На Рижском взморье...

Глава 1

Эскадра Балтийского моря выстраивалась в кильватерную колонну вдалеке, на внешнем рейде. Владимир Маяковский, хотя и не специалист, безошибочно угадывал каждый корабль: первым, как и положено, шел красавец флагманский линкор «Монарх», за ним однотипные линкоры «Апостол Павел», «Апостол Андрей», «Федор Великий», «Царица Анастасия», «Иоанн Грозный», линейный крейсер «Россия», тяжелые крейсера «Рюрик», «Иезекиль», «Витязь», «Баян», «Генерал - адмирал Шеин», «Адмирал Тыртов», «Громобой», «Россия», легкие крейсера «Аникита Строганов», «Боярин», «Аскольд», «Владимир Мономах», «Князь Александр Невский», «Аврора», «Паллада», «Диана», «Новик», «Боярин», «Богатырь», «Олег», «Светлана», авианесущий крейсер «Победа», плавбаза подводных лодок «Карстен Роде», дальше - скауты, эсминцы, подводные лодки, минные транспорты, канонерки, авизо…

Чуть ближе к берегу хорошо различались парусные яхты - похожие на гусиный выводок, подчинившиеся прихоти балтийского ветра, они уходили все дальше и дальше от берега, все ближе и ближе к эскадре.

Рижский штранд начинался за мостом через Западную Двину. Область дачных мест, громко именуемых Рижским Штрандом. Их тут было множество. Сначала Торенсберг, потом Зассенгоф, Пупе, Буллен, Ассерн, Карлсбад, Бильдерлингсгоф, Майоренгоф, Эдинбург, Старый Дуббельн и Новый Дуббельн. На Рижском взморье имелись такси, гостиницы со всеми удобствами, кинотеатры, концертные залы, неподалеку от курорта размещался ипподром, у озера Бабите можно было поучаствовать в охоте на уток, на курорте гастролировали итальянская опера, артисты из лучших театров Москвы, иностранные симфонические оркестры. Здесь жила толпа всевозможного богатого и высокочтимого народа, например, семья Саратовского губернатора Хрущова, фрейлина Их Величеств графиня Букдорф - Замятина, княгиня Белосельская - Белозерская, князь и княгиня Барятинские, супруга самарского губернатора, и также графиня Игнатьева, графиня Марикони и другие знатные особы. На Рижском Штранде бывали Дворцовый комендант, московский губернатор, председатель Новгородского окружного суда, Киевский градоначальник, ряд высокопоставленных военных, профессоров российских университетов, известные актеры и актрисы, нефтяные магнаты, биржевые воротилы, банкиры, промышленники...Сюда, на штранд, тянулся со всей России народ - сытый, довольный и, конечно, беззаботный, тянулись не только любители морских ванн. Здесь, в «Русском Баден - Бадене», в бесчисленных казино и игорных домах, играли на большие суммы, «азардовали» - рисковали, оставляли на Рижском взморье большие деньги. Здесь было много женщин - все породистые и красивые, мужчины здесь были все вежливые…Купания в морской воде, «ванные учреждения», ежедневные концерты, «морские праздники», фейерверки, неустанное движение веселой разряженной толпы; роскошные и относительно дорогие пансионы и флирт, флирт, флирт…Какой угодно флирт: легкий, безумный, иногда наивный, но всегда самодовольный, ни к чему не обязывающий французский, тяжеловесный немецкий, когда флиртующий напоминает собой медведя на канате, степенный и рассудительный, вносящий строгий порядок даже в самое прелюбодеяние; меланхолический русский с вопросами, запросами, сомнениями, колебаниями, угрызениями, душевными разговорами и стыдливостью…

…У кромки Рижского залива ветер развлекал галдящих чаек, резкими порывами разметывал их над песчаными дюнами…Обычно на пляже бывала отчаянная сутолока, в воздухе висел неумолчный смех и визг, бегали всюду неугомонные мальчишки, бесцеремонно, чуть ли не по головам, и песок врассыпную летел из - под их ног. Прибалтийский песок манил многих. Нежный, мягкий, чуть прохладный, не прогретый как следует солнцем, но насыщенный солью и йодом! Это не сочинская щебенка, не крымские и абхазские булыжники, на которых, сколько не крутись, удобно не умостишься. Население дачных поселков достигало в летние месяцы сорок - пятьдесят тысяч. В иной день, в погожий день, весь берег и вся прибрежная полоса моря усеяны были голыми телами купающихся. До десяти часов утра мужчины могли купаться с берега голышом, а с десяти утра до часу наступало царство женщин и детей. И хотя большинство женщин купается в купальных костюмах, доступ мужчинам на берег был строжайше воспрещен. За выполнением этого правила неуклонно следили городовые; в своих белых кителях они прогуливались по штранду, и - такова сила долга и преимущество служебного положения - ни женщины их не стеснялись, ни они не смущались купающихся нагишом нимф всевозможного калибра.

Но сейчас на пляже было необыкновенно безлюдно и тихо. Не было никого у неподалеку расположившегося ряда плотно примыкающих друг к другу однотипных двухэтажных домиков - эллингов, лодочных гаражей с расположенными над ними комнатками отдыха для рыбаков. На время курортных сезонов эти домики превращались в пристанища для тех, кто любил уединенный и обособленный отдых на Рижском взморье, но не мог позволить себе оплачивать отель и дачу. За домики - эллинги цену брали вполне божескую. Это было почти глухое, почти пустынное место, с несколькими чиновничьими дачами, тихими и редко заселенными. Вся местность здесь называлась Карлсбад и станция была только одна - хорошо знакомая многим из тех, кто искал на рижском побережье не развлечений, а тишины и покоя. Дачи здесь были дешевы, но местность сыровата.

Маяковский не любил Рижский залив, не слишком приветливое и теплое Балтийское море, прилизанный, словно бы игрушечный Рижский Штранд, но любил прохаживаться по мелководью, особенно в штормовую погоду, с наслаждением ощущая, как хлещут волны его сильное и тренированное тело, как пытаются они свалить его, опрокинуть навзничь. В такие минуты он испытывал странное чувство: чем больше энергии требовала эта игра с волнами, тем больший прилив сил он ощущал.

Было около одиннадцати часов утра. Маяковский, в брюках, закатанных по - мальчишески, по колено, в расстегнутой на груди белой шелковой рубашке, вычерчивал босой ногой на влажном песке какой - то замысловатый не то рисунок, не то лабиринт, и время от времени смотрел на моложавую женщину в ярком облегающем полосатом купальном костюме, стоявшую подле него. На Рижском взморье в этот год были популярны полосатые купальные костюмы. Их носили как дамы, так и господа.

Лиля Брик была намного ниже поэта, ее растрепанные на ветру волосы, подчеркивали скулы. Она с беспечным видом подставила лицо солнцу. На теле женщины не было и следов загара, что сразу выдавало в ней приезжую.

Из развешанных вдоль пляжа репродукторов разносилась над взморьем популярная этим летом песенка: «Над Рижским штрандом воздух свеж, там бродит ветер моих надежд…» - пелось, разумеется, на русском языке, но прибалтийский акцент хриплого солиста был заметен, чувствовался. Мелодия создавала одурманивающую какофонию звуков. Вдалеке, две девушки в купальных костюмах, в белых с синими полосами, взявшись за руки, кинулись в воду. Со стороны это было красиво.

-Ну - с. - сказал Маяковский, взглянув на наручные часы.

Лиля Брик не удостоила его ни взглядом, ни ответом, будто не слышала его «ну - с», и продолжала водить босой ступней по воде.

У всякого свой вкус. У Лили Брик тоже свой вкус. И у поэта русского, всемирного, известного, Владимира Маяковского тоже есть свой вкус. Все то, что умела Лиля Брик, и то, как умела Лиля Брик, нравилось поэту Маяковскому. Ему нравилось, прислонившись к сосновому дереву, своими губами сосать сочные да малиновые губы Лили Брик, а она своими сочными да малиновыми губами сосала губы поэта рабочих окраин. Теперь ему это не нравилось.

-Посмотри, Володичка, видишь эту плиссированную юбку? По последней парижской моде, между прочим…

-Моду в настоящее время пытаются создавать в Париже так называемые «жрицы любви». Париж - это мировой центр моды, великосветские парижские проститутки - глашатаи ее.

-Взгляни на пляж, Володечка. - мечтательно закатив глаза к небу, томным голосом проговорила Лиля Брик. - Светло - желтая полоса между синью моря и зеленью поросших соснами дюн…Здорово, правда? Знаешь, в солнечные июльские дни пляжи Рижского штранда принимают до девяноста тысяч отдыхающих. Представь только, Володя: распростершись на горячем сыпучем песке, люди отдаются ласке солнца. Кое - кто уже успел прокалиться до того, что уподобился бронзовой скульптуре. А усеянная солнечными бликами синяя гладь воды обещает прохладу каждому, кому слишком жарко на берегу.

-Лилька, - сказал Маяковский, подтягивая на руках тонкие шелковые перчатки, - давай приляжем. - Я видывал ценителей солнечных ванн. Однако, загар не был популярен раньше…А вообще, начистоту, мне не нравится Рижский штранд. Здесь всегда «мертвый сезон».

-И эти сосны ты тоже не любишь? - укоризненно качая головой, сказала женщина. - Володя, Володя…А сосны стоят уже больше столетия, стройные сосны с оранжево - серыми стволами, накрепко укоренившись в песчаных дюнах, раскинув свои игольчатые кроны как естественную зелёную крышу. Здесь чистый ароматный воздух, здесь легко дышится. Любого привлекает прелесть отдыха в сосновом бору на берегу гостеприимного Рижского залива с полосой золотистых пляжей. Без сосен нет Рижского взморья, поэт ты мой громогласненький...Сосны стеной встали на пути сыпучих песков, выжили в суровых зимах, выстояли, вынесли жестокие ураганы, выдержали естественный отбор всем ветрам назло...

-Что, если бы я тебя убил?

-Ничего. – обескураживающе просто ответила Лиля Брик.

Поэт помолчал и опять сказал:

-Лилька, дай я тебя убью...

-Убей меня.

В кармане у поэта Маяковского был револьвер и за поясом кинжал. Он вытащил из кармана револьвер и наставил ей в лоб.

-Не боишься?

-Не боюсь. Нисколечко, Володечка…

Тогда Маяковский спрятал револьвер и беззвучно засмеялся. Потом они некоторое время лежали и молчали, как облачка в высоком и синем небе. Маяковский в этот момент напряженно думал, что если он убьет Лилю из револьвера, далеко ли будет слышен выстрел, а еще не так чтобы и уж рано, и местечко не далеко, и местечко шумит, и у местечка есть много ушей. Если же зарезать...

Поэт осторожно, словно боясь порезаться, взял в руку кинжал.

-Ну, Лилька, - сказал он, - я убью тебя.

Лиля медленно, легко и мило улыбнулась. Она лежала на спине, вытянувшись, а Маяковский - рядом, боком. Он приставил кинжал к ее груди и сказал негромко:

-Резать длинная и скучная история. Лучше застрелить... - и он спрятал кинжал.

Полежал немного молча. Небо постепенно становилось черно - синим, с маленькими сверкающими крапинками. Было очень тихо и было очень тепло.

Маяковский вытащил из кармана револьвер.

-Ну, - сказал он, - я тебя все ж таки убью!

Тогда женщина посмотрела на него и сказала:

-Какой же ты, Володечка, чудак. Давай, хотя, попрощаемся!

-Давай! - ответил поэт и, обнявши рукой шею Лили, приподнял ее голову, поцеловал в щеки, в губы, в лоб.

-Я думаю, что лучше будет, если ты спрячешь глаза. - сказал он неожиданно севшим, хрипловатым голосом

И перевернул Лилю лицом к земле, чуть ли не в песок ткнул.

-А чтоб ты не брыкалась, я свяжу тебе руки.

-А чтоб я не брыкалась, свяжи мне руки. - ответила Лиля тихо.

-Послушай, я утром сегодня накропал несколько строк…Послушай… - произнес Маяковский.

-Я слушаю…

Мне незачем тебя будить и беспокоить.

Как говорят, инцидент исперчен.

Любовная лодка разбилась о быт.

С тобой мы в расчете.

-Володечка, ты пожалуйста, прошу, не обижайся, милый, но у тебя получилась какая - то ерунда…

Маяковский сноровисто, словно делал такое не раз, а сотни раз, связал ей руки на спине и приставил дуло револьвера к затылку. Потом посмотрел на небо и начал вслух считать. Досчитал до пятидесяти, сбился и виновато взглянул на Лилю, которая лежала лицом вниз с завязанными руками. Потом он бросил взгляд направо - по кромке берега шастал туда - сюда прыткий пинчер с острыми ушами, со вздрагивающей кожей на ребрах, на привязи у него - послушная, неумело молодящаяся хозяйка с плохо закрашенными морщинами, в соломенной шляпке, из - под которой выбивались пшеничные волосы. Лиля тоже мельком, рассеянно, будто бы, взглянула на даму с собачкой - и Маяковский с некоторым удовольствием вдруг подумал, что женщины редко восхищаются женщинами: некрасивых гложет зависть, красивых - чувство соперничества, и его собеседница, красивая женщина, не стала исключением.

-Нужно завязать тебе рот, чтоб ты не кричала. - сказал Маяковский смущенно.

Она ответила глуховатым, чуть напряженным голосом:

-Завяжи мне рот, Володечка, чтоб я не кричала, завяжи. И уж поскорее, милый.

-Ты думаешь, я играю с тобой? - покосившись на связанную женщину, чуть обиженно спросил Маяковский и Лиля в ответ только молча кивнула.

Он завязал ей рот, чтоб не кричала. После этого приставил дуло револьвера к затылку Лили Брик, нажал пальцем курок; выстрел получился на удивление негромкий, словно сухая ветка треснула, курок ударил в капсюль, капсюль вспыхнул и зажег порох, порох превратился в газ и втолкнул пулю в дуло; дуло было приставлено к затылку; из дула пуля попала в затылок женщине и сделала в ее затылке дырку...

Маяковский оглянулся, но ничего и никого не увидел. Страха, испуга, нервного тика не было. Маяковский поймал себя на мысли, что в этот страшный миг, в миг убийства любимой, он деловит, спокоен и сосредоточен. Такого собранного состояния с ним давно не было. Он перевернул Лилю лицом вверх, и ему вдруг показалось, что она жива. И Маяковский решил, что всякое дело нужно доводить до конца. А потому, без долгих размышлений, он стукнул по зубам Лили Брик мушкой револьвера, потом выстрелил в правую, стекленевшую глазницу женщины. И ушел, неуклюжий, согбенный, вмиг потухший, нелепо увязая в песке.

Затаившийся за огромной сосной, буквально в нескольких метрах от разыгравшейся только что трагедии смертоубийства, друг поэта и муж Лили, Осип Брик, осторожно вздохнув, сняв пенсне с переносицы, задумчиво смотрел в спину удалявшемуся Маяковскому подслеповатыми, слегка опухшими, покрасневшими глазами…На лице его поигрывала осторожная, едва обозначенная, жесткая улыбка…