов вечера того же 28 сентября Торвен и Сейвра находились в харчевне. Обычно всегда бодрый и энергичный принц сейчас… был не мрачен, а, скорее, сумрачно сосредоточен. Его спутницу также было не узнать. Оба хладнокровно ковыряли пищу вилками, но не нужно было быть великим психологом, чтобы определить – мысли их витают где-то очень далеко, и прервать эти размышления нет возможности.
Что ж, раз мысли нельзя остановить, значит, ими можно хотя бы поделиться друг с другом. Поскольку было ясно, что они думают об одном и том же, беседа началась без обиняков. Торвен спросил:
- Вот сейчас, зная твою изворотливость и ловкость в делах, мне очень интересно – как бы ты поступила, будь окончательное решение за тобой?
Принцесса мягко, сдержанно улыбнулась:
- Ни за что не поверю, что у тебя также не найдётся хотя бы какого-то предположения на этот счёт. Открой его, и затем посмотрим, какая мысль будет лучше, какая дорога надёжнее.
Торвен поднял руки в выразительном жесте:
- Ладно, ладно… уела. Да, конечно, у меня тоже есть кое-какой замысел. Следует найти ещё одну внешнюю силу (желательно максимально далёкую от нас) и предложить ей присутствие на нашей земле. Хотя бы парочку небольших гарнизонов пусть имеют – это уже может остудить горячие головы.
Сейвра спросила:
- Но кто бы это мог быть, ведь тех, кто не просто далёк от нас, но и достаточно силён, чтобы заставить с собой считаться, не так уж и много?
- Ты права, напряжённо кивнул её собеседник. По сути, были бы только два варианта, и оба – едва ли подойдут. Об обоих странах мы едва знаем… Первая из них – это так называемые Североамериканские Соединённые Штаты (ну и названьице, попробуй выговори, усмехнулся он). Страна вроде бы с очень мощным хозяйством, как все говорят, но с чисто символической армией. А самое главное – поперёк Англии ради нас они не пойдут точно.
- Ну а что же со вторым вариантом? – полюбопытствовала девушка.
- Это – так называемая Япония.
- Она же в тесном союзе с Германией состоит… и всё, что мы можем ей предложить, точно не отменит и даже не ослабит этого союза…
- Это точно, кивнул Торвен. Ну что же, теперь твоя очередь откровенно высказываться.
Сейвра откинулась в кресле, её взгляд стал рассеянным, а плечи опустились:
- Как я ни прикидывала, но додумалась только до одного – предложить англичанам, чтобы мы сами выкинули немецких захватчиков со своей земли.
Принц удивлённо вскинул брови:
- Послушай… Ведь как бы ты ни была далека от военных дел, не можешь не понимать, что это не в наших силах?
- Но может быть, попробовать договориться, чтобы в Англии обучили и снарядили хоть 2–3 тысячи наших солдат и несколько сотен моряков, чтобы в бой шли вейрийцы, а не иностранцы…
Торвен покачал головой:
- Две, три, даже пять тысяч бойцов в нынешних войнах это сущая мелочь. А по-настоящему значимую силу подобным способом не получить. Так что всё-таки, похоже, придётся встать под чужое знамя.
Новые ростки
20 сентября 1939 года последние французские части, ранее введённые на немецкую территорию, окончательно покинули её. А 29 числа было опубликовано соглашение, согласно которому СССР получал в аренду военно-морские объекты в Лиепае и Вентспилсе. В тот же день утвердили и другой договор – согласно ему в состав Литвы возвращался захваченный ранее поляками район Вильно, а на литовской территории размещались советские гарнизоны.
Об этих новостях – благодаря всё более активному использованию радио – в Алвейре узнали достаточно быстро. И уже 30 сентября Торвен и Лирвен обсудили их во время очередной прогулки в дворцовом парке. Беседу начал принц.
- Итак, как бы кто не старался, избежать втягивания в это противостояние, по всей видимости, невозможно. Если даже Польша и Чехословакия (последнее название он произнёс с видимым напряжением) не сумели избегнуть поглощения, хотя возможностей у них имелось не в пример больше, чем у нас…
- Хватит ныть!, оборвала его королева. Я тебя не узнаю. Был крепкий, решительный воин, а становишься нюня какая-то.
- Но – что же теперь предпринять?
- Для начала, Торвен, перестать бегать и кудахтать. Именно сейчас, как никогда прежде, важна голова. Ты же уже знаешь, что 2 октября королевство обязалось объявить о своём окончательном решении… и понимаешь, конечно, что это не тот случай, когда можно будет взять слово назад и всё переиграть?
- Разумеется.
- Вот и отлично. Я сейчас еду на встречу со знатоками истории, к вечеру – посещу генеральный штаб. Нужно знать, что надумали там и там, что из себя представляет английская и немецкая история, и что у этих стран сейчас в настоящем. Ты едешь со мной, и это не обсуждается. Утром завтрашнего дня расскажешь, какое мнение у тебя сложилось. И завтра ещё раз съездим на такие же встречи. Чтобы на решающем совещании – опять же завтра, только поздно вечером – был полностью готов высказать своё мнение.
На то самое судьбоносное совещание вечером 1 октября 1939 года Торвен явился в простой, но совершенно новой военной форме. Ранее он никогда не использовал подобный наряд для официальных обсуждений, предпочитая появляться там в мантии, изящной изогнутой шляпе и кожаных перчатках. Подобная смена образа многое сказала внимательным людям: любому генералу и придворному, присутствовавшему на совещании, стало ясно – это своего рода внешний знак окончания прежней эпохи.
Обсуждение инициировал, естественно, сам Валиман. Он объявил:
- Итак, я жду, что вы все – те, у кого есть что сказать по существу – кратко изложите своё мнение. Затем быстро определимся и склонимся, к какому же решению нам перейти. Время на сбор сведений у нас было, и вполне достаточное, настала пора ускоряться.
По традиции, порядок выступлений определялся на таких встречах строго самим королём. Предпоследнее выступление досталось начальнику генерального штаба. Убелённый сединами генерал поднялся со своего кресла и кратко подвёл итоги предыдущих высказываний:
- Итак, восемнадцать голосов за сотрудничество с Германией, двадцать за помощь Англии. Решительного перевеса нет, ваше величество. Соответственно, окончательный вердикт всё же за вами…
Король не стал торопиться. Он поднялся со своего места, сделал несколько шагов сначала в одну, потом в другую сторону, и, наконец, произнёс посреди оглушительной тишины, в которой даже звук маятника на стене казался громом небесным:
- До сих пор ещё не все всё-таки высказались. Объявляю последнее слово, и после этого уже – подсчитываем действительные мнения и вносим их в протокол.
Сейвра поднялась со своего места (все поняли, что речь шла именно о ней), поскольку как раз она до сих пор действительно так и не выступила. Почти моментально совладав с собой – как перед броском в холодную воду – принцесса с расстановкой произнесла:
- Я внимательно рассмотрела всё, что успели к нам доставить об этих странах, Германии и Англии, об их прошлом. Обе они смотрят на все остальные государства как на свой обед, и вы это прекрасно знаете. Но разница в том, как именно они склонны этот свой обед готовить…
Немецкий принцип состоит в том, чтобы как можно скорее раздербанить всё и ни с кем не делиться. Есть едок, есть кушанье, а всё остальное – глупые сантименты.
Английский принцип тоже может быть таким точно… иногда, при особом нетерпении или упрямстве со стороны «еды». Но обычно всё-таки некоторую волю, хотя бы поверхностную, оставляют даже и побеждённым. В той же Индии вроде бы не сразу тронули местных начальников, далеко не сразу.
Моё мнение – нужно, хоть и очень осторожно, склониться в сторону Англии. Безусловно, её представители ловки. Но на поле ловкости у меня и у наших дипломатов есть хоть какие-то шансы. На поле силы шансов нет вообще.
Сразу после этого Валиман почувствовал – вот он, окончательный итог! И спустя несколько секунд провозгласил:
- Итак, мы приглашаем англичан. Но – только на море и в воздухе. Добраться до нас могут лишь корабли – морские и летучие. Так пусть британцы покажут, как умеют с ними бороться. А в договоре с ними должно быть прописано чётко, что их армия сухопутная, не считая артиллеристов для борьбы с кораблями плавучими и кораблями летучими, появится на нашей земле не раньше, чем войско немецкое решится ворваться к нам, и покинет её не позднее чем через две декады после вытеснения последнего немецкого солдата отсюда.
Где именно будут помещаться союзные силы – ещё предстоит решить. Охотно предоставим им любую гавань, удобную для действия против германских сил. Но будем пристально следить, чтобы не распространялось их присутствие дальше отведённых по соглашению мест – если не будет в том нужды самой крайней.
И ещё. По образцу держав иностранных учреждаю я с сегодняшнего дня министерство безопасности. Ранее дела его были разрознены и слабы, теперь же они соберутся в одних руках – и да будут те руки ответственны и тверды!
Сразу после совещания Лирвен и Сейвра отправились освежаться на открытом воздухе – и заодно перекинуться короткими репликами под впечатлением от только что произошедшего. Первой прервала молчание королева.
- Уверена ли ты, что точно сумеешь обвести британцев вокруг пальца и подтолкнуть к тому решению, которое нужно нам?
- Сейчас всё так сложно, что ни в чём нельзя быть уверенными. Но надо же хотя бы пытаться что-то предпринять, ослабить ту удавку, которая затягивается на шее у нашей страны.
- Надеюсь, что ты не ошиблась, и слабое место этой петли на самом деле находится в Лондоне. Потому что если оно не там…
- Потому что если оно не там, то даже тени шанса на выживание у нас не останется, с тяжёлым вздохом подвела итог принцесса.
Вечером 2 октября 1939 года вейрийский посол был вызван в МИД Германии. Он уже такое развитие предполагал – и потому рассчитывал, что будут к чему-то призывать, начнут предлагать какие-то уловки, чтобы разрушить складывающиеся взаимоотношения. Однако же Риббентроп, хотя и был внешне корректен и сух, на деле едва мог скрыть свои истинные намерения – да и не особенно старался это сделать.
- Господин посол! Ваше правительство решило играть с огнём. Германия и немецкий народ не прощают тех, кто идёт против нас. Вам ещё предстоит сильно пожалеть о сделанном выборе. И когда бедствия обрушатся на вашу землю, винить в них нужно будет не кого-нибудь, а ваших недалёких политиканов, которые поддались на лживые заверения Джона Буля. Вы, как и многие другие, намерены преградить нам путь к достижению жизненного пространства – но эта ставка обречена на провал. Я очень надеюсь, что в скором времени ваше правительство поймёт, какую ошибку оно допустило, и не станет более бороться против неизбежного!
Эта едва завуалированная угроза привела, однако, к противоположному результату. Узнав о ней, большинство сколько-либо влиятельных персон Вейрии сочло, что выбор британской стороны был безусловным благом.
- Если в Берлине вот так грубо обращаются всего лишь потому, что мы решили защищать себя, пусть и чужими руками… то что же было бы, стань мы союзником Германии? Нас бы просто третировали и поставили в стойло, не дали бы даже рыпнуться в ту или иную сторону. Так что ничего не остаётся, кроме как продолжать тот же курс.
Даже сам Валиман, немного подумав, 4 октября на очередном обеде изрёк:
- Только что мы избежали великой опасности. Теперь, благодаря сотрудничеству с британским львом, нам ровным счётом ничего не угрожает.
И в самом деле, под впечатлением от плохо завуалированного немецкого ультиматума, вейрийское правительство даже само настояло на том, чтобы как можно скорее выполнялась переброска английских авиационных и морских частей. Между тем, выяснилось, что практически всё необходимое для снабжения им придётся тащить по морю на большое расстояние. Как мы помним, Вейрия в технологическом плане примерно соответствовала 1780 году, и моментально исправить это было никак невозможно, конечно. Поэтому кое-что удавалось изготовить или получить на месте, но все технически сложные вещи – без вариантов, требовалось доставлять издалека.
Фактически, уже в считанные дни выяснилось, что поддержка подобного союзника заставляет англичан «стоять нараскоряку». Но и отказаться от присутствия на севере Европы было никак невозможно. Если позволить немцам беспрепятственно туда залезть, то они получили бы не только ряд ценнейших минеральных ресурсов, но и возможность спокойно налетать на Англию ещё и с северо-востока. Кригсмарине существенно расширили бы и улучшили свои операционные перспективы, а гоняться за ними Гранд Флиту всё равно бы пришлось в итоге – но уже не с совсем ясными перспективами.
В сложившейся ситуации, однако, немцы почуяли очень приятную для себя перспективу. Чем больше кораблей и самолётов перебрасывалось на север, тем меньше их оставалось для защиты Франции – а затем, потенциально, и для защиты самой метрополии. Да, французская армия казалась страшной, почти непобедимой – сказывался стереотип времён прошлой войны. Да, все знали про линию Мажино. Однако же – тем важнее казалось нанести удар в самое выгодное время, пока невозможна будет действительная помощь с Острова…
Впрочем, в Лондоне полагали, что всё не так уж плохо. В самом деле, казалось, что поползновения Германии к новым завоеваниям исчерпаны. Всё, что требовалось, Рейх на западе уже получил. Франция сильна. На западе и на севере щит антигерманский в целом достаточно силён, чтобы обеспечить эффективный отпор…
12 октября 1939 года. Младшая принцесса Элвинна, 14 полных лет.
Сегодня она впервые посетила совещание, на котором говорили о ближайших планах по развитию новых ремёсел. Затем – побывала на встрече опытных врачей, обсуждавших открывающиеся сейчас перспективы лечения. Если кто-то решил бы, что для столь прелестного аристократического дитя эти темы были скучны, и гораздо больше интереса вызвали бы новые платья, танцы и светские сплетни, то это стало бы серьёзнейшей ошибкой.
Собственно, при внимательном наблюдении за Элвинной не осталось бы сомнения: она очень далека от стереотипного образа принцессы. И если тренировки по владению мечом, копьём и луком, по стрельбе из мушкета (а с недавних пор – ещё и из револьвера и даже из «Арисаки») можно было бы объяснить подготовкой к опасностям, которые подстерегают любое влиятельное лицо, связанное с правящей династией, то вот иные черты поведения уже выходили и за эти пределы…
Посмотреть хотя бы на её библиотеку… Нет, там были, конечно, и подобающие вполне статусу художественные романы, лёгкое чтение, без которого до недавних пор «вращаться в свете» было совершенно невозможно. Те, кто не знал бы таких сюжетов, сразу делались в глазах публики изгоями, невежами и глупыми чудаками. Но – Элвинна не уделяла подобным сочинениям ни минуты внимания сверх того, что от неё требовали.
Ещё до перемещения страны в её руках бывали то исторические хроники, то отчёты о путешествиях, то сочинения об искусстве мореплавания. Ну и многие прочие чисто практические материалы, которые, вообще-то, необходимы и для полноценного управления.
Когда Вейрия столкнулась с ранее небывалым по серьёзности вызовом для самых основ своего существования, Элвинна и вовсе забросила светские премудрости, благо, поначалу контроль за её кругом чтения ослаб: взрослым стало вовсе не до того. С восторгом она устремилась знакомиться с каждым новым необычным сообщением о природе и технике, которые сыпались теперь в изобилии. Последовавшие вскоре попытки «вернуть её в нормальное дворцовое русло» натолкнулись на просто гранитное её же упорство. Вникнув в суть проблемы, и Валиман, и Лирвен только тяжело вздохнули: «видно, теперь так и будет… остаётся только смириться».
Но не стоило бы считать Элвинну и шаблонной «заучкой-отличницей», которая только и успевала, что переходить от одной книги к другой. Наоборот, даже в нынешних тяжелейших для страны и её правительства обстоятельствах, она не прекращала заботиться о целостности. Каждый день, несмотря на острый недостаток времени, её видели то бегающей по окрестностям, то фехтующей всё-таки в тренировочном зале для гвардии. При всём этом Элвинна не упускала ещё случая выдать остроту про «излишне гибкую» Сейвру. Услышав одно из таких высказывания, Лирвен покачала головой:
- Возможно, прямолинейность её погубит.
Сейчас, когда первая тревога улеглась, по настоянию Сейвры, не желавшей, чтобы «эта малолетняя особа портила мне политику», то есть – мешала бы договариваться с британцами и добиваться постоянной поддержки, Элвинну отправили в своеобразную полу-ссылку. Официально всё выглядело, впрочем, чинно-благородно. Её отправили набираться практического опыта управления, как будто, и – не нашли для этого места лучше, чем на севере страны, в краю угрюмых шахт и суровых, как скалы, углежогов и лесорубов.
Там, во владениях холмовластителя (вейрийский аналог графа) Минланса, управлявшего областью одной из ключевых дорог, Элвинна и находилась. Сейчас, 12 октября, она заглянула к камнедержцу (вейрийскому аналогу земного барона) Фынвику, чтобы посмотреть, как он управляет своим укреплённым селением и как обеспечивает заготовку дров на зиму.
И всё-таки много позже младшая принцесса с теплотой будет вспоминать уроки, усвоенные в этой полудикой местности. Хотя тогда ей пришлось подобное странное заточение не по вкусу. Элвинна не упускала случая прочитать хоть что-то – несмотря на то, что книг в этой глуши почти не было, именно поэтому каждый текст приобретал для неё особую ценность. По настойчивому требованию Валимана в её багаж был добавлен радиоприёмник. И именно там, где новости доходили «в час по чайной ложке» подобная «дверка в большой мир» стала настоящей отдушиной.
Первоначально на Элвинну смотрели как на чуждый северу прелестный цветок. Им можно восхищаться, его следует оберегать… но только попробуй подвергни его суровому испытанию – увянет в момент. Переломить это поверхностное мнение оказалось непросто, потому что ранее сюда тоже частенько приезжали типичные светские хлыщи. Грустили отчаянно по разбитной и удалой столичной жизни, запоминались скандалами и экстравагантными приключениями, швырянием деньгами. Редко кому из таких отпрысков благородных семейств везло. Гораздо чаще они даже после того, как возвращались из этих мест, пускались во все тяжкие, и очень скоро ими начинали заниматься уже не родственники, а судьи.
И всё-таки постепенно даже самые рьяные скептики начали осознавать – Элвинна отличается в корне от десятков тех, кто ранее бывал тут «на исправлении». Вопреки своему колоссально могущественному статусу, она не пробовала кого-либо «строить», требовать к себе завзятого уважения – только потому, что носит свою фамилию. Наоборот, порой без подсказки многие новые люди в окружавших её компаниях попросту не могли распознать, с кем же имеют дело. Да и после раскрытия личности сначала думали обычно, что их глупо разыгрывают.
Впрочем, всё больше внимания привлекали и приходившие из большого мира новости. А они оставались неутешительными. Становилось ясно, что крупного столкновения всё-таки не избежать, и произойдёт оно, скорее всего, уже очень скоро. Вот только даже наиболее пессимистично настроенные люди не предполагали, насколько стремительные и грозные события развернутся в самом ближайшем будущем, и в какой степени повлияют на последующую участь Вейрии.
Первые последствия
15 октября 1939 года, северо-восток Северного моря.
Крейсера «Дайомед», «Шеффилд» и «Кардифф» утюжили своими орудиями один из вейрийских островов. Тот самый, где несколько ранее обосновался немецкий гарнизон и временная база подводных лодок. Сейчас гарнизон рассеялся и оттянулся в отдалённую часть острова, пытаясь хотя бы таким способом избежать решительного поражения.
Подлодки оказались застигнуты врасплох. Только одной субмарине удалось вовремя погрузиться, и медленным ходом она сейчас уходила в сторону германских вод. Её командиру и экипажу оставалось лишь надеяться, что они отойдут достаточно далеко, и английская эскадра потеряет к ним интерес, а собственные немецкие силы успешно прикроют от нападения. Трём другим лодкам повезло меньше. Две из них, находившиеся в надводном положении на стоянке, оказались накрыты огнём практически сразу же. Ещё одна совершила экстренное погружение – но с неполным экипажем, и к тому же английский самолёт сразу накрыл её двумя глубинными бомбами. Поэтому сейчас этот избитый Ю-бот лежал на мелководье, и подводники с него спешно выбирались наружу через торпедные аппараты… чтобы, всплыв, сразу же оказаться в руках торжествующих победителей.
Казалось, триумф был полным. Захватчики изгнаны, и вряд ли сунутся в ближайшее время, чтобы повторить свою колонизацию. Английские моряки обследовали остатки разгромленной полевой стоянки, и сочли выбор немцев вполне разумным.
- Мы сами будем базироваться здесь. Тут есть все условия, даже до ближайших портов не так уж далеко, заявил командующий соединением кораблей коммодор Дженкинс.
Тем не менее, каждая новая база, каждая точка, которую приходилось оборонять, поневоле растягивала британские силы. К 20 октября на северо-востоке северного моря разместились пять крейсеров и авианосец, в Ботническом заливе – три вспомогательных крейсера, в одной из удобных бухт поблизости от Клинреля – шесть эскадренных миноносцев. Ещё через несколько дней к этим силам добавились также минные тральщики, а для более эффективного охранения с земли и с воздуха к концу октября в каждой из этих баз разместились подразделения ПВО, отряды морской пехоты.
Сами вейрийцы относились к подобному положению вещей с пониманием. К тому времени ведь вполне стало ясно, что собственными силами обеспечить защиту от германских поползновений окажется невозможно. Присутствие иностранных войск в таком случае казалось меньшим злом, поддержкой, позволяющей выжить в наиболее сложный период.
К тому же возможность играть хоть какую-то роль в международной политике (пусть и в качестве базы для кого-либо, а не чисто самостоятельного игрока) всё-таки лучше, чем когда тебя просто бьют и захватывают, а возможности сопротивляться нет.
Безусловное воодушевление испытывали и торговцы. Теперь у них появился, с одной стороны, хороший, надёжный источник сбыта – чтобы не везти ещё и продовольствие, простые ткани и другие обычные вещи сюда, англичане охотно покупали их на месте. С другой стороны, когда гавани стали безопасны, налаживался постепенно и подвоз британских промышленных товаров. Правда, последним обстоятельством оказывались скорее недовольны ремесленники и владельцы мастерских. Администрация на местах оказывалась между двух огней, а в начале ноября жалобы стали поступать уже и в столицу.
17 октября 1939 года. Алвейр, казарма дворцовой охраны.
В этом помещении бывало, нет смысла скрывать, всякое. Когда-то в давние времена здесь даже плелись заговоры с целью размещения желаемой фигуры на престоле. И влиятельные персоны, которым определённое лицо во власти не нравилось почему-либо, обращались в первую очередь как раз к гвардейцам. Потому что твёрдо знали – в их руках сила и мощь, кто охраняет правительство, тот его и может контролировать.
Но сейчас о былых временах напоминали лишь портреты в коридоре, ведущем к кабинету командира охраны. Вот уже много десятилетий висели они – в том числе и изображения тех видных лиц, которые в прошлом сыграли роль, прямо скажем, неблаговидную. Пытались в интересах своих – а может быть, и каких-то зарубежных держав – попробуй в этом разберись, ведь такие дела прикровенно делаются, и вряд ли кто-то станет просто так признаваться, если нет совершенно неопровержимых доказательств, протолкнуть к власти своих ставленников.
Но – даже и такие командиры гвардии удостоились своего места в импровизированной галерее. Потому что не отменишь ведь того факта, что они когда-то руководили войском и даже добивались существенных успехов. Достаточно просто помнить, что их роль – неоднозначная.
Сейчас, впрочем, в этом здании не предавались размышлениям об истории страны вообще и гвардии в особенности. Хватало забот и без того. Сегодня здесь собрались, чтобы обсудить важнейшую тему – как именно обеспечивать безопасность дворцового комплекса и его обитателей на случай нападения извне.
- Эти, как их, пулемёты нужно купить в первую очередь, настаивал начальник столичного гарнизона.
- Нет, прежде всего, следует приобрести какие-нибудь револьверы, чтобы наши бойцы не были беззащитны в ближнем бою! – возражал его заместитель.
Эта дискуссия тянулась уже не один день, и напрасно казначейство просило спорщиков принять наконец то или иное решение, чтобы скорее выделить средства и подать заказ зарубежным поставщикам. Никто не хотел уступать и признавать свою неправоту.
Внезапно на улице просигналил клаксоном какой-то автомобиль. Это было ещё в новинку – и потому спорящие перестали разговаривать, моментально бросились к окнам, чтобы посмотреть, что именно там происходит. Как оказалось, то подъехал командующий британской группировкой войск в районе Алвейры. Он решил обсудить с местными военными взаимодействие на случай высадки немцев или внезапного морского налёта с их стороны. В течение следующих нескольких часов именно об этом и шла интенсивная беседа.
- Вот если появятся крейсера, тогда следует организовать разведку вот в этих двух местах…
- В случае высадки десанта около Клинреля надо будет отводить эвакуируемых вот в эти и эти районы. Учтите, что после доставки их морем ваша задача – не только прикрыть от возможного нападения, но и предотвратить преждевременную огласку.
- Если начнётся воздушный налёт, мы постараемся, конечно, отразить его. Но многое зависит и от вас самих. Готовы тушить пожары и разбирать завалы?
- Конечно, готовы, а что именно нам ещё остаётся?
Тогда же, 17 октября 1939 года, одна из британских военно-морских баз. В 30 километрах западнее Клинреля.
Экипаж крейсера с сомнением осматривал имеющиеся там морские причалы. Они были обустроены ещё лет двадцать пять назад – и создавались под гораздо более мелкие деревянные суда. Для британского военного корабля такие пирсы едва ли подходили. Но выбирать не приходилось, потому что некогда было ждать, пока обустроят более подходящие опоры.
К причалу подлетел на полном ходу стремительный торпедный катер. Он остановился резко, практически моментально. Не происходи это на закрытой военной базе, периметр которой постоянно контролировался и тщательно охранялся, сюда уже устремилось бы множество зевак, которые постарались бы уловить малейшую деталь.
Поэтому никто не видел, как начали грузить туда торпеды и горючее, как моряки ходили по площадке, и как командир внимательно следил, чтобы погрузка происходила полностью безопасно. Всё-таки дело касалось оружия и боеприпасов, горючего груза, и потому местным докерам подобные работы англичане не доверили бы в любом случае – даже будь те достаточно компетентны. За подобный допуск, независимо от его последствий, очень легко было бы и с погонами расстаться, подвергшись суду военного трибунала.
Поздний вечер 17 октября 1939 года. Пилот немецкого самолёта-разведчика, наблюдающего за подходами к проливу Каттегат.
Активное присутствие англичан, конечно, пришлось Германии совсем не по вкусу. И поэтому требовалось, как минимум, постоянно смотреть за тем, что они делают. Особое раздражение в Берлине предсказуемо вызывало появление каждого нового британского судна в Балтийском море. Но – лишь до поры до времени преобладало это настроение.
Постепенно приходило понимание: Англия перенапряжена, у неё не хватает толком сил, чтобы оберегать и свою территорию, и земли всех союзников. Рано или поздно это перенапряжение, конечно, должно было привести и к разрыву. Он уже назревал, готовился исподволь. Вопрос состоял лишь в том, где и когда произойдёт крушение, и что дальше предпримут немцы, смогут ли они воспользоваться открывшимся шансом?
Впрочем, в Вейрии в подобные тонкости мало кто вдавался. Там видели зримую, явную мощь британцев, то, с какой лёгкостью те отогнали немецкие силы. И полагали, в основном, что подобный успех будет достаточен, чтобы и в дальнейшем не происходили новые покушения с немецкой стороны, чтобы заведомо исключить дополнительные вылазки и рейды.
Так, даже многоопытный Валиман, общаясь с корреспондентами зарубежной прессы 18 октября 1939 года, заявил: «Теперь безопасность нашего государства в целом обеспечена – осталось дождаться, пока Германия не будет разбита окончательно в предстоящих схватках. Учитывая, что однажды она уже потерпела поражение, ожидать решительного успеха придётся не так уж долго».
Такая публикация сразу вызвала шквал негативных реакций в немецкой прессе. Общий тон оказался примерно следующим: «Вы против кого выступили-то, а? Вы хоть понимаете, что теперь нам нет иного пути, кроме как сживать вас со света». Одновременно пресса британская в самых восторженных красках расписывала блистательные победы Королевских ВВС и ВМФ, говорила, что враг повержен и впредь не рискнёт соваться в сферу влияния Лондона.
Между тем, пока журналисты и радиоведущие изобретали красивые формулировки, призванные объяснить, что именно их страна одержала верх, военные продолжали настойчиво работать. Каждый день в вейрийские порты прибывали сотни тонн новых военных грузов. 20 октября 1939 года появился первый полевой аэродром – там базировалось аж полсотни разведчиков «Москито» и десятка полтора бомбардировщиков. Наблюдавшие за полётами таких машин местные жители окончательно успокоились как будто, и решили, что их действительно никто не тронет более.
Естественно, это была не более чем опасная, поверхностная иллюзия. В реальности же Германия отнюдь и не думала «успокаиваться и браться за ум». Наоборот, она готовилась к следующему, гораздо более решительному и значимому, шагу.
22 октября 1939 года. Район Касселя.
Около полусотни танков выгружали с поезда на одном из небольших полустанков. Он был плотно окружён полицией – поэтому случайных людей в том районе быть не могло, и никто не смог бы просто так узнать, что именно происходит на этой железнодорожной станции. А происходило вот что: предыдущим поездом туда же приехали экипажи боевых машин. Когда наступила ночь, танки один за другим направились в сторону ближайшего объекта, предназначенного для их размещения.
Но ещё раньше, чем это произошло, в другом месте к западу от Рейна выгружали дополнительные снаряды на одном из армейских складов. Для их хранения уже было обустроено дополнительное здание – как положено, со всеми предусмотренными мерами безопасности. За зарешёченными окнами можно было расположить десятки тысяч зарядов для противопехотных пушек – и столько же для противотанковых.
Также то и дело перебрасывали на запад и северо-запад Германии дополнительные пехотные подкрепления. Как нетрудно понять, так шла подготовка к вторжению во Францию – с обходом основной линии укреплений. Эта идея для германского командования становилась всё более соблазнительной по мере того как англичане растягивали свои силы. Ведь им требовалось ещё и в метрополии держаться, и оборону Мальты усиливать, и в колониях гарнизоны крепкие поддерживать.
При этом, естественно, сконцентрироваться в случае необходимости на поддержке французских войск получилось бы с большим трудом – если вообще получилось бы. Оттого Германия с напряжённым предвкушением ждала, когда британцы ещё больше войск и кораблей перебросят на север. Чем сильнее их позиция в Вейрии, полагали в обоих генеральных штабах вермахта, тем выше шансы, что получится стремительным ударом с фланга нанести Франции катастрофическое поражение.
А вот их французские коллеги не унывали. Они отталкивались от опыта предыдущей мировой войны, и полагали, что укреплений линии Мажино окажется более чем достаточно для остановки любого прорыва. Особой необходимости в английской поддержке в Париже не видели, предпочитая полагаться на собственные силы и считая их более чем достаточными даже при наихудшем возможном развитии событий.
И всё-таки катастрофа была совершенно неизбежной. Раз немцы не могли добраться до руд на крайнем севере Европы, то тем значительнее для них становилась роль ресурсов Франции. Соблазн бить противников по частям также оставался очень и очень силён. Наконец, преобладание на континенте, согласно замыслу берлинских стратегов, должно было стать решающим аргументом, убеждающим английское правительство прекратить противодействие Рейху.
Поэтому 25 октября 1939 года, после долгих колебаний, был наконец подписан приказ, который предусматривал скорое начало боевых действий. И 1 ноября немецкие войска начали обходное вторжение через Бельгию и Нидерланды...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге