Неторопливая хроника: Гроза очищающая

Вспышки разочарования

Сообщение об атаке на Францию сначала не произвело на вейрийцев особого впечатления. Точнее, конечно, они не были ничуть рады, многие даже оказались раздражены яростью и неуступчивостью, с которой Германия преследовала свои цели. Однако истинное значение этой агрессивной выходки обнаружилось не сразу, а лишь через пару недель. В первые же дни даже многие военные рассчитывали, что в скором времени немцы потерпят серьёзные неудачи и будут прочно остановлены. После этого, дескать, и воцарится столь желанный мир.

Вечер 1 ноября 1939 года. Алвейр.

Валиман ходил по кабинету взад и вперёд.

- Ну и как же это прикажете понимать, господа генералы?

Все военачальники, как один, молчали. Ответ был риторическим – никто ничего всё равно понять не мог. Ещё два дня назад, на предыдущем заседании вейрийского генерального штаба те же докладчики уверенно говорили, что без взятия под контроль Дании и без обеспечения прочной безопасности своего тыла на востоке (хотя бы одной успешной летней кампании там) немцы ни за что не решатся ударить на западном направлении.

Английские военные советники придерживались, в целом, того же мнения. Разве что некоторые из них предполагали, что следующий удар немецкий придётся на Балканы и в Северную Африку. Но теперь становилось ясно, что все подобные ожидания рухнули. И как теперь к этому относиться, было непонятно. Поневоле закрадывалась мысль, что и все стратегические планы правительства Вейрии теперь не стоят той бумаги, на которой они записаны.

Только спустя ещё пару минут один из генералов не совсем уверенно произнёс:

- Остаётся надеяться, что в начавшихся сегодня боях голландцам хватит сил и духу остановить немецкий прорыв.

Валиман покачал головой:

- Слабая надежда. Но что нам ещё остаётся, кроме как рассчитывать на успех наших союзников?

Между тем, известия о начале войны произвели куда менее тягостное впечатление среди большинства жителей Вейрии, не посвящённых в дворцовые и военные тайны. Судя чисто по-бытовому и не имея опыта быстротечных современных войн, чаще всего люди заключали что-то вроде:

- Германия безрассудствует. Драться постоянно и наскакивать всё на новых противников очень глупая и опасная затея. Как бы ты ни был силён, всё равно нужно действовать гораздо осмотрительнее.

При этом недовольство захватническими шагами немецкого правительства было очень велико. Даже самые опытные коммивояжёры, наладившие как будто ранее сбыт промышленной продукции, столкнулись с существенным падением продаж. Желающих покупать их товары стало в несколько раз меньше, и уж точно мало кто стал бы теперь приобретать изделия немецких фабрик просто так или для украшения своего дома.

Это-то и вызывало уже глухое раздражение самих немцев. Они стали собирать чемоданы, но в глубине души рассчитывали всё же, что вернутся сюда вскоре – уже в качестве победителей, которым Вейрия и её богатства достанутся по праву сильного. И уж тогда-то – пусть попробуют гордые обитатели этой земли воротить нос от фабричного клейма Made in Germany!

Между тем, уже 3 ноября 1939 года поступили первые неутешительные известия. Голландская армия несла, очевидно, большие потери, отступала в глубь страны. И даже бравурные репортажи радиоведущих из Амстердама не могли отменить этого неприятного факта.

Впрочем, при очередной беседе Сейвра попыталась убедить Торвена, что всё хорошо, всё под контролем (теперь, с недавних пор, «под контролем» стало её любимым словечком), и что англичане и французы обязательно справятся с угрозой.

- Ведь ты же уже знаешь, как всё происходило в прошлую войну? Тогда тоже поначалу немцы бодро пошли вперёд, но затем упёрлись в стену и не смогли продвинуться далее.

Принц только отмахнулся.

- Что-то мне кажется, что всё не так просто. Ведь в Берлине тоже не дураки сидят. Там должны предусмотреть подобное развитие событий! Более того, раз им что-то помешало в прошлый раз, то ведь как раз разумно это что-то учесть, основательно подготовиться и более в подобные несчастья не попадать. Боюсь, что они смогут даже полностью разгромить своих противников.

Тут уже пришло время сделать игнорирующий жест Сейвре.

- Я ведь ознакомилась с тем, что могут англичане и французы. У них много прекрасного оружия, превосходная разведка, очень хорошие фабрики…

Торвен вспылил:

- Послушай, кто из нас, в конце концов, лучше разбирается в военных делах – я или ты? Я же не учу тебя, как шить твои чёртовы платья или как блистать в них на балу? Вот и ты не лезь туда, где ровным счётом ничего не понимаешь!

Принцесса только раздражённо прошелестела:

- Ты совсем уже закис в своих офицерских собраниях. Не видишь, как всё поменялось и не готов совсем учитывать, что происходит вокруг нас. Только и умеешь, что кичиться своими кавалерийскими навыками!

Они разошлись откровенно недовольные друг другом – но раздражённые и самими собой, что не сумели сдержаться.

События же развивались своим чередом, несмотря ни на что.

Утром 6 ноября 1939 года Лирвен явилась к Валиману внезапно и без приглашения. Прежде она никогда не поступала так, не входила в королевский кабинет, если заранее не договаривалась об этом. Но сейчас ситуация выглядела куда хуже, чем когда-либо прежде, и оттого поступок королевы был хотя бы отчасти извинителен.

Валиман что-то такое и предполагал, ожидал, поэтому он не стал гневаться, а просто тихо пробурчал:

- Кажется, я знаю, что привело тебя сюда…

- Естественно, знаешь. Ведь только что пришло точное подтверждение – всё благодаря этому проклятому радио, отнимающему у людей сон и покой – что Голландия сдалась. Такого даже в прошлую войну не было, тогда голландцев вообще не тронули!

Король сощурился.

- Ведь не ради только одной этой тревожной новости ты пришла? Конечно, Нидерланды жаль, но они сами выбрали свою судьбу, не обеспечив вовремя безопасность для себя.

Лирвен сразу стала серьёзной и собранной.

- Вот в том-то и дело, что мы тоже, как мне кажется, не находимся в безопасности. У нас и близко нет собственных военных сил, какие были у голландцев, а полагаться всецело на английскую добрую волю не совсем разумно…

- И что ты предлагаешь? Переметнуться в немецкий лагерь или рассчитывать на то, что германские войска умрут от смеха, глядя на то, как мы с нашими мушкетами и парусниками пытаемся встать у них на пути?

Королева мягко улыбнулась:

- Конечно же, нет. Я не настолько наивна, чтобы полагаться на подобные иллюзорные шансы. Просто… пора ещё о чём-нибудь подумать, какие-нибудь иные пути поискать. Должен же найтись выход, даже если британцы нас бросят и оставят один на один с врагом!

Валиман пожал плечами:

- Подумать, конечно, никогда не лишнее дело. Вот только в каком направлении ещё искать выход – я не представляю. Одно скажу твёрдо: раз уже оказались на противоположной от немцев стороне, то её же и стоит держаться. Иначе нас попросту перестанут все уважать.

Лирвен примирительно произнесла:

- Это очень правильный подход. Раз у нас нет большой силы оружия, значит, остаётся полагаться только на принципиальность. Это та вещь, которая не продаётся, зато делает своего обладателя многократно дороже. И будь уверен – если мне придётся тебя сменить… всякое ведь может случиться сейчас – я скорее соглашусь, чтобы меня разорвали на куски, нежели поддамся немецким посулам!

Валиман ободряюще подмигнул в ответ:

- Нимало в этом не сомневаюсь. Как и в том, что большинство честных подданных наших также не собьётся с ранее начатого пути.

Однако в тот момент никто ещё не знал – не исключая и самых информированных лиц в Вейрии – на краю какой пропасти оказалась их страна, и каких усилий будет стоить её выживание…

Громовой удар

4–6 ноября 1939 года начались бои на участке от Седана до Намюра. Противостоять немецкому натиску второстепенные французские дивизии никак не могли – у этих частей попросту не было ни средств для борьбы с танками, ни зенитных орудий. Танки и бомбардировщики попросту раскатывали эту группировку в тонкий блин, и фронт стремительно откатывался на юг. Отчаянные попытки французского командования зацепиться хотя бы за какой-то подходящий рубеж и сдержать вражеский натиск провалились. Подвижность немецких сил оказалась слишком высока, они просто на классе обходили нерасторопные части обороняющихся – и, казалось, атаковали просто отовсюду. Контратаки не увенчались успехом: вермахт всюду успевал подготовиться и организовать плотную оборону на флангах наступающих клиньев.

Торопливая смена командующего с Гамелена на Вейгана не помогла остановить нарастающий фронтовой кризис. Более того, потраченное генералом на знакомство со сложившейся обстановкой время дополнительно ускорило, быть может, развал французских оборонительных порядков. Пока Вейган изучал документы и заслушивал доклады, немецкие войска беспрерывно расширяли прорывы и входили в них широким потоком, давя любые попытки местного сопротивления.

Последний факт особенно угнетающе сказался на состоянии вейрийских военачальников. Веками они воспитывались в мысли, что даже если войско разбито или крепость взята, всегда можно удержать тот или иной пункт, если постараться, если стянуть в него максимум уцелевших сил и дополнить их подкреплениями. Однако же в новейших условиях такой образ действия грозил лишь превратить свежие, бодрые армейские отряды в бестолковую мишень, которая всё равно не сможет остановить врага толком.

Между тем, с 7–8 ноября люфтваффе стали наносить мощные удары по железным дорогам. Переброска новых французских подкреплений резко замедлилась, и возник своего рода парадокс – войск на поддержку фронта из колоний едет немало, но они неспособны вовремя вступить в бой. Именно отсутствие слаженности между подходящими частями, необходимость использовать их разрозненно и без чёткого плана окончательно сломали последние надежды генштаба Франции организовать устойчивый отпор.

Английские войска 8 ноября пошли в контрудар полным практически составом. Но их было очень мало – катастрофически мало, чтобы даже такими усилиями оказать решительное воздействие на немецкую группировку и заставить её отказаться от выполнения своих планов. Последний шанс перевести противостояние из маневренного в позиционное, замедлить нарастающий крах и выиграть время оказался иллюзорным.

Уже 13 ноября был отдан новый приказ: единственной задачей французских и остатков английских войск стало обеспечение и прикрытие эвакуации на Британские острова. Ранее во Францию успели перебросить свежую стрелковую дивизию, базировавшуюся в Вейрии, а также несколько батальонов из разных мест. Теперь же для прикрытия эвакуируемых частей из временных баз на Северном море отзывали ещё и пару крейсеров.

На британскую территорию удалось вывезти в общей сложности около 300 тысяч военнослужащих. Однако артиллерия, танки, станковые пулемёты, авиация, аэродромная техника, большие запасы оружия и боеприпасов достались немцам практически без боя. Кроме того, теперь Германия стала обладателем очень мощной французской военной промышленности, которая сразу переключилась на обслуживание новых хозяев.

Небольшим утешением могли послужить только неудачи итальянских войск, которые попытались, пользуясь бедственным положением Франции, оттяпать от неё кусок. Но даже теперь, практически в безнадёжной ситуации, французская оборона оказалась не по зубам атакующим берсальерам!

Тем не менее, факт оставался неоспоримым – французское государство в целом пало, и даже успешное сопротивление на отдельных участках не изменило этого исхода.

16 ноября 1939 года, в аудитории вейрдальского университета, в промежутке между лекциями.

- Что же теперь будет? Англичане не сумели защитить Францию – в том числе и «благодаря» нам. Но это значит… это значит, что они едва ли и нас сумеют уберечь! Ведь у французов хотя бы была развитая промышленность и довольно крепкая армия и флот… чего у нас и близко нет, и уж точно в ближайшее время не появится.

- Да. Ужасно всё это выглядит. Вроде бы и избегли опасности, ан нет, опять по какому-то краю обрыва ходим. И не свалимся ли туда всё-таки, ещё непонятно…

Когда же 18 ноября 1939 года поступили сообщения о воздушном налёте на Лондон, настроения стали упадническими даже в военных кругах Вейрии. Немало офицеров с горечью говорили: «Неправильно мы выбрали сторону, нас сомнут, и британцы не окажут существенной помощи». Однако теперь уже было поздно что-либо предпринимать. Английский посол распространил заявление, что «отступать нет никакого намерения, и мы по-прежнему планируем сдерживать немецкую агрессию – везде и всюду, где бы она не происходила».

Тот же день, в порту Клинреля.

Очередной немецкий разведчик – впервые за долгое время – пронёсся над гаванью. В воздухе разорвались несколько снарядов: то установленная британская зенитная батарея вела огонь, отгоняя непрошенного гостя. Тогда ещё никто не знал, что это – всего лишь операция по психологическому давлению. Устраивать масштабное вторжение – прямо сейчас – Германия ещё не собиралась.

Именно незнание истинных намерений и привело к откровенно жутким последствиям… В городе началась волна паники. Тысячи людей хватали всё подряд, что придётся под руку, и бежали как можно дальше. Улицы оказались запружены толпами идущих и едущих в разные стороны, и достаточно было образоваться затору в нескольких местах, как он стремительно распространился на большое расстояние.

Попытки немногочисленной полиции и нескольких сотрудников недавно созданного министерства безопасности навести порядок ни к чему не привели. Наоборот, хаос только нарастал с каждой минутой. Кто-то пытался уже поджигать оставляемые дома, другие всячески этому мешали, возникали стычки, перераставшие в массовые беспорядки. Если бы сейчас люфтваффе сбросили бы хоть несколько бомб, то грань была бы перейдена, и на сутки как минимум нормальная жизнь оказалась бы парализована полностью. Впрочем, даже и без этой бомбардировки английский отряд, спешивший войти в город, чтобы предотвратить возможную высадку десанта, вынужден был покинуть главную дорогу и двинуться по окольным путям. На основное шоссе, ведущее из Клинреля, выплеснулась хаотическая масса бегущих и уезжающих куда глаза глядят, и двигаться в противоположном направлении не было решительно никакой возможности...

19 ноября 1939 года.

Раннее утро во дворце в Алвейре было необычно хмурым и неприветливым. Нет, не по погоде, с ней-то, напротив, всё было прекрасно по меркам этого времени года. Отвратительным было настроение людей, собравшихся на экстренное совещание, как только стало известно о произошедшем недавно в Клинреле. Раньше всего Валиман решил обсудить случившееся со своими генералами.

- Итак, я собрал вас, чтобы понять, что же всё-таки происходит? Неужели в нашей стране так много глупых и трусливых людей, которые бегут при одной мысли о вражеском нападении?

- Вовсе нет, ваше величество! – пылко возразил начальник генерального штаба. Дело не в недостатке смелости, а в том, что сама опасность слишком ещё непривычна. Угроза, приходящая с неба, кажется жуткой и неодолимой, и даже самые решительные могут дрогнуть, столкнувшись с подобной опасностью. Избежать такой паники, которая была в Клинреле, не помогут никакие английские или иные войска. Надо что-то делать, чтобы сами жители страны нашей относились иначе, устранить священный сковывающий ужас, который появляется всякий раз, когда в небе видят вражеский летучий корабль.

- И как же это вернее сделать? – уже более заинтересованно спросил король.

Слово взял командующий кавалерией в столице и её окрестностях.

- Наверное, надо больше объяснять, на что способны вражеские силы, и что они не смогут сделать. Чтобы все понимали, не сумеет даже самый злостный враг одним летающим кораблём разрушить целый город. Чтобы представляли, когда идёт всего лишь разведка, а когда сама опасность приближается.

- Хорошо. Подготовьте свои предложения. Я составлю затем указ на их основе. Только не торопитесь – жду ваших записок не раньше чем завтра в обед. Даже прямо говорю: кто поспешит, чтобы угодить и выделиться, и напишет всякую чушь, тот будет примерно наказан.

Дорога к одиночеству

20 ноября 1939 года. Штаб ВВС Британии.

- Итак, наша страна подвергается всё новым немецким ударам с воздуха. Самолётов и зенитных орудий не хватает. И в то же самое время сотни лётчиков и зенитчиков находятся на другом конце Северного моря, практически бездействуют там…

- Вы же понимаете, что таким образом мы сдерживаем вторжение немцев? Что вслед за самолётами и зенитными орудиями придётся выводить и наземные войска, и флот – потому как без прикрытия с воздуха они станут лёгкой жертвой врага? И что, в результате, Германия может легко захватить эти новые территории, со всеми их рудными богатствами?

- Да, я понимаю это. И всё же настаиваю – теперь, когда обстановка поменялась, основные усилия должны быть сосредоточены на защите метрополии. Если мы не удержимся тут, если люфтваффе и дальше безнаказанно станут разрушать наши города и заводы, убивать людей сотнями и тысячами, то грош цена всему нашему имперскому величию. Кстати, в случае гибели нашего Альбиона – тем более не будет шансов ни защитить кого-то ещё от вторжения тех же немцев, ни сохранить наши колонии. Они будут моментально захвачены любой удачливой державой, вы это понимаете?

После этого в большом кабинете воцарилась на несколько мгновений тишина. Наконец, командующий устало произнёс:

- Вот что, сэры. Решение уже принято, и принято самим Георгом Шестым. Кто мы такие, чтобы спорить с его волей? Наша задача преданно исполнять всё то, что должно пойти на благо короны. Надлежит теперь не рассуждать, а готовить планомерный вывод наших войск и перераспределять их так, как это нужнее будет для обороны страны. В 18 часов представьте мне краткие доклады – куда какие самолёты можно перебазировать, чтобы я подготовил приказы для начальников авиабаз и службы снабжения.

Тот же день, в Балтийском море.

Рыболовная шхуна в очередной раз вышла из гавани в Аландских островах. Настроение у капитана и команды было приподнятое: ветер попутный, погода приличная, сезон идёт успешно. Сегодня и завтра половим рыбу, и на этом сезон можно считать достойно завершённым, думали они. Однако же этим ожиданиям не суждено было оправдаться.

Примерно милях в пятидесяти на юг, когда моряки заканчивали уже вытягивать полные рыбы сети на борт, показался немецкий вспомогательный крейсер. Он немедленно поднял сигнал «примите досмотровую партию». Вскоре к борту стремительно подкатил катер, с которого на шхуну перебрались несколько военных моряков. После досмотра они обратились к капитану:

- Есть подозрения, что ваше судно используется для военной контрабанды или участвует в войне на стороне Британии. Доказательства ловко спрятаны, поэтому наше командование требует, чтобы вы следовали за нами в ближайший немецкий порт. Там будет произведено тщательное расследование.

Возражать что-либо капитан не стал. Да и что было тут возразить, при таком-то явном неравенстве сил. Он только спросил:

- Будет ли вам угодно сообщить нашим властям о задержании судна?

Лейтенант Рейнхардт спокойно кивнул.

- О да, естественно. Мы уведомим всех, кого полагается в таких случаях.

Сообщение о перехвате шхуны вскоре поступило в британский штаб обороны побережья. Увод её подтвердился очень быстро – последовало сообщение с самолёта-разведчика. Однако предпринимать какие-либо действия англичане не стали. Как недвусмысленно сказал начальник экспедиционного корпуса своим подчинённым:

- В договоре ясно прописано, что мы защищаем побережье и сушу вообще. Побережье в безопасности – там ни один немецкий солдат не появился ещё. И не появится, пока мы здесь. А обеспечивать защиту морских судов, к тому же в нейтральных водах, мы не обязаны.

- Сообщать ли местным, что произошло.

- Естественно, сообщите. Но не обнадёживайте их ни в какой мере. Сразу подчеркните, что никого вызволять и спасать мы не собираемся.

Когда поздним вечером того же дня вейрийский посол в Берлине обратился в немецкий МИД с запросом о судьбе задержанной шхуны и её экипажа, то получил подчёркнуто сухой ответ:

- Ведётся следствие. Ваши соотечественники подозреваются в противодействии германскому флоту. Наиболее вероятно, что судно и всё находящееся на борту имущество будет конфисковано, а участники преступлений – приговорены к тюремному заключению.

Разумеется, уже через пару часов немецкий посол в Алвейре повторил всё то же самое, пусть и в более дипломатичных выражениях. Британский же представитель ограничился выражением дежурного соболезнования. Одного тона его высказывания хватило, чтобы понять – Англия не собирается ровным счётом ничего предпринимать, и такие инциденты будут повторяться вновь и вновь.

Поэтому ничего не оставалось, кроме как утром 21 ноября огласить новый указ. В нём говорилось о «нависшей грозной опасности» и о том, что теперь рыбакам нежелательно отходить далеко от берегов своих, поскольку там может быть опасно.

Но всё-таки в основном рыбаки проигнорировали этот призыв. Потому что необходимость ловить рыбу никуда не девалась, а риск всё ещё недооценивали. Поэтому настоящим шоком стал повтор этого задержания – потом ещё и ещё один.

23 ноября в море не вышел уже ни один парусник. Итоги лова этого года начали подводить сразу же, и стали они неутешительными: запастись рыбой и морепродуктами удалось лишь частично. Поскольку нужды не были закрыты, последовал новый указ, от 24 ноября, замораживавший на время вывоз улова за границу. Его и в самой Вейрии должно было хватить лишь впритык.

В свою очередь, эта мера вызвала очередное неудовольствие немецкого посла. Явившись в МИД, он с подчёркнуто развязным видом заявил: «Ввиду того, что ваша страна обнаружила своё нерасположение к нашему государству и намерена плестись в британском обозе – я покидаю пределы вашей территории и намерен сообщить, что вашему представительству в нашей столице также отныне места не будет».

Вторая половина дня 24 ноября, Алвейр.

Торвен только что приготовился наблюдать, как в столичном полку начнут учебную стрельбу из полученной каким-то диковинным кружным путём французской пушки (её приобрели у бежавших после разгрома военных и увели из-под носа у немцев в самый последний момент буквально чудом). В этот момент к нему подбежал посыльный и передал небольшую записку. Прочитав её, принц поморщился, но ничего не ответил – просто отпустил солдата.

Когда стрельбы были завершены, он сразу поспешил к выходу из полигона. Там, у шлагбаума, его уже ждала шагавшая в нетерпении и кусавшая губы Сейвра.

- Ну и где тебя носит? – набросилась она с вдохновенными обвинениями. Тут такое происходит! Такое! А ты бездействуешь и занимаешься не пойми чем.

- Я вообще-то участвовал в испытаниях новой полученной из-за границы пушки.

- Много она сделает, единственная твоя пушка! Нам сейчас угрожает опасность настоящая, а ты в игрушки всё играешься!

Торвен от души рассмеялся:

- Да неужели? Думаешь, если я всё время почти в войске провожу, то мне не сообщают, что там стряслось? Разумеется, докладывают сразу. И про рыбаков я уже знаю не меньше твоего. Запрет ведь был, ясный и чёткий, так что теперь никого, кроме самих себя, они винить не имеют права.

И да, - с озорным воодушевлением в глазах продолжил он, - уж не ты ли говорила всё время, что англичане нашу страну защитят и ничего плохого больше не произойдёт? Ну и как, хорошо они нас защитили? По-моему, просто прекрасно!

Сейвра судорожно сжала кулаки, её лицо исказила гримаса раздражения:

- Слушай, если ты такой правильный и умный, а я просто сторонница англичан, то, может быть, ты подскажешь, как без них защититься? Хотя бы даже и самый берег наш удержать? И на том спасибо скажи, что на землю не пускают врага.

Торвен нахмурился теперь:

- Может быть, я и не могу ничего хорошего предложить. ПОКА не могу. Но со временем какой-нибудь выход будет найден.

- И это время нам удастся выиграть только в союзе с Лондоном!

- Ты неисправима! – в ярости выкрикнул он и, круто развернувшись, зашагал прочь.

Зависание в пустоте

26 ноября 1939 года ушёл один из британских крейсеров, который согласно договору должен был оберегать порядок в водах около Клинреля. На запрос о присылке возможной замены в Лондоне ответили уклончиво: «постараемся скоро выслать иной корабль». Однако и спустя трое суток, 27 ноября, ни одна новая боевая единица туда не пришла. Более того, под вечер 27 ноября оттуда ушёл и один из эскадренных миноносцев, у которого «внезапно возникла поломка в машинах, исправить которую можно только в метрополии». Ещё в тот же самый день вместо четырёх самолётов-разведчиков, патрулировавших воды на подходе к Алвейру, в небо поднялись только два.

Когда этим феноменов заинтересовались вейрийские военные, командующий британской группировкой отвечал скупо, ссылаясь только на какие-то одному ему ведомые «обстоятельства», которые, видите ли, мешают как следует выполнять обязательства по соглашению. Когда именно эти «обстоятельства» пройдут, он объяснять не стал, сославшись на секретность таких сведений и одновременно – на свою занятость.

- Что-то в этом сомнительное есть…, пробурчал генерал, который выслушал доклад своих подчинённых по итогам встречи. Но ничего более конкретного он не высказал, потому что дальше некоторых подозрений в тот момент дело ещё не шло. И даже самые осторожные и критично настроенные полагали только, что британцы лишь выведут часть сил, но не станут забирать их полностью.

Настоящий шок ждал позже.

30 ноября английский посол вручил министру иностранных дел ноту, в которой говорилось уже прямо: «В изменившихся обстоятельствах правительство его величества не имеет более возможности содержать войска на территории Вейрии. До конца текущего года наши подразделения покинут вашу землю. Флотское патрулирование продолжится, но без стоянок в портах – Королевский Флот будет присылать корабли в экспедиционном порядке для охранения, насколько возможно, безопасности судоходства».

Валиман велел даже позвать Сейвру, он был в бешенстве – и не намеревался этого более скрывать.

- Полюбуйся, до чего довела отстаиваемая тобой линия. Твои любезные англичане швырнули нас в угол, как капризный ребёнок отбрасывает надоевшую игрушку!

В ответ она возразила, твёрдо и громко:

- Надо было яснее и чётче высказать, что мы доверяем им. Не плести интриги лишний раз и не играть в самостоятельность.

В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Даже жужжание залетевшей каким-то образом мухи казалось оглушительно громким. Наконец, король произнёс подчёркнуто ледяным тоном:

- Вот ты и лишилась возможности сделать карьеру. У меня была мысль назначить тебя руководителем отделения министерства безопасности в столице. Но сейчас вижу, что это был замысел глупый и вздорный, который принёс бы стране один лишь только вред.

Сейвра гордо и надменно подняла нос:

- Ну и нечего мне в эти дурацкие игрища ввязываться. Отделение министерства безопасности, хо-хо! Да это просто сущая ерунда по сравнению с теми путями, которые передо мной открываются в нормальных странах!

- Какие же, например, это могут быть пути? – с изрядной ехидцей полюбопытствовал Валиман.

- Да какое вам всем до этого дело? Что вы всё до меня докапываетесь и пытаетесь сделать слугой этой вашей мнимой независимости? Ведь всё равно идёте так, как говорю я, учитесь у культурных государств, вот только непонятно зачем пытаетесь при этом раздувать собственную гордость!

С этими словами принцесса быстро ушла прочь, демонстративно хлопнув дверью. Валиман же сразу зазвонил в колокольчик. Явившемуся камердинеру он приказал:

- Срочно позовите ко мне Хранителя равновесия!

...Дорвейна, носившего звание Хранитель равновесия, условно можно было бы назвать канцлером. Этот почтенный и всегда невозмутимый человек не стал гадать о причине неожиданного вызова. Он просто машинально пригладил свои седые волосы, взглянул машинально в зеркало, уходя – увидев там испещрённое морщинами лицо, на котором особо выделялись острый, крючковатый, словно у грифа, нос и очень живые бездонно-синие глаза – и, в последний раз окинув взглядом помещение, запер дверь. Когда он выходил наружу, часовой демонстративно принял позу «на караул».

На улице Хранителя уже ждала карета с запряжённой туда четвёркой лошадей. Как только Дорвейн забрался внутрь, не успел он ещё вытянуть свои длинные худые ноги, одетые в брюки и ботфорты, до противоположной стенки, как вышколенный возница уже устремил упряжку вперёд. Путь займёт, как точно знал Дорвейн, немногим более четверти часа, и этого времени вполне хватит, чтобы привести в порядок собственные мысли, а заодно как можно лучше подготовиться к предстоящему разговору.

Канцлер вспоминал все те упущения, которые могли быть допущены им и его подчинёнными за последнее время. Например, выявившаяся в финансовом департаменте крупная недостача, или же слишком медленное составление флотскими чиновниками необходимых карт. Настолько медленное, что из-за этого пришлось отложить запланированный поход одного из военных кораблей в район Исландии на целых два месяца. Что по текущим меркам практически бесконечность, ведь столько всего происходит буквально каждый день…

Но вот карета, наконец, остановилась около главного входа во дворец. Канцлер заученными за долгие годы движениями выбрался наружу, поправил шарф – всё-таки, когда ветер швыряет в лицо колючую снежную крупу, старику приходится основательно «утепляться», и затем уверенно зашагал вперёд. Поднявшись по шести ступеням каменного крыльца, он был встречен двумя рослыми гвардейцами в привычной серо-синей форме. Сохранение этой униформы было продиктовано королевской волей: «негоже полностью отбрасывать всё прежнее в угоду изменившемуся миру».

Далее путь Дорвейна проходил по широкому – легко можно разойтись даже втроём – коридору с приземистым потолком. Слева, за мраморными колоннами, притаились мощные, прочные дубовые двери, но ни в одну из этих дверей канцлеру входить не требовалось. В самом конце галереи, немного спустившись, он затем начал подниматься по лестнице на третий этаж. Наконец, перед самым его носом двое дюжих привратников распахнули тяжёлые, покрытые каменной плиткой и расписанные вензелями правящей династии, двери тронного зала.

Валиман принял Дорвейна очень радушно и весело, но многоопытный администратор сразу уловил, что это приподнятое настроение не более чем игра для поддержания приличного духа у окружающих. Выслушав короля, канцлер про себя поразился: «Как же такое возможно, что столь искушённая и хитроумная особа, как Сейвра, ведёт очень грубую и беспринципную игру? Наверняка всё не так просто, и она что-то знает такое, что ни мне, ни королю ещё не известно. Эхх, дела наши тяжкие, попробуй угадай, что теперь значит тот или иной поступок».

Между тем, Валиман, закончив излагать суть дела, заявил твёрдо:

- Нужно, чтобы Сейвру более не допускали к государственным секретам. Просмотри законы, не найдётся ли какой-нибудь зацепки или правила, которые позволили бы навсегда закрыть для неё путь к престолу. И заодно – проверь все её расходы за последний год. Вдруг обнаружится что-то явно предосудительное, растрата какая или транжирство, не подобающее представителям династии нашей.

Канцлер от удовольствия даже потёр руки.

- Проверить расходы, это мы всегда сумеем, ваше величество. Будьте уверены, что наши ревизоры точно обнаружат любую неправедно истраченную сумму.

- Знаю я тебя! – с тонкой насмешкой откинулся в высокое позолоченное кресло глава государства. – Потому и позвал. Ты способен вытрясти деньги откуда угодно… и именно поэтому жалоба на тебя поступила!

- На меня? Жалоба? – изумление заиграло на щеках и губах Дорвейна. – Я же всегда забочусь о благе страны, слежу, чтобы даже самые скромные деньги тратились разумно и осмысленно.

- Но при этом перегибаешь палку! – от наигранной весёлости на физиономии Валимана не осталось и тени следа, по ней заходили ходуном угрюмые желваки.

Не оставляя своему собеседнику даже нескольких секунд на размышление, король схватил со стола заранее приготовленные и отложенные бумаги, выразительно потряс ими в воздухе. Канцлер присмотрелся и за одно мгновение распознал: то был недавно поступивший (и отклонённый им самим) запрос от военного министра.

Дорвейн начал было:

- Но ведь эти самые пулемёты стоят так дорого, особенно вместе с патронами для них…

Король встал, и, упирая руки в стол перед собой, жёстко процедил:

- Больше таких фокусов я не потерплю. И не посмотрю на то, что ты уже девятнадцать лет занимаешь свой пост. Если возникнет желание вновь отказать военным, сначала дважды подумай, чем твоя скаредность может обернуться. А если не надумаешь, то тогда обратись ко мне. Я, так уж и быть, решу, когда стоит тратить казну, а когда её поберечь. Но запомни – коль сделаешь это попусту, не по уму, а просто чтобы сэкономить любой ценой, приходи сразу с просьбой об отставке. Меньше времени потратим на её оформление в моём кабинете.

На грани ужаса

2 декабря 1939 года Лирвен вновь разыскала Торвена. Тот поразился перемене в её облике и выражении. Всегда оптимистичная и бодрая, сейчас она выглядела скорее безгранично потухшей. И даже яркий, приветливый солнечный день, превосходная погода ничуть не радовали её. Принц даже откровенно обеспокоенно посмотрел на королеву и подумал:

«Уж не болезнь ли какая тому причиной».

Но затем моментально отбросил эту мысль. Ведь если бы дело было действительно в плохом здоровье, то лейб-медики, конечно, не стали бы утаивать эту печальную новость от него. Да и без того понятно, что больше всего может тяготить в это суровое время. Предательство союзничков, будь они трижды неладны…

Всё-таки Лирвен нашла в себе силы первой начать разговор:

- Что же теперь будет?, прошуршала она глухо, сидя за сосновым столом и опирая подбородок на сложенные в замок руки.

Торвен вымученно улыбнулся, чтобы хоть как-то внести бодрость в этот тягостный диалог.

- А будет то, что нам придётся искать пути, который выведет на верную дорогу – уже без англичан вовсе.

- Сейвра будет сильно недовольна, заметила Лирвен.

- Сейвра, - и при этом имени голос молодого мужчины словно искривился от презрения – более не должна учитываться. Она пошла не против династии, это бы ещё полбеды. Она выступает за разрушительный путь для нашей страны в целом!

- Знаю, - со вздохом произнесла королева. Но всё равно от этого приятнее не становится. Ведь все возлагали на неё столько надежд, и она действительно способна и могла бы принести немало пользы. Очень жаль, что предпочла наносить один безграничный вред.

Торвен подошёл к двери, закрыл её на ключ, затем опустился на массивный стул с резной спинкой.

- Нам предстоит долгий и обстоятельный разговор…

И этот самый разговор начался. Обеим говорившим он не принёс в итоге успокоения и гармонии – наоборот, вызвал только ещё большую усталость. Они размышляли, можно ли как-то выкрутиться всё-таки и собственными силами Вейрии организовать отпор наглому врагу. Ничего не выходило: хотя уже были закуплены кое-какие вооружения и боеприпасы, требовался ещё очень долгий и тернистый путь, чтобы обеспечить в полной мере национальную безопасность. А предоставлять времени на такое поступательное развитие немцы, конечно же, не собирались.

Да, они рассчитывали теперь в очень короткие сроки захватить вейрийскую территорию. И если не делали этого сразу же, то только потому, что не желали нести излишние потери. Гораздо разумнее, как полагали берлинские военачальники, дождаться окончательного ухода британцев на свои острова, и уж затем идти в атаку. Справиться с редкими кораблями, которые могут быть присланы – а могут быть, кстати, и не присланы в условиях, когда метрополии и её колониям грозит исключительная опасность – не составит для кригсмарине никакого вреда. Вот тогда-то и наступит время большой жатвы!

Её ждали. Ждали коммивояжёры, утомившиеся уже высчитывать, когда же наконец солдаты в фельдграу переправятся через море, и можно будет подсчитывать трофейные предприятия. Ждали сами солдаты и офицеры, которые рассчитывали на награды и звания, на возможность безнаказанно всласть пограбить слаборазвитых соседей. Ждали семьи военнослужащих, потому что посылки с награбленным сами себя не доставят. Ждали и влиятельные лица рейха, в том числе собиравшиеся присоединить к своим бизнес-империям новые активы. Не ахти какие, конечно, активы… но даже примитивно возделываемые поля, шахты, где не знают ещё даже о безопасных фонарях и электрических подъёмниках, порты с деревянными причалами и доисторические парусники – точно лучше, чем ничего. И оскорблён до глубины души тот немецкий коммерсант, который глядит, как всеми этими благами пользуются представители глупого, упрямого и безнадёжно уступающего во всём народца…

Надо сказать, что вейрийская разведка не хлебала провонявшим лаптем щи, как можно было бы подумать. Да, она привыкла работать в иную эпоху – когда о радио даже самые смелые головы едва могли мечтать. Но всё-таки отчаянно пыталась приспособиться, и у неё кое-что начало получаться. Во всяком случае, вербовочные подходы к отдельным вражеским военнослужащим иногда удавались уже.

Собранная информация пугала, хотя и была отрывочной. Самое главное, что удалось узнать – среди немецких войск уже вовсю идёт накачка насчёт будущего вторжения. Это являлось верным признаком того, что подобное вторжение планируется уже в самом скором будущем. И даже это было бы не так жутко. Если бы министерство безопасности могло подсказать правительству и самому королю реальный выход из сложившейся ситуации. Однако его ещё только предстояло нащупать...

Валиман уже 3 декабря созвал внезапное совещание – в котором должны были участвовать теперь не только генералы, но и сотрудники министерства иностранных дел, профессора университета, изучавшие обстановку за рубежом. Конечно же, собрались все представители правящей династии, кроме разве что Сейвры – которая куда-то укатила из столицы, а куда именно, никто выяснять не собирался. Уехала – и пусть валит, куда хочет, раз не желает ничуть помогать стране и даже вредит ей.

Поскольку ни одно здание в Алвейре не могло бы вместить столь большое количество людей, то собираться пришлось прямо на главной городской площади. Естественно, как всегда бывает в таких случаях, горожане устремились поближе, рассчитывая узнать, какое решение будет принято. Поблизости же толкались и корреспонденты нескольких иностранных газет, которые не менее самих вейрийцев ожидали объявления предстоящих новостей.

Король начал обсуждение так:

- Казалось только что, что страна наша избегла грозной опасности, договорившись с так называемой Великой Британией, о том, что её войско станет нашим щитом. Но оказалось, что величие Британии недостаточно, чтобы уберечь Вейрию от нападения. И теперь перед нами есть только один выбор. Или же покориться требованиям Германии без боя – потому как никакого отпора дать ей мы не сумеем. Или же… нам придётся договариваться теперь о взаимодействии с Советией.

Среди совещающихся после этой последней фразы раздался густой, тяжкий вздох. Ведь предстояло не только вновь круто поворачивать государственный курс. Сомнительной казалась сама идея поиска новых покровителей. Прозвучал чей-то раздражённый выкрик:

- Сколько можно метаться из стороны в сторону! Моя торговля уже трещит по швам!

Король поискал глазами говорившего. Это не составило никакого труда – тот сам выскочил вперёд, расталкивая людей, и в нетерпении вырвался на сравнительно свободное место. То был рослый, плечистый человек в ярко-алых кожаных сапогах, в светло-сером сюртуке и таких же брюках. Из-под его лихо заломленного набекрень берета торчали соломенного цвета кудри, а брови были сурово насуплены.

Глава государства решил воспользоваться этим случаем и на примере одного недовольного преподнести урок всем остальным.

- Никто и не собирается метаться, с расстановкой и звонким металлом в голосе проговорил Валиман. Но если нас принуждают к тому обстоятельства, то приходится выживать как-то всё-таки. И если понадобится десять, двадцать раз сменить союзников – при этих словах король уже на октаву поднял свой тон – то я пойду на это, потому что мне нужно думать не об одной текущей торговле, а обо всей жизни королевства в целом. Можно подумать, ваши торговые дела сильно улучшатся, если вражеские летучие корабли начнут сбрасывать свои снаряды повсюду, а затем придут иностранные солдаты!

Торговец стушевался после столь выразительной отповеди. Пробормотав наскоро несколько примирительных слов, он отступил назад, став красным, как рак. Однако по его глазам и выражению лица Валиман чётко понял: если не удастся быстро привести в порядок торговлю, недовольство станет расти. И не тогда уже сдержать его ярким публичным выступлением окажется практически невозможно.

Барахтание на краю

Новое решение было объявлено незамедлительно – поскольку теперь все чиновники королевства и его высшие руководители усвоили, наконец, что в новых обстоятельствах следует действовать очень быстро. Они, однако же, не ожидали той молниеносной реакции, которая последует на это…

Уайтхолл оказался раздражён очень сильно. Возник даже одно время спор, не было ли опрометчивым шагом само сворачивание поддержки. Но в итоге склонились к тому, что иного выбора ситуация Туманному Альбиону не давала. Или же перебрасывать все войска для защиты Англии, Шотландии и Уэльса, или же… пытаться поддерживать нового союзника и самим готовиться драпать в США с наскоро уложенными чемоданами. Естественно, в такой обстановке выбор мог быть только один.

В Берлине испытали приступ настоящего бешенства. Сродни ярости охотника, который уже подкрался к вернейшей добыче, уже взял её на прицел… но вдруг птичка вспорхнула крыльями, вспугнутая кем-то и улетела из-под носа! Финансисты и промышленные короли подсчитывали убытки, в штабах срочно убирали в дальние углы планы готовившегося вторжения и начинали готовить новые, с учётом резко изменившихся обстоятельств. Пресса же получила указание – теперь Вейрия должна была предстать «новой жертвой всемирного масонского заговора». Началась публикация карикатур, в которых носы видных руководителей королевства, не исключая и самого Валимана, оказались противоестественно удлинены и искривлены…

Из воспоминаний Олега Василькова, тогда – майора 112 стрелковой дивизии Уральского военного округа (ушёл в отставку в 1965-м в звании генерал-полковника, командовавшего той же дивизией).

«4 декабря 1939 года нас собрали на срочное совещание в штабе. Мы тогда уже знали, конечно, о необыкновенной истории, связанной с появлением древнего королевства на севере Европы, но после короткой вспышки интереса весной разговоры об этом как-то сами собой угасли. В тот момент наша дивизия только ещё организовывалась, и каждый опытный военный прекрасно знает, что это за адов труд – создавать новое подразделение в экстренном порядке. Громыхала война, которая уже вовсю приближалась к пределам нашей страны – а, учитывая Хасан и Халхин-Гол, уже и прямо коснулась нас. Поэтому приходилось торопиться изо всех сил, чтобы быстрее укрепиться и избежать опасности.

Но то, что мы узнали на этом совещании, повергло нас поначалу в некоторое смятение. Конечно, любой командир готов выполнять приказ, на этом держится армия. Однако же то, что придётся именно нам перебазироваться на вейрийскую территорию и размещаться там, сменяя англичан, стало полнейшей неожиданностью. Казалось странным, что эту задачу поручили дивизии, дислоцировавшейся очень далеко от границ, а не двинули вперёд войска, расквартированные поблизости. Тем не менее, нам оставалось только действовать – и началась та суматоха, которая всегда сопутствует переезду крупных войсковых сил на новое место.

Только 12 декабря мы добрались, наконец, до последней железнодорожной станции, расположенной у самой границы. Дальше следовало идти пешим маршем до самого пункта назначения, а был он неблизким. Согласно приказу, нам следовало разместиться поблизости от Алвейра – столицы страны. Тогда этот город, конечно, ничуть не напоминал нынешний, гораздо более благоустроенный – и дорога выглядела иначе. Нам пришлось идти по грунтовому, только местами мощёному шоссе, огибавшем Ботнический залив. Несколько раз приходилось останавливаться посреди дикого леса – так редко и мало было население на севере, что обычный дневной марш не всегда позволял пройти от одной деревни к другой. Да и сами деревни выглядели… получше немного, чем мы ожидали, но всё-таки откровенно скудно и уныло. Ни малейшего повода завидовать всей этой старинной «романтике» никто не имел.

Дополнительной сложностью для нас стало, что имелся всего лишь единственный переводчик на всю дивизию. Да и тот скорее условный, обычный разговор перевести бы смог, а вот полноценный приказ с профессиональными военными терминами, например, уже не взялся бы. Однако – ничего не оставалось, кроме как смириться с этим положением. Радовало то, что нас встречали… не со цветами, конечно, да и какие цветы во второй половине декабря в тех местах, но с надеждой, что хотя бы уж мы-то не уйдём.

Когда 28 числа мы дошли до предместий Алвейра, то нам достались несколько казарм, которые ранее были отданы англичанами – и немного ими переоборудованы. Правда, это переоборудование выразилось только в установке нормальных оконных рам и стальных дверей, в размещении нескольких сейфов в штабной комнате. Всего этого для нашей 112-й дивизии, естественно, было очень мало, а основную часть военного имущества британцы забрали с собой. Нам достался разве что ещё брошенный грузовик (предельно изношенный, даже без мотора, который успели снять и вывезти). Ну, откатили этот грузовик вручную в сторону и впоследствии хранили в нём всякий хлам.

Здания, которые нам отдали, оказались вполне приличными. В основном это были каменные постройки, лишь разные второстепенные пристройки – деревянные. Состояние, конечно, разное, потому что никто особо не готовил эти помещения – если склады удалось использовать в готовом практически виде, только понадобилось протянуть электрическое освещение и телефоны, то здание штаба нам пришлось перестраивать самим. Мебель практически всю привезли из Ленинграда, как и письменные принадлежности – только бумага местная оказалась неплоха, но её всегда не хватало, так что частично тоже пришлось подвозить.

С самого начала нам чётко сказали: цель присутствия – только обеспечение защиты от вражеского вторжения. Никакого распространения наших порядков не планировалось. И тем не менее, среди вейрийских землевладельцев и купцов происходила порядочная паника. Лишь немногие, правда, отважились уехать в другие страны – что тогда, понятно, было очень затруднительно. Однако довольно многие отказывались продавать нашим войскам продовольствие, пропускать их через свои владения и вообще каким-либо образом помогать. Королевские указы в первые дни нередко саботировались. Впрочем, размах такого бойкота оказался не слишком велик, а после того как английские военные окончательно ушли с последней своей базы, он постепенно сошёл на нет. Уже где-то с 5 января 1940 года никаких отказов снабжать наши части не было.

Как относились к нам большинство жителей на селе и в городах? По-разному. Кто-то видел нарушителей устоев, ведь мы выглядели даже иначе, имели совсем иную форму, чем вейрийские военные. Опять же, использовали автомобили, самолёты и другую технику. Да что там, наши электрические фонари и громкоговорители тоже казались чем-то запредельным.

Англичане-то почти никому не показывались, сидели на своих базах и следили только за их периметром. А наша 112-я дивизия, например, сразу начала организовывать патрулирование, и каждый день уходили, уезжали дозоры, которые следили, чтобы враг не ворвался нигде незаметно на побережье. К концу января 1940 года уже во всех небольших городках в полосе ответственности нашей дивизии появились расчёты зенитной артиллерии. И ещё, естественно, мы колесили по округе то и дело, чтобы узнать, что где находится, что может привлечь внимание гитлеровцев и куда они направят свои первые атаки, если всё же попробуют высадиться».

Внутренний надлом

14 декабря 1939 года. Алвейр.

Ответственный за пути сообщения Харвелл задумчиво щёлкал счётами. Прикинутая сумма очень нравилась ему… особенно потому, что пара процентов как раз в его карман и должна была пойти. Нет, не подумайте чего – свою задачу Харвелл выполнял как следует. Если он руководит строительством какой-то дороги или ремонтом портовых зданий, то будьте уверены – и дорога выйдет что надо, и воспользоваться портами можно совершенно спокойно. Однако же… почему бы не раздуть смету немного и не отложить себе что-нибудь на чёрный день?

Тем более что этот чёрный день, похоже, вот-вот наступит. В то, что войска Советии смогут защитить от немцев, Харвелл не верил ни разу. «Уж если крупнейшая страна мира, с её владениями на всех материках, с колоссальным флотом, не вытянула эту задачу, то чего же ждать от наших соседей? Промышленность у них гораздо лучше, чем у нас, конечно, но с той же британской или немецкой не сравнится. Да и армия… кто видел её в деле? Нет, хоть и говорится много про большой рост и значительное усиление, всё это величина дутая. И когда ударит реальный враг – вон те же немцы, например, с их опытностью в нынешних войнах – то всё сложится как карточный домик. Потому самое разумное – продолжать отщипывать… и хранить, естественно, где-нибудь в нормальной стране. Там, куда туповатые власти нашего королевства с их примитивными сыщиками не дотянутся вовсе».

Сегодня у Харвелла был как раз праздник. Люди, с которыми он договорился, сообщили – на его имя открыт счёт в «Бэнк оф Нью Йорк». Придётся, конечно, чуть ли не добрую треть отдать за оформление и передачу средств… но мечта того стоит. Управляющий путями сообщения даже блаженно закрывает глаза, представляя, как он входит в здание с мраморными колоннами (есть ли они там? А, какая разница, главное образ!), идёт по просторному залу, где журчат фонтанчики с водой, благоухают цветущие фикусы. Как потом, обналичив некоторую сумму, едет по шикарному городу в ресторан, как там заказывает себе наилучшие блюда, а потом – отправляется в собственный дом. И откуда у него средства на всё это – никто не спрашивает.

Наоборот, и швейцары в ресторанах, и «портье» в гостиницах, и кучеры (ах, опять забыл, «таксисты», конечно же), и полицейские, стоящие на улицах – все видят и знают, что он приличный деловой человек. А иногда, когда наскучит, можно подняться на самый высокий этаж, на смотровую площадку, откуда виден чуть ли не весь великий город. И стряхивать сигарный пепел вниз, представляя, как он летит на голову этому тошнотворному, пресно-честному Валиману и всей его не менее унылой семейке…

Тот же самый день, на торговых рядах в Вейрдале.

Торговцы внимательно собрались в кружок, воспользовавшись тем, что поток покупателей немного схлынул. Они с интересом и недоумением рассматривали полученные некоторое время назад от покупателей бумажные деньги. Недавним королевским указом предписывалось принимать такие в качестве платежа от иностранных военных и зарубежных гостей вообще. Но только сегодня утром в вейрдальской гавани бросил якорь военный корабль, пришедший откуда-то с востока, и его матросы сегодня посетили базар, приобретая разные продукты и сувениры. На них глазели со всех сторон, да и сами моряки, понятное дело, тоже с огромным любопытством рассматривали то, что происходит тут.

16 декабря 1939 года, около 11 часов утра.

Экипаж, который ехал по шоссе из Алвейра на дальний юг, туда, где за проливом уже начинается земля ранее неведомой «Дании», внешне ничем не выделялся. Точнее, кто угодно в Вейрии вмиг определил бы, что пассажиры этого экипажа – люди совсем не простые. Дорогие материалы отделки, дверцы из красного дерева, шестёрка сытых, холёных лошадей буланой масти – всё говорило об этом. Правда, место, где обычно красовался герб, на карете пустовало, и это тоже привлекало внимание. Любое влиятельное семейство, разумеется, не упустит случая продемонстрировать свой фамильный знак и тем самым дополнительно утвердиться. Что же такое должно было произойти, чтобы от этого символа отказались? Какая суровая размолвка случилась?

Впрочем, задавать такой вопрос было некому. Экипаж ехал по шоссе ровно до тех пор, пока не подкатил к предместью крупного города, где уже шло оживлённое движение. Если бы он поехал прямо, то и в предместье, и на городских улицах, конечно, всякий обратил бы внимание на эту странность. Но тому, кто находился внутри, эта излишняя огласка не требовалась ничуть, и даже могла бы помешать намерениям. Потому карета вовремя свернула с главной дороги на второстепенную, вилявшую через лес, зато обходившую сам город. Этот путь вёл напрямую к порту, но в такой час встретить кого-либо ещё на нём было невозможно – потому как ни садиться на корабль, ни уезжать из порта в город и далее не требовалось. Сегодня целый день ни одно вейрийское судно не должно было покинуть город Гинмарль, славившийся своими сырами и солёной рыбой.

Спустя полчаса карета всё-таки вкатилась на городские улицы – но заехала туда «с чёрного хода», если такое выражение применимо к дорожному движению. Повозка ехала через кварталы, составленные одними лишь портовыми складами, и находившиеся на этих складах работники не стремились вылезать наружу, потому что там стоял довольно крепкий мороз. Гораздо приятнее ведь сидеть в тёплых помещениях, где горит жарко дровяная печь…

Лишь в одном месте дорогу экипажу на время перегородила выезжавшая из ворот склада телега – возница ехал как раз в лес рубить дрова, чтобы отвезти их в итоге на тот же склад. Он с удивлением посмотрел на шикарный транспорт, выглядевший посреди унылых серых складских зданий чужеродно, как павлин в окружении сорных кур. Но потом сразу решил, что это просто очередная господская причуда, и покатил далее по своим делам, не забыв осмотреться по сторонам – не встретится ли ещё одна подобная карета поблизости. Не встретилась…

Карета не поехала ни к управлению порта, ни далее в город, ни к какому-либо из вейрийских судов, стоявших в гавани. Хотя последнее казалось наиболее естественным и разумным. Лошади продолжали нести повозку всё дальше, даже когда она выехала уже вновь за пределы прежней территории порта. Наконец, около одного приземистого здания, над входом в которое развевался «Юнион Джек», она остановилась, как по мановению руки.

Стоило этому произойти, как дверца открылась и наружу выбрался юркий человек небольшого роста. Он прошмыгнул, как ртуть, мимо британского часового – видимо, гостя уже ждали. В здании этот посетитель пробыл недолго, не более пяти минут, а наружу вышел уже очень довольным, расплывшимся в улыбке. Вышедший буквально вслед за ним комендант последней эвакуирующейся английской базы выглядел куда сосредоточеннее.

Пассажир сразу забрался обратно в свою повозку, и, залезая туда, сделал выразительный знак кучеру – быстрее, мол езжай. Тот словно ждал этой команды и немедленно начал понукать лошадей. Вскоре карета уже скрылась опять за поворотами дороги, шедшими куда-то в глубину леса. Что ж, последуем и мы за ней, только осторожно, чтобы раскрыть тайну непонятного путешественника…

Очередную остановку повозка сделала сразу после очередного поворота, выкатившись на небольшую лесную полянку, посреди которой стоял небольшой шалаш. Перед шалашом стояла грубо сколоченная деревянная скамья, а на ней, вытянув к жарко пылающему костру, одетые в плотные перчатки руки, сидела девушка. Она сразу повернула лицо в сторону повозки, и на её лице заиграла в красках приятная мечта. Но спустя секунду сидевшая вновь приняла опять серьёзный вид и обратилась к вновь выбравшемуся наружу пассажиру.

- Ну как, Эрлан, удалось договориться?

- Да, повелительница. Вас уже ждут с нетерпением.

- Отлично! Тогда пора и мне отправиться в путь.

С этими словами ожидавшая стала вертеть головой по сторонам, пока помощник не остановил её взмахом руки и не произнёс:

- Не так быстро, всё-таки. Нам надо быть осторожными – уже идёт поиск, как я узнал от своих доверенных людей.

Девушка вздохнула, по её лицу пробежала густая тень. Но ничего не поделаешь, и в самом деле придётся ждать…

Ещё минут через десять издалека показалась обычная крестьянская телега. К этому времени путешественница уже переоделась и вымазала лицо немного грязью. Потом – с характерным для себя невозмутимым выражением – забралась в телегу, закрыла глаза и стала слушать, как скрипят нарочно плохо смазанные колёса, катящиеся по лесной дороге. Эрлан в это время уже выбирался давно пешком окольными путями в ту же самую сторону. Хотя… не совсем пешком – он катил на велосипеде, пусть не совсем умело, но зато довольно быстро.

Однако, что же в это время происходило с телегой и её пассажиркой? Они добрались до перекрёстка, на котором дежурили уже несколько солдат – в полной форме и при оружии. Казалось, чего бы этим людям докапываться до обычной крестьянской телеги, раз они обеспечивают безопасность подхода к английской базе? Впрочем, дело-то как раз было…

Офицер, командовавший этим патрулём, внимательно присмотрелся к ехавшей в телеге девушке… Его внимание совсем не понравилось ей, и он старалась кутаться вовсю в зимний меховой платок и отворачиваться, лишь бы остаться неузнанной. Впрочем, это у неё совсем не получилось. Офицер сразу подобрался, вытянулся, подошёл поближе. Путешественница, как только поняла, что её личность раскрыта, выбралась наружу и встала в горделивой позе, затем сделала пару шагов назад. Военный остановился и чётко произнёс:

- Сколько можно бегать, госпожа Сейвра? Да и зачем – отбегались ведь уже? Сдавайтесь, пусть у власти вам никогда не бывать, но хотя бы поживёте спокойно…

Принцесса деланно спокойно вздохнула, затем сделала пару осторожных шажков назад. Потом произнесла:

- Что вы хотите этим сказать? Как мне надо жить спокойно?

Офицер на секунду задумался:

- Ну, владение у вас будет, можно будет плантацию создать, семьёй обзавестись, как положено…

- Как положено, как у всех…, задумчиво и даже слегка с грустинкой произнесла Сейвра. И затем, резко и без видимого перехода, вдруг наполнилась яростью, даже как будто раздулась и стала на голову выше:

- А я не хочу, как положено в Вейрии! Я желаю – как подобает в нормальной стране!

Офицер даже опешил от её высказываний, но спустя пару мгновений взял себя в руки.

- Понимаю, сейчас все беспокоятся, всем тревожно… Но мы обязательно справимся и преодолеем все трудности…

- ВЫ – что хотите, то и преодолевайте. А я не желаю, процедила девушка. Я стану обладательницей плантации, создам семью и всё такое прочее – но не здесь, а в другом месте, где гораздо больше ценят настоящих людей, а не беспокоятся вот об этом вшивом потном быдле. Я даже подсчитала, - она помахала каким-то извлечённым из сумки листком – что за последние три месяца наш король всё время говорил о благе страны, о благополучии городов и сёл, а о благах истинной аристократии как будто позабыл.

Выражение лица офицера моментально стало жёстким и суровым.

- В таком случае, госпожа, я тем более обязан вас арестовать и вручить правосудию.

- Что ж, попробуйте…, с насмешкой проговорила беглянка.

Как только военный собрался было сделать шаг вперёд, и уже занёс ногу, Сейвра моментальным движением выхватила пару кольтов, и стала лупасить из них по-македонски. Только одному из солдат удалось почти приготовить своё ружьё к стрельбе, но он получил пулю в плечо и со стоном упал, как упали ранее другие патрульные.

Когда девушка перестала палить, у неё оставалась в запасе ещё пара патронов. И она не торопилась уходить, предпочтя обойти всех подстреленных ранее. Как ни странно, они оставались ещё живы, хотя и без сознания. Сейвра с удивлением заметила, что офицер, однако, всё ещё шевелится, и даже пытается привстать. Она толкнула его в грудь ногой, поставила сапог на неё, а затем стала говорить подчёркнуто ледяным тоном:

- Я не желаю жить в стране, где привилегии не уважаются. Я не желаю жить в стране, властитель которой предал древнюю мудрость и исконные порядки власти. Я не собираюсь мириться с тем, что наша Вейрия была продана врагу, гораздо более злейшему, нежели немцы. Я считаю, что успехи немцев вызваны единственно тем, что они передушили у себя всяких шакалов. И я не останусь в стране, монарх которой лебезит перед погаными революционистами и открывает им ворота. Не удивлюсь, если очень скоро тысячи таковых же крамольников, подобных трупным червям, заведутся и в нашем бывшем королевстве. Бывшем – потому что теперь оно не заслуживает звания королевства вообще. Так, примитивная республиканская падаль, не более.

Закончив эту речь, Сейвра начала поднимать руку и целиться в лоб лежавшему на земле. Офицер рванулся стремительно и схватил её за ногу, пытаясь повалить на землю. Нападавшая вскрикнула даже от неожиданности, один из револьверов отлетел в сторону. Она, впрочем, нашла в себе силы даже вывернуться, затем развернулась и начала целиться из другого кольта. Краем глаза заметила сбоку какое-то движение, стала поворачиваться туда…

Поздно!

Один из солдат, пришедших в себя, всё-таки сумел выстрелить из ружья. Удар пришёлся в плечо Сейвры, она пошатнулась, упала… В это самое время поблизости затаратехтели два мотоцикла. На одном из них привезли Эрлана, на другом было приготовлено место для неё. Англичане засуетились, подсаживая её в коляску.

Бывшую принцессу трясло от смеси боли, ненависти, отчаяния и разочарования. Она прошептала одними губами:

- Револьвер… дайте мне потерянный револьвер… добейте всех.

Однако один из британцев вдруг прислушался к далёкому ещё звуку, потом громко сказал:

- Некогда. Уходим!

С этими словами через несколько мгновений два мотоцикла рванули с места. А ещё примерно через минуту на поляну с другой стороны выехали два патрульных грузовика. Из них высыпали солдаты 112-й дивизии, которых вызвали с наблюдательного поста, откуда услышали выстрелы...

Тягостные последствия и тревожные ожидания

Уже вечером 16 декабря о случившемся знали во дворце в Алвейре. Сведения, переданные по радио, взбудоражили ещё и весь город вдобавок, распространялись со скоростью лесного пожара даже по его окрестностям. Говорили про доблесть офицера и его солдат, которые вступили в неравный бой с заранее собиравшейся убить их преступницей. С омерзением характеризовали саму экс-принцессу Сейвру, сумевшую всё-таки выкрутиться и сбежать на последнем английском военном корабле. Объявлено было и о сборе средств на помощь семьям погибших солдат, а спустя час после поступления известий об этом огласили новый королевский указ, согласно которому их дети удостаивались права принятия в офицерское училище без сдачи экзаменов.

А на следующее утро Лирвен сразу отправилась в портретную галерею дворца. Там, где висели портреты всех людей, относившихся к их династии. Она сняла портрет Сейвры со стены, перенесла его в помещение охраны, приказала удалиться стражникам, которые вычищали золу из печи. Закончив очистку, королева разожгла затем дрова в печи. Как только они разгорелись, стала рвать портрет и даже рубить раму топором. Последний кусок отправился в огонь в тот самый момент, когда в вахтёрскую комнату зашёл разыскивавший уже её вовсю встревоженный Валиман. Он сразу понял, что произошло, и, ничего не говоря, просто смотрел в пламя ещё какое-то время. Затем они, сохраняя молчание, с каменными лицами вернулись в свои кабинеты…

В это же самое время двоих выживших после злополучной перестрелки оперировали в дивизионном полевом госпитале. А за ходом операции пристально наблюдали вейрийские хирурги, старательно ловившие каждое действие во всех деталях. Им ещё предстояло очень многому научиться, и даже такое тягостное происшествие могло послужить неплохой основой для подобной учёбы.

Естественно, подобное происшествие сильно подтолкнуло вперёд антианглийские настроения. Ещё недавно приветствовавшаяся многими страна теперь столкнулась с очень серьёзным отторжением. А вот отношение к новому союзнику стало несколько более позитивным, особенно после того как выяснилось, что пришедшие теперь войска явно обустраиваются «всерьёз и надолго», основательно изучают страну и начали сооружать военные городки.

А ведь и в самом деле – начали! Уже 18 декабря в порт Клинреля пришло судно с грузом стройматериалов, через пару часов на автобусах подъехали строители, и работа на специально отведённой площадке закипела. Может возникнуть вопрос, как получилось так быстро всё развернуть, даже без тщательной геодезической подготовки. Ответ исключительно прост: строительство начали на площадке, которую уже заранее облюбовали вейрийцы, более того – ранее они снесли там несколько зданий и готовились строить новые вместо них. Эту территорию специальным указом передали для союзнических сил, а прежние владельцы получили компенсацию.

Тем не менее, тревожность никуда не пропадала до конца. 19 декабря 1939 года из Клинреля уехали несколько купцов – пусть и не за границу, а только немного подальше. Своё решение родственникам и другим торговцам они объяснили так: «в случае чего по этим военным будут бить, а мы можем попасть случайно под раздачу, мало ли что может получиться в результате всего этого хаоса». С другой стороны, вывозить ремесленные мастерские, складские запасы никто не собирался, потому как всё же оставалась надежда, что реальные бои не начнутся.

Впрочем, как раз основания для тревоги были. В последней декаде декабря несколько раз над Клинрелем и другими южными портами Вейрии появлялись немецкие самолёты-разведчики. Они явно пытались узнать, что конкретно происходит, какие приготовления к обороне идут. А 22 декабря появилось сообщение о захвате немецкой разведгруппы, пытавшейся рассматривать нюансы укреплений на земле.

23 декабря 1939 года, Берлин.

В МИД Германии пришли совместно уже два посла – вейрийский и советский. Они вручили ноты, в которых уведомляли о заключённом только накануне дополнительном соглашении, предусматривавшем тесное сотрудничество между двумя странами. Конечно, такой факт выглядел очень неприятным для немецких дипломатов, поскольку означал, что придётся в очередной раз отложить вторжение, более тщательно и внимательно подготовить его, чтобы не столкнуться с неожиданными неприятностями. Однако же в Германии положение выглядело слишком серьёзным, чтобы просто так отказаться от своих завоевательных планов полностью.

Немецкий генеральный штаб немедленно начал обдумывать сложившуюся ситуацию и готовить дальнейшие действия. Возник ключевой вопрос: что именно предпринять, нападать ли сначала на Балканы, открывать ли восточный фронт, пытаться ли захватывать Вейрию или атаковать Британию. Сначала решили воздействовать именно на британцев, чтобы попытаться окончательно вывести их из игры.

24 декабря 1939 года.

Пилот бомбардировщика Фридрих Штукман летел в очередной раз над юго-востоком Британии. Сегодня его цель была – нанести удар по железнодорожной станции города Ипсуич. Там, по данным разведки, сейчас должно было скопиться несколько воинских эшелонов, в том числе перевозящих снаряды. И, надо признать, в этот раз немцам удалось достичь своей тактической цели. Разрывы бомб спровоцировали массированную детонацию боеприпасов, лежавших в вагонах. Одновременно находившийся на соседних путях эшелон, в котором ехали подкрепления для усиления охраны побережья, был накрыт взрывами.

Даже здание вокзала оказалось частично разрушено, его фасад, обращённый к перрону, полностью развален, превратился в мешанину обломков кирпича, битого стекла. Из перебитых водопроводных труб хлестала вода. Далеко не сразу пожарные и спасатели сумели разобрать завалы и подсчитать жертвы. Но… даже после ряда подобных сцен – в Лондоне и Манчестере, Ливерпуле и Йорке, в провинциальных городках и военных портах – англичане не капитулировали. Наоборот, потери немецкой авиации росли, британское противодействие становилось всё более эффективным и мощным. Тот самый Фридрих Штукман был сбит уже 2 января 1940 года в ходе очередного налёта на Скарборо. Его подловили два «Харрикейна» ещё во время пролёта над морем; пилот выпрыгнул с парашютом кое-как, но переохлаждение, полученное в воде, оказалось фатальным, и через четыре дня в сети рыбаков попался объеденный рыбами труп незадачливого аса.

25 декабря 1939 года, Вейрдаль.

Купцы подсчитывали убытки за минувший год. Да, именно убытки – никогда прежде с подобными грандиозными потерями они не сталкивались на памяти нынешнего поколения. И всё же никто не собирался просто так сдаваться и уступать! Наоборот, пытались приспособиться и наладить сбыт новых товаров… а заодно продавать то, что уже привычно, за рубеж. Экспорт сталкивался, конечно, с куда большими проблемами, нежели импорт.

Вот и один из таможенников, прикидывая, сколько примерно грузов прошло через порт, тяжко вздохнул. Прежде за один месяц из Вейрдаля отправляли за границу около семисот рулонов тканей. Сейчас же – только около трёхсот сумели отгрузить в течение лета и осени. И то уже, как говорят, есть недовольные, потому что выделка, видите ли, примитивная. Что поделаешь, нет у нас таких машин ткацких, всё почти полностью вручную.

А ещё в этот самый день несколько вейрдальских подростковых компаний, изготовив из дерева некое подобие клюшек, с азартом гоняло по затвердевшему снегу консервные банки с обточенными напильником краями, которые должны были заменить полноценные шайбы.

Новая гроза приближается

26 декабря 1939 года, в 120 километрах к северу от Клинреля.

Несколько охотников забрались довольно глубоко в лес, рассчитывая поймать побольше пушного зверя. Как раз наступал пик сезона, когда охотника, как и волка, кормят ноги. Возглавлял группу многоопытный Кармиган, который уже не одну тысячу капканов поставил за свою жизнь, сделал уже не меньше пяти тысяч выстрелов и пользовался большим уважением. Под его началом в путь выдвинулись ещё восемь человек – как положено, на лыжах, с рогатинами, ружьями, пулями и порохом, с хорошо заточенными охотничьими ножами. Спутников себе Кармиган всегда выбирал очень тщательно, никогда не брал зелёных новичков, предпочитая тех, которые уже не менее пяти раз побывали в глуши. «Пусть другие вошкаются с неопытными молокососами, мне нужны приличные спутники, а не хныкающие мандавошки», говорил он всегда.

Но вот они добрались, наконец, до места привала – облюбованного уже давно. Там не первый год стояла лесная хижина с печкой и с некоторыми нехитрыми запасами. Даже в этот потрясающий своими новостями год охотники не стали брать с собой новомодные консервы, которые стоили дорого, да и ружья предпочли использовать вполне привычные, без всех этих ваших заряжаний с казённой части и прочих оптических прицелов. Не только в дороговизне дело было, впрочем, но и в том, что не было желания отказываться от знакомых и проверенных вещей. Поэтому-то на ужин у них был, как и в прошлом, и в позапрошлом году – самый обычный пеммикан.

Когда уже трапеза подошла к концу, и настала пора мыть и чистить посуду, по традиции это доверили самому младшему из охотников. Тот пошёл к ручью, скованному, конечно, льдом, и стал пешнёй прочищать ранее подготовленную лунку, вскрывая её – следовало не только заняться уборкой, но и запасти воду, чтобы до завтрашнего утра включительно всем хватило. Удары лома о лёд, впрочем, недолго оставались единственным звуком. Вскоре к ним примешалась ещё какая-то нотка, поначалу едва слышная, но затем – всё более громкая. Практически сразу охотник поднял голову и увидел через несколько секунд, как в небе, под самыми тучами, проносятся быстрые силуэты. Он уже видел такие однажды – и тогда ему объяснили более опытные и знающие люди, что это – союзнические машины, и бояться их особо не стоит. Поэтому он просто продолжил долбёж, больше не обращая внимания на происходящее в небесах.

И охотник не ошибся – то действительно была союзническая авиация.

20–26 декабря.

Константин Мельников считался опытным работником аэродромной наземной службы. Начинал он ещё в далёком уже 1926-м году, когда авиация была крайне примитивной. Жизнь помотала его по разным аэродромам, в основном в Поволжье и на юге Урала, но отправляться за границу, чтобы обеспечить там базирование авиации, приходилось впервые. Естественно, в первую очередь отбирали как раз наиболее опытных и подготовленных людей, которые действительно могли выполнить поставленные задачи безупречно.

Сразу по прибытию на новое место Мельникову пришлось заняться обстоятельно маскировкой самолётов, а затем (спустя пару месяцев) и возводимых для них ангаров. Оказалось, что сами лётчики не готовы полностью обеспечить свою безопасность: в прикрытии от вражеских ударов с воздуха они понимали явно меньше, чем в методах воздушного боя. Более того, именно Константину довелось подбирать площадку для лётного поля. А для этого – основательно облазить окрестности.

Первое из приглянувшихся ему было мест оказалось в опасной близости к болоту. Стоило отойти подальше, и оказывалось, что теперь площадка слишком далека от дороги, а чтобы проезжать с неё, понадобилось бы выкорчевать полосу векового леса. Наконец, вечером второго дня поисков, Мельников наткнулся на идеальное место – заброшенное, но ещё не заросшее поле, около которого располагались выгоревшие остовы деревянных домов. «Отлично, можно даже на первое время их не сносить – послужат отличными ориентирами при посадке», подумал специалист.

Уже на следующий день («вот шустрые какие стали»), подумал Мельников – приехали несколько конных повозок с катками из местного гарнизона. Катки выглядели грубо, сразу стало ясно, что их изготовили вейрийские кузнецы, а не современное предприятие, но свою задачу выполняли хорошо: довольно скоро поле разровняли, и получилась достаточно гладкая площадка, на которую удалось перебросить эскадрилью бомбардировщиков. 26 числа она прилетела, но организовать маскировку сразу же не получилось: только в ночь приехали два ЗИС-5, в кузовах которых был сложен необходимый брезент. Аэродромная команда работала как проклятая, но своей цели добилась: когда лётчикам утром объявили подъём по уставу, маскировочные работы в целом завершились. Сообщение о завершении обустройства передали по единственной имевшейся радиостанции, находившейся в отдельной палатке – и в полдень на общем построении командир зачитал полученную из штаба полка благодарность за проделанную работу.

Окраина Алвейра, квартал портовых складов, 27 декабря 1939 года.

До недавнего времени пороховой склад просто располагался по центру этого квартала – только на расстоянии примерно ста шагов от ближайшего здания. Однако теперь помещение было очищено от своего груза: последние бочки только что погрузили на телегу и перевезли в другое место. Более того, теперь вместо одного склада сделали пять более мелких, расположив их на удалении не менее тысячи шагов от ближайшего жилья, мастерской или другого складского помещения. На значительном, хотя и меньшем, удалении, размещали теперь запасы зерна, овощей, тканей, смолы, дерева и растительного масла. Как заявил по поводу специального королевского указа военный министр: «мы не можем повредить летучие корабли врагов или помешать им швыряться своими взрывными ядрами, но сократить потери в случае нападения можем и обязаны!».

Кузнечный квартал Алвейра теперь также преображался. Ранее каждый день тут грохотали молоты и дымили горны. Но месяц назад по особому решению градоначальника раз в десять дней следовало всем кузнецам и мастерам работать по ночам (чтобы «приучаться на случай большой войны и не выдавать опасные места огнём и дымом для наблюдающих с неба»). В дворцовом квартале сняли все флаги и вымпелы, прекратился и ежедневный торжественный развод караула на главной городской площади.

Правда, не все приказы выполнялись столь же чётко и бодро. Например, требование отказаться от использования соломенных крыш и перейти к деревянным или дерновым, даже в городах не везде удалось исполнить в короткие сроки. Кое-где, несмотря и на грозившие согласно новому закону штрафы, не успели это сделать вовремя. Что поделать, не у всех имелись достаточно большие средства, чтобы вот так сразу нанять строителей и начать работы, да и необходимых материалов недостаточно оказалось – никто и помыслить не мог, что их столько понадобится. В сельских районах и вовсе – чем дальше от крупных городов и портовых центров, тем дольше даже по официальным требованиям должен был происходить этот переход. В отдалённых районах вообще постановили отказаться от соломенных кровель не ранее 1 января 1944 года.

Вот что шло гораздо быстрее и увереннее, так это формирование добровольческих пожарных сил. В конце концов, то было дело понятное и вполне предсказуемое, а за свои дома и населённые пункты в целом почему бы и не постоять? Повсеместно запасались песком, увеличивали обычный резерв воды. Обновлённый регламент предписывал полиции уже не только регистрировать последствия налётов и уведомлять о них военные власти, но и следить, чтобы вместо панического бегства происходил бы планомерный вывод людей из опасной зоны. В каждом квартале и в каждой деревне теперь должны были быть минимум два человека, имеющих при себе рожок либо барабан, при помощи которых можно было известить всех об опасности установленным сигналом. Также в обязанности каждого камнедержца теперь вошло проследить, чтобы как можно больше жителей при угрозе налётов укрылось в ближайших лесах или рассредоточилось по открытой местности, и чтобы в безопасное место, по возможности, перегнали скот.

Вечер 26 декабря 1939 года, стоянка, обычно использующаяся охотниками перед уходом в леса, а также торговыми караванами, идущими по маршруту.

Холмовластитель провёл целых полдня в этом месте, останавливая каждый караван и каждого охотника. За это время проехало тут четыре купеческих обоза, а также прошло восемь человек с ружьями и капканами. Всем он объявлял новые правила…

- Ежели видите, что нападает на вас летучий корабль в поле, на шоссе, в редколесье – не пытайтесь убежать или даже ускакать верхом. Самое лучшее, как только заслышите гул, кинуться в любую яму, хотя бы даже и канава или ложбина сойдёт. Ещё лучше, если вас полностью из убежища видно не будет, но тут уже как получится, куда быстрее скрыться сумеете, туда и забирайтесь. В лесу же не стойте под сухими и вообще высокими деревьями, а стремитесь забраться туда, где растения погуще. Поверьте, даже колючие кусты лучше, чем разрыв небесного ядра поблизости!

Возвращаясь уже в сгущающихся сумерках обратно, тот же холмовластитель проезжал через селение, где, как он знал, жило немало рыбаков. Немедленно приказал собираться им всем, после чего объявил:

- Если слышите, что гудит что-то в небе, то не смотрите спокойно, а бросайте хоть даже самый обильный улов и все свои снасти. Отходите в густой лес, за скалы, если не успеваете, хотя бы и в камыши залазьте. Одежду от тины отмывать будете, да, но зато не будут её потом от крови отстирывать. Если негде укрыться, тогда старайтесь просто подальше от воды убраться – только всё-таки, коль получится, даже и на пустую землю бегите, если другого пути нет. Нырять даже не смейте, кто ныряет, тот сам на себя нападает.

Тот же день, на уроке в одной из школ города Вестфакса (аналог земного Умео). К ученикам обращался офицер местного гарнизона – известный всему городу кавалерист-рубака. Однако сегодня он пришёл не затем, чтобы рассказывать о действиях конницы или призывать после школы записываться в кавалерийские полки, его задача была несколько иной.

- Итак, если вы видите, что промчался в небе летучий корабль вражеский, но не метал взрывных ядер, либо они взорвались очень тихо, не спешите радоваться. Внимательно смотрите – можете увидеть жёлтую, зелёную или другую тучу, ползущую по земле. Заметили её, сразу бегите как можно дальше, бросайте даже все вещи!

Обязательно двигайтесь наверх и против ветра. Не спускайтесь после этого в погреба и подвалы хотя бы пару дней. Увидели неожиданно блестящие капли на траве, на земле, на деревьях или камнях – не трогайте их, не нюхайте, не пробуйте на вкус – и всем прочим тоже не позволяйте. Если кто пострадал или погиб от душащего облака или непонятного тумана, не забирайте никаких вещей, тем более одежды и обуви от него. Отравленные вещи и даже целые дома – лучше всего сжечь сразу же.

Дополнительные приготовления

27 декабря 1939 года. Кабинет холмовладельца Минланса.

В этом просторном и светлом помещении всегда казалось уютно и спокойно – даже сейчас, в разгар зимних холодов. Ведь так приятно, иззябнув на морозе, задержаться там, где знойно пылает огонь в очаге. Но Элвинна заглянула сюда не только затем чтобы отогреваться! Она прощалась с домом, с людьми, которые на время стали её окружением. После неожиданной эскапады со стороны Сейвры, удравшей впоследствии за рубеж, её отзывали из этой «условной ссылки» и возвращали ко двору.

В саквояже принцессы – теперь уже официально не «младшей», а единственной – лежал увесистый, купленный ещё в период недолгого британо-вейрийского сотрудничества, «Уэббли» калибра 455. Предпочтение такому револьверу было дано не только оттого, что он мощно бил и надёжно останавливал противника – закупили их партию ещё и оттого, что можно было в кустарных условиях даже переснаряжать патроны порохом. А вот «Арисаку» пришлось оставить – хотя это оружие принцессе и понравилось, но с недавнего времени поставки патронов оказались невозможны или сильно затруднены. Какое оружие выбрать взамен – пока ещё никто решить не мог, но уже ясно было, что небольшая партия японских винтовок, приобретённая на чёрном рынке, окажется последней. Её ещё будут использовать какое-то время для вооружения дворцовых стражников, но спустя полгода-год примерно передадут на длительное хранение в арсенал.

В путь Элвинна двинулась практически сразу же, как только всё было готово и уложено. Её ОЧЕНЬ просили не задерживаться и приехать побыстрее, на этом моменте особенно напирали в присланном вчера письме. Почтовая карета прикатила только около четырёх часов дня, какое-то время письма и посылки разбирали, потом ещё почтальон не сразу нашёл адресата, так что собираться пришлось в спешке.

Экипаж был всё тот же, что и в прошлый раз – закрытая подрессоренная карета с латунными фонарями, обитая изнутри тёмно-жёлтым бархатом. Герб на двери аккуратно убрали, учли, можно сказать, печальный пример путешествия непутёвой старшей сестрицы: нечего облегчать работу вражеским лазутчикам и диверсантам. В упряжке – четыре лошади, в отряде сопровождения – два гвардейца верхом, с теми же «Арисаками» (чего зря оружию пропадать).

Поначалу путь пролегал по крепко накатанной снежной колее, но к вечеру первого же дня небо нахмурилось, разгулялась вьюга, и катить стало гораздо труднее. Около девяти часов совсем остановились, так как видимость стала совсем никакой, вдобавок, мороз явно усилился. Доехать до крупного города, как рассчитывали, не успели, пришлось останавливаться на ночлег в одном из сёл поблизости от него.

На третий день пути, миновав очередной пост стражи, карета начала движение через леса. Элвинна стала чаще выглядывать через застеклённое окошко наружу, пытаясь понять, далеко ли ещё до густонаселённых местностей или нет. Однако же ещё долгих четыре часа путь пролегал по самой обычной лесной дороге, и ехать вперёд достаточно быстро оказалось невозможно, поскольку расчищать её от наметённого снега было особо некому. Радовало только то, что стояла теперь мягкая погода, практически оттепель.

Только на пятые сутки увидели, наконец, союзнический патруль… вернее, не патруль, а регулировщика дорожного движения, который как раз на перекрёстке пропускал вперёд танк, в то время как купеческий обоз ждал своей очереди. Элвинне пришла в голову неожиданная мысль: никогда прежде ей не приходилось ездить настолько далеко и так много в течение одного года. Пожалуй, то, что произошедшее Событие позволило… вернее даже, заставило познакомиться со страной, с её отдалёнными уголками, пойдёт очень на пользу.

На шестой день, примерно в 11 часов, добрались уже и до «точки встречи». Здесь их уже в самом деле ждали несколько грузовиков. Пересев в один из них, Элвинна пересекла городскую черту Алвейра в 23:48. И, не успели ещё часы на ратуше пробить полночь, как она уже шла быстрым шагом по коридорам дворца.

В тот же самый день, пока она ехала на машине, 2 января 1940 года, Торвен знакомился с первым полком, который получил униформу новейшего образца. Ему было крайне непривычно смотреть на серо-коричневый тон без единой яркой краски, на отсутствие киверов и эполет. Вместо расшитых позументами мундиров – куртки с вышитым национальным гербом и высокими отложными воротниками. На головах солдат и офицеров – шапки из валяной овечьей шерсти. На руках – перчатки-беспальцовки, а на рукавах – нашивки с обозначением полка. Совершенно не похоже на привычный красочный образ, который вот уже почти полтора столетия являлся визитной карточкой королевства. Но – совершенно необходимо в этих самых новых условиях, будь они трижды неладны.

Сам принц тоже поспешил переодеться в эту униформу, чтобы ничем не выделяться на фоне подчинённых и не демонстрировать неуместную ничуть горделивость… к тому же ещё и опасную сейчас. Ровно в полдень он, вместе со всеми остальными, шагал в колонне на своеобразном параде – точнее, на прохождении по улицам Алвейра. Следовало познакомить горожан хотя бы с обновлённым обликом армии, а способа сделать это лучше, чем прямой и непосредственный показ, просто не существует – и не будет существовать никогда.

После прохождения полк вернулся в свои казармы. Они также выглядели теперь не так, как прежде, опять же приходилось учитывать опасность бомбардировок, обстрелов с моря и диверсий. От большого здания, протянувшегося на 50 метров в длину, не осталось и следа; камень, сохранившийся после его разборки, решили использовать для мощения дорог. Вместо этого появилось 6 небольших лёгких хижин, разнесённых на значительное расстояние друг от друга – чтобы даже мощная авиабомба гарантированно поразила только одно из строений. Крыши сделали точно такими же, как во всех гражданских постройках, о размещении флагштоков и вывешивании на них флагов речи теперь не было.

Вокруг бараков отсыпали, однако, земляные валы, чтобы уменьшить поражение осколками. Зайдя в одно из таких зданий, Торвен убедился, что внутри стены обложили мешками с песком, а окна сделали с решётками внутри – как и требовали недавно утверждённые правила военного строительства. Принц отправился далее к командующему этой частью.

- Скажите, а это всё, что вы сделали для подготовки к возможной войне?

- Конечно же, нет! Мы действуем гораздо более серьёзно, не все наши шаги отражены в общедоступном регламенте. Кое-что предусмотрено только приказами, которые не оглашаются публично.

- Например?

- Особо доверенные строители, в режиме полной секретности, обмазывали все деревянные части известковым раствором. У меня и у моего заместителя есть ключи от замаскированных дверей на входе – там хранятся бочки с водой, куда сейчас даже добавляют соль, чтобы она не застывала. В общем, делаем всё, чтобы любой пожар тушить быстро и надёжно.

О других мерах принц спрашивать не стал. Вокруг зданий располагался двойной частокол, увенчанный острыми шипами – Торвену даже не понадобилось подходить к ним, чтобы понять: перелезть через такую ограду будет очень непросто даже в одежде из плотной, прочной ткани. О вырытых на подходах к «объекту», как всё чаще говорили сейчас и вейрийские военные, замаскированных волчьих ямах Торвен знал и так: пару раз присутствовал на совещаниях, где утверждалось их расположение и даже сметы на обустройство. Обходя как-то раз в прошлом месяце другую казарму – в более отдалённой провинции, вместе с её комендантом, он выяснил, что на лесных тропах каждые 2 часа проходят патрули. Причём солдаты и офицеры в этих патрулях не идут из самих казарм напрямую: они размещены в лесных домиках поблизости. На всё тех же тропах и между деревьями, в укромных местах закреплены колокольчики. Расчёт на то, что осторожный враг, пытающийся подойти незаметно, выдаст всё же себя звоном.

Торвен продолжил после этого воспоминания обход казарменного мини-городка. Он сразу обратил внимание, что командирская землянка решительно ничем не отличалась от остальных. Представил себя даже вражеским разведчиком, пробравшимся сюда и собирающимся похитить или убить командира. Попробуй ещё его найди, поскольку тут всё внешне одинаковое стало.

За пределами гарнизонного мира

Покинув казарму, Торвен поблагодарил напоследок командира части за его усердие и за усилия по наведению порядка в части. В самом деле, раньше бы было невозможно, если бы даже и понадобилось, прекратить практику изготовления офицерами для себя особо шикарных мундиров. Каждый стремился выделиться на фоне остальных, и даже игнорировал зачастую требования устава – особенно нагло попирала их наследственная земельная аристократия, не нуждающаяся особо в денежных средствах и уверенная, что может всех и вся купить. Причём даже сейчас она успокоилась только внешне; не вызывало сомнений, что в глубине этого сообщества происходят какие-то шебуршения, вызванные «попранием священных древних прав». Не все ведь настолько прямолинейны в своей ненависти к переменам, как Сейвра, обязательно найдутся и те, кто сумеет до поры замаскировать своё истинное настроение.

Об этом-то и думал принц Торвен, шагая по хрустящему, недавно выпавшему снегу. Снегопад этот принёс… как там говорили британские как-бы-союзнички… ах да, циклон! Впрочем, то уже дело министерства безопасности, отделять верных слуг престола и защитников страны от тех, кто напяливает на себя эту личину. Между тем, принц, погружённый в свои мысли, сам не замечал как будто почти, где именно идёт. А тем временем его путь проходил мимо квартала с плотницкими и столярными мастерскими; тут же алвейрийцы, а иногда и жители более отдалённых мест Вейрии, чинили мебель.

И вот в одной из таких мастерских широко известный мастер Хедванс с интересом работал, используя только что доставшийся ему инструмент – пилу с полотном, рассчитанным на быстрое, резкое пиление. Заказ у Хедванса был очень велик: требовалось отремонтировать пять шкафов, доставленных разными людьми, изготовить добрую дюжину ставень с наличниками для нового дома, да ещё – в ближайшие пару дней уже – сделать ещё и несколько скамеек.

Закончив пилить, мастер взялся за стамеску – как говорили продавцы, она сделана из «твёрдого сплава». И уже спустя несколько минут стало ясно, что он действительно твёрдый: очень легко раскалывает даже самую упрямую древесину, хоть вдоль волокон, хоть поперёк их. А чтобы сверлить лучше, Хедванс взял ещё один новый инструмент в своей коллекции: ручную дрель, и начал, хоть и не совсем пока умело, вставлять в неё покупное стальное сверло. Все эти приспособления и оснастка обошлись ему в солидную сумму, однако же позволяли выгадать немало времени и опередить тех мастеров, которые всё ещё пока работали по старинке.

Мастер вздохнул: но не от того, что работы у него должно было вскоре убавиться. Наоборот, число желающих купить мебель или починить её после короткого спада весной и летом постепенно восстанавливалось. Но первое место теперь должен был занять уже военный заказ. Приходилось думать о расширении мастерской, о найме нескольких дополнительных подмастерьев, потому что в одни руки было бы уже решительно никак не управиться, несмотря на все нововведения.

Ещё до конца января военные собирались получить от него, Хедванса, два десятка фальшивых деревьев, которые прикрывали бы сторожевые посты. В феврале требовалось изготовить добрых полсотни саней, на коих предстоит возить раненых. А весной понадобятся ещё сотни рам для палаток и навесов: быстро собираемые, без единого гвоздя, только со шкантами и клиньями. И ведь, если начнётся война, то всего этого будет недостаточно. Придётся увеличивать выпуск как минимум в несколько раз, и то в штабе будут ворчать, что так мало отгружают им.

Мастер вспомнил, о чём говорил с другим ремесленником, занимающимся тем же самым. Встретились они по дороге на базар, когда ехали покупать древесину. Тот знакомый рассказал, что делает теперь большое количество одинаковых дощечек.

- Наверное, - понизив голос, продолжил другой мастер разговор – это всё чтобы сгладывать новомодные продолговатые снаряды. Из дощечек где-то ещё собираются ящики. Только я тебе этого, конечно, не говорил!

Двумя часами позже архитектор Линмар завершил подготовку очередного чертежа будущего здания. И сразу же – убрал его в железный шкаф под замок. Раньше-то, с горькой усмешкой подумал Линмар, я бы вывешивал все чертежи на всеобщее обозрение, чтобы любой работник моей архитектурной мастерской, всякий заказчик и случайный посетитель даже, мог полюбоваться, оценить изящество линий и форм, впечатлиться и… поручить мне следующий проект.

Более того, адреса (да иногда и нет адресов почему-либо… сейчас такое часто у военных встречается) – не обозначаются напрямую. Какие-то условные знаки, сочетания букв и цифр, прочитать которые грамотно может лишь сведующий человек. А с февраля вон, военное ведомство ещё больше всё ужесточить собирается: условные названия будут выдаваться заранее согласно особой книге, которую мало кто из генералов сможет затребовать, а архитекторы даже и не будут знать точно, где их проект станут воплощать.

Да и само проектирование… Раньше-то от Линмара требовали, чтобы линии выглядели изящно, чтобы постройка хорошо вписывалась в окружающий ансамбль. Сейчас же даже частные заказчики словно глаза все вперили в эту войну и только к ней готовятся. Каждый требует, чтобы и вход в подвал сложно было отыскать взглядом снаружи, и крыша чтобы была односкатная, мшистая, малозаметная с высоты. И каждому-то ещё хочется обзавестись подземным укрытием… неглубоким, чтобы яд не затягивался туда слишком сильно. А из укрытия – подземный ход в неприметное место, откуда легко выбраться и скрыться.

Даже материалы теперь не те, что прежде становятся. Ради скорости приходится использовать наборы досок и брёвен с точными размерами, которые готовят столяры. Никакого почти кирпича… разве что только для тех зданий, где действительно важна прочность и устойчивость. Впрочем, и древесина не вполне обычная теперь идёт. Заказчики готовы заплатить чуть ли не вдвое, лишь бы надёжно избежать пожара, лишь бы сразу использовали пропитанное чем-то негорючим дерево. Эх, где былое изящество, куда улетучилась тяга к нему, восстановится ли она вообще, даже когда вся эта тревога пройдёт?

Свои заботы были и у Харвина, старшего в ватаге рыболовов. Двадцать два сезона он уже оттарабанил, выходя в море на шхуне, забрасывая сети – в которые попадалась рыба, охотно покупаемая на любом рынке Алвейра. Но после События изменилась и его жизнь, и жизнь всех подчинённых. На время ушли в прошлое вольные рыбалки, когда куда хочешь, туда и направляешься почти. Нет, и раньше бывало так, что гремит на море война, или собственный флот идёт учиться стрелять из пушек и брать друг друга на абордаж; но в таких случаях просто на какой-то срок запрещают идти в отдельные места.

Теперь же всё стало намного строже и суровее. Никуда дальше десяти миль выходить нельзя, и то, что именно там, вдали от берега, больше всего вкусной рыбы наловить можно, уже не принимают во внимание вообще. Да и в те места, куда идти всё же разрешают, теперь без номера и пропуска никуда. Все гавани охраняются военными, и если кто ослушается, то таких сразу под белы рученьки и в суд. А там уже судьи совсем немилосердно смотрят на самовольничество, хоть и понимают сами, что надо же рыбакам себя да семьи кормить, но безопасность страны иного требует. И ещё одно внезапное правило: по ночам в море не выходить: с рассветом можешь выходить, или позже, когда пожелаешь, но лишь только закат наступает, всё, обязан уже находиться в порту и давать заодно отчёт коменданту – где был, да что видел, не встречал ли какое подозрительное судно.

Но ведь и того мало. Начальник порта потребовал недавно, чтобы Харвин, как и другие, сдал все цветные паруса и вымпелы. На мачтах теперь, дескать, разрешено поднимать лишь серую, малозаметную на морской глади парусину. Якорные цепи предписали оборачивать тряпьём, чтобы они не звенели, чтобы был шанс в тумане проскочить мимо врага, если такая оказия приключится. И да – в каждой лодке, на каждом корабле положено иметь длинные шесты. Чуть подходишь к необорудованному берегу, тем более к вовсе необитаемому острову, или на мелководный участок попадаешь, так команда должна смотреть в оба и щупать этими шестами, чтобы на мине гадской не подвзорваться.

Хорошо ещё, что теперь есть надёжный покупатель. Армейские офицеры и врачи госпиталей уже заходили, говорили, что теперь у них есть преимущественное право покупать всё, что только выловишь в море. На рынок – всё остальное вези. Да и того вскоре меньше будет: поговаривают среди рыбаков, что всем мастерам, кто оружие делает, да военным как-то помогает, привилегию дадут. И даже тем, кто командирам союзнической армии теперь квартиры и дома напрокат сдаёт, тоже какую-то преимущественную поблажку дать собираются. Только думают, как это получше сделать, чтобы всякие ушлые хитрецы на том не наживались и не перепродавали приобретённое по твёрдой цене налево.

Вот и сейчас в очередной раз Харвин шёл к своему судёнышку, около которого уже ждали остальные рыбаки. Оп-па! Это кто ещё такой весь в форме стоит рядом с ними и что-то объясняет, никак, командующий вейрийским гарнизоном? Значит, надо скорее подойти, да послушать, что ещё стряслось, уж не война ли сама началась всё-таки. Очень не хотелось бы, да что поделаешь, кто знает, что этим долбанутым немцам с их непомерной жадностью втемяшится...

Оказалось – всё-таки не война. Но всё равно тревожно стало: объявил офицер, что теперь все рыбаки приравнены к военным. Форму им носить, правда, не нужно пока вроде бы, но вот оружие, причём за счёт казны, выдадут. «Ого!», подумал про себя Харвин. «Это как же нашего-то скрягу канцлера так уломали, что он даже на такое согласие дал». Правда, раздачу револьверов пока отложили, но вручили зато какие-то чудные ножи, из очень свирепой стали.

Протягивающиеся щупальца

Уже очень давно занимавшийся контрабандой Эйнар Йенсен в апреле 1939 года испытал тяжёлый удар. Внезапно оборвалась вся его «коммерция»: по ту сторону, где раньше была Швеция, находилось какое-то неведомое государство теперь, и никто там не знал ни датского, ни шведского языка. Как в такой обстановке перевозить через границу «левый товар», было совершенно непонятно. Прежде не знавший особо унылых дней Йенсен теперь постоянно грустил, ведь приходилось ему перебиваться случайными заработками. А быстроходную и юркую шхуну «Маргрете» поставить на прикол без дела.

Всё начало потихоньку меняться лишь к концу года, когда шаг за шагом вновь стала оживать торговля. А вслед за этим – и контрабанда. Пусть пришлось немного «сменить подход», но это ничего. По ту сторону, в «Вейрии», охотно брали всё промышленное. Даже стальные нержавеющие иголки казались её жителям верхом мастерства. И, естественно, нашлись те, кто не желал делиться при перевозке ни со своей вейрийской, ни с датской таможней. С такими людьми договариваться и крутить всякие хитрые схемы – милое дело, тем более что он, Йенсен, большой знаток нравов и возможностей современной полиции. Это там, у вейрийцев, всё примитивно и патриархально, без его поддержки даже самые толковые из партнёров и шагу не ступят, а уже попадутся.

Вот только всё-таки оказалось, что немецкие детективы ещё круче, чем он, Эйнар, предполагал. Во время очередного рейса «Маргрете» была задержана за несоблюдение нейтралитета. И оказалось, что интерес к датскому контрабандисту имеет не криминальная полиция с прокуратурой, они послужили лишь посредниками, за которыми таились совсем иные люди, с гораздо более серьёзными полномочиями. Переходить дорогу столь мощной организации Йенсен не стал: снесут голову в момент, и всем остальным расскажут, что так и подобает.

Поэтому 10 декабря 1939 года на «Маргрете» приехали в укромное место два человека с одним им ведомым заданием, его роль была только – морской извозчик. Потом, в рейсе 16 декабря, «торговец мехом и рыбой» наряду с обычной контрабандой отвёз ещё и пару радиостанций, несколько пистолетов с солидным запасом патронов для них.

А на обратном пути всякий раз в трюме шхуны ехали не только нормальные и нелегальные грузы, но и нечто иное. Данные о британских, а потом и о советских базах. Описания маршрутов патрулирования. Сведения о командирах отдельных частей, их оснащении, вооружении. Оценки психологического состояния вейрийцев, их сильных и слабых сторон – как граждан и солдат. Не то чтобы Эйнару всё это очень нравилось, но он понимал, что в случае чего его сразу устранят, а если и не устранят, то выпутаться из той ловушки, в которую он попал, всё-таки не дадут. То, что явно не собирались это делать, вполне было понятно по тем приказам, которые новые «шефы» ему давали.

Так, в начале января 1940 года поручили распространить слухи о том, что Германия строит какой-то необыкновенно мощный флот. И одновременно – в другом месте и через других людей – о том, что немцы собираются только лишь договориться о покупке каких-то предприятий и о привилегиях для своих торговцев, а воевать на деле и не намерены-то вовсе. Естественно, никто рядовому помощнику абвера не сообщал о том, какие реально планы есть. Но – не вызывало сомнений, что очень скоро Германия попробует расшириться и в эту сторону. Сама манера её действий в последние годы была прекрасно известна, и не требовались выдающиеся навыки анализа или какие-либо «инсайды», чтобы спрогнозировать такой шаг. То, что Вейрия нашла себе в последний момент союзника опять и ускользнула как будто от колец брутального спрута, означало лишь отсрочку и корректировку планов, но не полный отказ от них.

28-29 декабря 1939 года, Британия, графство Суррей.

Сейвра находилась на той земле, куда ещё недавно так рвалась. Но пока что блистать и красоваться на балах, вообще стать местной знаменитостью у неё не выходило. Да и как этого добиться, если тебя тупо изолировали в глуши и никуда не выпускают? Нет, конечно, всё выглядело вполне прилично внешне: её не били, не угрожали, блюда на столе отличные и разнообразные, опять же, электрическое освещение, о котором она так мечтала. Но вот то, что постоянно идут эти занудные допросы…

- Кто за что отвечает в вашей стране?

- Где находится такая-то воинская часть?

- Каковы взаимоотношения ваши были со всеми родственниками?

- Какие шифры использует армия и флот Вейрии?

И так далее, и тому подобное. Вплоть до того, кто из градоначальников больше может знать о секретах, какую сумму взятки нечистоплотные чиновники обычно требуют за ту или иную услугу, кто является поставщиком королевского двора, каковы нравы в университете и так далее...

Но настоящим уязвлением стали отнюдь не все эти расспросы сами по себе. Всё-таки Сейвра понимала, что они неизбежны, и даже сама бы, окажись в её власти знающий другую страну в деталях человек, приказала выяснять всё столь же подробно. Куда неприятнее было иное: то, с каким вежливым пренебрежением к ней относились. Поневоле приходила в голову мысль: будь она в прежнем статусе, уж точно не позволили бы так себя вести.

На следующий день после того, как экс-принцесса уже начала погружаться в скуку и уныние, с самого утра ей сообщили: теперь запирать не будут, пора выходить в свет. С этими словами сразу колыхнулась надежда. Но – уже через несколько часов сменилась очередным, ещё более глубоким, чем прежде, разочарованием. Не только следователи Ми-5, но и «самое обычное высшее общество» воспринимало её как насекомое практически. Пусть крайне интересное, но всё же безгранично чуждое существо, а отнюдь не ровню себе.

А под вечер и вовсе накатила апатия. При которой только и оставалось, что сидеть и смотреть в окно. Потому как стало ясно – очень скоро, буквально через месяц самое большее, всё, что она, Сейвра, знает, или выложит британцам, или же эти сведения просто устареют. Ведь само собой, корабли уже уходят, шифры меняют, порядок патрулирования вблизи дворца тоже прежним не останется, и так во всём…

Мрак с юга

Киль, гавань, борт лёгкого крейсера «Аугсбург». 26 января 1940 года.

Лейтенант Меллер шёл по палубе судна, смотря, как фенрих Ганс Вернер – из числа недавнего пополнения – лопатит её. Потом офицер спустился в трюм, где только что были сложены доставленные ящики с боеприпасами. Обычно их грузили по 15–20 штук, но сейчас явно было больше. Пересчитав запас, Меллер хмыкнул: «К войне, что ли, готовимся». Этот вопрос он сразу же отправился задавать капитану Конраду Линднеру, которого знал уже очень давно; не пройди они рядом путь, начиная с курсантской скамьи, не стал бы так откровенно интересоваться, конечно.

Капитан Линднер ответил сразу же:

- Нет пока ещё. Если бы шли в бой, я бы объявил общее построение и зачитал приказ командования. Вскоре предстоят крупные учения. Правда, на них будем отрабатывать… тут капитан слегка закашлялся и понизил голос – стрельбу по наземным целям и высадку морской пехоты на необорудованный берег.

Меллеру было достаточно этих деталей, чтобы составить чёткую картину. Война не за горами, и действовать придётся решительно, высаживая десант и поддерживая его огнём орудий крейсера.

А в штабных помещениях уже чертили вовсю на картах, отмечая маршруты передвижения колонн, точки, которые нужно будет в первую очередь атаковать с моря и с воздуха. Просчитывали вероятные потери, готовили схемы снабжения и возможные пути отхода при локальных неудачах. В тылу солдат стали чаще гонять на стрельбища. На склады ложились первые тиражи немецко-вейрийского разговорника, предназначенного для фельджандармерии и ГФП.

2 февраля 1940 года. Одно из научных обществ при Берлинском университете.

Группа экспертов завершила составление важнейшего отчёта, на подготовку которого ушло больше месяца. Требовалось в форме краткой, доступной для понимания среднему чиновнику форме изложить основные сведения о Вейрии, чтобы позже было удобнее в ней распоряжаться. Один из таких чиновников, который ведал допуском академических и специальных изданий к печати, как раз перелистывал предоставленную ему рукопись – без подписи этого человека ни одна типография не приняла бы её.

- Так… общее количество жителей… население столицы примерно такое-то, бормотал он. Затем продолжил: хм, сравнительно слабая центральная власть – значит, захватить будет просто, но удержать в повиновении труднее. Примитивная религия… впрочем, чего ещё ждать в такой стране.

Особо администратор сосредоточился на описаниях экономической жизни вейрийцев. На полях оставленного себе экземпляра написал: «Раз нет зависимости от импорта почти, то тем лучше – нам не придётся даже думать об их снабжении. Отличный, почти неисчерпаемый источник сырья и продовольствия».

А вскоре другой чиновник, который готовил рекомендации для будущей оккупационной администрации, написал так:

«По возможности религию не трогать – пусть область их понятий и представлений не сравнится с нашей. Бартер на местах оставить, однако неукоснительно следует требовать, чтобы все налоги и все покупки немецких товаров, если такие будут, происходили исключительно за рейхсмарку. Сделать каждого холмовластителя и камнедержца автономным правителем по отношению к подчинённому населению – но при этом полностью зависимым от нашего порядка. Играть на их амбициях и стремлении к власти, разжигать такие настроения, а при отсутствии таковых – стараться вызвать их специально».

15 февраля 1940 года, Клинрель.

Капитан ВОХР Шумский изучал направленную всем командирам и административным представителям на местах справку о вейрийском укладе. «Хм, интересно», проговорил он. «Значит, главным образом мифология выстроена вокруг образа Камня, который не говорит, но помнит всё. Лес обозначает движение к переменам и жизнь, Море символизирует судьбу и суровое испытание на полную честность».

Капитан перелистнул страницу. «А вот ещё интересное: каких-то специальных мест для поклонения нет. Есть только условно-священные места, куда приходят, чтобы веселиться в случаях торжественных или выразить скорбь при какой-то трагедии, и только».

Просмотрев следующий раздел, Шумский хмыкнул. «Итак, Хранитель Камня следит за исполнением законов и правильным использованием печатей. Хранители Леса обязаны знать местные травы, дороги и тропинки, старые предания. Хранители Моря решают все споры между моряками и рыбаками, а также их разногласия с другими жителями, ведут учёт кораблей, составляют записи о погоде. Экие прагматичные все, жрецы-писцы-чиновники».

Тэк-с, продолжил он. «Что же у нас с заповедями?». Ответ нашёлся быстро, на последней странице, и был предельно лаконичным:

«Есть только три табу. Не лгать Камню – то есть не давать фальшивых клятв, не подделывать записей и свидетельств. Не рубить Лес без причины – то есть не убивать без прямой нужды, бережно относиться к вещам, сохранять верность роду и стране. Не зови Море в тихую погоду, в смысле – не вступай в свару, когда можешь подождать или решить дело мирно».

26 февраля 1940 года. База в Пиллау.

Морские пехотинцы высаживались с маломерных судов. Уже с первых секунд учений над ними висела тень грозного приказа: как можно скорее вырваться вперёд во время десантирования. Место для тренировки подбирали тщательно, нужен был узкий, длинный залив с поросшими лесом берегами, такой же, как на территории Вейрии. Выбравшись на сушу из ледяной воды, расслабляться всё равно было некогда – впереди находились завалы из бревён, волчьи ямы, снайперские позиции, замаскированные огневые точки. Через пару минут стали рваться взрывпакеты, имитировавшие работу вражеской артиллерии.

Вот условные атакующие «овладели первой линией обороны». Вперёд пошли танки, а по ним стали работать уже противотанковые пушки. Их начали давить орудия поддерживающих судов, но сам флот вскоре оказался вынужден отбивать атаки бомбардировщиков. Иными словами, готовились серьёзно, готовились к яростному, вдохновенному сопротивлению разных типов. Военные врачи готовились обрабатывать огнестрельные раны, извлекать наконечники стрел и копий, получали инструкции, как действовать в условиях отсутствия медикаментов (если какой-нибудь отряд оторвётся далеко и не сможет получать снабжение некоторое время).

19 марта 1940 года, особняк в предместье Берлина. Ранняя оттепель, начинавшася уже в это время, нисколько не занимала двоих людей, собравшихся в кабинете с высокими креслами. Генрих Фогт, представлявший горно-металлургический концерн, рассеянно посмотрел на карты и схемы, развешанные на стенах. Он мог это позволить себе, потому что постарался как раз на славу – всё это во многом была заслуга его подчинённых, собиравших по крупицам информацию.

Наконец, Фогт ткнул пальцем в точку на карте.

- Леса, так уж и быть, будут вашими, нам они без надобности. Но будет очень хорошо, если вырубку вы начнёте отсюда. Здесь почти непроходимая местность, и чтобы проложить приличные дороги для вывоза руды, понадобится расчистить её.

Эрих Браун, присланный от ИГ Фарбен, перелистал очередной отчёт. Затем произнёс:

- Без сомнений, это нас устраивает. Но тогда пусть вы станете снабжать нас электроэнергией. В этой дикой стране куда не глянешь, ничего нет.

Фогт без колебаний подхватил разговор:

- Гидростанции уже распланированы, инженеры представили нам не только схемы и планы, но и примерную привязку к местности. Конечно, придётся затем много деталей уточнять уже там, но так ведь всегда и бывает…

Браун задал следующий вопрос:

- Понятно, иного и не ожидали. А кто там работать-то будет?

Фогт раздражённо сжал и разжал кулаки, его пенсне даже подпрыгнуло при этом:

- Местные архаичны и тупы, но физически крепки. Погоним их на тяжёлые работы, и вам то же самое советуем. Всегда ведь найдётся какие грузы переносить и где землю копать. Для чего-то более сложного будем завозить поляков, возможно и остарбайтеров пригоним. Уже рассчитываем, как именно станем возить их по морю.

Браун медленно повернул свою бычью шею и вперил в собеседника болотно-зелёные глаза, сверкнувшие даже из-под куцых бровей:

- Вот теперь всё ясно. Остальное – дело военных. А они уже решили, что начнут в этом году. Если получится с Британией, то летом, а если нет, то в октябре или ноябре. Море ещё будет сравнительно свободно, но дожди уже завершатся, и наступать мы сможем легко.

23 мая 1940 года, совещание штаба одной из немецких дивизий.

- Итак, – обвёл взглядом собравшихся генерал, какие действия вы считаете самыми важными при нашем ударе?

С мест раздались два голоса:

- Захват контроля над дорогами.

- Уничтожение неприятельского аэродрома.

Командующий поморщился, словно ему сунули в рот пару долек горького лимона.

- Нет. Самое важное – это выбить или захватить радиостанцию как можно скорее. Она там точно одна, об этом говорят все сведения разведки. Если мы овладеем ей либо выведем из строя, то сможем легко координировать свои действия, а вот противник окажется обездвижен. Как и должно быть! Поэтому пусть артиллерия прежде всего бьёт по этому квадрату, и пехота тоже раньше всех мест выдвигается именно туда.

Громыхание вдали

28 июня 1940 года колонна танков шла по грунтовой дороге вблизи Гамбурга. Только примерно час назад машины съехали с платформ на одной из небольших железнодорожных станций, и теперь направлялись в глухом месте в обход тех путей, где их кто-то мог преждевременно увидеть. Подготовка к «комбинированной Барбароссе» шла полным ходом, и уже была назначена предварительно её дата – 10 сентября.

Гауптман Рихтер, когда они прибыли в назначенное место, сразу пошёл докладываться полковнику, командовавшему гарнизоном. Вот прямо так – в танкистском комбинезоне, пропахшем маслом, полевой травой и дымной гарью мотора. Оба офицера не стали обсуждать, зачем здесь столько бронемашин – ведь неделей ранее уже пришёл целый танковый батальон. Они понимали, какова цель таких приготовлений, но вслух оглашать это своё знание не собирались – слишком опасно обозначать такое, даже друг перед другом.

В последующие несколько дней танкисты чистили и обслуживали свои машины, потом – устраивали пробные выезды по окрестностям. Всё ради того, чтобы в «Час Икс» стремительным потоком добраться до порта, где их уже будет ждать военный транспорт. 8 июля провели учебные стрельбы, причём вели огонь как фугасными, так и бронебойными снарядами. Как сказал прибывший на учение генерал-лейтенант из штаба, «наш танкист обязан подготовиться к любому развитию событий».

25 августа 1940 года, в шестнадцати милях на восток от порта Алвейра.

Дизельный траулер «Михаил Сидякин» шёл экономическим ходом всё дальше, по коридору, который несколько ранее проверили минные тральщики. Часть экипажа, что характерно, была вейрийской – но, разумеется, до двигателя, управления и работы с радиостанцией её ещё не допускали, предпочтя пока что обучать на практике вспомогательным работам.

Хотя отобрали для этого похода матросов опытных и подготовленных, которые прекрасно знали, как ловить рыбу в море – но всё же именно прежний опыт подводил. Они бы отлично справились, если бы довелось работать с парусами и другим хозяйством деревянного парусника, но вот внутри стальных коридоров чувствовали себя не слишком-то уютно. И ощущение дискомфорта только усилилось бы, знай они, что в полутора сотнях миль отсюда носится разведывательный самолёт люфтваффе, и что у того самолёта задание – не просто собирать данные, но и помогать готовить уже само вторжение. Впрочем, пока ещё на борту рыболовецкого судна царила мирная атмосфера. Кто-то играл на гитаре, кто-то – на старинном инструменте, изготовленном клинрельскими мастерами задолго до События.

Намеченный на 10 сентября удар, правда, не состоялся. Помешала необходимость возиться с Югославией, чья армия взбунтовалась против сотрудничества с Германией. Однако часы истории неумолимо тикали. И роковая дата – 1 ноября – неумолимо приближалась.

Вейрийцы собирали урожай и делали ткани, готовили свою армию и флот, насколько возможно. Но всего этого, даже с активной союзнической поддержкой, было слишком мало, чтобы избежать серьёзнейших потрясений в начале конфликта.

Бах да бабах!

31 октября 1940 года, поздний вечер.

Эсминец «Гремящий» вышел из гавани Алвейра на очередное патрулирование. По морю стелился густой туман, но матросы были встревожены отнюдь не этим, да и капитана погода занимала весьма мало. Обстановка в море становилась всё более взрывоопасной, и только что полученный приказ командования гласил: «Провести осмотр квадратов 17-92, 18-16 и 22-15, в случае обнаружения потенциального противника открывать огонь на поражение».

И в самом деле, поздно ночью, в 02:19, акустик доложил об обнаружении подводной лодки. Почти сразу машины взревели, началась стремительная атака при помощи глубинных бомб. Взрывы шарахнули спустя двенадцать секунд, причём вода на поверхности даже практически не шелохнулась – лишь где-то глубоко вздрогнул корпус субмарины. Но – именно что вздрогнул; в этот раз немцам повезло, и они продолжили полным ходом двигаться на юг.

Раннее утро 1 ноября 1940 года.

Спросонья рыбаки на южных берегах Вейрии услышали шум моторов в небе. Потом он дополнился грохотом разрывов – это «Юнкерсы» срывались в пике и бросали бомбы на старую крепость. Зарево было видно за несколько километров: часть пороха не успели рассредоточить, или же не посчитали это сколько-то важным на фоне других приготовлений – но в итоге так или иначе этот запас взрывчатки сейчас невольно помогал атакующим разламывать укрепление.

А спустя пару часов самолёты садились на полевой аэродром, развёрнутый срочно и призванный обеспечивать самую «горячую» часть воздушной операции. Моторы надрывно чихали, остужаясь, колёса скрипели по гравийной подушке. Наземные службы уже приступали к своей работе, потому что всего через три с половиной часа самолётам предстояло вновь подняться в небо со своим смертоносным грузом.

В бомбовый отсек уже через час подвесили подвезённые на тележках тысячекилограммовые бомбы, потом чуть в стороне от них – впятеро менее мощные. В это время пилоты расслабленно отдыхали в специально отведённых для них домиках. Но в дело вступили механики, и у них находилось как раз очень даже немало работы. Где-то следовало проверить пулемёт, где-то – посмотреть, почему двигатель выдавал меньше оборотов, чем положено. Одну из машин и вовсе откатили в ангар: требовалось поменять повреждённое при атаке истребителя крыло, а заодно уж проверить электропроводку в соответствии с регламентными сроками.

Где-то за час до вылета экипажи начали знакомиться с приказами командования. Изучали карты, продумывали маршруты полёта, способы ухода от вражеских истребителей. Попутно обменивались между собой замечаниями, подбирали самые лучшие ориентиры для подхода к назначенным целям.

Объявление о начале войны прозвучало на главной столичной площади около 10 часов утра – использовали для него установленные буквально месяц назад громкоговорители. Алвейрцы внимали звучащим словам с напряжённым ожиданием, для них это было внове, ведь всегда прежде подобные новости объявляли глашатаи и спешно прибывшие гонцы, а не четырёхугольные трубы, подвешенные на столбах. Кроме того, никогда ранее страна не подвергалась опасности в такой же степени. И тем не менее, напряжение выглядело сравнительно спокойным и деловитым, не было каких-то явных признаков уныния.

3 ноября 1940 года. Торвен в ожесточении чертил что-то на песке. Что именно, он и сам не знал – события развивались явно неблагоприятным образом. Война началась ещё и на востоке, а не только в их Вейрии, и люфтваффе уже дважды бомбили Ригу и Минск. Принц прекрасно понимал, что это значит – он лично видел, что произошло после налёта на Алвейр, и не обольщался сравнительно спокойным уверенным тоном газетных сообщений. Но больше всего его напрягало не само ощущение угрозы, а чувство глубокого, почти безнадёжного бессилия перед лицом вспыхнувшей стихии. Вроде бы делаешь всё правильно, предпринимаешь то, что можешь, но всего этого кажется настолько мало, чтобы изменить обстановку. Неясно, удастся ли вообще избежать захвата и самого Алвейра, недаром недавно оттуда вывезли монетный двор, а сегодня, как говорят, начали отправлять и университетскую библиотеку.

В отдалении в очередной раз начали бухать пушки. Это радовало, с одной стороны, потому как свои и союзнические батареи не подавлены, и продолжают вести огонь. С другой же – это означало, что враг всё не собирается утихомиривать свои атаки, что его наступательный порыв всё ещё не сбит, несмотря на очень большие уже потери. Вывод оттого был неутешительным: атаки продолжатся, и немцы по-прежнему станут лезть вперёд и вперёд, пока не столкнутся с катастрофическими уже последствиями для себя. Вот только сколько потерь при этом придётся понести в борьбе с ними, сколько будет разрушено и уничтожено…

5 ноября 1940 года. Ганс Фельзнер поскользнулся и чуть не упал, наступив в лужицу разлитого масла. Однако каким-то чудом устоял на ногах, и продолжил тут же бежать. Весь его батальон шёл в атаку – второй за день натиск на Остроленку – и командование уже настоятельно требовало как можно скорее овладеть проклятым городком. Фельзнер был недоволен очень. «Попробовали бы эти задаваки штабные атаковать сами – под вражеским ураганным огнём… мигом бы мозги прочистило». В то же самое время в штабе думали о своём: «опять отстаём от графика, пора уж и продвинуться вперёд, наконец… вечно эта пехота бухтит и не понимает значения поставленной перед нами всеми задачи».

Впрочем, пока они там думали всякое, Фельзнер мерил шагами импровизированный полевой лагерь. Никакого обустройства не было и в помине, только поваленные сосны и кое-где расставленные палатки. По приказу майора Келлера только что пересчитали патроны и снаряды. Вдалеке зашумел грузовик, и минут через пять начали выдавать новые боеприпасы, в том числе доставили и несколько ящиков с гранатами. Однако веселье было сквозь горечь: уже многих они недосчитались только за сегодняшний день.

Успокаивало только то, что вскоре должно было подойти свежее подкрепление. По прикидкам самого Фельзнера – не менее чем целый батальон должен был усилить их дивизию. И, надо сказать, эти ожидания оказались даже превзойдены: к ним через полтора часа подошёл батальон усиленного состава, вместе с которым приехали четыре штуга и один панцер-три.

12 ноября 1940 года. Вейрдаль горел во многих местах, и маломощная пожарная служба, несмотря на все изменения, сделанные в ней за минувшие полтора года, не справлялась. Жители метались в разные стороны: кто-то бежал, кто-то тушил… и, увы, на городских воротах уже висели несколько человек – те, кто были застигнуты при попытках мародёрствовать.

Три пожарные машины, переданные незадолго перед войной, оказались совершенно бесполезны при таком натиске пламени. Кое-что удалось потушить, однако основная часть атакованных построек всё ещё пылала. Горючее, между прочим, уже кончилось, а попытки вейрийцев тушить пожары собственными силами откровенно проваливались. На улицах, в отдалении от пылавших или догоравших уже зданий, собирали то, что удалось как-то спасти. Ещё чуть в стороне стояли лишившиеся своих домов – стояли и смотрели, как языки пламени их пожирают, или как чуть курится уже дымком осевшая и почерневшая постройка.

В отчётах люфтваффе появилась скупая строка: «Вражеский город полностью уничтожен». Но она, всё-таки, не соответствовала действительности – ведь любой город жив до тех пор, пока есть те, кто готов его отстаивать, отстраивать и даже отбивать от врага.

18 ноября 1940 года. После ожесточённого боя немцы всё же ворвались в Белосток – несмотря на то, что атаковавшая его дивизия оставила на подступах к городу не менее трёхсот убитых. Капитан Крюгер водрузил знамя со свастикой на самом высоком здании Белостока, уцелевшем после боёв, и не замедлил доложить об этом командованию. В ближайшем выпуске новостей по радио об его великом достижении трубили уже пафосно.

Тем временем, отступавшие на восток войска окапывались на новом рубеже обороны, а авангарды немецких сил пробовали прощупывать эти позиции. Бои вскоре развернутся на расстоянии 10–15 километров на восток от города, именно там, где, командование обороняющихся сочтёт удобным. Несколько танков Т-26, успевшие подойти на усиление, да ещё маршевая пехотная рота – вот и все силы, которыми дополнительно располагала теперь обороняющаяся дивизия.

26 ноября 1940 года. Теперь по улицам Вейрдаля шагали триумфирующие эсэсовцы. Вторая попытка высадки оказалась успешной, и отчаянная переброска войск с целью помешать ей – провалилась. Генералы уже примеряли мысленно к мундирам железные кресты, а около полутора тысяч советских и примерно три тысячи вейрийских пленных на транспортах ехали сейчас по Балтийскому морю.

Первая партия вейрийцев доставлялась на большом транспортном корабле, которая была предоставлена флотом по принципу «не гонять же её пустую обратно через всё море». На борту находилось восемнадцать солдат, а само судно никак не обозначалось специально. Подумаешь, какие-то там военнопленные могут пострадать, если вражеские самолёты или корабли в атаку пойдут, невелика цаца. После прибытия в Свинемюнде всех пленников вывели партиями по 20 человек, предварительно убедившись, что их руки скованы цепями. Далее, перед тем как отправить их дальше в товарных вагонах, всех сфотографировали, собрали отпечатки пальцев, внесли в списки с полным указанием имён и званий.

Захваченные с какой-то глухой апатией смотрели, как вокруг них ходят дюжие солдаты, сопровождаемые овчарками. Они ещё не знали, что вот это вот – далеко не самое плохое, что ещё ждёт их (и многих других людей) впереди.

В поисках выхода

15 декабря 1940 года.

Элвинна выстрелила в очередной раз – и отбросила ставшую уже бесполезной опустевшую винтовку. Их группа выходила из окружения, а позади оставался только что взятый очередным стремительным натиском вермахта Вестфакс. Не помогло и задействование Авиации Дальнего Действия, и рейд нескольких балтийских крейсеров, и десятидневная оборона на дальних подступах, когда землю буквально изрыли воронки снарядов. Теперь перед немцами открывалось свободное пространство, возможность почти беспрепятственно наступать на север. Да, там ещё не было портов, и Германии предстояло только обустраивать с нуля всё это пространство! Однако же и населения на пути тоже почти не имелось, а войск и вовсе не было – никто не мог и предположить, что война зайдёт всё-таки настолько далеко.

Собственно, даже и их отряд не должен был участвовать, по идее, напрямую в боях. Цель ставилась совсем иная – посмотреть, что происходит на фронте, какие дополнительные усилия понадобятся, где слабые места. Вот только как раз во время такой инспекции началось вражеское наступление, сразу попавшее в наиболее уязвимую точку фронта, и потому-то и пришлось выхватить своё оружие и вступить в бой.

Сейчас же они отходили в глубину развалившейся линии обороны, стараясь, как и сотни других людей, уйти подальше от немецких войск. Где-то позади ещё гулко гремела пушка, как определил один из офицеров отряда – противотанковая. «Значит», подумалось Элвинне – «кто-то ещё ведёт бой, задерживая невольно врага, но вскоре тот уже прорвёт эту слабеющую позицию и двинется вперёд широким потоком». Вывод мог быть только один – поскольку рассчитывать на то, что их смешанный поневоле уже отряд – из пятнадцати советских военных и человек двадцати вейрийских пехотинцев – сумеет стать сильной преградой для противника, не приходилось, следовало отступить осторожно, но очень быстро, и затем – обратиться к любому надлежащему командиру, который вправе принимать решение.

Над головой пронеслись летевшие с юга бомбардировщики, и это сразу подняло настроение: значит, сопротивление не сломлено и борьба точно продолжается. Правда, сколько она ещё продлится, и какое количество людей ляжет в землю, так и не узнав об её исходе… Но делать было нечего – приходилось оставить мысли о высоком и думать о том, что предпринять именно теперь. Прикинув имеющиеся запасы, пришли к выводу, что дальше тащить станковый пулемёт смысла нет – для него не было ни одной ленты. Поэтому пулемёт вскоре отправился на дно реки, чтобы не достался в плохие руки.

Одновременно с этим вдали загремел густой, дробный перестук зенитных орудий. Прислушиваться к звукам бомбардировки и наблюдать за тем, как самолёты маневрируют, не было возможности – начался спуск в неширокий, но длинный и достаточно глубокий овраг, так что приходилось хвататься за ветки и тонкие стволы деревьев, чтобы не покатиться кубарем вниз.

Пройдя по дну оврага, через час примерно начали из него выбираться. Перед спасающимися открылась теперь безрадостная, унылая местность. Только где-то вдали виднелись заросли деревьев, с чьих могучих раскидистых лап свисали почти до самой земли шапки снега. Именно туда и направились беглецы, рассчитывая добраться до маскирующего с воздуха лесного простора раньше, чем их обнаружат преследователи. Наконец, когда они оказались там, то все с облегчением выдохнули. Можно было на какое-то время сделать привал даже, но всё-таки решили сначала углубиться ещё в чащу, пройти где-то с час, прежде чем останавливаться.

По сути, все решения принимал капитан, который оказался не только самым старшим по званию среди собравшихся тут, но и наиболее опытным – воевал ещё в Средней Азии в конце 1920-х годов. Командир же, оценив обстановку, повёл их в сторону ближайшего морского порта. Именно там, по его мнению, и можно было встретить отходящие крупные части – или даже прибывающие подкрепления.

А в это же самое время в Алвейре генералы склонялись над картой – оценивая, что происходит, и пытаясь понять, что будет дальше.

- Определённо, не только запад, но и север страны мы уже потеряли. И ведь самое плохое, что никаких укреплений на пути врагов больше нет.

- Всё не так уж печально, на самом деле, – отозвался другой. Сейчас всё решают не укрепления, всё решается на поле боя. Самые первые, самые тяжёлые дни пережиты, дальше натиск начнёт ослабевать, ведь не бесконечные же силы у этих-то немцев...

16 декабря 1940 года. Лейтенант Экхарт в бинокль рассматривал открывшуюся перед ним равнину. Где-то там, вдалеке, виднелись руины брошенной вейрийцами деревеньки – её оставили после авианалёта, уничтожившего постройки и помешавшего использовать их в качестве точки обороны.

Снег под ногами хрустел, и при минус двадцати передвигаться бесшумно не было никакой возможности. Однако же только впереди ждало немецкий наступательный отряд тепло, только там можно было бы отбить, наконец, более-менее нормальные дома и в них заночевать. Поэтому лыжники позади лейтенанта с нетерпением смотрели на него, пока тот размышлял, как именно действовать. И наконец, решение это было принято.

- Не разделяемся. Пора совершить быстрый рывок. От вашей скорости зависит ваша жизнь – помните, если замешкаетесь, могут перещёлкать нас на этой открытой полосе как наивных куропаток.

К счастью для лейтенанта и его спутников, эти опасения не оправдались. Новая линия обороны спешно готовилась в восьми километрах южнее той точки, к которой они сейчас вышли. В развалинах построек нашли немцы чудом уцелевшие обрывки бумаги, а затем – чуть в стороне – и коробку с чистыми листами. Вейрийская – сразу понял Экхарт. Сделанная из тряпок в водяной мельнице, неровная, желтоватого цвета, с водяными знаками производителя – цветами, чем-то напоминающими привычные лилии. Что ж, с усмешкой подумал офицер, теперь то, что должно было служить в штабе дикарей, принесёт пользу рейху…

Накал всё выше

24 декабря 1940 года, в 25 километрах к югу от Вестфакса.

Фонтанчики пуль, выпущенных из МГ-42, взбили снежную корку ненадолго. Но капитан Шумский – уже не в охранных войсках, а в армии числившийся, успел соскользнуть в окоп. Только что его разведгруппа вернулась после глубокого рейда, куда их отправили с целью выяснить, сколько у противника войск на этом направлении. Данные были неутешительны: там находилось не менее двух полнокровных дивизий, артиллерийский и танковый полки. Также поблизости явно успели оборудовать полевой аэродром, с которого немцы могли, не напрягаясь, осуществлять налёты на линию фронта и даже на расположенные непосредственно за ней объекты.

Об этом последнем обстоятельстве могла бы уже рассказать не только разведка; на него прозрачно намекали и сами последние вражеские бомбардировки, когда самолёты «оборачивались» очень быстро. Это явно было бы невозможно, располагайся аэродром даже в сотне километров отсюда. Нет, расстояние составляло никак не более 30–40 километров. Нащупать само местоположение «самолётного гнезда» разведчикам не удалось, поскольку предположительные районы его нахождения охранялись слишком плотно. Соваться туда без крайней необходимости командир прямо запретил, а полученный приказ предусматривал для них совершенно иные задачи. Поиском вражеского аэродрома должны были заняться лётчики, вот только когда они смогут это сделать…

Шумского вскоре вызвали в штаб – для более обстоятельного доклада. Там же сообщили, что положение дел на востоке неутешительно. Враг уже взял Ригу, бои идут на ближних подступах к Минску, в кольцо окружения взяты Кишинёв и Чернигов… «А ведь, когда десять дней назад я уходил за линию фронта, бои шли только на берегу Буга», подумал с горечью капитан. Но делать было нечего – оставалось лишь ждать постановки следующей боевой задачи.

Пройдя в отведённую для разведчиков землянку, Шумский сразу отметил, что она теперь не та, что на прежних позициях была. Помещение обшили дубовыми досками, вероятно, доставленными с ближайшего вейрийского склада. Они были неровными, явно заготовленными вручную; вместо строгания их просто обтесали топором наскоро. От древесины пахло дёгтем, при помощи которого оттянули преждевременное гниение.

26 декабря 1940 года.

Валиман принимал смотр первого вейрийского полка, переведённого полностью на новые средства ведения войны. Не только винтовки и пулемёты, не только униформа, но и несколько радиостанций, зенитные и противотанковые орудия… Чтобы обучить военных владению этими средствами боя, понадобилось немало времени, и уже очень скоро им придётся показать, оправданы ли были приложенные усилия. В глазах солдат и офицеров король считывал глубокий энтузиазм, но также и опасения. Отчётливо понимал он, с чем связано это щемящее чувство тревоги, накрывавшее всё чаще и его самого. На карте дважды в день отмечалось изменение линии фронта. И пусть оно происходило сейчас медленнее, чем раньше, но всё-таки это наводило на тягостные размышления.

Тот же день, предместья Алвейра.

Около двухсот человек шли по дороге с севера. Это были не отступающие войска, не дезертиры и не купцы. Почти у каждого в руках или за спиной были большие узлы с вещами, кто-то, кто мог, катил ручную тележку или даже ехал на запряжённой повозке. В те дни множество людей уходило из разоряемых и захватываемых северных местностей, рассчитывая найти безопасное убежище в столице. И ведь знали они, что туда, конечно, смогут достать немецкие бомбардировщики, но другого пути не было: не оставаться же там, где в любой момент могут появиться вражеские солдаты.

Один из владельцев меблированных комнат в ту самую минуту устало и раздражённо говорил другому такому же владельцу:

- С тех пор, как два месяца назад установили твёрдые цены для вынужденных уходить сюда, житья не стало. Выручка моя просела раза в три, не меньше. И налоги ведь по прежней ставке берут, не смотрят на бедственное положение моё!

Его собеседник задумчиво произнёс:

- И ведь винить-то некого, по большому счёту. На то и война эта проклятущая. То ли ещё будет…

И оба, пожав плечами, подняли меховые воротники своих пальто, чтобы не попадал внутрь крупный, рыхлый снег, обильно сыпавшийся сейчас из облаков.

А шедшие с севера угрюмо смотрели на кирпичные стены города, на мощёную дорогу и на изредка попадающихся навстречу солдат. Даже эмоции у кого были – выкипели полностью в течение этого долгого, утомительного бегства. Местные приняли пришедших с видимым спокойствием, за которым таилось скрытое напряжение. Никто не спрашивал, что случилось, у кого где кто погиб, никто и не рассказывал об этом особо. Не было и плачущих – по потерянным близким, по разрушенным домам и по поломанной жизни, но отчётливо видно было, что все держатся из последних сил. Просто разместиться, поесть, что получится и скорее погрузиться в тяжёлый, беспокойный сон – вот что было единым побуждением этих людей.

Один из них проснулся раньше остальных, с видимым напряжением обвёл взглядом то, что его окружало. Казалось, что этот человек сам не сразу осознал, где он находится и что сейчас происходит. Затем, медленно поднявшись, он сделал несколько как будто неуверенных шагов и подошёл к повозке, которую ещё даже не начинали разгружать. Вчера было не до того, после столь долгого переезда по стуже-то. Но сейчас – настала пора думать, что делать дальше. Мастер внимательно рассматривал в очередной раз свой заслуженный и потрёпанный уже инструмент. Все принадлежности – сугубо личные, тщательно подогнаны под руку. И топор, и стамески, и рубанок, и прочее. Даже отвес – тот же самый, что он с таким трудом уберёг на всём этом трудном и долгом пути. Даже коловорот – огромный, неуклюжий с виду, но всё-таки такой привычный. И вдобавок украшенный резьбой, как и у предыдущих четырёх поколений его предков.

28 декабря 1940 года.

Лирвен в задумчивости осматривала новые сводки от госпиталей – только недавно появился этот род документов, и она сразу же потребовала, чтобы копии передавали ещё и ей. Никто не понимал среди военных и медиков, зачем это нужно, но всё же ослушаться приказа не осмелился. А между тем, королеве требовалось понять, что же точно происходит в стране, какие последствия вызвал весь этот конфликт. Ясно было уже, что погибших и пострадавших будет очень много, что множество зданий будет разрушено. Но всё-таки масштаб событий потрясал, он уже явно превосходил все самые худшие ожидания.

За сухими строчками отчётов скрывались корчащиеся от мучений, отправляемые в могилы. Таились там и развалины домов, искорёженные взрывной волной, опустошённые разбушевавшимся пламенем. Уже сейчас около четверти всех расходов казны приходятся на какое-никакое обустройство переселенцев. А ведь ещё не наступили самые холодные месяцы зимы – январь и февраль, беглецы не все пришли на постоянные места, да и налогов будет собрано раза в три меньше, чем прежде. Придётся воспользоваться стратегическим запасом королевства, но надолго его тоже не хватит.

Высоко в небе вновь загудели моторы – истребители, сразу поняла она. И с усмешкой стала перекладывать разложенные на столе бумаги: «надо же, пришлось так быстро изучать столько всего нового… скажи кто такое раньше, подумала бы, что попросту сойду с ума. Ан нет, выкручиваюсь пока как-то».

Разные взоры

2 января 1941 года. В двадцати километрах на север от Клинреля.

Во вновь строящемся доме замешивали крахмальный клей, на который пустили даже драгоценную теперь муку. Очередная порция липкой массы побулькивала в котле, поставленном на жаркий огонь. Находиться рядом было тяжко, но… что ж поделаешь. Предстояло клеить обои, а другого способа сделать это не имелось. Сейчас, когда громыхала война, во всяком случае, никто не стал бы заказывать из-за рубежа готовый промышленный клей, когда места в трюмах судов и кузовах грузовиков не хватает даже для снарядов, раненых и продовольствия. А потому только и оставалось, когда дело было завершено, прикрыть стыки рейками, а сами обойные полотна натереть воском для полного блеска.

Строители сосредоточенно и напряжённо работали. Раньше они действовали бы куда более размеренно, но сейчас в движении каждого из них ощущалась какая-то неуверенная нервозность, которую они и пытались скрыть этой интенсивной работой. У каждого из них кто-то из родственников находился если не в действующей армии, то на захваченной территории точно. И повода для успокоения даже лаконичные официальные сообщения пока не давали, наоборот, становилось ясно, что драка в мире будет идти ещё много месяцев.

Внезапно на улице вновь зазвучали тревожные колокола, запели сигнальные рожки. Это значило только одно – где-то вдали наблюдатели заметили неприятельские самолёты, передали оповещающие сигналы по телефону или на немногочисленные пока радиостанции, и начинается тревога. Кто-то уже бежал к неглубоким погребам, вырытым осенью; тут и там хлопали крышки. Строители также помчались туда, лавируя между движущимися со всех сторон людьми. Враг уже успел приучить всех к тому, что с подобными сигналами тревоги шутить нельзя, что игнорировавшие их почти наверняка гибнут первыми.

Когда прозвучал сигнал отмены тревоги, бригада – целая и невредимая – выбралась наружу. К общему облегчению, тот дом, который они ремонтировали, остался цел. А вот от соседней постройки – расположенного на другой стороне широкой площади высокого каменного особняка, уцелела лишь одна стена. Остальное представляло собой настоящее месиво, которое сейчас разбирали пожарные и добровольцы.

4 января 1941 года. Торвен всматривался в серую мглу: по перелеску полз низкий туман, и сейчас для войска это было самым страшным. Солдаты и командиры привыкли уже к бомбардировкам, к оглушительным раскатам артиллерийских ударов, к стрёкоту пулемётного огня. Но вот то, что густые цепи пехоты или даже танки могут появиться внезапно из этой дымки, которую ещё недавно воспевали поэты и считали примером характерной прелести их страны, очень сильно напрягало. До боли в глазах пялились туда наблюдатели, и буквально каждый звук они воспринимали как «вот оно, началось». Даже недавний приказ по армии, грозивший суровыми наказаниями за ложные тревоги, не мог изменить положение дел.

Внезапно и в самом деле что-то грохнуло. Потом ещё и ещё раз – это немецкая артиллерия открыла беглый огонь, стараясь поразить одной ей ведомые цели. Снаряды мчались над головами солдат, но пехотинцы, хотя и не были на этот раз мишенью, втягивали головы в плечи, пригибались, проверяли свои винтовки. А всё из-за вот этой вот романтической «занавески», мешающей понять, будет ли следующая атака именно на них, или никакой опасности пока что нет.

Вейриец на мгновение закрыл глаза. «И ведь ещё два года назад всё казалось совсем иначе, гораздо проще. Воздух – просто тонкая стихия невидимая, в которой носятся то ли благотворные, то ли пагубные начала. Вода – просто вода и есть, жидкость, приносящая жизнь. Теперь же… формулы, графики, колбы и прочее. Хлорирование, фильтрование, вентиляция и прочее».

Через какую-то пару минут огонь пушек стих так же резко, как и начался. Однако радости это не принесло, потому что очень скоро стало известно: немцам удалось повредить водонапорную башню поблизости. Теперь выдача воды будет ограничена, даже для кавалерийских полков. Когда башню восстановят, никто не мог сказать – сейчас и без того имелось немало проблем; строители в основном занимались подготовкой укреплений, а немного воды можно и издалека подвезти...

11 января 1941 года. В 40 километрах к югу от Вестфакса.

Майор Борхардт суетливо отдавал распоряжения подчинённым:

- Так, пулемёты вон туда, на пригорок.

- Сейчас приготовьте двойную порцию, солдаты заслужили это.

- Отправьте в штаб сообщение о том, что мы взяли четыреста пленных и захватили мост прежде, чем его успели взорвать.

- Запросите авиаразведку – что враг делает вон за теми холмами.

- Нет, свободного помещения для госпиталя здесь нет. Ищите где-нибудь в другом месте. Да, я понимаю, что мне и моим подчинённым тоже может понадобиться помощь, но поймите и вы меня – у нас всё занято, и выкидывать солдат или продукты на мороз я не дам!

Наконец, наступила краткая сравнительно спокойная минута. Все приказы отданы, все отчёты получены, каждый занимается своим делом, и даже командование, обычно не упускающее случая напомнить о себе очередным запросом, словно позабыло ненадолго о Борхардте и его части. Не звонит телефон в штабе, не входит радист со срочным донесением. Можно теперь и повнимательнее посмотреть на обстановку, чтобы было что запечатлеть в памяти – а, может быть, и упомянуть в письме домой.

Немецкий офицер вгляделся в стекло вейрийского окна. Сколько уже их он перевидал за эти вот месяцы боёв… Неровная волнистая поверхность с серым отливом, вставленная в деревянную раму. Военный провёл пальцем по петлям: так и есть, грубые, выкованные вручную кузнецами. Потом Борхардт обернулся на письменный стол: массивный, тяжеловесный, но именно тем самым как будто собиравший весь интерьер комнаты вокруг себя. Правда, смотреть и думать долго не получилось: уже минут через пятнадцать батальонная радиостанция приняла очередной приказ от командования.

Тяжёлые дни - и первый перелом

17 января 1941 года.

Элвинна продолжала шагать сквозь мглистую пургу. Вдалеке едва угадывались смутные очертания предметов. Вон то неопределённое… это явно дерево, а слева – куст. Ветер бил в лицо и бросал резкими горстями снежную крупу, но остановиться – всё равно невозможно. Часть должна прибыть к месту назначения вовремя, и то, что в её состав входит высокопоставленная особа – нисколько не станет оправдательным обстоятельством.

Девушка напряжённо вздохнула и подумала: «ну что это за наказание, такая холодина? Как в подобную погоду солдаты будут обустраиваться на новом рубеже? А ведь делать нечего, всё равно придётся окапываться как-то, а потом и стрелять. Враг ведь не посмотрит, что трудно долбить смёрзшуюся землю, просто придёт и всех перестреляет».

А в это же самое время в полусотне километров к востоку вейрийский артиллерист в сдвинутой на затылок шляпе напряжённо высчитывал параметры стрельбы. Вот уже полгода как он учился использовать невероятно крутую по его понятиям пушку, но до сих пор не привык к ней до конца. Миндинс вспомнил, с каким недоумением встретил рассказы о новейшей геометрии, в которой уже всё отличалось от знакомого порядка, от очевидности. Именно сейчас почему-то этот момент как раз вспомнился – во время короткого промежутка отдыха. Погода опять ухудшилась, видимость стала «никакой», и даже самые внимательные наблюдатели не могли подсказать, куда же конкретно вести артиллерийский огонь.

21 января 1941 года. В семидесяти пяти километрах к северу от Алвейра.

- В атаку, олухи!

Голос генерала был сух и суров, даже гневен. В самом деле, его подчинённые допустили грубейшую, непростительную ошибку. Когда имелась возможность прорвать фронт, они не вызвали вовремя подкрепление. В результате теперь вермахт упёрся в довольно плотные оборонительные порядки – и, что самое плохое, обойти их стороной толком не позволяли условия местности. Переброшенные для сдерживания этой атаки советские подразделения сумели окопаться и усилиться, и, что особенно приводило генерала в ярость, так это то, что правый фланг, занятый вейрийцами, также не поддавался.

Да, они всё ещё не так хорошо и уверенно, как современные армии, пользовались своим оружием. Да, категорически не хватало самых обыкновенных вещей. Но в какой-то мере все эти недостатки сглаживались отличным знанием местности и готовностью любой ценой удерживать занятые позиции.

… И всё-таки этой решимости – не хватило. Когда 23 января при очередной утренней атаке в ход пошли прибывшие, наконец, танки, измотанные и избитые беспрерывными артиллерийскими и авиационными ударами, штурмами обороняющиеся – внутренне надломились. Отчаянная попытка контратаки из глубины, стойкость нескольких десятков солдат уже ничего не могли изменить.

Спустя час танковый полк немцев получил приказ остановиться и ждать подтягивания тылов. Пехота, по своему обыкновению, отстала, и вновь собрать ударный кулак можно было разве что к завтрашнему дню. Началось обустройство какого-никакого полевого лагеря, прямо на открытой местности. Только и удалось, что оттянуться поближе к опушке леса, чтобы хоть немного прикрыться от противника. Ну как прикрыться – чисто условно: любая бомбардировочная эскадрилья немедленно поймёт, что перед ней «очень жирная цель».

Под гусеницы солдаты, высказываясь точно так же, как положено в подобных случаях солдатам на фронте, подгоняли фанерные щиты. Если понадобится идти в бой или удирать от появившегося врага. А дальше – расставляли четырёхместные палатки, в которых предстояло провести беспокойную ночь, перемежаемую заводом двигателей каждые 2–3 часа. Но пока – солнце лишь шло к своей высшей точке, и вермахтовцы то и дело украдкой посматривали в сторону полевой кухни, над которой призывно курился дымок.

В этот раз обошлось: выставленные по уставу орудия и пулемёты, дежурившие на охране периметра часовые так и не пригодились. Лишь однажды где-то на горизонте, около полуночи, появилось бледное зарево: то советская авиация бомбила какие-то части немецких войск на расстоянии километров двадцать пять. Но то – уже проблемы не часовых и даже не командира полка, об этом пусть думает верховное командование рейха…

26 января 1941 года. В пятидесяти двух километрах к северу от Алвейра.

Сержант Ковалёв рыбкой прыгнул в окоп: начинался миномётный обстрел, и это ничего хорошего не предвещало. Наоборот, можно было опасаться, что вскоре начнётся серьёзное наступление. Разведка с воздуха показала: немцы уже вовсю подтягивают свои войска, везут всё больше снарядов. Никто не понимал, отчего они ломятся на Алвейр с севера, а не пытаются высадиться южнее, где было бы у них, вроде, больше шансов. Но, может быть, именно на самом очевидном пути и ждут серьёзнейший подвох.

А его нет, этого подвоха… Сколько бы не перебросили сил в этот район, всё равно наступающие превосходят числом. Они явно маневреннее и гибче, буквально давят огнём каждое место, где встречают сопротивление. Утешало только одно: силы Германии не беспредельны, и те бомбы и снаряды, которые падают тут, не разорвутся где-нибудь в Псковской области. Хотя и там уже, по последним известиям, враг прёт просто бешеным катком. Что ж, тем больше поводов уничтожать его здесь, чтобы меньше до наших родных осин добралось.

В окопах к тому моменту уже всё перемешалось. Элитные вейрийские части, укомплектованные по последнему слову стрелкового оружия. Их же войска второго эшелона, которыми худо-бедно поддерживался порядок в тылу. И естественно, основная ударная сила – советские подразделения. Натиск врага был так силён и энергичен, что порой бойцы оказывались совершенно не там, где им по довоенным замыслам командования – и даже по недавним приказам – полагалось находиться.

И вот теперь – на очередном рубеже – вся эта пёстрая смесь принимала удар немецких штурмовых групп. То и дело впереди начал вспыхивать пулемётный огонь, который быстро приближался. На правом фланге сражались осуждённые за чрезмерно непрофессиональное управление войсками генералы и адмиралы. Те, которые из-за своего чванства и спеси, нежелания учиться военному делу надлежащим образом, не использовали даже очень скромные возможности для вооружённой борьбы, которые всё-таки имелись. И вот даже недавно, когда эти люди были привезены сюда под конвоем, лейтенант не мог не почувствовать всей той злобы, которую они на него и его солдат, каковых считали виновниками своего несчастья, изливали во взглядах, в коротких агрессивных репликах. Пожалуй, будь их настроение оружием, оно убивало бы не хуже дивизионных пушек. Хотя в Вейрии подобного «добра», к счастью, оказалось много меньше, чем опасались до начала войны, но оно всё же существовало – и такие люди не упускали случая порезвиться. Ходили слухи даже, что некоторые из них сговорились с немцами о выдаче секретов. Но если такие были, и их вина вскрылась, на фронт подобных субъектов, конечно, не посылали. Их ждала только виселица и забвение.

14 февраля 1941 года.

Торвен смотрел, как только что прибывшее подкрепление готовится идти в атаку. Или, вернее, в контратаку – вермахт обжимал Алвейр словно в гигантских «клещах» слева и справа. На обоих направлениях враг уже добился немалого успеха, практически добившись полуокружения города. Немногочисленные грузовики, которые в него въезжали, использовались теперь только для вывоза спасающихся и отдельных материальных ценностей.

Принц с раздражением вспомнил о недавней истории, как раз перед последним наступлением. Один из торговцев заломил большую цену на поставки продовольствия для армии, ссылаясь на трудности его перевозки. Никакие уговоры и ссылки на то, что войска того же самого торговца защищают, не помогли. А потом выяснилось, что никаких трудностей вовсе не было, что доставить груз удалось бы очень легко. Но купец соблазнился рейхсмарками и искусственно усложнил всё дело. Не то чтобы без таких ненужных затруднений удалось бы добиться успеха, но, по крайней мере, армия сумела бы задержать врага на несколько часов или даже на пару дней дольше. Впрочем, сделанного не вернёшь, как не вернёшь и тех слов, которыми перебежавший во вражеский лагерь хлеботорговец теперь по радио и в листовках кроет Вейрию. Уверяет, что его несправедливо преследовали и ложно обвиняли, что всегда создавали препятствия для его торговли, обкладывали «невиданными в целом свете налогами».

Да что там торговец. Двое придворных, которых Торвен искренне полагал своими приятелями, и один из офицеров в его полку, подававший надежды и могший со временем, как все были уверены, сделаться генералом в молодые сравнительно годы, тоже перебежали через фронт. А кое-кто хоть и остался, но распространяет сейчас змеиные слухи по всем городам, внедряет вредную молву в умы людей.

19 марта 1941 года.

Колонна беглецов, дрожа от холода и сырости, которую ветер нёс с моря, расположилась в палаточном лагере в шести десятках примерно километров к югу от Алвейра. Павшая в бою столица была тяжкой потерей – но ещё более грозным являлось известие, что враги теперь ломятся и с юга, как будто преодолевая сопротивление с необыкновенной лёгкостью. Лишь немногим удалось скрыться вовремя, когда в Алвейр, чьё положение казалось всё-таки очень прочным, ворвались вражеские солдаты.

Теперь же, отогреваясь у костров, люди со страхом ждали, когда и на это место вкатится победоносный, словно неостановимый, вал вермахтовских танков.

- А всё это за преступления наши, за прегрешения, раздался чей-то скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос.

- Ну что ты несёшь? – возразил ему другой, более звучный, но отнюдь не такой уверенный, каким хотел казаться.

- Я несу? Это вы все отказались от наших традиций, причём уже давно, ещё до этого мерзкого События! А несу я? Наша страна отступила от идеалов древней аристократии, которые принесли нам успех в прошлом. И вот результат – пытались сговориться с откровенно вредными людишками, и что, помогли они? Нет! Сама их земля сейчас захватывается теми, кто, пусть и извращённо, но следует подобию наших старых начал!

- Ах ты тварёныш склизкий! Экие песни гнилые запел! Хватайте его, он врагам служит!

Но схватить этого субъекта не удалось, он оказался слишком ловок и сумел всё-таки вывернуться как-то, хотя и находился довольно далеко от выхода из лагеря.

29 апреля 1941 года. Около того же самого лагеря.

Гром пушек, колотивших где-то поблизости, становился всё более оглушительным. Уже было не только слышно, но и отлично видно, где падают снаряды – они рвались буквально в каких-нибудь восьми километрах юго-западнее. Ещё немного – и три четверти вейрийской территории окажутся полностью захвачены торжествующим врагом.

Настроение среди собравшихся там становилось уже откровенно похоронным. Казалось, ничто уже не сумеет остановить торжествующего агрессора… Но буквально минуту спустя в будке радиста, который находился среди окружённых и практически полностью разбитых войск, раздался свирепый рёв радости. Пришла радиограмма о начале контрнаступления на восточном фронте, о том, что там немцев отбросили за сегодняшний день уже на полсотни километров...

Эпилог.

12 марта 1963 года Торвен – уже не принц, а вполне себе полноценный король вот уже пять лет как – осматривал свою новую резиденцию. Она была выстроена по новой моде, из стекла и бетона. Ничего хоть отдалённо похожего на прежние каменные постройки в её стенах не имелось. Но внутри – на подходе к тронному залу – вдоль стен, как в музее, под стеклом – лежали обломки зданий, разрушенных в разных городах страны. Уже давным-давно эти постройки заменили другими или восстановили. По дорогам ездили автомашины, а уже лет десять как нельзя было найти даже отдалённый пункт, где не было бы хотя бы двух-трёх радиоприёмников. Но всё же память о прошлом жгла, проступая через любые сооружения, проглядывая за каждым современным успехом.

Вечером того же дня из автобуса, который приехал на окраину Вейрдаля, вышел седой старик. Не сразу бы в нём узнали сейчас одного из тех солдат, которые когда-то первыми вступили в бой с высадившимися немецкими войсками. Сейчас, за несколько месяцев до полной четверти века, прошедшей с тех времён, он приехал вспомнить многих из тех, кого уже не было. На памятнике – неброском монументе из серого гранита – были высечены имена бойцов N-ского полка, павших во время сражений в этой местности.

К тем именам приехавший мог прибавить легко ещё несколько десятков – тех, кто угас преждевременно после нескольких лет колоссального напряжения и послевоенного восстановления. И всё-таки, подумал он, это было не зря. Да, страшной ценой обошлись нам те годы. Но – оттого лишь важнее – казалось теперь ему всё достигнутое за это время.

Человек повернулся и стал рассматривать поставленную буквально неделю назад новенькую трансформаторную будку. «Да. И это тоже. Все те возможности, о которых мы могли в прошлом только мечтать. Да что там, могли бы мы разве мечтать в своём прежнем мире – обо всех этих инженерных чудесах, и о тех, которые только предстоит создать. Предстоит, быть может, именно тем, кто сейчас только начинает ходить в школы».

Взгляд переместился теперь в облака, казавшиеся такими пушисто-белыми, уютными. «Они – такие всегда и везде. А вот люди, кто бы что не говорил, как бы не твердил про их неизменность, иные. Выплавили из нас Жёсткие Годы нечто совершенно новое. Отсеялись те, кто не пожелал преодолевать трудности, кто хотел угасания нашей Вейрии под чужим сапогом. Сегодня, быть может, мы не собираемся так патриархально и спокойно уже в сёлах и на городских площадях. Мы стали суровее? Возможно. Но всё-таки, самое лучшее, что было у нас прежде – осталось. И теперь продолжает верно служить нам».