Не -мо#

8:11*Утро*–2г.

u&C

Dédié à Charllotte Monk. A tousjours mais. Anno Domini 2024

Ах, беззаботное утро. Из окна кабинета является вид на древний город: приунывшие коробки домов, вставшие рядком, будто сами надгробия, отдающие блики крыш; где-то далеко-далеко — тонкая нить моста, за которой простиралось васильковое море. Молодой архитектор, поджав одну ногу, уселся на подоконнике с кружкой чая. Внизу бегали тёмные точки и цветные прямоугольники — всё далеко от него, и от того приятно. Сделав пару глотков, он оставил напиток там, где сидел, и был в духе уже вернуться к столу, на котором лежали давние чертежи, как вдруг он заслышал частые шаги. Кто-то устало поднимался по лестнице и про себя неустанно ворчал; тут дверь распахнулась.

На пороге объявился красный грузный старик, с папкой под мышкой. Тяжело дыша, он, расстегнувши прилипший воротник, не с такой довольной миной пробурчал:

— Voi jumalauta näitä pirun hissejä. Ei tätä jaksa enää.

— Taasko se on rikki? — оперевшись о стул. — No niin, Vanhan maailman kuolintodistuksia myönnetään ympäri vuorokauden.

Пройдя глубже, к середине комнаты, — Старший небрежно бросил папку на стол; стряхнул со лба пот.

— Vooi, kahdeksan kerrosta taas nousen... toinen kerta tällä viikolla! Kyllähän sä itekin ymmärrät, miltä tuntuu, kun ikää on se kuuskytkahdeksan..

— Tiedän kyllä, muuten. Kävelen itekin, sitä paitsi, — он прихмыкнул, — joka aamu.

— No sä oot nuori.

— Entä sitte?

— Eipä mitään. — старик присел в кресло, что оно раздалось скрипом. — Kun mä olin nuori, ne tehtiin kunnolla, toimi hyvin (sä tiedät).

— Niin teidän aikaanhan kaikki toimi ilman moitteen sijaa — вернувшись к окну, согласился Младший. — Niin ne sanoo.

— Joo, niinhän se meni. Me tehtiin ja tiedettiin mitä tehtiin; iäks! — неопределённым жестом обводя комнату: — Entä ny? — будто это нечто объясняло. — Nykyään — mitä? Lasia ja metallia... Teidän ikänen nuoriso vaan pilaa meidän... Mä muuten piipahdin pari päivää sitten ja katoin sun piirustukset. Ja mitä sä luulet?

— No mitä?..

— No se, etten mä ymmärrä sun ideoita. — перебил он.

— Tarkemmin. — в удивлении сказал молодой архитектор.

— Konkreettisemmin? No kaikki. — развёл Старший руками. — Miks, mitä varten tää kaikki on? Kaupungeissa on katuja, joissa on taloja, on teitä. Ja kaikki seisoo ja pelaa! (No, paitsi hissit... mut se on korjattavissa.) Ja sä haluut lentää jonnekin! Sä haluut nostaa ilmaan sen, mitä ei pitäs nostaa ollenkaan. Sun "ihme" niinku päätti vetää yli kaiken sen, mitä me rakennettiin omilla voimilla. Me luotiin tukipilarit, ja sä haluut kaataa ne?

— Mä haluun....

— No? — он машет рукой. — Meinaaksä lentää, vai?

— vaan ylemmäs. Sinnepä, mis....

— Aha, missä ilma on puhtaampaa ja ihmiset kiltimpiä. Mut mä katoin sun piirustukset, ja sanon sulle näin. Sun alus ei kestä niitä rasituksia. Tässä ja tässä, ugh. — остановившись, он на момент задумался, пока не продолжил. — Ja muistat sä ees, mitä tapahtu tuhatyhdeksänsataakolmekymmentäseitsemän, sen «Hindenburgin» tuhopäivänä?

Молодой помолчал. Там — внизу — двуногая точка выгуливала четырёхногую. Последняя тянула поводок, а первая не желала идти быстрее.

— ...Eih. Must tää ei tunnu hyvältä, — откинулся старик на кресле. — Ei tunnu hyvältä se, mitä te teette. Ei tunnu hyvältä sekään, et te kyselette. Te kuvittelette, et kaiken voi tehä uuestaan. Ottaa ja kääntää päälaelleen. Ja sit — sit ku on liian myöhästä, teille iskee se tajuu, et luominen ei oo sama ku muuttaminen. Luominen on kuin kuopan kaivaminen. Ja te vaan otatte ja...

В дверном проёме показалась — высока и статна — фигура девушки, которая имела на руках бумажный пакет с выпечкой.

— Toi niinku. kaupungintalolt tultiin. — обмолвилась она. — Ne haluu sopia teidän jutusta. — кивнула и удалилась.

Старик встал.

— Katos, eiköhän sitä lähetä, — говорил он, — mulla on vielä hommii.

— Eipä ihme, teil on niit aina, — подбадривающим тоном сказал Младший архитектор.

После он было — не выдержал — и задал ему в спину вопрос, когда тот уходил.

Но старик не обернулся.

11:06*Предполудень

Прогуливаясь в этот ясный, солнечный день по улице, Она старалась не наступать на лужи — такие тёмные и гладкие зеркала, которые вчерашний дождь побросал там и сям; в них жила глубина неба. Недавно Она прошла мимо разных витрин, а теперь идёт мимо скамеек, клумб и кустов, что с поблёкшими цветами. Ничего особенного в её дне. До самого момента, пока Она не поднимет глаз.

Смолкли птицы. И ветер стих. Огромный и длинный, бронзово-медный, с округлым носом и хвостом, он напоминал редкого кита, заблудившегося в небе, медленно плывущего, попирая антенны. И думалось Ей на своём — родном — языке: «Глянь-ка, повис, будь то висел так с жизнь. А ведь раньше мы, когда его свинцовые рёбра лишь впервые раздавались вширь, и не могли мыслить, что он разовьётся в подобную особь. Говорят, совершит он в этот вечер свои первые шаги по сему свету. Я приду,

— и перевела Она взгляд свой на тротуар. —

И не страшно ли, не трепетно ли тебе висеть так высоко и постигать, что через несколько часов твой отлёт? в те места, где среди облаков, в чистом воздухе, ты будешь беззаботно резвиться, не думая о юдоли земной? Нет; конечно, нет. Чего тебе бояться. Лишь летишь и дышишь ты, довольствуясь собственной свободе,

— и видно: никого. Ни воробьёв. Ни собак, ни кошек. Да что там, мух — и тех не было. Всё живое ушло и уползло, а также улетело. —

Но наш "Одиссей" дышит водородом. Он рвётся наружу. Он стремится выше-выше-выше, возжелав стать поверх всех. Может, поэтому так и выбрали ему имя? "Одиссею" не хочется уподобляться нам — тяжёлым и привязанным — и вот, он, не спрашивая разрешения, поднимается сам. А нам досталось лишь наблюдать, чувствуя, как в нас тоже нечто подымается. Но не инородный газ, а что-то забытое нами, что заставляет нас смотреть вверх, не думая, что ноги на земле.

Ведь это что-то, чего в нас нет»,

— подумала Она перед тем, как ступать дальше.

16:18*Послеполудень

— Kas niin, kansa — kokoonnu! Suomi, ole ylpeä, niin kuin oikeutes on!

Все жители от мала до велика — и с сердцевины и с окраин — сошлись здесь ещё с полудня, чтобы поглядеть на инженерную сенсацию — невидальщину, о которой так долго ходила молва. Забита площадь! Люди стояли на бордюрах и ступеньках; стояли на газонах; они свисали с ограждений и сидели на плечах у отцов своих. Отовсюду играла духовная музыка, но её глушили нетерпеливые голоса.

— Onpa toi iso, en meinaa uskoo! — говорил некто рядом. — Mä luulin et ne on kolme kertaa pienempiä.

— Mut onks se varma et se lentää? — спрашивал ещё другой. — Kato ny tota tuulta!

— Höpö höpö, — ответил третий. — Tää ei oo mikään paperilennokki. Kaikki on laskettu tarkkaan — ihan tieteellisesti!

— Shh, hiljaa sä! Kato, ne alottaa jo, — отрезал первый.

Над площадью, помахивая хвостом, торжественно возвышался «Одиссей», в ожидании своего путешествия. И все в окру́ге нервно ожидали вместе с ним. А ниже, у основания, копошились люди в форме: инженеры и техники, проверяя тросы и оценивая состояние судна. Не глядя в толпу, их взгляды были приклеены к «Одиссею».

И вот — сигнал: негде вверху, на смотровой площадке гондолы́, объявился низкий образ в форменном кителе. Он поднял руку, и толпа волной принялась замолкать. И вот, вся площадь стоит в тишине, а музыка, сбиваясь, вконец поперхнулась и стихла. И один лишь ветер шумит, колыхает флаги. Кто-то из людей ахнул, и вот «Одиссея» отпустили. Поднимаясь медленно, он будто жалел тех, кого пришлось оставить в мире дольнем. Тросы обрывались один за другим, и он поплыл. Выше крыш, выше облаков, и выше Бога. Толпа взревела, взрываясь криками и аплодисментами. Кто-то рыдал, а кто-то бросал в воздух шляпы. Старики раскрыли рты, и дети вытянули шеи. И было это подлинным счастьем. Что ни на есть чистое, хоть и зыбкое. Ведь никто и не подозревал, что скоро в боку его что-то щёлкнет. А потом ещё раз. И ещё. И вот уже весь корпус охвачен мелкой дрожью, будто он не сечёт воздух, а задыхается от него. Вот он клюнул носом, а вот идёт ровнее, а теперь не внове клюёт. Люди издалека ещё кричали, ещё махали, но те, что ближе, зрели: светло, будто внутри «Одиссея» в миг зародилось новое Солнце, и рвалось оно наружу, через швы и обшивку. От головы до пят, он пламенел в небе, подобно листу, соприкоснувшемуся с огнищем. Грациозно, в подобие царю, падал ниц, сначала на ладони, после на локти, а затем всем корпусом.

Некая девочка, сжимая материнскую юбку, видела, как красиво было в сей миг небо. Оранжевое, красное, белое — как же ярко. Она хотела отвернуться, но глаза прикипели. Она ослепла. На секунды две, а потом враз и навсегда. Она различала крики — кричали все, кто в силе. Были высокие крики и низкие, хриплые и детские — все смешались в единый вой, вой колокола, который звенел в честь города. А после дрогнула земля. Так качнулись, складываясь, дома, так треснула и распалась мостовая. Весь люд попа́дал из-за ушедшего пола, но не успевши приземлиться, они почувствовали жар, который, совместно с ударной волной, нашёл их и не оставил никого.

22:29*Ночь

В Твоём суровом мире люд, который, будучи затоптан,

— ########Ha, tää vielä kuuluu!..

выжил, ещё не знал, что делать с этим знаньем. Он выбирался медленно из-под обломков.

Их всего двое — и оба в пыли и ранах. Они смотрели вокруг. А среди них — пепелище, столбы дыма. Как от этого першило в горле... И на мили простиралась лишь оседавшая пыль, остатки творений людских и серое небо, что без птиц. Далее один из них — тот, что постарше, — поднял руку и указал: под обломком двери лежало радио, что без конца шипело. Они присели, и другой крутанул ручку. Поплыла частота, голоса то появлялись, то прерывались — в итоге его удалось настроить. И они внимали. А после слышали топот, шаги. Ещё. Ещё одни. Ещё и ещё. Уцелевшие шли на звук и отчаянно садились рядом, ложились и прислонялись к обломкам.

В то время как то ли пьяный, то ли попросту нездоровый голос из устройства преследовал их на каждой волне — как ни крути и ни верти, — он занял собой всё. И было в его речах что-то, из-за чего хотелось позакрывать уши.

— ...niin, sanon, et seison mä siinä, ja nään — Jumalinen-kulta ilmestyi. Henkilökohtaisesti, ja omilla käsillään, — перешёл на тон, будто это анекдот. — otti ja vei mennessään. Kaikki yhtä lukuun ottamatta, no arvaatteko? Ei-ei, mä en valehtele, mä näin ite! — выдохнул. — Ja mitä jäi jäljelle?#########################################################################################e[i], e[i] pahaa######################. Eikä mitään jääny. Ei-yh-tään-mi-tään! Autiomaa, siinä kaikki. No, paitsi mä########ja muutama höperö radiossa, jotka kuuntelee mua. Joo, mä puhun teistä muuten. Kai te uskotte mua? Ette? Mul on aivan-sa-mahan! Koska totuus — se on tässä#########################################################################################################################################################################################################################################a!#################################koska me vielä hengitetään. Mut arkkitehtuuri kuristaa meitä. Oikeestaan, niinku aina ennenkin. Mut entä sitte? te ootte niin kiireisiä, ette ees huomanneet. ###########################################################################e#########################################################d#########i#################################################################################################################################################################################################################################################################################################################s########################################################################################################################################################t###########################################################################################################################yss########on###valheellinen ja se, ############################################h#kuttaa maailman!! #####################################################################################################################, — он стучал костяшками по микрофону. — Kuulitteks te? To################################################################################################################################################mutta [ibid] itse arkkitehtuuri tukehduttaa meidät. Betoniviidakossa hissit eivät enää toimi....

— так эфир и рухнул, оставив за собой лишь радиопомехи.