Московское Стрельбище

Глава 1. С.С.С.Р.

Советский Союз. 1946 год. С тех пор, как после Великой Отечественной войны к власти пришёл Александр Некрасов, все начало меняться. На каждом столбе и здании висело под дюжину агитационных плакатов, призывающих ко множеству типам ручного труда: от работы в колхозе, до тяжёлой сборки стальных деталей на заводах, не ремонтируемых с далёкого 1901 года. По улицам маршировали гигантские титановые четырёхногие машины, от топота которых земля сотрясалась в радиусе тридцати метров. А над головами летали массивные автомобили на магнитной тяге, самыми популярными из которых были модели «Волга 4.5», в честь одноимённой реки или, как их в народе любили называть - «Волк». Выглядели эти «Волки», впрочем, как ведро с гайками, и ощущались также: неаккуратные сварочные швы, торчащие металлические заусенцы по всей площади, салон из дешёвой, пахнущей смесью нефти и средства для очистки труб искусственной кожи и вечно открывающимся капотом на скорости выше сорока пяти километров в час, - отчего их и прозвали «Волками».

Законы были крайне жёсткими, вас могли задержать за выкинутый на улице фантик от американской жвачки под названием «BrickGum», под предлогом иностранной пропаганды на территории Союза. Заявленное верхами среднее рабочее время в сутки равнялось двенадцати часам, но практически на любом задрипанном предприятии начальники-толстосумы заставляли пахать людей все шестнадцать. Бывали и случаи, когда проходивший мимо младшего офицера рабочий осудительно посмотрел на него, и рабочего запрягли на шесть месяцев в исправительную колонию строгого режима, откуда он уже, по рассказам знакомых, не вернулся.

Вам может показаться, что при таком внутреннем устройстве и отягощающей атмосфере должно быть много недовольных граждан, но как бы не так - Некрасов еженедельно, по воскресеньям, проводил ловкие мотивационные речи на одной из главных улиц столицы, города Москвы, - Красной площади, транслирующихся по каждому каналу на телевидении, где он обещал равенство между людьми, народами, говорил что-то про подъём СССР с колен, про то, что все силы правительства он пускает на жителей, и все беспрекословно ему верили, хотя, другого варианта, собственно, и не было. В конце своего монолога, каждому вживую присутствующему человеку на его параде лжи он давал по буханке хлеба, крайне незаметным образом подчёркивая, что все советские граждане, живущие не в процветающей столице - недостойный даже чёрствого батона мусор, но подано это конечно так, мол «Работайте, и будете счастливы, товарищи!».

И кажется, лишь один москвич Сергей Анисимов, о котором в будущем пойдёт речь, не погряз в полчище вранья и надутого патриотизма, навязанного Александром Некрасовым.

Глава 2. Обыкновенная Жизнь.

После окончания войны, в 1946 году, в 19 лет, Сергей Анисимов сдал все школьные экзамены и, поняв, что для его будущей работы инженером нужно набираться опыта, - отправился обыкновенным грузчиком на стройку.

Сергей просыпается от заведённого им же будильника, в шесть часов утра и, снося от сонливости все мелкие предметы, стоявшие на полу, отправляется в ванную умыться. Даже на встроенном в зеркало дисплее власти пускали вечно едущую от одного края к другому полосу, которая гласила, нет, даже голосила: «Уважаемые граждане Советского Союза, вступайте в Великую Красную армию! Защитите свой родной народ от грязных буржуев!...». Анисимов подумал насчёт этого про себя: «Слава Богу, что у этого дрянного, буквально призывающего к вечным физическим мукам в армии лозунга, чтобы получить хоть какую то значимую должность, нет звукового сопровождения. Я бы тогда точно сошёл с ума.». После этих возмутительных мысленных высказываний он, наконец одевшись, вышел из дома в сторону места его новой работы.

Вокруг него высились гигантские кирпичные, в паре мест подпалённые и укреплённые стальными балками небоскрёбы, с широкими экранами и ушераздирающими громкоговорителями, висящими прямо над окнами местных жителей. Краем глаза Сергей заметил, как гражданского избивают патрульные в переулке, он не знал что наделал этот бедный человек, но был уверен, что наказание не сопоставимо с преступлением, ведь такое уже далеко не редкость. Опустив глаза вниз, Анисимов прошёл мимо, делая вид что не обратил внимания.

Хотя и был доступный тип воздушного транспорта, наземный все ещё существовал, обычно это были либо такие же ведра как и «Волки», просто катающиеся по земле - различные, по сути ничем от друг друга не отличающиеся, модели «Жигулей», вылезших прямиком из 1890-ых годов, или тех же «Волг», до четвёртого поколения. Ещё сохранился общественный транспорт, автобусы - такие длинные, медленные стальные коробки на колёсах, чаще всего ходили под названиями «Толстяк 1» и «Буханка».

Отовсюду пахло дешёвым табаком и пеплом, если закрыть глаза, может показаться будто ты уже на сталелитейном заводе, однако - если убрать с улицы все телевизоры и автомобили, даже на вид промышленные улицы Москвы перестанут отличатся от производственных цехов. Сергей часто старался как можно быстрее дойти до пункта назначения, коим сейчас является стройка - засматриваться вокруг совершенно не на что. Ах, если бы он только мог отключить все свои шесть чувств на момент ходьбы до куда-либо, явно бы сделал это.

Дойдя до своей новой работы, Анисимова встретил опрятный, чуть полный мужчина лет сорока пяти, в накрахмаленной белой рубашке, точно женой наглаженных брюках, и ярко-красном галстуке:

- Анисимов Сергей Алексеевич, верно, товарищ? - Чётко отщёлкивая каждый слог и делая акцент на букве «Р» спросил мужчина, по всей видимости, работодатель Сергея.

- Верно. Что делать? - Коротко и ясно ответил Анисимов, словно нехотя общаться с кем-либо ещё, кроме своих собственных мыслей.

- Все просто, видишь тот грузовик? Видишь те ящики? Грузишь - получаешь по 2 копейки за один погруженный ящик. - С каким-то очень не заметным, но все таки высокомерием, ответил он.

Сергей, понимая насколько низкооплачиваема его работа, от безысходности и желания набраться опыта для работы инженером, молча пошёл исполнять. Осторожно оглянувшись вокруг - он не увидел ничего, кроме вспотевших за весь день его коллег.

Проработав так часов 6, кто то издали сказал из древнего и шипящего, словно масло на сковороде усилителя громкости:

- Расход, парни! По домам! Зарплата ровно через 23 дня.

Анисимов шёл, следуя тем же путём что и пришёл на стройку, обратно домой, думая: «И неужели почти 70% населения на протяжении многих лет горбатятся так за копейки? Хорошо, что я здесь ненадолго задержусь, и мать ещё деньгами помогает, сам бы я на такую мелочь, которую дают в этом месте рабочим, не выжил.»

Наконец вернувшись в квартиру, Сергей свалился без сил на кровать и, даже не раздевшись, уснул за пару секунд.

Глава 3. Пропаганда.

Чаще всего, в очередной раз выходя из дома, Сергей не обращал внимания на проходящих мимо людей, он предпочитал или, правильнее будет сказать, ему приходилось смотреть на обшарпанные, расколотые и точно давно не обслуженные тротуары, на противные, вездесущие агитплакаты, которые впивались в его череп своими сверлящими высказываниями, словно шуруп в итальянские, резные шкафы и тумбы работников правительства Союза. Но в этот день все изменилось:

Анисимов, идя по его уже выученной наизусть дороге к стройке, бросил свой взгляд на пару прохожих, с противоположной стороны шоссе, вдоль которого он шёл - матерь с сыном. Одеты они были в аккуратные, но уже очень старые на вид рубахи, маме она явно была по размеру, но ребёнок ходил как в мешке из под картошки, рубашка была на 2-3 размера больше, чем требовалось, возможно, она досталась ему от отца или старшего брата, а на груди у дитя светил своим ярким, разъедающим сетчатку, красным цветом длинный галстук, точь-в-точь как у работодателя Сергея. Сергей видел, как мальчик повторял выражения лиц и позы пролетарских людей, на злосчастных, пропагандирующих и патриотических изображениях и, немного картавя, приговаривал:

- Растопчем этих проклятых иностранных интервентов, нечего им распространять тут свою американскую культуру! Склонятся они перед нашим стальным советским кулаком! Слава КПСС!

А мать, как то странно и нервно посмеиваясь, похлопывала сыночка по голове, хваля его за любовь к Советскому Союзу и Красной Партии, и желание настучать по головам «пропагандистам».

Анисимов, с неописуемым осадочным чувством в груди от увиденного, попятился назад, где заметил группу школьников, гордо поправляющих значок с лицом предводителя Некрасова на груди. Топали они с высоко поднятым подбородком и чересчур уж прямой осанкой, как красноармейские солдаты, или даже недавно вступившие в силу «Русские Терминаторы», такие высокотехнологичные и обладающие превосходной подвижностью железные правоохранительные машины-гуманоиды, отдавая честь каждому пробегающему мимо них патрульному, офицеру или сержанту.

Как вдруг, из громкоговорителей послышалось очень громкое, строгое и с особым официальным акцентом высказывание:

- Внимание, все граждане СССР, никогда не забывайте соблюдать общепринятые законы, относитесь вежливо к сотрудникам законодательного министерства и милиции, а также напоминаем вам не вестись на иностранные провокации и чтить культуру Союза. Покажите мерзким буржуям настоящую силу советского духа!...

Сергей хотел было заткнуть уши, но возле него, как назло, встал, судя по количеству звёзд на золочёных погонах, старший лейтенант. Анисимову в голову начали приходить странные мысли по этому поводу: «И почему же он пришвартовался рядом именно в тот момент, когда я собирался прекратить этот ужасный поток грязи из систем оповещения, хотя бы для себя? Неужели правительство умеет читать мысли и намерения граждан? Неужто все, о чем я думаю, сразу попадает в моё криминальное, скорее всего уже заведённое при таком раскладе, досье? А что если...» - Его прервал все тот же лейтенант, простым и кротким, чётким и спокойным вопросом:

- Товарищ, не подскажешь, видел ли ты где то тут пробегающего человека с полными карманами иностранных журналов?

- Нет, не замечал такого... - Не успев осознать того, что произошло, растерянно ответил Сергей, полностью погрязший в раздумьях.

- Хорошо, а... - Отвернув голову чуть в сторону, начал было лейтенант, но Анисимова уже и след простыл. - Странный какой-то. - Выдохнув, произнёс он вслух.

Проходя остаток пути до своей изнурительной, как и пропаганда Союза, работы, Сергей видел в каждой детали вокруг себя что-то крайне подозрительное:

Из летящих над его головой блестящих, будто только с завода, машин властей, ему мерещились лица, смотрящие на него с высока, так и норовившие сфотографировать его до жути, как Анисимову казалось, презрительную физиономию. А в каждом ржавом, местном боте-доставщике он замечал скрытые камеры, щёлкающие со всех возможных ракурсов. Патрульные, стоящие во всех частях Москвы, провожали Анисимова смрадным, звенящим, проходившим сквозь бесконечно возвышающиеся и возрастающие ввысь кирпичные стены зданий взглядом, все ближе и ближе наступающих на Сергея, готовых схлопнуться, раздавить его в лепёшку, лучше чем пролетарский кулак давит интервентов, а из окон начали вылезать люди со спикерами в руках, говорящих одну и ту же холодную фразу, и у каждого человека голос был одинаковым, пронзительным и басовитым, с каждым повторением становящийся все глубже, все страшнее, превращаясь в сплошную, непрерывную кашу из слов:

- Слава Некрасову и Советскому Союзу!

- Слава Некрасову и Советскому Союзу!

- Слава!... Слава... Союзу... Слава...

И тут в уши Анисимову бьёт звонкий, перекрывающий своей силой всё, что слышал он до этого, звук будильника.

Глава 4. Психолог для Психиатра.

Утро. Тяжёлый от накопленного дыма воздух просачивается сквозь щели окон в квартире Анисимова. Ночной мрак только начал спадать с тверди небосвода. Сергей просыпается весь в холодном поту, словно пару секунд назад он бежал стокилометровый марафон, и прямо перед финишем его переместили в собственную постель. Собравшись с силами, юноша встаёт с кровати и идёт, обдумывая всё, что только что с ним приключилось, на кухню, выпить стакан воды, ведь горло его искрило похлеще зашарпанных фонарей на улице.

Наливая желанную жидкость в тару, Анисимов произнёс внутри своей головы: «Мне точно нужен психиатр, иначе я, вероятно, в какой либо из дней буду валяться в бреду в переулке, меня за это припишут к какой-нибудь очередной абсурдной статье... Впрочем, не важно, главное что мне нужен психиатр, точка.».

Пройдя длительную цифровую очередь на запись ко врачу, места в начало которой точно нельзя было получить, подкупив владельцев медицинского учреждения, его наконец приняли.

Сегодня, как обычно идя по советским улицам до больницы, Сергей смотрел на этих пролетарских, правильных, опрятных и нищих людей одновременно, совсем не так как прежде: он начинал замечать мешки под глазами у активистов и уличных музыкантов, мозоли на руках у чернорабочих, похожие на грубый, треснутый асфальт, проложенным впопыхах, и все больше и больше видел, как пропаганда влияет на всех этих граждан. Когда ноги все таки довели Анисимова до места назначения, в фойе его встретила роботизированная копия Зинаиды Ермольевой, известной женщины, прославленной своими делами в лекарственной деятельности:

- Здравствуйте, товарищ Анисимов Сергей Алексеевич, вы записаны к Твердлову Ивану Петровичу, психиатру, на 8.35 утра, правильно? - Отчеканила эта стальная кукла, что то вписывая в разбросанные по столу, за которым она стояла, бумаги.

- Да, все так, - сказал Сергей и, уже готовясь уйти, резко вспомнил что следует спросить номер и этаж кабинета Твердлова, - не подскажете, а где принимает мой психиатр?

- Конечно! Твердлов Иван Петрович принимает в кабинете №324 на третьем этаже. - моментально ответила она, тут же принявшись обратно за те же документы.

Поднявшись по лестнице, которая вопреки всему что видит Анисимов ежедневно, была вполне целой, и зелёная, пускай и самая дешёвая краска, была нанесена ровно, разве что небольшие её кусочки поотпадали. Озираясь по сторонам, словно уличный пёс, он все же дошёл до двери, с заметной табличкой, которая гласила: «Кабинет №324, Психиатр, Твердлов И. П.», дрожащими пальцами Сергей докоснулся до ледяной ручки двери, потянул дверь на себя и с неумолимым чувством тревоги вошёл внутрь.

Перед его глазами предстало небольшое, но до чего же наполненное пространство. Прямиком напротив двери располагалось широкое окно с деревянной, чуть чуть поцарапанной рамой и стёклами, которые не отмывали последние пару месяцев, сквозь которые лучи яркого раннего солнца старались проникнуть в и без того светлое, от обилия настенных и потолочных белых ламп, помещение. На полу, перед столом Твердлова, был постелен шерстяной узорчатый ковёр, преимущественно красного цвета, он был весь в грязных следах чужих ботинок и сапог, а в центре 4 ровных круглых замятины, скорее всего, от ножек того унылого, облезлого кожаного кресла, стоящего в данный момент в углу кабинета. Сзади психиатра находился большой и вместительный шкаф-стенка, с прозрачными застеклёнными дверцами. В нем находилось множество различных папок, файлов и книг, а также один непримечательный цветастый журнальчик, с надписью на английском языке, которую Сергей разобрать не смог. Пол выложен самой простой керамической плиткой, с довольно неаккуратной заливкой мест стыковки, а обои на стенах - простые, белые, пожелтевшие, с бледным от старости, еле разборчивым узором, похожим на густо переплетённые ветки дерева. Температура здесь у Твердлова была, по ощущениям, чуть выше комнатной, и в тягучем, от отсутствия в помещении растений, воздухе отдавало явным запахом только что постиранных вещей и старых книг.

Твердлов же, положив перо в массивную чернильницу, обратил на Сергея свой взор и тяжёлым, уставшим голосом сказал:

- Приветствую, пациент Анисимов, можете взять то старое кресло в углу кабинета, и присесть возле меня.

Сергей, не сказав ни слова, выполнил то, что сказал ему работник больницы.

- Есть ли у вас какие-либо жалобы, о которых хотите со мной поделиться, пациент Анисимов? - Медлительно и немного гнусавя пробарабанил психиатр, поправив на носу элегантные очки, с треснутым левым стеклом.

- Ну... Есть одна. Недавно мне приснился... Скажем так, сюрреалистичный кошмар. - С неким презрением и недоверием, запинаясь, стараясь не ляпнуть ничего лишнего, нервно начал Сергей, пытаясь сделать вид что ищет удобную позу на стуле, хотя на самом деле возился от тревоги.

- Кажется, я начинаю вас понимать, не могли ли бы вы поделиться определёнными, точными образами из данного сновидения? - С небольшой дрожью в голосе ответил ему врач, начав часто постукивать карандашом по его дубовому столу.

Анисимов впал в ступор на несколько секунд от вопроса Ивана Твердлова, он знал, что если скажет правду, его могут признать предателем родины, депортировать за сомнения и недоверие правительству, и это ещё не самое ужасное. Стараясь не упоминать ничего того, что касалось СССР в его сне, он кратко, неуверенно пересказал:

- Вроде, на меня наступали архитектурные сооружения, бесконечно высокие и длинные, они... зажимали меня. А из окон этих... сооружений вылезали люди, с мегафонами, повторяющих одну и ту же фразу все громче и страшнее...

Глаза психиатра быстро забегали, веки вздрогнули, как резко остановившаяся в огромном и непоколебимом механизме шестерёнка. Он понял что имеет ввиду его пациент, ведь, вероятно, сам с этим столкнулся. Иван начеркал что-то на обрывке тетрадного листа, незаметно передал Сергею и, бросив на долю секунды свой взгляд на камеру над дверным проёмом, чуть тише обычного произнес:

- Я вас понял, пациент Анисимов, ваш диагноз вполне ясен - сюрреалистичные и ассиметричные геометрические кошмары на основе хронического недосыпа. Увидимся на следующем «сеансе».

Глава 5. Тайная Вечеря.

Когда Сергей вышел из медучреждения, улицы Москвы уже начинали опьянять жителей густой тьмой, словно низкопробное, копеечное пиво, продающееся в каждом грязном киоске. На пути к дому, даже в таком сумраке, Анисимов не осмелился вытащить и прочесть записку Твердлова из кармана, дотерпев до его окончания, однако, соблазн был огромен, и обрывок бумаги жёг карман, как раскалённый паровой двигатель.

В собственной квартире, бывший пациент узрел знакомую, родную картину: запачканный порог прихожей, незаправленную в спальне постель, гору немытой посуды возле кухонной раковины и барахлящее радио, вечно передающее эти вкрадывающиеся в голову патриотичные речи, которое Сергей забыл, выходя с утра из жилища, выключить.

Присев на табурет, юноша принялся считывать небрежно написанные психиатром буквы на огрызке листа, которыми явно было намечено место и время встречи: «Пр-т Минина, дом 14, завтра в 23.15». Он, вспоминая где это находится, вспомнил, что дом под номером четырнадцать на проспекте Минина - заброшен с 1942 года, следует, его ждёт тайный диалог, который не должны услышать или увидеть верха СССР.

Новый день проходил как обычно: изнурительная работа на стройке, люди, подвергшиеся пропаганде Некрасова, рычащие движки, скрип и скрежет металлической армии, патрулирующей по городу... Впрочем, это не так важно, как то, что стрелки часов уже подбирались к отметке в 11 часов вечера, и Сергей начал движение в сторону проспекта Минина.

Подойдя к заветному строению, чувствуя, как потеют его ладони, Анисимов взглянул в разбитые, покосившиеся от давления наполовину обвалившейся крыши окна и увидел знакомое лицо Ивана Твердлова, застывшее в чересчур на чём-то сосредоточенной и серьёзной гримасе. Перебравшись через придворный забор, Сергей, в кромешной тьме, нащупал шершавую, деревянную ручку двери чёрного хода, куда он, на долю усомнившись в своих действиях, вошёл.

Из щелей между прогнивших досок пола в помещении, торчала в разные стороны высокая, сухая от недостатка влаги трава, а разваленные предметы бывшего интерьера нагнетали обстановку своей жуткой атмосферой забытой, давно прошедшей, чьей-то печальной истории. Психиатр тихо окликнул осматривающегося героя:

- Эй, подойди сюда, - сказал он, - ты ведь тоже это замечаешь, я прав?

- Что именно? - Случайно споткнувшись о торчащий гвоздь, чуть не упав, с осторожностью поставил ответный вопрос Анисимов.

- Всё, что окружает нас с тобой - сплошная пропаганда, ложь, определённое классовое неравенство и жестокие, порой абсурдные законы, верно? - Засунув руки за спину, будто предвкушая то, что скажет собеседник, и с крайним энтузиазмом снова спросил Твердлов.

Поняв, что Иван начал общаться на личные, политически оскорбительные темы, Сергей позволил себе искренность:

- Я думал... Что один замечаю эти страшные детали нашего общества, несправедливое устройство Союза и «промытых» патриотизмом людей вокруг. Неужели, ты тоже?

- Именно так, друг мой. За этим я тебя сюда и пригласил. - В очередной раз поправляя своими дрожащими пальцами очки, признался ему работник больницы.

- Но ради чего конкретно я здесь? Вероятно, не просто чтобы поделиться нашим мировозрением. - Прищурив веки и пронзив своим острым взглядом глаза Твердлова, как палка, резко входящая меж двух крутящихся шестерней, поинтересовался юноша.

- Я готовлюсь совершить некий заговор, саботаж в будущем новом здании правительства, - понизив тон, начинает разъяснять Иван, - а ты мне в этом поможешь. Я знаю, что ты собираешься стать инженером и, как достаточно властный человек, могу «по блату» устроить тебя ведущим проектировщиком по этому сооружению, ты сделаешь одну несущую стену крайне уязвимой к резкому, точечному и тяжёлому физическому воздействию, пара моих ребят под видом уборщиков подойдут к ней, совершат его, и должны будут быстро и безопасно скрыться через лазейку, о которой ты ничего не скажешь в документах, пока всё будет рушится.

- Звучит, как что-то крайне опасное... Учитывая, в основном, вездесущую слежку. Каковы гарантии? - Всем своим видом подавая, что согласен, отреагировал Анисимов, обернувшись в сторону странного шороха за окном.

- Ты выживешь. Единственное, что могу тебе точно гарантировать.

- Ладно, терпеть это всё я не намерен, я... помогу.

Повисло напряжённое молчание. Лишь гул недавно поднявшегося холодного ветра заглушал мысли в головах героев. Психиатр сменил лицо, он начал напоминать тоскующего и сочувствующего чужому горю человека, и произнёс слова, ударившие огромной глыбой льда, айсбергом по Сергею:

- Прости, сынок. Ты облажался.

За окнами замигали красно-синие огни, сопровождающиеся характерным звуком мигалок. Через парадный вход, выбив дверь с ноги, вошли 3 сотрудника правоохранительных органов, вставших позади Ивана. Сзади, сквозь открытую объектом ареста дверь чёрного хода, просочились два «Русских Терминатора», вставших уже позади Анисимова. Твердлов, с абсолютно спокойным лицом, произнёс, наверное, самые страшные услышанные в жизни Анисимова слова:

- Гражданин Анисимов Сергей Алексеевич, вы задержаны по статье 58-9 и 58 УК РСФСР, прошу вас хранить молчание и не сопротивляться действиям, направленных на ваше удержание.

Не успев сказать ни слова, Сергей услышал звук двигающегося сервопривода позади себя и, уже через секунду, был вырублен и посажен в работающий на воздушных двигателях, приводимых в действие дизельным топливом автомобиль, милицейский «Бобик 3», оснащённый титановой решёткой между задними и передними сидениями.

Глава 6. Заключение в Заключении.

Сергей очнулся неизвестно где. Хотя, нет, очень даже известно: едкий запах машинного масла, пробирающий до костей, перемешивающийся с дешёвым, горьким табаком, осевшим в воздухе от обильного выкуривания сигар. Серый алюминиевый, как и пол, имеющий геометрически достоверную форму квадрата стол, тусклый свет и вязкий гул люминесцентных ламп, изредка мигающих из-за низкого напряжения и потрескавшиеся, шершавые, ледяные каменные стены, визуально сжимающие своим жутким видом пространство - единственное, что наполняло это помещение. Все выглядит как клишированная комната допроса, какой она на деле и оказалась.

Через некогда запертую дверь входит Твердлов:

- Здравствуйте, «пациент Анисимов». - Моментально выплюнул он из своего мерзкого гнусавого рта, опять, снова поправляя свои вечно спадающие очки, с треснутым левым стеклом.

Анисимов, боясь сказать хоть единое слово, чтобы не дать зацепиться за него Ивану, промолчал, ужавшись в деревянный, когда-то давно лакированный стул.

- Почему же вы молчите, Сергей Алексеевич? - С гордостью начинал свою реплику психиатр. - Вы напуганы? Быть может, принести вам стакан воды? - Закончил он, трясущимся пальцем показывая на вход в допросную, намекая на то, что если юноша согласится, его оставят одного ещё на пару минут.

Сергей продолжал молчать, опустив взгляд вниз и положив ладони на свои, неизвестно отчего запачканные брюки.

- Итак, начнём. Полагаю, стоит прочесть ваше личное дело, перед тем как начать допрос и выносить приговор: «Анисимов Сергей Алексеевич, возраст 19 лет, дело №09128, осуждён за нарушение статьи 58 и 58-9 УК РСФСР - диверсионный заговор, направленный на уничтожение правительственного сооружения и измена Родине. Самостоятельно сказал это милицейскому психиатру Твердлову Ивану Петровичу, работающему при тюрьме имени А. Н. Верникова». Хотите сказать что-нибудь в своё оправдание? - Высокомерно, до чего же наслаждаясь и смакуя каждое произнесённое слово, будто по шаблону, чётко, как в чертежах советской техники, вывалил Иван.

Арестант молчал.

- Так и запишем... - вполголоса изъяснял допрашивающий, - «Нет, я ничего не могу сказать в своё оправдание». Идём дальше. - Выпрямившись и посмотрев в пустые глаза заключённого отчеканил он.

- Что со мной будет? - Глаза Сергея наполнились слезами.

- Ах! Я только хотел об этом сказать, спасибо, «пациент». Вас ожидает «десятка» в особой исправительной камере.

«Что за особая исправительная камера? Почему она особая? Куда я попаду?» - все эти вопросы крутились в голове изменника Родине ровно до того момента, пока он не услышал знакомый звук сервопривода позади себя, и не был отключён «в хлам».

Его погрузили в ту же машину, на которой доставили, правда, в ней теперь был ещё один человек, которого Анисимов никогда ранее не встречал, и не повстречал, если бы не попался в таком ужасном преступлении.

Прямиком перед местом назначения, пассажиры очнулись, осознав что летят по небу, над пропитанными религией Некрасова московскими улицами, в том самом «Бобике», в этот раз не имевшем водителя, вероятно, управляемым автопилотом. Они оба понимали - что не выйдут на свободу ближайшие 10 лет, откинулись на спинку сидений, закрыли глаза, а открыли уже сидя в камере.

Глава 7. Временная Пустошь.

Глава 7. Временная Пустошь.

Сталь. Единственное, что ощущал под своим ватным, тяжёлым телом Сергей. Сырость, запах гнилой сырости - будто грязная, отмокшая ткань висела прямо у него над лицом. Тьма, мрак, окутывающий всё это неизвестное, но до чего же в будущем родное помещение. Открыв глаза, заключённый едва увидел лишь каменные стены, на которых, от повышенной влажности, пророс мох и плесень. Трещины, словно глубокие царапины, изрезавшие душу Анисимова, покрывали каждый квадратный сантиметр площади. Всё, что ныне помнил девятнадцатилетний юноша, всё, чего он хотел добиться - ушло в небытие, и никогда, никогда оттуда не вернётся. Стоило ему довериться одному, понимающему на первый взгляд человеку, единомышленнику, как тогда казалось - и вся жизнь прекращает своё существование. Всего одна ошибка, тотальная ошибка.

С другого конца комнаты послышалось что-то, похожее на переворот. Кто-то возился, тихо бормоча себе под нос слова, которые Сергей разобрать не мог. Анисимов окликнул:

- Тут есть кто-нибудь?

Ответа не последовало, разве что донеслись ленивые шаги, вслед за которыми камера налилась тусклым, «ржавым» светом, ослепившим Сергея. Перед ним предстала фигура, в которой он узнал своего попутчика, летящего в том самом «Бобике».

- Как тебя звать то хоть? - Не успев привыкнуть в новому уровню света в помещении и поднявшись с железной лавки спросил Анисимов.

- Техник. - ответил его единственный сокамерник.

Сергей, не поняв ответа, переспросил:

- Нет, имя твоё, а не... профессию.

- Просто Техник. - повторил он.

- Допустим... Я Сергей, Сергей Анисимов. - наконец полностью открыв глаза и, поправив мятую одежду на себе, с недоуменной гримасой закончил знакомство юноша.

В пластиковое, заляпанное и запотевшее маленькое окошко на двери вдруг постучали, ровно три раза:

- Обед.

После чего, под бронзовую, с кучей заклёпок дверь, по полу из медных пластин с жутким скрежетом закатились два металлических подноса, с парой одноразовых пластиковых ложек и бежевой субстанцией, вероятно, обыкновенной манной кашей. С комочками. На вкус она была такой же, как и на вид - вяжущей, пресной, безвкусной, впрочем, как и всё вокруг.

Сергей, не теряя надежды, вновь пристал к Технику:

- Неужели мы... Просто будем сидеть? Ничего не делать?

Техник ответил так, как он и ожидал, но при этом больше всего не хотел услышать:

- Мы ничего не сделаем.

У Анисимова зажгло в груди, с такой силой, будто он проглотил раскалённую, незашлифованную стальную деталь. Он опустился обратно на холодную, жёсткую койку, где ранее проснулся, поднял глаза на низкий, физически и морально давящий на него потолок, полностью осознав своё жизненное положение, хотя, какая тут жизнь, просто положение, и выпилил два слова из последних сил:

- Ты прав.

Темнота вокруг начала сгущаться, обнимать Сергея, стены превратились в ужасные, чёрные, бесконечные лабиринты, где за каждым углом и поворотом ещё десять таких же углов, а из под ног ушло всё, что можно и нельзя назвать твёрдым и осязаемым, что хоть как то напоминало ему о том, что он жив. Дыхание перехватило, казалось, будто он никогда и не умел вдыхать воздух лёгкими, словно кислорода в целом никогда и не существовало в природе, а время и гравитация так и не родились после Большого Взрыва.

Анисимов уснул.

Глава 8. Восемь Лет.

Ровно восемь лет прошло с момента заключения Анисимова, 1954 год, за это время многое должно, обязательно должно поменяться. Но этого не случилось. Привычные, построенные на скорую руку высотки лишь для того, чтобы хранить на себе под сотню тонн разнообразных, насколько это возможно, средств пропаганды. Ржавые корыта, летающие по небу, так и норовящие упасть на голову проходящим внизу людям. Густой, пропитанный гарью и копотью воздух. Всё те же радостные, но до чего же усталые лица граждан. Хотя, знаете, все таки кое-где изменения произошли, и это касается не только новых методов зомбирования жителей.

- Обед! - донёсся знакомый, чуть хриплый, приевшийся голос надзирателя, и три ритмичных постукивания по бронзовой двери. Поднос с манной кашей закатился под неё.

Сергей встал со своей уютной, плоской и холодной постели без подушки, подошёл к кровати Техника, толкнул его два раза, после чего забрал свою порцию еды.

Анисимов смотрел на неё совсем иным, леденящим взглядом, пустым, как топливный бак после длительной и изнурительной поездки. Он съел все, вычистил миску до блеска за какие-то жалкие полминуты. Техник так и не встал.

Когда Сергей сбросил пустую тарелку в посудоприёмник, послышался звон увесистой связки ключей, в последствие - дверь камеры отворилась впервые за все эти годы. Белый, как ему казалось, свет ослепил его, также пробудив Техника.

- Оба, за мной.

Они послушались, впрочем, что им оставалось ещё делать? Их вели по тёмным, грязным коридорам, с освещением, которое заставляло глаза слезиться. В конце пути, их встретил вход, совершенно обычный, внутри него находилось два зашарпанных деревянных стула, металлический стол и человек, сидящий за ним. Сергея и Техника любезно усадили на оцарапанные седалища. Без предисловий, без приветствия, без торжества, персона за столом начала чеканить слова:

- Заключённые из исправительной камеры №23, сообщаем вам, что вы были досрочно освобождены за хорошее поведение. Пожалуйста, проследуйте с вашим сопровождающим в дверь, находящуюся позади меня.

За ней находилась безграничная, огромная, прекрасная небесная синева, серые, состоящие из промышленного дыма, облака и сотни метров до земли. И два милицейских реактивных автомобиля, на которых бывшие преступники разлетелись по разным краям Москвы.

Сергей не верил в происходящее. Он думал, что это очередной бредовый сон, но как только он собственными ногами ступил на мокрый, видимо от недавнего дождя, асфальт, осознал, что вновь свободен. Молча уходя от места высадки к своему неизвестно стоящему ли дому, его глаза невольно бегали, смотрели по сторонам. Он заметил странную группу людей или... Солдат, марширующих по обочине шоссе, на каждой из их чёрных, как дизель, рубашках, на спине, были вышиты три странных буквы: КГБ. Анисимов не предал этому большое значение, ему хотелось только лишь лечь в свою тёплую, по настоящему уютную, домашнюю постель, забыть, вырезать из своей памяти эти восемь лет забвения, вернуть вкус к жизни. И ему было абсолютно плевать на пропаганду, на Некрасова, на весь Советский Союз.

Открыв дверь своей квартиры ключами, выданными после полёта, он увидел только остатки своей прошлой жизни, своего прошлого «Я», не мог узнать в каждой находившейся здесь вещи себя. Его разум был полностью истерзан восьмилетней тишиной. Казалось бы, что может сделать с человеком тишина и отсутствие солнечного света?

Глава 9. Я.

Густая, беспросветная тьма, словно весь мир окутан дрянными чёрными парами, выделяемыми сотнями, нет, тысячами автомобилями. Весь мир - один огромный, монументальный завод, наводящий ужас на каждого рабочего в нем, работающий на износ, без остановки, без выходных, существующий всегда, во всем, везде. Его трубы протягиваются от одного к другому краю вселенной, они перекачивают миллионы килотонн нефти, пульсируют от внутреннего давления, готовы разорваться к чертям, залить все вокруг проклятой жидкостью, убить все живое и закопать неживое. Тени текут от него как самый ужасный копеечный бензин из прорванного бака, заполняя все когда-то светлое пространство испугом и одержимостью. Взрыв.

- Ты. - слово, воспроизведённое с помощью смеси звуковых волн и скрежета металла, было сказано на всё пустое мироздание.

- Я? - ответил Анисимов, не открыв рта и не издав ни звука, словно не по своей воле.

- Ты. Кто ты? - прожужжало в мозгу Сергея, спроецировалось в его голове, встало перед глазами и показалось за затылком.

- Монитор.

Темнота ушла. Стены, пол, потолок материализовались из ниоткуда, обрели странный глянцевый блеск, заплыли пикселями, хаотично мерцающими всеми цветами, всеми, даже не открытыми и не увиденными человеком оттенками. Постепенно всё начало блекнуть, терять насыщенность, инвертироваться, расширяться и сужаться одновременно, переставая быть похожим на любую известную геометрическую форму, меняя несуществующий смысл на новый, ещё более абсурдный, непонятный даже лучшим философам за всю историю человечества.

Звезды, сияющие во всех направлениях, заполоняли всю пустоту ярким белым светом, наливали пространство водой, окутывали снегом макушки несозданных деревьев, обвивали тело, точнее, душу Сергея толстыми лианами, скручивая и выворачивая её на изнанку, выплёвывая и глотая обратно.

- Зачем? - звук образовался и донёсся до Анисимова с самого дна океана.

- Многоугольник. - неосмысленно выдал пассажир своего сна, сумасшествия или, вовсе, своей реальности.

Скрип, пустой скрип несмазанных петель двери. Разносторонний, острый гул пронзил временное полотно, оседлав быстрейшего скакуна, на которого сделали миллиарды ставок. Разносящий запах ветер летел по бесконечной плоскости, уходящей так далеко, что горизонт перестал быть виден и различим. Едва ли осознание было найдено, едва ли ум каждого начал проводить титановые, скрученные логические цепи, как из-под стального, ржавого, оставленного на долгие годы люка послышалось:

- Ради?

- Чистый холст. - описания фразы Сергея не последовало.

Тишина - то, ради чего живёт почти каждое создание, без тишины не будет шума, без шума не будет тишины, её влияние неизмерено, а власть безгранична, на это есть десятки тысяч причин, но в тоже время ни одной, и как бы ты не искал эту причину, никогда не сможешь найти - а если найдёшь, не скажешь ни слова. Если бы вокруг нас, их, вас и других тишина не нашла себе места, жизнь бы оборвалась, так и не начавшись, ведь у обоих понятий есть, на самом деле, столько связей, столько общего...