Мельница

Глава 1

Мельница

Немолодая, но всё ещё красивая, цыганка посмотрела мне в глаза, улыбнулась, блеснув золотыми зубами и этот мир для меня исчез. Очнулся я в вагоне электрички и передо мной была она же, но на пятьдесят лет моложе. Правда, вагон этот, как я хорошо помнил, вёз нас из Москвы в Калугу, где должны были проходить соревнования по самбо.

Как я умудрился переместиться на пятьдесят лет назад в своё тело? А как умудрился? Как она тогда сказала, так я и умудрился.

Так и было в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Мы с тренером прилетели в Москву, и должны были переехать в Калугу, что мы и делали, сев в электричку. А в дороге к нам прицепились цыгане. Цыганки, да… И одна из них, молодая, лет шестнадцати и очень красивая, мне очень понравилась. Я потом всю жизнь помнил её лицо, её улыбку, её хитрые, зовущие и много чего обещающие глаза.

Она тогда попросила «позолотить ручку». Я посмотрел на её тонкие пальцы, собранную в горсть ладонь и протянул металлический рубль. Её глаза удивлённо расширились, девушка улыбнулась ещё шире и сказала:

— А ты не жадный. Тогда мы с тобой ещё увидимся.

— Когда? — спросил я, тоже широко улыбаясь. Я был тот ещё «ловелас» в шестнадцать лет и с девушками вёл себя непринуждённо совсем их не опасаясь.

— Скоро. И не скоро. Через пол столетия. Здесь же и в это же время.

Я тогда ничего не понял, а мальчишки стали толкать меня в спину, чтобы я очнулся от морока. А я тогда и не был заморочен. Мне казалось, что это я её заморочил, потому, что видел её затуманившиеся глаза. Вот, прямо, как сейчас.

— Привет, — сказал я. — Сколько лет? Сколько зим?

Глаза цыганки прояснились. Она нашла ими меня, а ребята, сидевшие рядом со мной весело «заржали» моей «шутке». Но я не шутил. Почему-то я сразу вспомнил тот семьдесят седьмой год и эту цыганку. И сразу поверил, что её предсказание сбылось. Я и подошёл к той группе цыган, что «паслись» на тридцать шестом причале, сам, потому что мне показалось, что я узнал её. Так и оказалось. И мне сразу вспомнились те события из семьдесят седьмого года и та цыганка. А она вспомнила меня. Хотя она и была уже не той шестнадцатилетней девчонкой, а такой же, как и я по возрасту.

— Ну, что, здравствуй, немолодой, но красивый, — сказала она и почти спросила. — Вижу, помнишь меня?

— Помню, — сказал я. — Но ты сказала, что мы встретимся там, в Москве, а мы тут.

— Ха! Так, позолоти ручку! И не жадничай! Здесь и сейчас деньги тебе уже не понадобятся.

— Почему не понадобятся? — удивился я. — Москва — дорогой город для приезжих.

— Не бойся, я верну тебе их там, — сказала. — Ты хороший мужик, Михаил.

— О! Ты знаешь, как меня зовут? Пробила по базам?

Цыганка удивлённо вскинула брови и посмотрела на меня.

— Какие базы? Не пойму, о чём ты.

Она протянула ко мне свою ладонь, заканчивающуюся тонкими пальцами.

— Золоти-золоти. Раз уж начали, то нужно закончить. Всё верну, не беспокойся и не жалей. Не нужны тебе здесь больше деньги.

Я вынул из левого кармана куртки портмоне, зачем-то глянул в него. Там и денег то было налом тысяч пятнадцать. А на карте лежало «солидно», да. Всё, что нажито непосильными трудами пенсионера, ха-ха-ха.

— Давай-давай, — сказала цыганка и взяла из моих рук и деньги и карту, ловко выдернув её из кармашка, простым наложением на неё пальца. Карта словно сама выскочила и исчезла у цыганки в ладони, будто испарилась.

Я, словно парализованный, стоял и смотрел на происходящее, а потом вдруг оказался в электричке, движущейся в Калугу. В голове мелькнула фраза из мультфильма «Простоквашино»:

— «Я из-за тебя ночей не спала! А ты… ты… на электричке едешь».

Молодая цыганка посмотрела на меня, мы встретились взглядами, и улыбка с её губ сползла. Девушка нахмурилась и вернула мне рубль.

— Что так? — спросил я. — Ты же просила ручку позолотить. Это твои деньги.

Девушка отрицательно и быстро-быстро покрутила, попятилась и исчезла в толпе. Её товарки недоумённо переглянулись, пожали плечами и продолжили тур по вагону.

— А портмоне? — крикнул я, отчего-то лыбясь во все свои молодые и здоровые тридцать два зуба. — Ты обещала здесь вернуть.

— Они у мальчика портмоне украли, — заговорили в толпе.

— Какое портмоне? Что такое это портмоне? — спросил женский голос

— Кошелёк, дура! — ответил мужской.

— Да, ничего она у него не брала, — сказал, стоящий рядом со мной мужик. — Вернула она ему рубль и убежала.

— У тебя, что, портмоне был? — спросил тренер, наклонившись ко мне.

Я покрутил головой.

— А что тогда дуришь? — спросил Городецкий.

— Так. Скучно, — сказал я, пожимая плечами.

— А что это она от тебя, ломанулась? — спросил Сашка Кауфман, сидевший рядом справа.

— Да, кто её знает, — пожав плечами, ответил я.

— Он её зенками переглядел, — сказал Игорь Кауфман, сидевший напротив меня рядом с тренером. — я всё видел, как он в неё глазами стрелял.

— Тише вы! Разгалделись, как вороны! — одёрнул нас тренер.

Я с интересом оглядел электричку. Вернее, — народ, который в неё ехал.

— Да-а-а… Это, точно, семьдесят седьмой год, — подумал я, видя, во что народ был одет.

Во-первых — шапки. В основном — кроличьи «с ушами», поднятыми вверх и привязанными друг к другу шнурками. Бантиком, хе-хе… У меня на коленях лежала такая же шапка, но без переднего пришитого третьего «уха», которое некоторые пацаны отрывали, а некоторые за него засовывали билет. Так я обычно делал.

Сейчас у меня на коленях лежала меховая шапка с небольшим треугольным «козырьком» вместо поднятого наверх и пришитого «уха». Такая шапка считалась моднее, чем обычная. А ещё на мне был надет чёрного цвета овчинный тулуп, сейчас, по причине тепла в вагоне, расстёгнутый и отвёрнутый. Под тулупом на мне был свитер с высоким воротником — «горлом», которое я расправлял, если было холодно, до самых глаз. Что

Ниже свитера я увидел «простые» шерстяные серые брюки, а под брюками имелось тонкое трико. Его я чувствовал. На ногах я увидел чёрные зимние кожаные ботинки на шнурках, а под ботинками шерстяные и простые носки. В похожий на мой тулуп был одет и ещё один наш парень-спортсмен из Владивостоке. Это сейчас у нас была самая «модная» зимняя верхняя одежда. Лучше моего, был белый тулуп, а лучше белого — чёрный, покрытый блестящим лаком.

Мой тулупчик где-то раздобыл отец. Наверное, выменял на пару бутылок у какого-нибудь сторожа. Чтобы сыну было в чём ходить. А сын и ходил… И в школу, и гулять, и с девушкой в кино. Универсальная одежда.

Я сидел, всё ещё поглядывая вокруг себя с интересом, размышляя, как жить дальше и не выкинет ли меня назад в две тысячи двадцать седьмой год? Вдруг вспомнились слова старой цыганки, о том, что там мне деньги уже будут не нужны. Хм! Это я, что, умер там, что ли? Умер там, и оказался здесь? Обидно, слушай! Так хорошо свою «Делику» к зиме подготовил. На охоту с мужиками нацелился.

— Чёрт! — ругнулся я мысленно. — А здесь мне, что, всё заново проходить? Экзамены сдавать? Сначала за среднюю школу, а потом в институте? Да мне до сих пор если снится сон, как я сдаю экзамен, то просыпаюсь в холодном поту и потом весь день вспоминаю его с дрожью в теле. Недавно приснился сон, как я сдаю в школе устный экзамен по Литературе И лицо русыни нашей, Людмилы Фёдоровны. Лицо! Доброе такое, заботливое. «Иди, говорит, Шелест, отвечать. Хватит уже сидеть!» А я понять никак не могу, какой, нафиг, устный экзамен по Литературе? Письменный же был. И вопросы какие-то странные, «что такое эмфибрахий» и ещё какая-то муть.

Раньше всё институтские экзамены снились. Или снилось, что я думаю, нафиг я учусь, когда я уже закончил ВУЗ и давно работаю по специальности? А тут вдруг школьный… Бр-р-р… Ужас-ужас-ужас! И вот он тебе и не сон! Снова в школу⁈ За что кара, Господи⁈ Я же не помню ничего! Даже за предыдущие классы не помню, а тут десятый с производными и интегралами? А потом в институте⁈ Меня пробила озноб, а по спине потекли холодные ручейки пота.

— Что с тобой? — спросил тренер.

— А что со мной? — спросил я.

— Что-то ты бледный стал, как мел.

— Взбл-л-л-еднулось, — сказал Игорь чуть заикаясь.

— Рот закрой, — сказал тренер, не поворачиваясь к шутнику.

— Душно, наверное, — сказал я.

С сердечком у меня, скорее всего, ещё в детстве были какие-то проблемы, которые проявились гораздо позднее.

— Говорил, снимите шубы.

Пальто тренера висело на специальном одёжном крючке пришпиленному возле окна, и другой наш спортсмен подложил его себе на плечо, улёгся на него щекой и сейчас спал, тихо посапывая. Братья Кауфманы тоже повесили свои пальто на другой крючок с противоположной стороны окна. Наши с Рифатом Хамзиным тулупы на крючки не вместились, вот мы в них и парились. Рифат, правда, скинул его и сидел, как узбек на бараньей подстилке. Его татарское лицо своими чуть выступающими монголоидными скулами как раз соответствовало образу.

Мне на левое плечо положила сиськи какая-то низкорослая дородная тётка, и я два часа терпел это извращение. Тренер всё это время посматривал на мои потуги сделать лицо безразличным с усмешкой, а сейчас сказал, подозвав меня приблизиться:

— Освободи женщине место, заодно разомнёшся. Вижу ведь, как мучаешься. Час всего остался.

Когда я наклонялся вперёд, грудь с моего плеча срывалась вниз, а когда я откидывался назад, баба, откланялась, А потом нагло укладывала свою правую грудь на место. Причём, левая её грудь едва не тыкалась мне в нос.

Сейчас я не стал откидываться назад, а, наоборот, ещё больше подался вперёд и встал, развернувшись налево, и шагнул, отсекая бабу от другого пассажира мужского пола и подталкивая женщину на моё место.

— Садитесь, пожалуйста, вам же тоже до Калуги, я слышал.

Финт у меня получился таким ловким, что баба и сама не заметила, как села на моё место. И она и тренер фыркнули одновременно.

— Ловко ты с женщинами обращаешься, — сказала она. — Подножку и на раскладушку? Так у нас мужики говорят в общежитии.

Кауфманы загыгыкали.

— Подножку и на раскладушку! — проговорил Сашка.

— Гы-гы-гы… Самбист он у нас! — вторил ему Игорь.

— А ты не самбист? — спросил я.

— Цыц, мне! — цыкнул на нас тренер. — Ведите себя прилично!

Отец Кауфманых показал им обоим по кулаку, правому — правый, левому — левый и те заткнулись.

К моему удивлению вагон не настолько был заполнен пассажирами, чтобы на чужие плечи сиськи класть, и я заподозрил бабу в совращении малолетних. Хотя с этого ракурса баба оказалась не такой уж и бабой, особенно, когда распахнула зимнее пальто с меховым, лисьим воротником. И размотала шаль, которая укрывала голову и свисала из-под лисьей шапки.

Она увидела мой заинтересованный взгляд и сказала:

— Холодно в Москве сегодня и ветер вот и замоталась, как баба снежная.

На вид ей было не больше тридцати лет и для меня, вдруг помолодевшего до шестнадцати лет, она показалось цветочным бутоном. В голове вдруг пронеслась шальная скабрезная мысль:

— Да-а-а… Такую бы на раскладушку повалить…

Мысль то пронеслась, а последствия этой мысли отразились у меня в штанах, гульфик которых расположился как раз под её левым плечом. Да и ворочалась девушка так активно, задевая телом и локтем моё причинное место, что оно, это место, не выдержало, восстало и словно ствол пистолета упёрлось ей прямо подмышку.

— Да, ну, — подумал я, резко отстраняясь и краснея.

Стало так стыдно, что я, опасаясь, что сейчас девушка поднимет на меня насмешливый взгляд и что-нибудь скажет, попытался «затеряться» в толпе. С трудом я протискивался между спин. Так-то оказалось не очень тесно, особенно не между сидений, но третий, как говорится, всё равно лишний, и мне пришлось потрудиться и поизворачиваться, вкручиваясь в относительно свободные пространства, возникающие время от времени. Заодно я пробирался к туалету. К нашему с пацанами удивлению в нашем вагоне имелся рабочий туалет. Почти такой же, как в самолёте. Только без вакуумного всасывания. Вот я и сделал вид, что мне нужно срочно туда.

Однако, добравшись до тамбура, я в туалет не пошёл, так как ещё ничего не хотел, на Киевском вокзале оправились, а уселся на вдруг освободившееся прямо передо мной место.

— Вот лафа! — подумал я, обозначая верх удачливости давно забытым мной словом.

Я подумал, что вдали от тренера и моих товарищей и возбудившей во мне мужские качества женщины можно спокойно поразмышлять о случившемся и как мне жить дальше. Слева от меня сидел дремлющий мужичок лет шестидесяти, передо мной — парень лет двадцати, читающий книгу из серии «Библиотека советской фантастики». Это я прочитал на обложке. Надпись шла по самой её кромке и выделялась в чёрной рамке белыми буквами. Название книги я долго не мог прочитать, но всё-таки умудрился.

— «Купол галактики», — наконец-то прочитал я, когда парень менял позу, вероятно, затёкшего от долгого сидения на твёрдом деревянной поврхности.

— Не помню такого названия, — подумал я, хотя перечитал, казалось, всё, что издавалось. Хотя… Книга явно «блистала» новизной. Вероятно, была куплена в Москве. Поэтому, скорее всего, была новой. А новые книжки я читать перестал. Всё моё время занимала любовь к девочке Свете. Э-э-э… В прочем и не девочке уже… В смысле, не девочке, а девушке. Ей шестнадцать и мне шестнадцать. Какие мы девочка и мальчик? Совсем уже и не дети. Да-а-а…

Я вспомнил, как мои мозги в этом возрасте совершили перекос и я совсем перестал учиться, проводя всё время с ней. Перестала учиться и она, да-а-а… Поэтому я и завалил выпускные экзамены по математике и только с помощью маминых знакомств в институте поступил в «Дальрыбвтуз». А так бы хрен мне, а не высшее образование. Но и в институте, столкнувшись с «высшей математикой» и принципиальным преподавателем по кличке «Гебельс», я с большим трудом прошёл три «общеобразовательных» курса. Но «специальность» далась мне легко. Сопромат, детали машин, Машины и аппараты пищевых производств я сдавал уже без напряга. А вот «марксистско-ленинская философия» и «научный коммунизм» кровь мне свернули.

Ещё легко давался «английский язык», который я полюбил в восьмом классе и сдал на отлично. А вот химия, как и в школе, мне не давалась. Короче, институт дался мне нелегко. Наверное, именно поэтому мне и снились про него всякие ужасы на протяжении всей оставшейся жизни.

— Да-а-а… Оставшейся жизни, — подумал я. — А она, похоже уже и закончилась там, хе-хе… Во блин блинский!

Честно! Мысль о том, что мне нужно будет ходить в школу и сдавать выпускные экзамены меня напрягала. Меня даже слегка затошнило. Или это два чебурека, купленные рядом с вокзалом, просились на волю? Не знаю. Но моё лицо, видимо привлекло внимание сидевшего напротив парня, потому что он стал то дело поглядывать на меня. Сначала я поглядывал на его книгу, потом он поглядывал на меня.

— Ещё подумает, что меня замутило от её названия, — мысленно усмехнулся я и спросил, поймав в очередной раз, его взгляд. — Ну, и как книга?

Брови у парня взлетели вверх и он «захлопал» глазами.

— Да, так себе, — сказал он, выдавив на лице непонятно что. — Сборник… Пока рассказы идут, а я рассказы не очень.

— А кто их «очень»? — спросил я. — Обрываются на самом интересном месте.

— Во-во, — кивнул головой парень.

Он, похоже был рад оторваться от сборника.

— Значит — хрень собачья, — подумал я логично.

От хорошей книжки оторвать практически не возможно. Я и на ходу читал Стругацких.

— Кто автор? — спросил я.

Парень, прикрыл книгу, развернув обложку «лицом» к себе, и прочитал:

— Аскольд Якубовский…

Это имя мне ничего не говорило. Значит, его книги прошли мимо меня в той жизни. Может быть и читал, но не запомнил.

Я пожал плечами.

— Я больше зарубежную фантастику люблю, — сказал я.

— Хм, — издал возглас парень. — А кто её не любит? Тебе какой автор больше всего нравится?

Я задумался, непроизвольно скривившись.

— С мимикой у этого меня нужно будет бороться, — подумалось мне.

— Да, много… Шекли, Саймак, Азимов. Раньше Уэлса читал. Хорошо писал. Гарри Гарисон… Брэдбери… Лем… Э-э-э… Катнер… Нортон… Саргасы в космосе — классная вещь. Артур Кларк… Космическую Одиссею читал. Крайтон — Штамм «Андромеда». Э-э-э… Всё, наверное.

— Ничего себе, наверное! — удивился попутчик. — Тебе сколько лет, парень?

— Шестнадцать, — сказал я.

— Мне двадцать пять, и я постоянно мотаюсь в Москву за новинками. Нормальная библиотека дома, но Кларка не читал. А ты, судя по внешнему виду, тоже не москвич.

Парень усмехнулся.

— У тебя мама — библиотекарь?

Я прикинул, что некоторых авторов, и в частности того же Кларка, я, действительно, прочитал гораздо позже.

— Я английский неплохо знаю, — не соврал я. — А сосед — моряк мне книжки привозит. Я из Владивостока.

— Ничего себе! — удивился попутчик. — А здесь что делаешь? Каникулы, вроде, закончились.

— На соревнование по САМБО едем. Командой. Они там сидят. А я в туалет выходил и тётке место своё отдал.

— САМБО! — ещё больше удивился парень. — Мы тоже участвуем. Я тренер местного ДИНАМО. Калужского…

— Понятно, — кивнул я. — Что-то вы молодой для тренера.

— Хм! — парень покраснел. — Не первый, конечно, но мой ученик тоже в турнире участвует. У тебя какой вес?

— Семьдесят один…

— Во! Как раз твой соперник, ха-ха…

Попутчик теперь уже смотрел на меня по-другому. Оценивающе.

— Какой разряд? — спросил он.

— Второй.

— У моего тоже, — облегчённо выдохнув, сказал попутчик. — Как настроение?

— Боевое, — пожал плечами я. — Спать только хочется.

— Да-а-а… Летал я в семьдесят втором году в Японию, когда по дзюдо боролся. Мы во Владике акклиматизацию целую неделю проходили. А как в Москву приехали, так снова…

— А что там было в семьдесят втором? — удивился я.

— Открытый чемпионат Японии.

— И как отборолись?

Попутчик скривился и уклонился от прямого ответа.

— Незабываемый опыт, — сказал он.

Потом подумал и сказал:

— У них другое дзюдо, парень.

Глава 2

— Я после этого в своём дзюдо разочаровался. Да, и не только в своём. Хотя, преподаю, да, хе-хе… Но, это не дзюдо. Я ведь видел их настоящее дзюдо. У них ведь… Как тебя зовут?

— Михаил.

— Константин Георгиевич Кутьин. У них, Миша, есть своё дзюдо в Кодокане, а есть спортивное. Международное. И это две очень большие разницы.

— Чем же они отличаются? — спросил я, зная ответ.

Да, что там, ответ, я изучал дзюдо именно Кодокана и в Кодокане. Три года прожил в Японии. Правда, уже в весьма зрелом возрасте, но третий Кодокановский дан получил.

— Ха! Миша, — Константин расплылся в улыбке. — Они изучают формальные парные комплексы приёмов, их называют ката, технику реанимации — каппо, я уж не говорю о духовно-нравственных аспектах. Очень многое у них увязывается с концентрацией внимания, сосредоточением, с погружением в особое состояние, называемое «дзэн». И в Кодокане существует собственная система присваивания дзюдоистам степеней кю и дан, независимая от рангов, которые присваивает Международная федерация дзюдо. Некоторые японские дзюдоисты и вовсе не выступают на международных соревнованиях. Все чемпионаты Японии проводятся только по регламенту Кодокана.

Мысленно пожимая плечами и удивляясь экзальтированности попутчика, я делал удивлённое и заинтересованное «лицо», хотя особой разницы между международным дзюдо и японским я не видел. Да, японцы много времени проводят в формальных схватках, нарабатывая контратаки из разных положений и схемы. Да, они сосредоточены и сконцентрированы. Да, они погружаются в психологию и духовную сферу. Да, японцы будут долго удерживать первенство на разного уровня международных чемпионатах. Но я знал, что суть не в особенностях тренировок, а в национальной особенности японцев: психики и иных традиционных видах спорта. Дело было не в дзюдо, а в культуре и готовности кланяться, пряча в руке кинжал.

Потом у меня в голове вдруг всплыла фамилия «Кутьин».

— Кутьин, Кутьин… Что-то до боли знакомое, — думал я, «ковыряя» свой мозг.

— А ваш брат в какой весовой категории борется? — спросил я.

— Я же сказал, до семидесяти четырёх, как и ты. Э-э-э… А почему ты сказал, что он мой брат?

— В смысле? — удивился я. — Вы же сами сказали: «мой ученик, мой брат, тоже в турнире участвует».

— Да? — нахмурился он. — Вроде, не говорил, что брат. Хм. Ну, ладно. Он младше меня на восемь лет. И я его уже шесть лет тренирую. А ты сколько занимаешься?

— Четыре года всего.

— Четыре года и второй спортивный разряд? Нормально. И это ведь реальный второй, а не перевёрнутый первый юношеский[1]! Хорошо! У брата первый. На этом турнире хочет кэмээса получить.

— Как это? — удивился я. — Нам же по шестнадцать и КМСа можно только на чемпионате СССР получить.

Кутьин посмотрел на меня с интересом.

— А ты не в курсе, что ли, что этот турнир приравнен к чемпионату СССР? Ведь со всей страны спортсмены! Со всех пятнадцати республик! Это же турнир СССР.

— Не в курсе, — ошарашено проговорил я.

Мне никто не говорил ни про то, что можно получить кэмээса, ни про то, что это турнир СССР. А может и говорил тренер, да у меня мимо ушей проскочило? Мне, вообще-то борьба была чем-то вроде развлечения. Ха! А может быть я не соответствовал чемпионскому критерию тренера. Да и остальные ребята, тоже какие-то, хе-хе, не чемпионы турнира СССР.

— А ведь действительно. Есть чемпионат СССР, а есть турниры СССР. Например, турнир по обществу ДИНАМО, как у нас сейчас. Ни хрена себе! А кто мне бы сказал об этом, так я бы, извиняюсь, жопу рвал на тренировках. А так… Я и не готовился к этому турниру. А ведь я его тогда чуть было не выиграл. Не первое место, конечно, но второе мог бы взять. Проиграл по очкам какому-то кавказцу. То ли абхазу, то ли осетину, то ли дагестанцу. Он меня всего изодрал, исцарапал своей щетиной. В шестнадцать лет, ага…

А почему мы поехали такие не готовые? Ну, как неготовые? Я постоянно на краевых соревнования вторые места занимаю, а первые, чаще всего, парень из «Буревестника», а в Динамо оказался лучшим среди юношей. Хотя, мы к Динамо относились косвенно. ДЮСШ у нас была, но боролись всегда за Динамо, за пограничников. Как так? До сих пор остаётся для меня эта система загадкой. Оставалась. Может, сейчас разберусь?

— Понятно, — сказал я. — Не знал, что это турнир СССР. И не готовился серьёзно.

— Ну… Ты как на области выступаешь?

— У нас Приморский край. Нормально выступаю. Уже три года второе место держу.

— Второе? — удивился попутчик. — А кто первое?

— Первое двое поделить не могут. Один из Буревестника, другой из какой-то Арсеньевской секции.

— Что такое Арсеньевская секция?

— Городок у нас есть такой Арсеньев. По фамилии путешественника назван. Знаете?

— А! Да-да. Слышал. Дерсу Узала написал. Хорошая книжка. Есть у меня. У тебя какой рост?

— Сто семьдесят восемь. А что?

— Да так. Высоковат ты для борьбы. С таким ростом в тяжи переходить надо, а не в полусреднем весе болтаться.

— Так… Э-э-э… Молодой ишшо, — пошутил я, как Георгий Жженов в «Ошибке резидента».

— Это-то так, но сгибаться низко приходится. Остальные самбисты, в основном, пониже будут. Как ты ещё выживаешь на ковре? Второе место по краю это хорошо для тебя. Щуплый ты. Мускулатуры маловато.

— Ничего себе у него заявочки! — мелькнула мысль. — Может он во мне уверенность ломает. Ну-ну! Хе-хе! Пусть пробует.

— Может край у вас маленький? — продолжал унижать меня попутчик.

— Больше Греции на тридцать тысяч квадратных километров, — сказал я, хмыкнув. — Площадь Бельгии, Голландии, Дании и Швейцарии, вместе взятых, меньше площади Приморского края.

— Да? — очень удивился Кутьин. — А сколько в километрах площадь?

— Сто шестьдесят тысяч.

— Ни хрена себе! Наша всего тысяч тридцать с копейками!

— Ну, вот вам и ответ.

— А по населению? — не отставал Кутьин.

— Миллиона два, наверное, — пожав плечами, ответил я.

— У нас в области миллион, — ответил пытливый собеседник почёсывая подбородок с отрастающей щитиной.

— Что в Москве делали, кроме как книжки покупали? — спросил я,

— Хм! Мы же организаторы турнира. Вот и ездил за указивками.

— Понятно. А для кэмээса нужно или первое, или второе место взять?

— Да. Или то, или то.

— Тогда мы кэмээса с вашим братом поделим. Мне и второго места достаточно. Нет у меня чемпионского характера. Не рвусь на самый верх. Оттуда обиднее всего падать. А со второго, — фигня вопрос.

— Хм. Неправильная философия, — покрутил собеседник головой. — Не то что не чемпионская, а и не спортивная. Спорт — это не физкультура. Пришёл в спорт — работай на высший результат. Ведь тебе тренер внимание уделяет. Ему, ведь, чемпионы нужны. От этого его звание зависит. Он ведь тоже спортсмен и сам тоже стремиться к вершине. Если бы не он, ты бы и третьего места не заработал. А ты…

Кутьин покрутил головой.

— Хочу, не хочу… Второе, третье…

— Согласен! — неожиданно для себя прежнего, согласился я. — Дурной был. Маленький ещё… Был…

— А теперь о-го-го? — спросил, улыбаясь, Кутьин. — Поумнел?

— Постепенно. Вот вы, очень доходчиво пояснили. Наш тренер, наверное, не совсем спортсмен, да и старый уже. Он ветеран войны. Во фронтовой разведке воевал. Там и научился приёмам. А после войны продолжил служить и стал тренировать пограничников, а потом и нас. Он больше практик, чем спортсмен. Да и уходят от него ребята, как повзрослеют. ДЮСШ, же… А в вас сразу чувствуется спортсмен.

Кутьин пристально глянул на меня, проверяя, не издеваюсь ли я над ним. Но я искренне не издевался.

— Массу тебе накачивать надо.

— Не-е-е… Есть у нас парень… У него мышцы прокачаны будь здоров, так, что даже бороться не может. Не люблю я железки. Не моё это.

Я лукавил. Сейчас я понимал, что значит для спортсмена правильная силовая нагрузка. Разминка, заминка…

— Хм! Так, с дуру можно и, кхм… Того самого сломать. Железки очень нужны, но не в ущерб подвижности. Какие у тебя любимые приёмы, под них и готовь тело. Борец не может быть универсальным. Он не может досконально изучить все приёмы. Жизни не хватит. Посмотри, какие мышцы больше работают на твоей коронке и прокачивай их. Вот какая у тебя «коронка»?

Я прифигел от такой наглости.

— Плечо со стойки люблю, — соврал я.

— Хм. А как ты плечо со стойки делаешь тем, кто меньше тебя ростом?

— Подсаживаюсь низко, — сказал я. — Я низко сажусь. Почти на колени. Все летают, как бабочки.

— Хм. Зачем? Неудобно же.

— Вот и не ожидают от меня малорослики, хе-хе, — рассмеялся я. — Но совсем мелким подсечки удобно лепить. Боковуху. Зацепы. Они, чаще всего, плечо с колен пытаются делать, но когда пару раз коленом в почку получат, отказываются.

Я уверенным тоном «лепил горбатого».

— Кто же вас таким грязным приёмам учит? — нахмурившись, спросил Кутьин.

— Тренер. Говорю же, что он практик. И нас этому учит.

— Это же не спортивно.

— А я ничего неспортивного не делаю. Противники ныряют спиной мне между ног, а я успеваю ноги сомкнуть. Чаще одну. И колено как раз находит правую почку. Я же не специально их коленями бью. Реакция у меня такая. Самое дорогое у мужчины защищаю. Им же пофиг, что они мне яйца всмятку крошат. А то ещё и специально локтем сначала поддых попасть. Не так, что ли? Вот и мне тоже пофиг.

На мои слова о яйцах, хоть я и произнёс их почти шёпотом, на меня обернулась какая-то женщина. Она, видимо, всё время прислушивалась к нашему разговору. Обернулась и улыбнулась. Я сделал вид, что взгляда не заметил.

Кутьин помолчал.

— Мой брат не из таких, — наконец сказал он.

— Посмотрим, — сказал, пожимая плечами я. — Поживём — увидим. Те, кто стремится ввысь, не особо стесняются в выборе средств доставки. Для них важен результат. И часто, для большей гарантии результата, они пользуются чрезмерными средствами.

Кутьин заморгал, пытаясь сообразить, что я сейчас такое сказал?

— Это ты сейчас о чём?

— О боеголовках, — ответил, расплываясь в улыбке, я.

Вдруг снова появились цыгане. Глаза молодой красавицы-цыганки вдруг уставились на меня и быстро-быстро заморгали. Она с трудом протолкнула в себя кусок пирожка, который только что жевала.

— Портмоне когда вернёшь? — спросил я серьёзно, только чтобы что-то сказать. — Обещала.

— Когда? — спросила она.

— Тогда, — сказал я. — Пятьдесят лет тому, м-м-м, вперёд.

Цыганка заморгала ещё быстрее. Словно стреляла в меня из пулемёта. Та-та-та-та-та…

— Ты не шутишь, — сообщила мне девушка.

— Не шучу. Сама виновата. Зачем было меня оттуда сюда дёргать?

Окружающие нас пассажиры стали удивлённо переглядываться, естественно, ничего не понимая.

— В нём деньги были? — спросила цыганка и нахмурилась. — Сколько?

Я подумал и сказал, как было на самом деле.

— На карте тысяч пятьдесят, а налом тыщ пять всего.

— Рублей? — выдохнула женщина, что подслушивала наш с Кутьиным разговор.

— Не тугриков же, — усмехнулся я.

— И чьи же это такие деньжищи были? — спросил, переглянувшись с Кутьиным, сидевший рядом с ним мужичок интеллигентного вида. Я давно подозревал, что они ехали вместе, но были не очень друг к другу расположены.

— В керенках, что ли? — спросил, сидевший рядом со мной мужик в чёрном драповом пальто.

Удивительно, но прозвучавшая сумма оживила всех и окружающие, до этого ведшие себя словно голотурии под водой, вдруг оживились и оказалось, что эти голотурии прикреплены к панцирям крабов. Или на раковины, и з которых неожиданно высунулись раки отшельники. Второе сравнение мне больше понравилось и я улыбнулся.

— Не важно, — сказал я. — Главное — были.

— А карта? Что за карта такая? — спросил Кутьин, понявший, что вдруг оказался не в теме обсуждения.

— Сберовская Виза, — сказал я.

Остапа, как говориться, несло.

— Виза⁈ — удивился сосед Кутьина. — Это же инвалюта. Туристы таким в «Берёзке» отовариваются. Теперь понятно про какое «портмоне» он говорит. Наши люди в булочную с портмоне не ходят. Наши люди с кошельками ходят.

Ему, видимо, очень понравилась его логика и то, что он удачно ввернул шутку про «наших людей в булочной». Поэтому мужичок горделиво вскинул голову и посмотрел сначала на Кутьина, а потом на стоящую в проходе женщину.

— Иностранцы? — спросил кто-то.

По вагону прошла информация, что цыгане у иностранца портмоне с валютой спёрли.

— Что ты несёшь? — нервно откликнулась цыганка, озираясь. — Какая инвалюта? Не видели мы никакой инвалюты… И не брали у тебя, мальчик, никакого портмоне.

Но я упорно стоял на своём.

— У меня, у мальчика, не брали. Откуда у меня может быть портмоне. У меня и кошелька-то нет. А у старика брали. Ты брала!

Я ткнул в цыганку пальцем. Меня забавляла эта история с цыганами. Не любил я их. Было за что, не любить, кстати… Часто с ними по жизни сталкивался, особенно по милицейской службе, и ни одного положительного эпизода. Ни одного…

А тут, хе-хе, хоть поприкалываться. Получить деньги от неё я и не надеялся. Как та ведьма меня перенесла на пятьдесят лет назад, я не знаю. Да и она, похоже, тоже не знает.

— Ладно, мы ещё встретимся, — зло блеснув глазами, бросила цыганка и ввинтилась в толпу пассажиров.

— Ещё и угрожает! — воскликнула женщина.

— Это не сейчас было, да? — спросил Кутьин. — Раньше, да?

Я вздохнул. Не понравилась мне угроза цыганки.

— Не стоило её злить, — подумал я и тихо произнёс, — Позже.

— Чего? — не понял попутчик.

— Это было позже, — «уточнил» я и, прикрыв глаза, откинулся на сиденье.

Мне отчего-то стало так тревожно, что заломило сердце.

— Ну, зачем мне это? Ну, зачем? — заныл мысленно я. — Не нужна мне вторая такая же, как и первая жизнь. Весьма нелёгкая она у меня получилась. И инженер из меня не получился, и спортсмен, и тренер. Не достиг я никаких вершин, болтаясь по жизни, как… как… Выплыл, конечно, но сколько нервов и сколько здоровья угробил, что снова переживать точно так же не хотелось. И ведь правда, что нет у меня «чемпионского зерна». Поэтому и не достиг ничего. Потому, что не хотел достигать вершин. Всё отсидеться за чужими спинами пытался.

— Второй номер, млять! — подумал я. — Вечный второй номер.

И ведь это, абсолютно точно, от склада характера зависит. Чтобы быть первым, надо хотеть быть лучше всех. Чтобы быть богатым, — нужно хотеть быть богатым. И тогда, если есть этот зуд, или иди воруй, или расти над собой и другими людьми. А я над собой расти хотел, но не для обогащения или лидерства, а для «себя».

— Вот, же ж бл*дство! — глубокомысленно оценил я ситуацию.

Самое забавное, что не будь перестройки, я бы так и проработал плывя по жизни в спокойном русле. Но предстояло время жестоких перемен и от осознания этого, хм, пи*деца, я уже сейчас покрывался липким потом. К перестройке я готов не был. И только по большой случайности, по сути, дурача работодателей, предполагавших по моему поведению, что перед ними настоящий лидер и специалист, с ставящих меня на руководящие должности, я не утонул в бушующем перестроечном море.

Как я правильно сказал, со второго места сползти на третье, не так мучительно больно, а вот с первого и сползти трудно, так как тебя вечно туда кто-нибудь, видящий в тебе перспективы, тащит, и сползать не хочется, ибо — денежно, а спихивают. Да и не было у меня нужной квалификации и глубины знаний. Всё больше на интуиции, на логике, на догадливости и на покерфейсе выживал. Мошенничал, по сути, так как не являлся тем, кого из себя изображал.

Только спорт, а именно самбо и другие единоборства давались мне легко. Хотя и другие виды тоже меня любили. Кроме игровых. Футбол, хоккей, баскетбол, мне не давались. Те виды, где нужно было быстро-быстро перебирать ногами и путать соперников. Не одного, а нескольких. А вот в беге, прыжках туда и сюда, то есть там, где нужно было побеждать себя в первую голову, мне давались. Но единоборства с кем-то меня мотивировали на динамику развития, а там где бороться нужно было только со своим предыдущим результатом, мне становилось скучно.

Ну, действительно… Там спорт походил на «стахановское движение». Больше, чем другие, подними, дальше, чем другие, брось, выше, чем другие, кинь.

Как уже сказал раньше, спорт я воспринимал в первую очередь, как игру, как развлечение, а не как достижение. Почему и скалолазание бросил. Ну, что интересного, раз от раза «бегать» по одному и тому же маршруту, улучшая скорость? Да, скукотища! Поэтому, излазив все горки и показав очень хорошие результаты, я с этим спортом завязал. А ведь «имел перспективы».

Из всех игровых видов мне больше всех нравился волейбол и им я, уже будучи сильно взрослым, увлекался серьёзно, даже выступая с ветеранами на каких-то соревнованиях. Высоко прыгая, я неплохо и технично атаковал и ставил защиту, но над подачей надо было работать, а мячик и чувствовал плохо. Не мой инструмент. Магии живого тела не хватало. Соперника в борьбе или другой схватке, я чувствовал спинным мозгом и кожей, а неживых соперников: мяч, шайбу, — нет. Не чувствовал. А вот силёнок, да-а-а… Не хватало. Тут, Кутьин абсолютно прав. Не похож я на настоящего борца. Борец свой вес должен легко «брать», если он не сопротивляется, а я не брал.

Так размышляя, я просидел с закрытыми глазами и с мыслями о настоящем будущем, я просидел до самого останова в городе-герое Калуга.

— Ладно! Увидимся ещё, — сказал Кутьин, протягивая руку, и, пожавши мою, вышел из вагона.

Я же дождался своих товарищей, вынесших мою сумку и вышел вместе с ними.

— А мы тебя уже потеряли, — сказал Городецкий. — Подумали, что ты за звездой кочевой в закат ушёл.

— Не пробиться было, — сказал я, дёрнув щекой. — И место неожиданно подвернулось.

— Что за цыганка? — спросил тренер. — Знакомая, что ли?

— Откуда? Я цыган дальней дорогой обхожу.

— И правильно делаешь. Но она ведь испугалась тебя. И рубль отдала. Я такогони разу не видел. Чтобы цыганка деньги отдавала.

— Понравился, наверное, — предположил в шутку я.

— Вот это и не есть хорошо. Я в их глаз верю. Глаз-сглаз, да-а-а… Какая-то сила гипноза у них в глазах присутствует. Или не в глазах. Но ссориться с цыганами я бы не решился. Лучше, как ты говоришь, дальней дорогой обходить.

Мы сели на троллейбус и доехали до гостиницы «Калуга», которая шевелилась, как муравейник, впуская и выпуская весёлых молодых ребят, и взрослых с озабоченными

— Обычный совдеповский номер, — подумал я, оценивая покрашенные до половины и побеленные выше стены и потолок, ситцевые занавески и отсутствие холодильника, и отметил про себя, что подход к качеству жизни надо менять. Тут такое качество считается нормой, а одинаковость и единообразие — стандартом. Все города, кроме исторически древних, были похожи, как близнецы-братья. И гостиница «Калуга», была похожа на нашу гостиницу «Владивосток».

* * *

Наш тренер нам не давал нюансов самбо. Основы и приёмы давал, физику давал, а нбансы — не давал. Наверное, поэтому иногда отдавал нас Динамовскому тренеру Полукарову. Вот тот — да. Хорошо давал самбо. А Городецкий, действительно, не стремился к вершинам тренерского Олимпа, понимая, что заслуженного тренера он не получит. Не было у нас самородков. Сильные и амбициозные ребята были и краевые соревнования мы выигрывали, и даже «зону», но выше. Выше стоял и другие тренера: Полукаров из Динамо и Сарванов из «Буревестника». А там тренировались и дети, и юноши, и юниоры, и взрослые. Тренировались и вырастали до мастеров международного класса. Как, например, динамовец Халиулин, Бузин, Аксёнов, Халанский из «Буревестника».

Мы тренировались и боролись по принципу: «копай глубже, кидай дальше» и постигали принципы борьбы методом проб и ошибок, иногда самостоятельно придумывая контрприёмы. Кстати, об основном принципе самбо «переходе от приёму к приёму» я догадался сам. Это делали, но об этом, как об основном принципе самбо не говорили.

Потом я понял, что способ обучения плаванью «бросить в воду и пусть делает что хочет», меня приучил мыслить и комбинировать. Я стал большим выдумщиком на ковре и стал выигрывать схватки. Правда, боролся я относительно не долго. В той жизни недолго. В карате ушёл. Однако в этой жизни карате меня, как спорт не интересовало. Я продолжал упорно думать до самой ночи и почти до утра, так как уснуть не мог. И я решил отдать всю свою жизнь самбо. Хм! Тренерской работе. А для этого нужно кровь из носу взять призовое место на этом турнире. И не просто призовое, а минимум второе.

* * *

[1] При наличии у спортсмена первого «юношеского» разряда по достижении им девятнадцати лет, этот разряд «превращается» во второй «взрослый».

Глава 3

Кутьин был прав, когда говорил о моём не борцовском росте. Чем выше рост, чем выше находится центр тяжести от точки опоры, то есть — ног, тем меньше устойчиво человеческое тело. Но я был гибкий, как берёза, чему способствовала не перекачанная мускулатура и крепкие связки, и поэтому не напряжён в торсе, а это означало, что вывести меня из равновесия было труднее, чем малорослого крепыша. И моторная реакция у меня была высокая и в детстве, и потом. Тело само реагировало на внешние раздражители. Как у кошки.

В последствии это не раз спасало мою жизнь, когда я успевал уклониться, или отпрыгнуть от опасности. Например, совсем недавно, я так «ушёл» от движущегося на меня автомобиля на пешеходном переходе, когда я шагнул, резко и мгновенно остановился и отпрыгнул назад более, чем на метр. И это в мои-то годы, хе-хе.

Вообще резко и мгновенно останавливаться это у меня было что-то животное. Говорят, что так останавливаются, замирая козы на горных уступах. Вот и я мог на мгновение замереть в самой интересной позе, если вдруг мне под ноги в торговом центре бросался ребёнок, или кто-то резко шёл назад. Не было случая, чтобы я на кого-то наткнулся. А мой прыжок-кульбит, когда мне на бегу наперерез из-за киоска «Союзпечать» выскочил малыш. Тут я остановиться физически не мог, и тело само решило перепрыгнуть препятствие, нырнув через него ласточкой, а потом сделав кувырок. Это я к автобусу рванул. Лет двадцать пять мне тогда было. И ведь тогда меня ещё никакие «спецназеры» не тренировали.

И в борьбе моё тело реагировало само. Как только я начинал планировать, что буду делать и размышлять, я проигрывал. А вот силы мне не хватало, да-а-а… А тут на первенстве ребята, я помнил, очень крепкие. Я тогда проиграл такому, который трепал меня, как Тузик грелку. Мне удавалось ловить его на контрприёмы. И я тогда чуть было не выиграл, но проиграл с разницей два очка. И это был, кстати, не Кутьин-младший. Кутьин даже из своей группы не вышел. А я тогда чуть было призовое место не взял. Взял только пятое. Тренер упорно спорил с судьями, что-то доказывая на пальцах и, тыча им в нос какие-то бумажки с фамилиями и карандашными пометками, но те в своём решении остались непреклонными. Дальше меня просто не пустили, а пропустили… Кутьина. Городецкий рвал и метал и я теперь понимаю почему. Он реально мог стать тренером призёра уровня СССР.

Утром я проснулся разбитый и с признаками ангины в горле. Там неприятно першило и ощущались болезненные покалывания при глотании.

— Этого не хватало, — подумал я. — В тот раз я был совершенно здоров, потому что не нервничал от слова «совсем». А тут, млять, распереживался, а эмоциональные перенапряжения у меня всегда вызывали «удар по горлу». По носоглотке, если конкретно. Говорят, что у товарища Сталина имелась такая же реакция организма на неожиданный стресс. Вот и у меня… Позавтракав, я отказался от прогулки по Калуге, сославшись на невыспанность и, дождавшись, когда мои товарищи сядут в троллейбус, метнулся к ближайшей аптеке.

— Мне анальгин, йод, соду, парацетамол, что-нибудь антигистаминное… Фенилэфрин есть?

— Есть, — сказала аптекарша нахмурившись. — У тебя, что, простуда?

— Горло болит, — сказал я.

— Так к врачу иди. Участковому.

— М-м-м… Приезжий я. Из Владивостока. На соревнования приехали по самбо. А тут, вдруг сегодня горло заболело.

— И ты сам себе вот так легко лекарства назначаешь? — с осуждением произнесла аптекарь. — Да ещё такие названия знаешь. У тебя, что мама врач?

— Педиатр, — кивнул головой я. — Я с детства эти названия слышу.

— Так что же она тебя не собрала в дорогу?

— Собрала, — продолжил врать я и пожал плечами. — Сумку на вокзале в Москве украли. С рубашками, трусами и лекарствами. Хорошо хоть деньги и документы при себе были.

— Украли! — всплеснув руками, воскликнула аптекарша. — В Москве⁈ На вокзале⁈ На Киевском, наверное? Там полно жуликов и цыган. Это точно

— И у нас тоже ехали.

— Так они в каждой электричке едут. А электричек у нас ого-го сколько. Но цыган ещё больше.

Она покачала головой, сочувственно глядя на меня. А потом лицо её ожило.

— А знаешь что, — начала она. — Я тебе новый препарат дам. Терафлю называется. Там и парацетомол и этот… фенилэфрин есть и ещё один препарат… Э-э-э… фенирамин, да. Американский. Но он плохо влияет на психомоторные реакции. Ты ведь бороться приехал? У меня внук самбой занимается. Я знаю…

— Да ладно. День ещё есть может всё и пройдет. Все лекарства на что-нибудь действуют, а болезнь ещё больше.

— Правильно говоришь. Так нести тебе «Терафлю».

— Несите, — сказал я, махнув рукой.

— Надо же, не знал, что терафлю уже в конце семидесятых было, — подумал я. — Хотя, да, если оно под прилавками лежало, как бы я его увидел?

Однако, парацетамол, анальгин и фенилэфрин я всё-таки взял. Что там парацетамола в терафлю? Совсем чуть-чуть. А вдруг температура? А фенилэфрин снимает болевые ощущения в горле и уменьшает отёк и воспаление слизистой, в том числе и носа, плюс отривин. Ну, и йод с содой для полоскания горла и носа взял. Зашёл в гастроном и купил соль. Вышел и увидел цыганок.

— Да, что же это такое, — подумал я и, напялив шапку-ушанку на глаза, двинулся к гостинице. Женщины в пёстрых одеждах, о чём-то бойко переговариваясь, направлялись туда же. Я шёл следом и решил догнать их. Они, похоже, ни к кому приставать не собирались.

— Точно говорю, что он что-то знает про нашу Зару.

— Колдун он! — сказала другая.

— Да, ладно тебе, Роза, нагнетать. Чего вдруг мальчишка колдуном стал?

— Ты его глаз не видела, а я видела. Стальные глаза! Разрезающие.

— Да-а-а… Глаза у него опасные, — сказала ещё одна.

— Хватит вам! Замолчите уже! — выкрикнула, идущая в центре «стаи» волчица и я узнал её голос.

— Ты смотри ка! Она у них командир! — подумал я. — Зара-зара-зара… Заря? Солнце?

И я вдруг вспомнил, что означает это имя. Интересовался какое-то время этимологией имен. У цыган много имён, заимствованных от наших древнеславянских предков: Богдана, Вера, Злата, Светлана, Зара… А что такое Зара, я знал.

— Жрица огня⁈ О, как! — воскликнул я мысленно. — Таким именем абы кого не называют. Только тех, кто на это место предназначен. По роду и праву наследования.

— То-то она такая самоуверенная, как царица, — понял я. — Ха! Да, она, получается, и есть их царица. Наверняка — дочка какого-нибудь цыганского баро. Не барона, нет. Цыганских баронов не существует. «Баро» переводится, как «главный».

Цыгане замолчали. Мы уже подходили к гостинице, как они всё-таки обратили на меня внимание и насторожились. Однако, я прятался в шарфе, оберегая гордо от морозного воздуха средней полосы России, шапка скрывала верхнюю часть лица вместе с глазами.

— Парень, — окликнула одна цыганка, — ты тоже в гостиницу?

Зара посмотрела на меня, подозрительно вглядываясь в тулуп и пытаясь разглядеть лицо. Я показал на горло и провёл впереди себя ладонью, демонстрируя жест отрицания.

— Говорить не можешь? — спросила цыганка.

Я кивнул. Они остановились. Зара продолжала пристально разглядывать меня. Я прошёл мимо.

— Это он, — сказала Зара и я вздрогнул так, что по мне пробежала конвульсивная волна а по спине не побежали, а медленно поползли мурашки, ага, строевым шагом замаршировали.

— Это ты! — услышал я за спиной её слова, прозвучавшие, как обвинение.

Остановившись и распрямив спину, непроизвольно согнувшуюся, когда я крался, стараясь стать незаметным, я сдвинул шапку на затылок и сдёрнув с лица шарф и с вызовом сказал:

— Ну, я, и что?

Цыганки, почти все, стояли раскрыв рты. Только Зара и ещё одна стояли сжав губы и сверля меня карими, почти чёрными газами.

— Ты следил за нами? — спросила Зара.

— Нужны вы мне, — скривил я кубы. — В аптеку ходил. Горло заболело.

Я показал на пакет коричневой упаковочной бумаги, обвязанный бечёвкой и бумажную килограммовую пачку соли.

— Лечиться буду. Завтра бороться, а я не в кондиции.

Моя откровенность ошарашила цыган. У них, я знал, было не принято демонстрировать, кому бы то ни было, свою слабость или немощь. Это означало, давать врагу направление главного удара.

Девушка посмотрела на меня с любопытством.

— Ты меня совсем не боишься? — спросила она.

Я сделал удивлённое лицо и спросил:

— А должен?

Она помолчала, потом шагнула ко мне и, сделав два шага, подошла почти вплотную.

— Ты пристал ко мне со странными словами, будто мы с тобой когда-то встречались, и я у тебя взяла деньги. Зачем?

— Ты, действительно, не помнишь меня? — спросил я.

— А должна? — она повторила мой вопрос и улыбнулась, пытаясь меня утопить в своей красоте.

Но я уже был готов к этому и сконцентрирован на защите.

— По-моему, должна. Ты сама мне говорила это, когда я был на пятьдесят лет старше. В две тысячи двадцать восьмом году. По твоей воле я вернулся на пятьдесят лет назад в своё детство. Там мне было почти шестьдесят семь. А потом, раз, и снова шестнадцать.

Тут и у девушки нижняя челюсть отвисла.

— Ну, не помнишь, так не помнишь, — сказал я. — Претензий не имею. А по поводу денег, что были в том портмоне…

Я посмотрел на неё с прищуром.

— Забудь. Где ты, а г де те деньги?

— Но ведь это огромные деньги! — воскликнула цыганка.

Почему-то мне не хотелось разубеждать её ни в чём. Улыбнувшись, я сказал:

— Всё! Мне пора идти лечиться! Претензий к вам не имею! Забудь!

Сказал, повернулся к Заре спиной и пошагал в сторону гостиницы. Через два шага я услышал:

— Ты не заболеешь! Я не хочу!

Я только пожал плечами, но не обернулся.

* * *

Сделав себе полоскание и попросив у коридорной тёпленькой водички, разбавил порошок, размешал и выпил. Аскорбиновой кислоты в «терафлю» не было, и он показался мне на вкус мерзким. Снова вернувшись к коридорной, узнал у неё, что местный ресторан принимает талоны на питание, выданные спорткомитетом СССР, а нам их как раз по прибытию выдали. Поэтому я спустился

Отдал три талона по пятьдесят копеек. То на то по прейскуранту и выходило. Но талонов мне выдал тренер аж на десять рублей. Не оголодаю. Завтра после взвешивания пойдём в пельменную. Я знаю, где она. И надо будет раньше взвеситься и быстренько поесть. Мне вес держать не надо, ещё три килограмма в запасе, поэтому сегодня можно покушать плотненько, а вот завтра перед схватками, лучше от обильного обжиралова воздержаться. А тот раз мне каши не хватило, пришлось слипшимися пельменями брюхо набивать и они мне немного подкузмили. Почему-то после пельменей меня слабит. Не сильно, но состояние возникает, кхм, настороженное. Проверю сегодня, кстати. Или может у меня от тех пельменей напрягло? Может в той пельменной «бактериологическое» оружие для всех, кроме местных приготовили? Хе-хе-хе! А почему и нет?

Вернувшись в номер, застал там ребят.

— Ты где был? — спросил Хамзин. — А! Не говори! Обедал! Вкусно пахнет! Пельменями! М-м-м-м…

Он трагичным голосом замычал. Хотел бороться за «шестьдесят восемь», и вес держал с трудом.

— А мы из-за него даже мимо столовой прошли, — сказал Сашка Кауфман.

— Зато беляши трескали! — буркнул Хамзин. — Я чуть слюной не захлебнулся.

— Со мной борись, — сказал я. — Всё равно сразу в пару не поставят.

— Не-е-е… Григорич сказал — Выгонит, если не удержу.

— Да, ладно! — махнул я рукой. — Или ты его не знаешь?

— Хорошо тебе, — сказал Хамзин. — Три килограмма лишних можно наесть.

— Пошли в ресторан, — заглянув в номер сказал Кауфман старший. — Григорич уже пошёл столик занимать.

— А что там занимать? Пустой ресторан! — вставил свою реплику я.

— О, Шелест! Уже пообедал.

— Да, уже как бы и не ужин, — сказал я. — Спать лягу, не будите. Что-то горло прихватило от здешних морозов. Парацетамол выпью.

Я достал коробочку с, купленными в аптеке «вкладышами противошумными», под названием «беруши». На коробочке из серого картона с одной стороны было напечатано: ТУ-6–16–1852–74, 30 штук цена тридцать две копейки. С другой: Инструкция по использованию… Отделить от стопки два вкладыша. Сложить каждый по диагонали три раза или свернуть конусом. Плотно вложить в уши.

Они ушли, а я, следуя инструкции, вынул два квадратных листика чего-то похожего на прессованную вату, сложил листики по диагонали и ещё два раза, вложил в уши и утрамбовал.

— Нормально! — подумал я. — Лучше, чем разжёванная туалетная или простая бумага, которой я пользовался в экстренных случаях, когда нужно выспаться в сложной обстановке. Подумал, лег спать и уснул, проспав беспробудно до самого утра.

Глава 4

Времени на адаптацию к «сдвигу во времени» у нас не было. Только прилетели — сразу сели, как поёт Владимир Семёнович Высоцкий. Еще поёт, да-а-а. Мысль, что жив он и ещё многие-многие близкие и не очень люди возбуждала мозг и тревожила душу, когда засыпал.

— С дедом надо поговорить про войну, — думал я. — Да и за жизнь просто. К бабушке съездить. Не был у них в этом году летом. А в той жизни так и подавно.

Дед у меня был один и много мне в моём детстве уделял внимания, а я ему шиш да маленько. Как-то мы дедов воспринимаем потребительски. Как и бабушек, впрочем. Ведь они нам столько времени уделяли и радовались нам не меньше родителей, а взрослеем мы и всё. И писать перестаём, и в гости ездить. Да и родителей, чего греха таить, вспоминаем не так часто, как им бы хотелось… Да-а-а-а…

И проснулся я с такими же мрачными мыслями, с какими и засыпал. С мрачными мыслями и с, всего лишь, остаточным першением в горле. Я пару раз сглотнул слюну для контроля состояния. Более-менее. Настроение сразу поползло вверх и я метнулся в туалет его полоскать.

На ручных часах «Слава», которые на ночь я не снимал, фосфорные стрелки показывали шесть — тридцать три. Прошёл в санузел и в пол-литровой стеклянной банке подогрел небольшим кипятильником, который дала мне мама, постоянно ездившая в командировку, вчера вскипячённую воду. Дождавшись окончания процесса, сидя на унитазе и додрёмывая, размешал ещё один пакетик «Терафлю» в стакане тёплой воды и выпил его. Вся процедура заняла около десяти минут, и я даже не успел окончательно проснуться, а поэтому, вернувшись в свою ещё не остывшую постель, еще раз уснул. К своему удивлению, засыпая, я чувствовал спокойствие и даже своего рода блаженство, за что поблагодарил Бога, произнеся короткую «Иисусову молитву». Ну, привык я так в своей прошлой жизни.

* * *

Разбудили меня вечно переругивающиеся и вечно что-то делившие братья-близнецы Кауфманы. Что у них было не так? Хрен знает, но они хоть и по лёгкому, но постоянно ссорились и подначивали друг друга. Это иногда утомляло, а иногда даже злило. Например, как сейчас. Переругивались они так, что беруши не спасли. И ещё интонации и манера говорить у них были какие-то птичьи. Фразы прерывистые, как короткие автоматные очереди с разным количеством выстреливаемых патронов.

— Сейчас встану и обоих прибью, — сказал я. — Пошли вон в коридор ругайтесь.

— Уже восемь часов, — сказал один голос, чуть заикаясь. — Скоро взвешивание.

— Мне жрать после взвешивания не надо, я и позже могу. И я вчера, сука, об этом говорил. Заткнулись оба!

Братья были на год младше меня, и авторитета у меня было немного больше, поэтому они придушили свою ругань до свистящего шёпота, что меня ещё больше взбесило. Выскочив из под одеяла я увидел, что они стоят напротив друг друга и корчат рожи. То есть предмета спора не было. Они просто куражились.

Я саданул слеганца одному по селезёнке, а другому по печени и снова лег в кровать досыпать. Братья сложились почти одновременно и стукнулись лбами так, что гул пошёл.

— С-с-с-сука, Шелест, — сказали братья одновременно. — Сейчас тёмную устроим.

— Я вам, млять, устрою! — пригрозил я. — Сдрыснули оба, сказал!

На удивление, я тут же уснул. Спокойно уснул, словно с чувством выполненного долга. И меня разбудил будильник, что был на часах. Одновременно с будильником раздался голос Городецкого.

— Шелест! Ты что себе позволяешь! Ну-ка подъём! Взвешивание через сорок минут заканчивается!

— Успею, Георгий Григорьевич. Всю

— Поборол ангину? — усмехнулся тренер.

Его большое немного одновременно азиатское и цыганское лицо расплылось в широкой улыбке. Чем-то он был похож на Леонида Ильича Брежнева. И брови у него былитакими же густыми, и шепелявил почти так же, и «прицыкивал» зубами. Наверное, поправлял вставную челюсть? Не знаю. Война потрепала его неслабо. От начала и до конца во фронтовой разведке прослужил. Сначала в группе активной разведки, действовавшей в тылу врага, а после очередного серьёзного ранения — в отделении — диверсионных действий, готовя группы для заброски через линию фронта. Серьёзный был дядечка. Профессионал. Как он против палки работал, да и против любого оружия — одно загляденье!

— Вроде бы, — сказал я, демонстрационно сглатывая. — Не болит почти.

— Ну-ну… Живо собирайся и бегом в спорткомплекс взвешиваться! Потом умоешься!

Я так и сделал.

* * *

Как обычно чемпионат начался с низших весовых категорий и моя первая схватка состоялась после обеда, когда я уже успел немного проголодаться. Но перекусывать я не стал. А вот Кауфманы, довольные, что натрескались с утра пельменей и уже успели их немного переварить, на меня посматривали с ехидцей и, переговариваясь друг с другом, подхихикивали.

Однако, я к середине дня вдруг снова почувствовал лёгкое недомогание и поэтому на пустой желудок с кишечником не обращал внимание. Часов в одиннадцать я снова выпил лекарство и попивая сладкий горячий чай с лимоном, который брал из дома, медленно «танцевал» в углу, исполняя дзюдо-ката. Сначала в одиночестве, но потом из «круга» вылетел Баулин. Он подошёл ко мне и спросил, чем это я занимаюсь?

Я объяснил, что таким образом разминаюсь, но не хватает напарника.

— Это откуда такие танцы? — спросил он.

— Из дзюдо. Давай я тебя потягаю.

— Так же медленно?

Я кивнул.

— Давай.

— Только ты не виси, как кишка, а будь прямой, как статуя. Я не буду бросать. Мне нужно тело осторожно нагрузить. И за захватом тянись медленно. Приболел я. Потянуть спину могу запросто, если резко, как обычно, разминаться.

Баулин понял задачу быстро. Я медленно перехватывал его руку, медленно подходя к нему и разворачиваясь, подставлял тело, натягивал его на себя и медленно наклонялся, отрывая его ноги от ковра. Основной принцип ката — медленное и очень правильное исполнение. Для отработки техники и разминки такие движения подходили идеально, а мне нужно было именно отработать технику, вспомнив её.

Давно я не боролся ни по самбо, ни по дзюдо. В последние годы из бросковых видов единоборств, я увлёкся айкидо. Но в основном я практиковал карате «шотокан» в его «современной» интерпретации — «каратеномичи». У айкидо же совсем другая техника, основанная на уходе от прямого контакта. Вот и хотелось мне проверить, что может это тело, и что в нём могу я. Знал-то я много чего, но знать, это не значит — уметь. Знания нужно обязательно закреплять практикой, чтобы они стали навыком. И навык этот надо постоянно поддерживать практикой. Иначе, знания останутся, а навык будет постепенно стираться.

Техника этого тела, конечно же, не соответствовала моим критериям и рассчитывать на выполнение задуманных мной «каверз», не приходилось, поэтому я просто «доработал» простые приёмы, «уточнив» постановку ног и траекторию движения рук.

Так мы успели отработать несколько бросков: плечо со стойки, мельницу, переднюю подножку, бедро. Потом я пошёл на свою первую схватку с парнем из Новосибирска. Чемпионат затрагивал все края и области РСФСР и всех остальных его автономных республик, поэтому претендентов на призовые места собралось человек четыреста. Мне повезло. Я боролся в первой тройке, открывая поединки в нашей категории.

Мои возможные соперники «подтянулись» в зал спорткомплекса чуть пораньше начала схваток и я заметил, как они заинтересовались моими «танцами». Не то чтобы я танцевал все эти три часа. Нет. Разминаться я начал примерно за час до рассчитанного мной времени. Я тоже смотрел, как разминаются мои будущие соперники, и увидел своего попутчика-«библиофила». Он тоже заметил наше с Баулиным «па-де-де»[1], что-то сказал парнишке, одетому в самбистскую форму и направился в нашу сторону.

— Привет, — сказал он, подойдя ближе, и спросил. — Вариации на тему дзюдо-ката?

— Привет, — поздоровался я. — Что-то типа того.

— Как настроение? — спросил Константин Георгиевич.

— Нормальное, — пожал я плечами.

На самом деле, то ли от болезни, то ли от неожиданного для меня перехода из одного времени в другое (и я не имею ввиду земное «поясное» время), но я ощущал себя словно плывущим в тумане. Даже звуки проникали в меня искажёнными, а движения окружающих иногда казались замедленными.

— Ваш брат? — спросил я.

— Да. Ты в третьей паре, я посмотрел, — сказал Кутьин. — А он в шестой.

— Хорошо бы нам с ним до финала не встретиться.

— Не встретитесь, — усмехнулся Кутьин. — Ты меня заинтересовал. Особенно этим сегодняшним ката. Очень ты технично приёмы исполняешь.

— Это медленно, — вздохнул я. — Когда быстро, хуже получается.

— Вот и посмотрим. Ладно. Не буду мешать. Увидимся в финале, если не сломаешься.

— А ваш брат сломается?

Кутьин пожал плечами.

— Посмотрим. Загадывать нельзя. Сильные ребята собрались. Ну и финал же будет по круговой системе. Это же совмещённый чемпионат. Сначала Российский совет Динамо, а потом СССР. На четвёртый день.

— О, как! — сказал я, и подумал. — Кто бы нам это рассказал!

Тренер, видимо, не стал нам головы забивать несбыточными мечтами. Нас и так от того, что мы на малый чемпионат России поехали, поколачивало, помнится. А про Союз' нам и говорить не стал. То-то я не помню, чтобы кого-то награждали. А мы просто вылетели, нафиг, с соревнований и улетели домой. Ха-ха-ха… Хотя, грамоту за третье место мне дали, да… Так и было написано «Российский Совет Динамо». А, оказывается, там был ещё и финал первенства СССР среди Динамовцев…

Сейчас я был мотивирован по максимуму и первую схватку с парнем из Новосибирска выиграл за двадцать секунд. Я сразу взял «левый» захват, пошёл его толкать левым локтем, наступая вперёд, и, когда он отступил левой ногой, я её подсёк, выбивая и правую ногу тоже. Противник подлетел классически. Я его проконтролировал до самого ковра и уже хотел перейти на рычаг локтя, но прозвучала команда рефери: «чистая победа».

Вторую схватку пришлось ждать почти тридцать минут, но мы с Баулиным

Второму противнику я сделал вертушку. Это приём из вольной борьбы. Провёл удержание сбоку, а потом болевой приём «рычаг локтя через колено». Моя любимая комбинация этого тела. Пока я ничего «своего» не выдумывал. Делал то, что неплохо отработал перед соревнованиями. Причём, «вертушку» мне нравилось делать и когда мы боролись по правилам дзюдо. Взяв косой захват за отвороты куртки, я сразу после падения переходил на жёсткий удушающий. Очень эффективный приём. Но сейчас было не дзюдо. А жа-а-а-ль…

Я и в «тот раз» своей «той» жизни первые две схватки выиграл легко, а вот третью чуть было не проиграл, встретившись с «горячим» парнем из Дагестанской АССР. Я тогда был шокирован его небритостью и немного растерялся. А он воспользовался этим и трепал меня, как Тузик грелку. Хорошо, что я тогда не падал на «чисто», или на «четыре очка», сумел перехватить инициативу и изменить ход схватки.

Тогда я выиграл чистой победой с помощью подсечки. Сейчас я, зная, что он попрёт на меня буром, сделал зацеп изнутри под правую ногу, перехватил её под руку, уронил соперника на спину, но не удержался на ногах и сам повалился на него, поэтому сделал болевой приём на «ахилес» левой рукой, что бывает крайне редко.

Просто, я уже давно практиковал работу обеими руками и тренер меня за это очень хвалил. У нас больше никто не боролся так уверенно на обе стороны. Хотя, если подумать, то чемпионы мира имели максимум два приёма, отработанных до совершенства. Причём приёмы так называемые «обратные». Если не получается этот, переходят на второй. И всё. Больше никаких излишеств. А такие, как я, выдумщики и универсалы, звёзд с неба не хватали.

Кроме четвертого, других соперников я не знал, но после него я выходил в финал. Получалось, что мы с Кутьиным, если не вылетим в четвёртой схватке, после которой «включался» принцип «каждый с каждым», должны сойтись за первое — второе места и дальше участвовать в финале первенства Динамо СССР. Там уже должна применяться круговая форма соревнования та же — «каждый с каждым».

— Странная форма первенства, — подумал я, когда, наконец-то, тренер мне всё объяснил. Всего мне сегодня предстояли четыре схватки, а не пять, как я думал раньше. Три поединка у меня получилось выиграть досрочно и Кутьин Старший, я видел, выглядел озабоченным.

— Ты знаешь его откуда? — спросил мой тренер.

— В электричке познакомились, — сказал я.

— Хм! — хмыкнул Городецкий. — А цыганку свою видел?

— Цыганку? — я и забыл про неё.

— Вон они сидят. Целым табором.

Городецкий махнул рукой в сторону балкона.

Я поднял голову и встретился взглядом с Зарой. Она пристально смотрела на меня, и взгляд её прожигал меня как двуствольный лазер.

— О, мля! Не было печали! — сказал я.

— Не видел их, что ли? — удивился тренер.

— Не видел! — буркнул я. — Сука! И не видел бы вообще! Зачем сказали, Георгий Григорьевич? Сейчас отвлекаться буду!

— Не ругайся! Ишь, как взглядом сверлит! — сказал, усмехаясь, Городецкий. — Но ты не обращай на них внимания. Три схватки выиграл. Одна осталась. Потом завтра финал.

Тот раз четвёртую схватку я проиграл по очкам. В этот раз я не дал сопернику возможности бросить, уходя с линии атаки и не перя буром, как тот раз. Он был гибким и ловким, а я использовал его же тактику уходов и контратак. В конце концов, сейчас я выиграл, уронив его передней подножкой с падением на два очка. Перейти с неё на удержание у меня не получилось, верткий чел, да я и не особо старался.

— Молодец, Мишка, — похвалил Городецкий, встречая меня, после поднятия моей руки, похлопывая меня по плечу. — Треть дела сделал. Российские финалы завтра, а сейчас все пошли в гостиницу.

— Молоток, Мишка, — сказал Баулин и протянул мне руку. Я пожал.

Игорь Кауфман тоже подал мне ладонь, а Сашка, как всегда кривя рожу, показал два больших пальца.

— А КМСа дают за какое место?

— За какое место? — усмехнулся Городецкий. — На этом первенстве за первое. На следующем финале, союзном и за первое, и за второе. Хочешь «кандидата» заработать?

— Можно попробовать, — пожал плечами я.

— О, Мишка КМСа хочет получить! А не хотел ехать на соревнования! — сказал Сашка Кауфман.

— Аппетит приходит во время еды, — сказал Кауфман старший и протянул мне свою ладонь для рукопожатия. — Поздравляю, Михаил. У тебя есть шансы победить!

— Да, не с чем, пока, — сказал я. — Финал ведь впереди.

— Всё равно! Призовое место тоже почётно.

— А… Чтобы на финал Союзного первенства выйти, какое место нужно заработать завтра?

— Первое, Миша, — сказал Городецкий, поглядывая на меня с интересом.

— Хм… Фига себе! Не получается, тогда…

— Что не получается? — спросил тренер.

— Я думал, что первые два проходят в финал Союза.

Городецкий покрутил головой.

— Нет. Только чемпионы этого турнира выходят в финал Союзного первенства «Динамо». Так, что, хочешь КМСа — выигрывай завтра все схватки досрочно. Чтобы очки не считать. Там, точно, засуживать будут. Вместо четырёх — два очка, вместо двух — дырку от бублика. И запомни, КМС — это путь в большой спорт, Миша.

— Его нужно подтверждать через три года, знаешь? — сказал серьёзный Игорь.

Я кивнул головой. Тогда я ничего не знал об этом, сейчас знал. И про то, за что дают разряды в будущем тоже знал, а про семидесятые годы не интересовался.

— Да-а-а… Похоже Кутьин развёл меня, — подумал я. — Ввёл в заблуждение. Вот… Нехороший человек!

* * *

[1] Па-де-де или па-де-дё (фр. pas de deux [pa dǝ dø], досл.: «шаг обоих») — одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете.

Глава 5

— Хорошо у тебя получилось сегодня, но не повторяйся. Ты всегда пытаешься повторить, что получилось, но у тебя никогда не получается.

Так увещевал меня тренер, когда мы пешком возвращались в гостиницу.

— Пельменей хочу, — вдруг понял я, когда мы проходили мимо «пельменной».

— В гостинице нормально поедим.

— Да, что там нормального-то? — спросил я. — Снова сосиска с макаронами

— Да, где ты видел мясо в пельменях? — хохотнул Кауфман — старший.

— Хорошие пельмени были, — возразил Игорь, только кончились, наверное. Вчера в это время уже не было.

А мне, я понял, надо было посидеть одному и подышать. Там у «Пельменной» хорошие скамеечки стояли пустыми. Словно звали меня присесть.

Я шагнул в сторону точки общепита и тренер сказал:

— Мы возьмем тебе ужин, на всякий случай, — сказал тренер. — Погуляй-погуляй… Отдышись.

Он всё понял.

— Молодец, Георгий Григорьевич, — подумал я. Он нас читал, как открытые книги.

В «Пельменной» пельменей, как и было предсказано, не оказалось. Я вышел из неё и присел на скамеечку, выполненную, по стандартам СССР, из трёх литых чугунных опор с изогнутыми ножками и рельефным узором по бокам, скреплённых железными полосами и сиденьем из брусьев пятьдесят на тридцать, примерно.

Очень удобная была скамейка. И вот эта скамейка меня и привела в чувство. Сев на неё, я наконец-то понял, что то, что происходит со мной, это никакой не сон. А я, грешным делом, так думал, время от времени проваливаясь в непонятный туман. Сознание моё проваливалось, да.

Ощутив спиной изогнутую поверхность, я откинулся на неё и, закинув голову вверх, посмотрел на тёмное уже, почти ночное, небо, затянутое тяжёлыми низкими облаками, обещающими снег.

— Хорошо, — сказал я сам себе. — Допустим всё это — правда и меня, действительно перебросило в моё же тело на пятьдесят лет назад. Зачем и почему? Цыганка? Как её? Зара? Ага… Прощай, цыганка Сэра… Были твои губы сладкими, как вино… Э-э-э… Как там дальше? Бу-бу-бу… Знаю, что не будет в сердце любви иной…

Сзади, откуда шли мы, послышались шаги. Они отличались от других. Мимо меня уже проходили группы людей, шедших, в основном, из спорткомплекса. А эти шаги оказались мне крадущимися. Лежал снег и он потрескивал под подошвами обуви, оповещая о приближении. Да и голоса идущих ко мне вдруг смолкли. Я оглянулся и тут же почувствовал удар по голове. И удар такой силы, что я, точно получил бы компрессионныйперелом позвоночника, если бы не отклонился вперёд, когда оборачивался.

Ноги меня вытолкнули вперёд, и я допрыгнул до другой скамейки, стоящей напротив. Допрыгнул и, оперевшись руками, оттолкнулся от неё и встал в вертикальное положение и лицом к нападавшему. Меховая шапка тоже помогла смягчить удар, нанесённый, как оказалось, куском водопроводной трубы.

Нанёсший удар, не увидев нужного ему эффекта, развернулся и «дал дёру». На нём была спортивная шапка с бубоном, натянутая на глаза, которые блеснули сквозь наспех прорезанные дырки. Почему наспех? Да потому, что они были разного размера и через одну из них я увидел белое лицо. Видимо, вязанная нить распустилась чуть больше желаемого.

— Стой, сука! — крикнул я и бросился вслед за обидчиком.

Тот нёсся, петляя между идущими навстречу редкими группами ребят со спортивными сумками, как заяц.

— Эй, гаджо, куда спешишь? — вдруг услышал я, натолкнувшись на плотную «стену» из четверых «чёрных» парней.

— Да, пошёл ты! — огрызнулся я, пытаясь обежать «забор».

Забор, однако, перемещался «туда-сюда» вместе со мной. Я понял, что попал на обычную цыганскую уловку, когда один убегает, а другие прикрывают и отвлекают.

— Чо за куйня? — спросил я.

— Где? — спросил меня тот же парень.

— Что вам надо? — продолжал горячиться я, толкаясь об их крепкие, между прочим, тела…

— Пройти дайте.

— Зачем тебе куда-то идти? Ты уже пришёл, гаджо.

— Ты уже попал, ха-ха, — сказал другой цыган.

Я вдруг понял, что зря так приблизился и отпрянул. И, оказалось, что вовремя. У того парня, что сказал, что я попал, в руке что-то щёлкнуло и он выбросил эту руку в мою сторону.

— Сука! — мелькнуло в голове. — Как это я вовремя!

Вместе с этим моя правая рука упала вниз и, войдя в контакт с выброшенным вперёд предплечьем, увела его руку в сторону и вовнутрь, одновременно я сделал шаг левой ногой влево. Нападающий шагнул вперёд, а я перехватил его руку и крепко удерживая её за кисть, держащую нож, шагнул правой ногой циркулем назад, а потом сделал точно так же левой. Цыган мелькнул ногами и грохнулся на заснеженный тротуар.

— Хера себе! — сказал первый голос.

Я крутанулся вокруг лежащего на спине цыгана и он перевернулся на живот.Потом я наступил ему ногой на бицепс и потянул руку вверх. Он заверещал, как поросёнок.

— Сломаю руку, — сказал я, стоя чуть согнувшись и глядя на цыганских парней. — Инвалидом останется на всю жизнь. Отошли все на два шага назад.

— Тихо, тихо, — сказал главарь, который был, явно постарше.

Он показывал мне открытые ладони, поднятые вертикально, пытаясь успокоить.

— Я сейчас дам вам «тихо»! — рявкнул я, чуть хрипя от отдышки. — Нахуй пошли! Сломаю ему, а потом и вам переломаю всё, что под руки попадётся. И никакие ножики вам не помогут. Мой тулупчик ещё проткнуть надо суметь.

— Что он у тебя бронированный, что ли? — посмеиваясь, спросил главарь.

Почему-то он не особенно напрягался, этот главарь и вёл себя расслабленно.

— Ты за кем гнался? — спросил он.

— А это не ваш меня по башке приголубил? — выкрикнул я нервно.

— По башке? — вроде как искренно удивился цыган. — Зачем нам тебя по башке бить? Мы поговорить хотели. Насчет Зары узнать.

— Вот так? — спросил я и чуть шевельнул руку лежащего на снегу парня. Тот снова запищал, но не так громко.

— Это он пошутил, — сказал цыган.

Другие «ромэны» стали обходить меня со всех сторон.

— Я ведь не шучу, — сказал я. — Мне рук переломать довелось много.

— И тебе не жалко его? — усмехнулся цыган, шагнув ко мне.

Одновременно на меня кинулся тот парень, который зашёл мне за спину. Я выпрямился. Локоть в суставе хрустнул и по улице разнёсся оглушительный крик.

— Конец тебе! — рявкнул задний цыган и получил ступнёй правой ноги в печень, надевшись на мою ногу, как чулок. Одновременно я выкинул правую руку вперёд, встречая главного цыгана прямым ударом в живот. Главарь тоже сложился пополам.

Выпрямившись, я ударил третьего романа левой ногой, выполняя удар в сторону, словно я бил прямым, попав тоже в печень. Боковой удар «ёко гери» это

Не торопясь, добив корчившихся на снегу цыган не очень сильными ударами носком ботинка по почкам, я вернулся к скамейке, взял сумку и медленно пошёл в сторону гостиницы. Перегруженное нагрузками тело болело.

— Сходил, млять, покушал пельмешек! — то и дело вздыхал я и рассуждал. — Откуда они взялись эти цыгане? Живут они тут, что ли? Наверное. Черта осёдлости, сука!

Однако спокойно дойти до гостиницы у меня не получилось. Минут через десять прямо передо мной с юзом, и наезжая на бордюр, остановилась серая «Волга» ГАЗ-24, из которой выскочили крепкие мужики. Я снова получил по голове, но уже не сверху, а сбоку и прямо по затылку, и непонятно чем. Может быть и кулаком. Хрен знает. Не разглядел. Я сильно устал и почти спал. Сознание полностью от удара я не потерял, но на мгновение выключился, так как перед глазами засверкали даже не искры, а шаровые молнии, северное сияние, млять. И пока я хватал ртом воздух, меня закинули, как мешок с картошкой, в багажник, придавили сверху моей сумкой и куда-то повезли.

— Пи*дец! — подумал я. — Приехали! Плакал мой КМС!

Подёргавшись и поняв, что даже ворочаться мне тесно, я успокоился и стал набираться сил. Сердце колотилось, как сумасшедшее, мысли не отставали от сердца, и, чтобы успокоиться, я начал дышать на счёт. Но нихрена не помогало. Я уже дошёл до двух тысяч, а мы всё куда-то ехали и сердце моё всё так же колотилось. Не привыкло мою тело слушаться разума.

Тогда я стал мысленно произносить короткую «христовую» молитву: «Господи Исусе Христе помилуй меня». Она хорошо вписывалась во вдох или выдох, и я в своей старой жизни часто пользовался ею для отвлечения головы от тревожащих мыслей. Ну и просто так произносил, когда, например, ехал на машине. Очень удобная молитва. А засыпать под неё было вообще удовольствием. Хотя… Почему было? Когда я начал её читать я и уснул. Ага. Прямо в багажнике.

— Вы, что, придурки, убили его? — услышал я испуганный девичий голос.

— Тихо, женщина! Ты как разговариваешь с мужчинами⁈

— Я вам сейчас сама мозги вышибу! — услышал я.

— Убери пистолет, малохольная! — сказал всё тот же мужской голос. — Слышишь, дышит он.

— Да, он спит, похоже, — сказал удивлённо кто-то совсем близко от меня, едва ли не на ухо.

— Спит⁈ — спросили одновременно и мужчина и девушка.

— Точно спит! Я отвечаю!

Меня выдернули из багажника и поставили на ноги. Я открыл глаза, зажмурился от яркого света фонарика, направленного мне в глаза, закрыл глаза ладонью и… зевнул.

— Пи*дец! — сказал кто-то.

— Он наших парней покалечил, — сказал первый голос, хозяина которого мне увидеть не удавалось.

— Ваши парни не сделали того, что я их просила сделать. Просто поговорить и привезти его сюда. Без любого насилия.

— Так мы и пытались, — услышал я знакомый голос главаря банды малолеток. Ну, как малолеток, таких же, как и я по возрасту парней.

— И что пошло не так?

— Ему кто-то по башке трубой треснул, но промазал и этот погнался за ним.

— И как вы это увидели? — спросила бандерша.

— Так, прямо перед нами всё происходило. Мы шли, а тут фигура перед нами в кустах. Бац его по кумполу и на отрыв. Мы этого остановили, а он буровить начал. Хотел убежать. Что нам за ним гоняться, что ли? Вот мы его и придержали, а он…

— А он навалял вам четверым пи*дюлей! — торжественно произнесла девушка.

Я уже понял, хоть и не видел её в луче фонарика, что это была Зара.

— Они в меня ножиком тыкали. Вон и дырка, — сказал я, показывая на прорезь в тулупе в районе моей селезёнки. Я её сам прорезал том же самым ножичком, что взял из руки поверженного мной романа.

— Хорошо, у меня тулупчик не в обтяжку, — добавил я.

— Это что за…

Цыганка возмущённо задохнулась матерными словами. Она не выбирала выражения, характеризуя своих сородичей, а те молча слушали и, казалось, что они вообще «утухли».

— Странно, — думал я. — Вроде у цыган женщины не правят.

С цыганами я в своей жизни встречался и знал, что незамужние молодые девушки стоят в цыганской иерархии на последнем месте перед детьми. А тут… Хотя… Были ещё так называемые «шувихани» — «ведающая сокровенным знанием». Ведьма стояла особняком в структуре власти и даже могла быть судьёй в спорах. И приговор её был окончательным и обжалованию не подлежал.

Согласно легендам, распространённым среди цыган Европы, шувани рождаются от союза девушки с духами стихий (огня или воды). Среди российских цыган бытует поверье, что шувани рождается от связи девушки и демона.

Спорить с ведьмой — значит попасть под её проклятие. Потому-то мужики и не спорили с ней.

— Демоница, млять, — подумал я.

— Проведите его в дом! — скомандовала Зара и уточнила. — В мой дом.

Я цыган боялся. И ведьм тоже. Я верил, что они есть и сила у них какая-то есть. Говорю же, что имел опыт общения с ними. Причём негативный, да… Обычно,при встрече я их просто материл ещё до тога, как они открывали свой рот. Они удивлялись и, чаще всего, отставали, потому что мат, это, своего рода, проклятие. А во время первого контакта с жертвой цыганка, стараясь вызвать доверие, энергетически открыта. Вот и получали пробой, да-а-а…

Меня сопроводили в небольшой, довольно простой, домик с невысоким крыльцом, куда я прошёл не сопротивляясь, однако мысленно я представлял, что меня там могут принести в жертву. Представлял, как это произойдёт, но шёл добровольно, словно плывя в тумане.

— Под внушение попал, что ли? — спросил я сам себя, напрягаясь, чтобы сбросить морок. В багажнике, честно говоря, я чувствовал себя гораздо лучше.

Вспомнил и моё состояние в спорткомплексе.

— Может и там я находился под внушением? Вон, как она на меня смотрела, — подумал я.

Но на меня вдруг напала такая апатия, что я бы всё отдал только за то, чтобы лечь спать. Устал я очень за сегодня. А завтра ещё за первое место надо

— А будет у меня это завтра? — подумал я и словно провалился в сон.

Однако сознание я не потерял и словно бы видел всё со стороны. Я даже огляделся, когда вошёл в одну из комнат, где посредине стоял деревянный стул, на который меня и посадили, а вокруг стула прямо на полу стояли свечи. Много свечей. Ими, кстати, замкнули тот проход, по которому меня ввели в него, дополнив периметр небольшими горящими восковыми источниками света. Пахло приятно.

Как и во сне, я не мог видеть вокруг себя на большом расстоянии. Да ещё огненный периметр ограничивал мой взор, который цеплялся за огоньки и не хотел проникать дальше. Только какие-то тени мелькали за пределами огня и слышался голос, что-то говорящий и говорящий монотонно. Суть произнесённого мной не улавливалась, но не терял сознание. Я всё видел и всё чувствовал, только потерял ощущение времени.

Глава 6

Я сидел на стуле и думал о своей прошлой жизни. А что ещё оставалось делать? О своей прошлой жизни и о этой прошлой жизни. Естественно, что они, хм, прошлые жизни, до момента моего появления в этом мире в вагоне электрички совпадали, а вот потом прошлое моей старой жизни расходилось с этим настоящим.

Я даже вышел в финал и завтра буду бороться с Кутьиным за первое место. Второе место у меня в кармане, но мне, оказывается, этого мало. Или достаточно? Нафига мне КМС? На первый спортивный, называемый в простонародье «взрослым», я уже наработал. Его вполне хватит для поступления в институт физкультуры в Хабаровске. Московский институт меня не манил. Я был лишним в этом празднике жизни. Тут доминировали дети и внуки генералов от пантеонов Марса, Зевса и Гермеса. А я кто? Сын простого рабочего и учительницы. Ну, и где мне место? Правильно — в рабочей среде, то есть, среди плебса, — народа, ограниченного в правах, хоть и лично свободного.

На низшие руководящие посты я мог взойти даже и без членства в КПСС. Возжелал бы большего и, доказав своей пассионарностью, что «соответствую» критериям «активного строителя коммунизма», мог бы, вступив в компартию, подняться выше. Но без «волосатой» руки, какой, например, у Горбачёва был Суслов, рассчитывать попасть в высшие эшелоны власти было самонадеянно, глупо и даже опасно, ибо затопчут, закусают.

Казалось бы, я сидел в колдовском круге словно в мыльном пузыре, вокруг меня колыхались тени и не проникали звуки, а я спокойно размышлял о своём прошлом и будущем. Бубнящего голоса, как и иных посторонних звуков я не слышал и думать мне ничего не мешало. Постепенно начала отступать физическая усталость. Я попытался понапрягать мышцы, чтобы снять зажимы, но тело не послушалось. Но это, почему-то меня не встревожило. Я ещё больше мысленно расслабился и дыхание моё ещё больше замедлилось. Оно было глубоким, но медленным. Не даром я практиковал цигун. Отметив, что дыхание и сердцебиение мне получается контролировать, я совсем успокоился. Хотя обстановка к этому не располагала.

Взяв контроль над дыханием, я понял, что и контроль за мыслями тоже у меня. А до этого мысли метались по волнам моей памяти, как утлая лодчонка, перепрыгивая с события к событию. И я снова стал мысленно читать Иисусову молитву, но уже не короткую, а длинную: «Господи Исусе Христе, Сыне божий, помилуй меня грешного». На долгий вдох и долгий выдох.

Так как ощущение времени было утрачено, я не знал, как долго я молился, но постепенно стал замечать, что могу двигать некоторыми частями тела, например — пальцами. И я стал загибать их, отсчитывая секунды. А что ещё оставалось делать?

Почувствовав руки, я зашевелил затёкшими плечами и шеей, напряг, растягивая, позвоночник. «Мосты» научили управлять мышцами спины и у меня получалось даже лежать между двух опор на шее и пятках. Да ещё и с весом в виде двоюродной сестры с её подружками. Да и на мосту я держал Колю Городецкого, весящего под сотню. Но это так, лирическое отступление.

Как только я зашевелил спиной, «мыльный пузырь» лопнул и в меня ворвались звуки в виде гомона женских голосов. Они сетовали, что я «вырвался». Это слово повторялось и повторялось, а я, покрутив головой, увидел окружающих меня шестерых тёток. Цыганок конечно же. Вид у них был уставший, взгляд удивлённый, короткие «дёрганные» движения, говорили о растерянности.

Глубоко вздохнув и выдохнув, я попробовал подняться со стула, и у меня получилось. Я «потянулся», расставив руки в сторону и пошевелил головой, растягивая шею.

— Отлично отдохнул. Словно выспался, — сказал я. — Спасибо девушки, очень хорошо себя чувствую. Готов к труду и обороне.

Я несколько раз переступил с ноги на ногу и даже попрыгал, словно н а скакалке.

Гомон цыганок стих. Кто-то из них икнул, кто-то цыкнул зубом.

Я снова обвёл всех присутствующих пристальным взглядом и остановил его на, стоящей прямо передо мной Заре. Улыбнулся.

— Прощай, цыганка Сэра… Были твои губы сладкими, как вино, — пропел я. — Но снова не смог вспомнить следующих слов и продолжил петь то, что помнил. — Знаю, что не будет в сердце любви иной…

Глаза Зары мгновенно увеличились до невероятных размеров. Она стала похожа на анимэшную девчонку. Красивую девчонку…

— Жаль, что она цыганка, — подумал я. — Да ещё и ведьма. Хотя… Все женщины ведьмы, в той или иной степени. Колдуют, колдуют… Сами не знают, что получится, но колдуют. Э, хэ-хэ…

— Ты это чего? — наконец выдавила анимэшная красавица. — Ну ка сядь! Мы ещё не закончили!

— А я закончил, — сказал я и усмехнулся. — Перемещайте меня обратно.

— К-к-к… Куда? — спросила Зара, заикаясь. — В будущее? Я не могу.

— Хм, — сказал я, удивлённо, но не подавая вида. — Сюда смогла, а обратно нет?

Я решил продолжить наступление.

— Давай-давай…

— Я ещё не настолько сильна, — сказала она, потупив взор. — Тогда у меня больше сил будет, но не сейчас. Так, что… Извини.

— Нихрена себе, извини! — «возмутился» я. — Тебя кто просил меня сюда переносить? Я только, можно сказать, жить нормально начал. Пенсия есть, работа любимая есть, живи — не тужи… И тут ты такая нарисовалась, хрен сотрёшь. И херак, меня… Лети, мил голуббок, назад в детство! А оно мне надо?

— А что так? — тихо спросила она. — Хорошо ведь быть молодым…

— Ты думаешь⁈ Это

Она вдруг «скисла» и тихо-тихо проговорила:

— Я понимаю… Я маму недавно похоронила…

Я подумал-подумал и сказал-буркнул:

— Соболезную, конечно, но мне-то что прикажете делать? У меня тут даже денег тех, у меня были там, нет. А я, между прочим, привык не пельменями питаться.

— Деньги мы тебе вернём, — Сказала Зара. — Ты не соврал. Обещала я тебе это и обещание выполню. Моё слово крепкое. Как сказала, так и будет.

Её голос прозвучал мощно и даже грозно, но не как угроза для меня, а как приговор суда. Я вздохнул.

— Терпеть не могу школу, — сказал я и скривился. — Ты не представляешь как я не хочу учиться. Это прямо, как серпом, по одному месту.

— Пошли позавтракаем, — вдруг предложила Зара.

— Позавтракаем? — удивился я. — А сколько сейчас времени?

Мои часы остались лежать в спортивной сумке.

— Так, утро уже. Семь часов уже, почти.

— О, мля! Хрена себе! А что-нибудь существеннее, кроме чая? Я же вчера так и не поужинал.

Зара метнула взгляд на стоящую рядом цыганку и та степенно направилась в первую от входа, комнату, где стояла кирпичная, обмазанная глиной и побеленная печь. Это я ещё вчера заметил.

Я вышел из круга, ограниченного всё ещё горящими свечами.

— Не сгораемые, что ли? — спросил я, тыча в них пальцем.

Пламя на всех свечах дрогнуло, словно его колыхнуло сквозняком. Хлопнула негромко дверь. Зара замерла.

— А я уже напряглась, — сказала она и ухмыльнулась. — Садись на диван, поговорим.

— А что вы со мной делали и что хотели сделать? — спросил я. — Ритуальное убийство?

Зара нахмурилась.

— Дурак что ли? — спросила она. — Здесь? Ритуал? Тут храм, а не жертвенник. Да и…

Она снова хмыкнула и не стала продолжать «скользкую тему».

— Скажи мне, почему я выбрала тебя?

В соседней комнате заскворчала сковорода. Я, представив яичницу с салом, сглотнул мгновенно заполнившую рот слюну и пожал плечами.

— Мы не встречались больше?

Покрутив головой, я сказал:

— Не думаю. Я, вообще, цыган в своей жизни старался избегать.

— Почему? — усмехнувшись, спросила Зара.

— Угадай с трёх раз, — тоже усмехнувшись, сказал я. — Опасный вы народ, цыгане. Что от вас можно ждать при встрече? Позолоти ручку? И это самое безобидное. А так вот, пожалуйста, человека по голове шарахнули, ножом ткнули, в багажник машины засунули и, по сути, выкрали.

— Никто из наших тебя не бил по голове, — буркнула цыганка.

— Допустим, но ножиком-то тыкали? — тыкали.

— Он пошутил, а ты ему руку сломал.

— Вот я и говорю, что у вас такие шутки-прибаутки, что с вами никто связываться не хочет, а многие просто бояться. Вот и я боюсь.

Зара снова усмехнулась, но как-то криво.

— Это наша защита, — сказала она. — Мы ото всюду гонимый народ, вот и защищаемся.

— Не путай причину со следствием. Нас гонят ото всюду, потому что вы ведёте общественно-опасный образ жизни.

Зара отмахнулась.

— Давай не будем? — сказала она.

— Давай.

— Как ты себя чувствуешь?

— В смысле?

— Ну… Ты же болел? А сейчас?

Я вспомнил, что ещё вчера болел, «просканировал» себя и кивнул.

— Нормально всё. Мне бы скорее в гостиницу. Как бы тренер в милицию не обратился вчера.

— Сейчас отвезём. Машина уж греется. Так что же нам с тобой делать?

Зара была озабочена.

— Не могла я первого попавшегося отправить назад. Не думаю, что у тебя была куча денег. Судя по твоей жизни, накопления у тебя были не слишком большие.

— На ежегодный месячный отпуск хватало, и не только дома, но и заграницей.

— Ну, да, ну, да… Где-то мы с тобой, видимо, пересекались. А деньги. Захотела бы я ты бы мне их сам отдал. И ещё бы бежал за мной, умоляя взять.

Я хмыкнул.

— Не веришь? — вскинула она правую бровь. — Хочешь попробовать?

— А не боишься, опростоволоситься? — спросил я, усмехаясь.

Она нахмурилась.

— Это плохое слово. Не говори так больше мне.

Я тоже дёрнул вверх бровью, типа, «чего это?».

— Попробуй, — сказал я. — Но почему-то мне кажется, что у тебя не сильно то и получится.

— Когда кажется — крестятся, — буркнула Зара. — Сила у тебя есть, но ты не колдун, а я колдунья. Одной силы мало. Нужно заклинания знать.

Я осенил себя православным крестом. Зара тоже. Осенила меня. Мне это не понравилось.

— Ты, это… Прекращай тут руками махать. Тоже мне, жрица-демоница.

Зара рассмеялась. Весело так, от души.

— Я не демоница, — наконец сказала она. — Сказки всё это.

— Ну-ну, — покивал я и встал. — Ехать надо!

Позавтракав яичницей с салом, я сел во вчерашнюю «Волгу» и меня повезли домой. Зара со мной за стол не села, а значит «хлеб не переломила» и ожидать от неё можно было всё что угодно. Да, я и так бы ожидал каверзы, даже если бы мы кусали от одного батона по очереди. Демонам и демоницам у меня веры не было.

* * *

— Ты где всё ночь шараёбился? — спросил сонный Сашка Кауфман. Им сегодня бороться было не надо и все три моих компаньона дрыхли без задних ног.

— Григорич искал? — спросил я.

— Не-е-е… Они вчера с батей твой выход в финал отмечали.

— А-а-а, понятно, — сказал я.

Тренер никогда не появлялся перед нами выпивши или даже с похмельным запахом. От него всегда пахло одеколоном, чем-то типа «Шипра». Вот он вчера и не появился. Ана моей прикроватной тумбочке с торшером стояли, прикрытые полотенцем, тарелки с ужином.

— Молодцы пацаны, — подумал я, — не сожрали.

И приоткрыл полотенце. Сарделек в макаронах не было и хлеба тоже.

— Вот, козлы, — подумал я и, не раздеваясь, бухнулся на застеленную покрывалом кровать. Бухнулся и сразу заснул.

Растолкали меня около десяти.

— Ты что, так и спал, не раздеваясь? — спросил тренер.

— Это я уже оделся. Рано встал. Погулял, позавтракал, — я посмотрел на обоих Кауфманов, которые спрятались от меня под одеяло, — и прилёг. Спасибо,

— Это ребята, — сказал тренер и показал на спрятавшегося под одеялом Сашки. — Им спасибо скажи.

— Скажу, конечно, — пообещал я. — Обязательно скажу. Обоим. Как вы уйдёте, так и скажу.

Со стороны кровати Баулина раздалось едва сдерживаемое «гыгыканье». Георгий Григорьевич почувствовал в моих словах какой-то второй смысл и прищурился, но подумав, ничего «такого» не сказал.

— Собирайся потихоньку. Хорошо отдохнул? Как горло?

— Нормально всё, Георгий Григорьквич. Готов к труду и обороне.

— А к победе? — он улыбнулся. — КМСа будешь брать?

— Мне бы сразу мастера?

— Хе-хе-хе, — засмеялся тренер. — Ох ты и заяц, Мишка. Не зайчись раньше времени.

— Да это я так… Шутейно.

— Хм! Шутейно… Вставай, давай.

Я встал и вспомнил, что не просушил куртку-самбовку, а значит вонять буду изрядно.

— Куртку забыл просушить, — сказал я.

— У меня для тебя новая есть. Специально для фианла приготовил. А то твоя драная и серая, как тряпка половая.

Сказал и вынул из своей сумки, с которой, оказывается, пришёл, настоящую японскую дзюдогу. Почти как у меня в будущем.

— Это тебе в подарок за третье место. Тут и штаны есть, и пояс белый. Это — кимоно.

— Дзюдога, — нараспев сказал я. — Обалдеть!

Я взял почти негнущуюся куртку и понял, что её нужно хорошенечко пробить палкой. В такой «броне» бороться я бы не смог. Но я знал, что нужно делать с формой.

— Спасибо!

Тренер вышел, а я свернул куртку, как полагалось по классике, обвязал её поясом, положил на пол, куда сел и сам, и стал поколачивать её кулаками, как молотобоец. Кауфманы как сурикаты из нор вылезли из под одеяла.

— Это я отрабатываю удары, которыми буду месить вас, — угрожающим тоном сказал я.

— Лежачих не бьют, — проговорил Игорь.- Мы думали, что ты пельменей поел. Тебя же долго не было.

— Да, он, вообще, под утро пришёл, — ехидно заметил Сашка.

— По утро? — удивились и Игорь, и Валерка.

— А где ты был? — продолжил Баулин.

— У родственников. У Сестры двоюродной.

— У сестры⁈ У тебя есть здесь сестра? — воскликнул Игорь, а Сашка только приоткрыл рот.

— А чо не сказал?

— В пельменной было пусто. Сарделек не хотелось. Вот и позвонил тётке, и на ужин напросился. Не хотел звонить, если честно. Гостинцы дома оставил. Забыл.

Я врал воодушевлённо и подозрений не вызвал.

— От него и сейчас яичницей пахнет, — мечтательно высказался Игорь.

— А когда он пришёл, я чуть слюной не захлебнулся. Вот и встал, когда он уснул и съел вторую сосиску.

— Вторую⁈ — возмутился Игорь. — Ну, ты и гад. Сам сожрал сардельку⁈

Я рассмеялся.

— Смотрите, не подеритесь, горячие финские парни. Пошли в пельменную. Я пойду вперёд, очередь займу. Хотите жрать, подтягивайтесь.

— Я с тобой, — сказал Баулин, быстро вскакивая с постели и махом влетая в спортивные штаны с начёсом.

— Догоняй, — сказал я. — Мне вас ждать, опять голодным останешься.

* * *

Пельмени легли в уже пустой желудок, как раствор бетона и я озаботился тем, как я буду бороться? Не удержался и сожрал двойную порцию, да ещё и со сметаной.

Сметану попробовал у Сашки Кауфмана и в наглую отобрал. Сметана была изумительная. Ложка, действительно, стояла в стакане и из неё, точно, можно было бы легко взбить масло, как я в детстве и делал ради прикола и научных исследований.

Из пельменной мы вышли тяжело отдуваясь. Ребята «упороли» по три порции пельменей. Им-то хорошо, бороться не надо, а мне буквально через час, примерно, на ковёр. И там из меня эти пельмени и выбьют, ага. И масло из сметаны собьют. Хе-хе-хе…

— Да и пофиг, — подумал я. — первый взрослый уже есть, а КМСа можно и по нашей зоне, хм, «пособирать». Надо, в конце концов, первое место на краевых взять. А так, что за КМС, который перворазрядников то побеждает, то не побеждает? Позорно будет продуть-то на краевых соревнованиях. Звание КМСа нужно нести гордо и не ронять, хм, достоинство. Соответствовать надо будет. А с первым разрядом проигрывать не так позорно, да-а-а… Хотя, проигрывать я, не то, чтобы привык, а не стеснялся и сильно не переживал. Были пацаны, которые даже плакали, а мне было пофигу. Проиграл, да и хре с им. Выиграл — хорошо. Я и не хвастался своими победами. Город-то я выигрывал.И не просто «город», а открытый «город», когда приезжали и из других районов ребята.

Однако, меня донимала одна мысль, которая бередила душу. Мысль о том, что старший Кутьин пытался меня «развести», уговаривая на сдачу первого места Российского турнира его брату Склоняя, да. Да и по башке меня «окучил» явно их человек. А вот этого я простить им не мог. Перерос я уже «прощалки». Хоть и считал себя православным христианином, но, чаще всего, отвечал на подлость. Не зеркально, нет. По-разному, но подлости я не прощал.

* * *

Зару я увидел сразу, как только бросил взгляд на балкон. Они, снова вшестером, сидели на тех же местах и рядом с ними места были свободны, хотя зрителей на финал пришло очень много. Некоторые стояли, но с цыганками рядом сидеть никто не хотел. Да и вели они себя, на взгляд окружающих, странно. Молча смотрели на меня и между собой не разговаривали.

Однако, вчерашнего «тумана» вокруг себя я не ощущал. Голова была чистая и ясная. Мне показалось, что я даже видеть лучше стал, а у меня уже сейчас зрение было не ахти какое. Близорукость. Минус ноль семьдесят пять. По крайней мере, цыганские глаза я видел очень хорошо. Все шесть пар.

— Хм! Провериться надо будет, — подумал я.

Кутьина старшего я увидел тоже сразу же, как только вошёл в зал с коврами, где уже проходили финалы низших весовых категорий. Честно говоря, я «опелемененый» немного подзадержался и едва успел немного размяться, как меня вызвали на ковёр. Хотя, я всё-таки успел и пробежаться до столовки и там стоя в очереди, поделать статические упражнения, незаметные для окружающих, но приводящие мышцы в тонус.

Мой соперник был ниже меня на голову и сразу же бросился мне в ноги,пытаясь «слепить» плечо с колена. Я, как и обещал Кутьину старшему, сомкнул колени и соперник воткнулся

Оказавшись «фэйс ту фэйс» со сморщенным от боли соперником, я толкнул его от себя, контролируя его руки, и он завалился на бок, отдавая мне правую руку. Чем я и воспользовался, упав на него, как коршун на курицу. Он был крепким, но я боролся грязно и надавил ему локтем в солнечное сплетение.

— Что ж ты делаешь? — просипел он.

— А это тебе за удар трубой по голове, — прошипел я.

— Разговоры на ковре! — сказал рефери.

— Я не бил, — просипел он.

Я промолчал и рванул его руку на рычаг локтя.

— А-а-а! — заорал Кутьин.

— Схватку болевым приёмом выиграл Шелест Михаил — город Владивосток.

Сказал судья информатор, когда мне подняли руку.

— Пи*дец тебе, — сказал проигравший.

— Или вам всем, — сказал я.

Глава 7

— Ну, ты Геракл! — воскликнул Игорь Кауфман. — Меньше минуты.

— Да он сам дурак! — махнул рукой я.

— Отломал ты ему руку, Миша. Не хорошо это, — сказал Георгий Григорьевич. — Аккуратнее надо бороться.

— Я нечаянно. Думал, он сопротивляться будет, а он, чёта, отдал её.

На самом деле, я противнику на точку «Цзу-Сан-Ри» надавил предплечьем и он держался не за сустав, а потирал именно её. Обычно, когда тянут болевой рычагом локтя, на эту точку не попадают, а я, хе-хе, надавил на неё и он руку отдал. И на «ахилес» когда другого соперника тянул, то одновременно давил предплечьем на такую же точку на икре чуть ниже колена.

Это точки, по которым если ударить или правильно надавить, то желание что-то делать на короткое время пропадает напрочь. И, что самое главное, эти мои действия не противоречат правилам, потому что «отрывают руку» всякими разными способами, даже ломая чужое предплечье ножницами, сложенными из двух «своих» предплечий. Вообще-то, это называется «защемление». Да и вообще — это самбо, а не балет и многие борцы, даже «вольники» и «классики» используют во время бросков всякие надавливания и защемления. Я много таких приёмов знал из системы боевого «джиу-джитсу».

Парни обхлопали меня, словно выбивали ковёр.

— Удивил, Миша ты меня! — проговорил, крутя головой, Городецкий. — Честно говорю, не ожидал от тебя такой прыти. Ты какой-то, обычно, не спортивный, а тут, прямо — молодец. Первое место на Россовете, дорогого стоит! У нас только Женя Поздняков второе место брал два года назад. Поздравляю тебя с КМС! Теперь можно и на международный турнир напроситься. Думаю, наши шефы-пограничники подсобят. Познакомлю тебя с начальником Тихоокеанского Погрануправления Гапоненко. Он болеет за нас.

— Так мы уже встречались, и почему он за нас болеет? — не понял я. — Он же начальник всего Тихоокеанского региона, а там и Якуты и Камчатка.

— Ты путаешь. Год назад сформировали Камчатский округ. Теперь Гапоненко только наш шеф. И да… Вы встречались, но теперь ты победитель! Генерал обещал какой-то особый памятный подарок.

— Наградное оружие? — спросил я.

— Хе-хе-хе…

— Га-га-га…

— Ху-ху-ху…

Это отреагировали пацаны.

— Вряд ли, — серьёзно сказал Городецкий. — Но Гапоненко — человек серьёзный. Словами о обещаниями не разбрасывается.

— Гипсовый бюст Ленина! — сказал и снова хохотнул Сашка.

— Бронзовому бюсту Железного Феликса я бы обрадовался, — сказал я задумчиво.

Мы шли по улице, тихо падал мягкий снежок. Такой мягкий, что даже не скрипел под ногами. Моё, всё ещё разгорячённое лицо, с удовольствием принимало снежинки и тут же растапливало их. Я вытер лицо ладонью.

— Хорошо! — подумал я. — Программа минимум выполнена.

— Мы завтра с батей поедем в Москву, — сообщил мне Игорь Кауфман, склонившись к моему уху.

— Что, даже болеть не останетесь? — спросил тихо и хмыкнул я.

— Да, что там болеть? Ты, что, собираешься выиграть турнир СССР?

— Почему нет?

— Не смеши! Там знаешь какие?

— Какие? — спросил я и, усмехнувшись, добавил. — У них республики, как наш Приморский край. Зря ты так не веришь в товарищей.

Игорь смутился.

— Отцу надо по работе куда-то, — сказал Игорь тушуясь. — А мы так… Москву посмотреть. А то что мы увидим, когда назад поедем? Красную площадь?

— Да, и ладно. Ваше боление я всё равно не слышу, как на ковёр выхожу. Даже тренера не слышу. А схватки будут сложными. Медитировать между схватками буду.

— Ну, да. Он уже и кричать перестал. Раньше кричал. Сейчас молчит.

— Завтра четырнадцать схваток тебе. Ох*еть! Выдержишь?

— Все в равных условиях, — пожал плечами я. — Надо как можно меньше бороться. Кто меньше устанет, тот и победит. А так-то все одинаковые по уровню.

— Ну, да…

Игорь посмотрел на меня как-то снизу и сбоку.

— Ты извини, что мы твой ужин съели. И Сашка этот… Паразит…

— Нормально, Игорёк. Я, действительно, позавтракал сегодня плотно.

— А где ты был-то?

— У тётки, говорил же, — удивился я вопросу и оглянулся.

За нами шли цыганки. Зару видно не было.

— Вот привязались, — сказал Санька Кауфман, который тоже в это время оглянулся.

Старший Кауфман и тренер ушли чуть вперёд, а мы чуть подотстали.

— Не обращай внимание, — сказал я. — Кстати… Вы идите вперёд. Мне с ними поговорить надо.

— Точно? — удивился Игорь?

Я похлопал его по плечу.

— Он на девчонку запал, — осклабившись, сказал Сашка.

— Красивая девочка, — произнёс, вздыхая, Баулин. — Я бы тоже на такую, хм, запал.

— А ты не у неё, случайно, был? — спросил Игорь.

— Да, ты офигел? — спросил я. — Вспомнил, что у них можно товар прикупить. Джинсы хочу.

— Смотри, обжулят, — покрутил головой Баулин.

— Так, денег у меня с собой нет. Договорюсь, пусть в гостиницу несут. Нас много, и мы в тельняшках! — сказал я и мы рассмеялись. — Двигайте поршнями!

Ребята ускорились, а я, не глядя назад, притормозил. Ко мне слева подошла Зара.

— Привет! — поздоровалась она.

— Давно не виделись! — буркнул я. — Чего хотела?

Сразу после победы в

— Хотела тебе ещё немного денег передать, — сказала она.

— Ещё немного, это сколько? — спросил я.

— Пятьсот.

— Хм…

Я помолчал и немного поморщился. Мне, честно говоря было неудобно, что я их надуриваю. Пятьсот рублей и пятьсот рублей, что они дала мне утром — это уже была тысяча, а на тысячу здесь можно было больше купить, чем на пятьдесят тысяч «там», в моём будущем. Примерно столько было у меня на банковской карточке.

— Слушай, Зара, мне как-то неудобно, честное слово. Чувствую себя попрошайкой и вымогателем.

— Ничего подобного. Моё слово — закон. Как сказала, так и будет.

— Да, что я делать буду с ними, с деньгами этими? — начал я. — Спросят откуда? Что отвечу? Да и нечего у нас покупать на них. Ты лучше джинсов мне подгони на всю эту сумму. Есть у вас приличные американские джинсы, типа «Ливайс». Но не «Монтана».

— А чем тебе «Монтана» не нравятся? — удивилась Зара.

— Они не американские.

— И что? — удивилась Зара. — Отличные джинсы. Ткань носится вечно, вытирается на швах красиво. У меня брат пять лет носит, они только лучше стали. И сидят они идеально. Высокие. Тебе, кстати, именно джинсы «Монтана» подошли бы.

— Почему? — удивился я.

— У тебя бёдра высокие.

— Бёдра⁈ Когда это ты успела разглядеть мои бёдра⁈ — возмутился я.

— Когда раздевали и вели в храм.

— Так я, вроде, там не голый сидел, — хохотнул я.

Зара промолчала. Она была задумчивой недолго.

— Перепродать хочешь? — спросила Зара.

— Почему нет? Тогда хоть понятно будет, откуда деньги. По школе разлетятся музой.

— Есть сейчас именно «Монтана». И, скажу тебе, что «Ливайс» подделать можно легко и настоящую Америку найти трудно, а вот «Монтану» с её тройной строчкой и фурнитурой, бесполезно подделывать.

— Их в Польше шьют, — сказал я. — А бренд Западногерманский. ФРГ.

— В Польше их не шьют, — покрутила головой Зара. — В Польше торгуют. Из Германии, да, везут.

— Ладно. Почём отдашь? — спросил я.

— Хм! — Зара снова на немного задумалась. — По сотне возьмёшь?

Я, ради приличия, помолчал.

— За сто пятьдесят на барахолке с руками оторвут.

— На барахолку я не пойду. Пять джинсов я и в школе продам.

— Так ты не десять возьмёшь?

— Ах, да, — стукнул я себя по лбу. — Десять, да. Пусть будут десять.

Зара обрадовалась. Она явно на мне так значительно экономила.

— Тогда, может быть, ты и остальной мой долг тоже товаром возьмёшь? — спросила она с надеждой.

Я поморщился и посмотрел на неё.

— Слушай, мне не удобно.

— Хватит, я сказала! — воскликнула молодая цыганка. — Не сразу я тебе всё возмещу. Вот и говорю… Может, ещё прислать тебе посылочку, другую, третью?

Я задумался.

— По почте, что ли?

— Поездом, — пожав плечами, спокойно, как о проверенном варианте, сказала Зара.

— Хм! Может быть. Давай с малого начнём.

— Ты же ещё завтра будешь бороться?

— Буду.

— Мы не придём завтра. Ребята приедут. На той серой «Волге». Они принесут. Сумку с джинсами.

— Не придёшь за меня болеть? — удивился я. — Вдруг я чемпионом Союза стану?

— Мы за нашего болели, — сказала Зара. — А ты его победил.

Я «охренел».

— Так, ты не за меня болела? — удивился я.

— С чего бы это? — удивилась она.

— Так вы против меня колдовали⁈ — понял я и остановившись, посмотрел ей в лицо.

Зара покраснела и промолчала.

— Ну, вы…

Я не нашёл, что сказать.

— Ты сильный, — прошептала она. — Жаль, что ты не наш, не роман.

Почему-то мне стало так обидно, что она болела не за меня, что я развернулся и пошёл от неё прочь.

— Погоди! — пут же воскликнула Зара. — Я тебе всё объясню!

Я только махнул на неё левой рукой. Честно! У меня даже выступили слёзы.

— Хм! Ты, чо⁈ — спросил я сам себя. — Офигел, что ли? Кто ты и кто она? Где ты, и г де она? У вас разные пути-дороги! Красивая девочка, да. Но!

Я и в том своём времени долго помнил её глаза, улыбку и золотую «фиксу» в верхнем ряду. Такие «фикс» были у всех «её» цыганок. Как я понял, это был признак принадлежности к определённому цыганскому клану колдуний. Наверное…

Снова вытерев от мокрых ручьёв лицо, я почувствовал на губах солёный привкус.

— Ну, ты даёшь, Мишка, — сказал я сам себе и ускорил шаг.

До гостиницы оставалось метров сто, когда на меня налетело человек восемь. Налетели откуда-то сбоку из подворотни. Налёт я не ожидал и прозевал, а поэтому меня сбили с ног и стали пинать, стараясь попасть по голове.

— Пиз*ец! — подумал я, принимая на лицо очередной удар.

Эти суки схватили меня за руки, растянули как морскую звезду и пинали меня увлечённо и тщательно. Прилетало неслабо. Били знатоки своего дела. Уворачиваться было бессмысленно, могли нечаянно попасть и в висок.

Вдруг раздался свист и меня отпустили.

Через моментально припухшие веки я смог разглядеть своих обидчиков, отбивавшихся от, как я понял, цыган. Увидел я и Зару, которая сразу же подбежала ко мне и стала причитать. Но вскоре оказалось, что она не причитает, а шепчет что-то непонятное.

— Колдуешь? — спросил я распухшими губами.

Не прекращая произносить заговор она положила на мои губы свою ладонь. Стало очень приятно.

Я лежал под падающим на меня снегом и как мог улыбался. Её ладонь продолжала лежать у меня на губах, а я осторожно трогал её ими.

— Это Кутьин с пацанами. Что с ими делать?

Зара не ответила, продолжая «лечение».

— Хороший у меня тулупчик, — подумал я.

— Отпинайте их и отпустите, — наконец-то сказала Зара.

— Так, отпинали уже. Вроде, свои, жалко.

— Жалко у пчёлки в жопке. Отпинали — значит — отпустите.

— Вовка предъяву кинул, что не выполнили вы уговор.

— С предъявой разберёмся, — отмахнулась Зара.

Она говорила, но руку от моего лица не отнимала и я чувствовал от её прикосновения не только приятный аромат, но и лёгкое покалывание.

—

— Э-э-э, так я и так, сконцентрировался, — сказал я слегка шепелявя.

Язык я тоже прикусил справа и шевелить им было больно. Однако я сделал усилия, отвлёкся от приятных ощущений и запахов, и представил себе только её ладонь. Жжение, исходящее от неё усилилось.

— Молодец, — сказала она. — Тебе бы научиться принимать силу и из тебя получился бы хороший целителем.

— Не получится, — сказал я.

— Почему? — удивилась Зара. — Откуда знаешь?

— Я пробовал, — сказал я. — Не хватает концентрации. Не чувствую ответа, а это значит с диагностикой проблемы. А вот с боевым применением у меня нормально было.

— Даже так? — удивилась цыганка. — Понятно тогда, почему мы не смогли пробить и подавить тебя. Ты, значит, у нас — воин.

— Чой-то у вас? — хмыкнул я. — Я сам по себе.

— Ну-ну. Где бы ты сейчас был, сам по себе, не вмешайся мы? — спросила Зара.

— Так это вы, хе-хе, наверное, сами всё и подстроили, чтобы твой долг с себя снять, — сказал я, чувствуя себя немного получше.

— Ф! — фыркнула Зара. — Свои долги я привыкла отдавать. Проучить тебя бы могла, но за что? Нет на тебе вины. Вёл ты себя уважительно и даже стыдился ситуации. За что тебя наказывать? Просто мы с Владимиром знакомы. Несколько наших ребят ходят в секцию самбо. Вот мы и, хм, «болели» за него. А тут ещё ты такой, интересный. С силой немеряной. Грех не побороться с таким. Вот и устроили поединки. Сначала поодиночке, а потом вшестером. И не сломили.

— Это, наверное, потому, что я так настраиваюсь на схватку. Привычка оттуда. Полная концентрация.

— Да-а-а… Может быть. Но и в храме ты вышел из под контроля.

Она говорила, но её ладонь так и лежала на моём лице и от неё шла волна за волной. И, наверное, если бы мы не разговаривали, я бы уснул, а так…

Я хотел сказать, что там я стал молиться но промолчал. Зачем? МЫ с ней пока не то что не друзья, а, я полагал, что даже враги. Не верил я ей.

Однако вскоре я почувствовал, что опухоль на лице спадает и веками стало возможно даже «хлопать». А раньше «хрен вам», как говорится. И неприятные ощущения в тех местах на голове, куда мне «прилетело», тоже стали проходить и возникла возможность безболезненно шевелить челюстями.

Тулупчик дозволял лежать на снегу, да и одет я был неплохо: свитер, байковая рубашка, майка, только слегка поддувало под его «расклешённые» полы. Поэтому я их придерживал руками. Лежал бы и лежал так. Но всё заканчивается.

— Всё, — сказала она. — Сделано всё, что можно. Завтра будешь, как огурец.

— Бочковой, — сказал я и кряхтя перевернулся сначала на бок, а потом встал на корточки. Поднялся на ноги.

— Рёбра болят, — поморщился я.

— Поболят и перестанут.

— Согласен. Хорошо, что по рукам и ногам не били. Могли бы и поломать.

Зара стала обтряхивать меня. Цыганки кучковались в стороне, перетаптываясь с ноги на ногу. Заметил, что похолодало, а от меня валил пар. Наверное поэтому и валил, что температура упала.

— Вот, прёт тебя, — сказала Зара и покрутила головой. — Словно из парной вышел. А я задубела слегка. Всё! Побежали мы. Приду завтра, так и быть.

— Спасибо, — сказал я. — До завтра.

— До завтра, — попрощалась Зара, махнула рукой и к ней подъехали двое «Жигулей».

Цыганки ловко заскочили в них и машины, клацая цепями, рванули по изрядно засыпанной снегом улице.

— Цепи… Хе-хе, — подумал я. — На «Жигулях», хе-хе-хе…

К моему удивлению, я дошёл до гостиницы не то чтобы легко, но относительно безболезненно. Главное, спасибо тулупчику, что не было переломов.

— Кто это тебя так? — спросил Валерка Баулин.

Я хотел сказать, что поскользнулся, упал, ну и далее по схеме, но подумал, а ху*и?

— Накинулись и отметелили. Местные, наверное. За то, что выиграл.

— Фига себе! Пойду Григоричу скажу.

Мне было пофиг. Но с другой стороны, с какого перепугу мне кого-то прощать? Тем более, что одного участника избиения я точно знал.

Пришёл тренер и старший Кауфман. Осмотрели меня. Сам я себя уже осмотрел в зеркало, когда умывался. Видок у меня был ещё тот. Губы разбиты, бровь рассечена. Как глаз, суки, не выбили? На долго я запомню этот город-герой, млять.

— Не поломали ничего? — спросил Городецкий.

— Вроде нет, — буркнул я.

— Вызови такси, в травмпункт поедем. Тут и тут скобки поставить надо. Могут с соревнований снять, когда рана разойдётся и кровь пойдёт.

— В милицию бы… — сказал Кауфман.

— Из травмы вызовут, — махнул рукой тренер. — Голова не кружится?

Я покрутил головой.

— Крепкая у тебя голова. От таких ударов…

Он не договорил.

— Тут и на затылке, и на волосяной части… — обратил внимание тренера Кауфман.

— Вижу. Иди. У входа стояли машины. Лови. Мы сейчас выйдем. Одевайся.

Полностью раздеться я не успел, а так и стоял в свитере, с набухшим от крови воротником, которая продолжала из ран сочиться. Свитер был ещё недавно серым. Хе-хе… Да-а-а… Жалко свитер. Хороший был, с высоким заворачивающимся воротом.

* * *

В травмпункте меня заштопали, наложив восемь швов. Очень неприятное и большое рассечение было под нижней губой, куда наложили три шва. Страшная двойная улыбка меня едва не «убила», когда я увидел себя в зеркало. Точно так же на меня отреагировала врачиха. Она всплеснула руками и запричитала, что такой красавчик и так пострадал. Да-а-а…

Менты опросили меня и поинтересовались, буду ли я писать заявление? Я спросил:

— А надо?

Старлей пожал плечами.

— Шуму будет на весь Советский Союз, — сказал он. — Ты же завтра с соревнований снимешься, и укажешь причину, я так понимаю? Хотя, что там указывать? На лице твоём твоя причина. Я видел как ты боролся. У тебя все шансы были. Все победы досрочно! Молодец, чего там. Нашего жалко, конечно, но так «наказывать» за проигрышь?

Мент вздохнул. Я помолчал. Тренер сидел насупившись, но тоже пока ничего не говорил, а слушал.

— Может мы Кутьина старшего послушаем? Ему уже сообщили, кстати.

Честно говоря, пока меня шили-зашивали, я поостыл и «крови»

— Да, не нужен мне Кутьин. Что он мне скажет? Что его брат больше так не будет? Так, больше и ненадо. Вот если бы мне отдали б его отметелить, мне этого было бы достаточно.

— Он парень крепкий и не только самбо занимается, но и боксом, — сказал милиционер. — Ковёр — ковром, борьба — борьбой, а дерётся он хорошо.

Мент хмыкнул и добавил:

— Говорят, да…

— Понятно с вами, — сказал я и тоже хмыкнул. — Что ж он с толпой накинулся. Завалили, млять, растянули за руки-за ноги и…

— Не ругайся, Миша, — сказал тренер. — Заявление подавать надо, но я посоветуюсь с нашим, хм, куратором. Сегодня позвоню ночью, а завтра сообщу. Всё равно мне писать. Утро вечера мудренее.

— Ну, хорошо, — сказал старлей и встал со стула. — Хорошо, что сотрясения нет.

— Это мы ещё посмотрим, — буркнул Городецкий. — Посмотри, как он завтра чувствовать себя будет. От этого многое будет зависеть. Золото на таком первенстве дорого стоит, а куратор наш сильно расстроится.

— А куратор у вас кто? — спросил старлей, но Городецкий не удостоил его ответом и милиционер, крякнув, вышел из травмпункта.

Глава 8

Утро вечера мудренее, сказал Георгий Григорьевич, и я был с ним совершенно согласен. Посмотрев на себя в зеркало, я понял, что выступать сегодня не буду. Не то что не смогу, а меня не допустят до соревнований. Лицо представляло собой картину художника экспрессиониста: сине-чёрные круги вокруг глаз, вымазанные зелёнкой туго стянутые швы на обеих бровях, переносице и под нижней губой. Голова перевязанная бинтом. Да и идти нужно было не в спорткомплекс бороться, а к нейрохирургу на приём.

— Да, и хрен с ним! — сказал я сам себе.

— Поехали с нами в Москву сегодня, — сказал Игорь Кауфман.

— Что я там не видел? — хотел сказать я, но не сказал.

Рот открывался плохо и я подумал, что ложка туда вряд ли пролезет.

— Придётся пить суп через трубочку, — подумал я. — Не помогло Зарино колдовство.

Хотя… Швы не кровоточили…

Я потрогал тот, что пересекал наискось переносицу. Болело но не очень. И края не расходились, словно их смазали медицинским клеем «БФ-6».

— А может и смазали? — подумал я.

Я-то с закрытыми глазами лежал. Не люблю смотреть, когда у меня перед глазами всякими железяками и огромными кривыми иглами крутят.

А ещё я подумал, что не хочу уезжать, не отпи*див обидчиков. Эх, остаться бы тут дня на два… Я бы им зубы пересчитал. Цыгане им наваляли, конечно, но не думаю, что достаточно. Отогнали, отпинав, но это не херня. Вряд ли они бы своих сильно били. Да-а-а… Сука!

Удивительно, но я взрослый, думал как молодой.

— Хм! Что старый, что малый? — подумал я. — Седина в бороду — бес в ребро.

Я и в своём возрасте замечал, что иногда хотелось с кем-нибудь подраться, но статус пенсионера и видеокамеры на дорогах и в машинах, ха-ха, сдерживал. Но кулаки чесались.Особенно, когда ездил по городу на машине. Да-а-а…

И вот, меня взяли и отп*дили толпой. И я знаю, кто это сделал. И зачем мне милиция? Сегодня не двухтысячные, с их правовыми делами, когда банальная драка в школе, выносится на суд общественности во всевозможные чаты и чревата уголовным делом. Семьдесят седьмой год… Мы, выясняя отношения, дрались почти каждый день. Толпа на толпу тоже было. Да и толпой одного тоже «мудохали», но это хулиганьё и «блатные» так поступали. У простых пацанов действовали мушкетёрские дуэльные правила.

Вот и захотелось мне остаться и наказать. За то, что у меня отобрали шанс стать чемпионом турнира СССР. Тело у меня было хорошее. Я много и с удовольствием тренировался, бегал кроссы, ходил на лыжах, лазил по скалам, плавал и нырял. Причём, плавал именно для тренировки: на дальность и скорость. Вдоль берега, естественно.

В классе восьмом, я словно прозрел и почувствовал «кайф» от того, что моё тело получало нагрузку. Мы тогда сошлись с младшим сыном тренера Николаем. Он весил под сотню, был старше меня на два года и сильнее, но я не боялся с ним бороться. Другие боялись, а я нет. Вот мы и сошлись, так сказать, характерами. Он много чего мне показал полезного. Было интересно. И после него, со «своим весом» мне бороться было легко.

— Но кто же меня тут оставит? — с сожалением подумал я. — В больницу прилечь с сотрясением? Не-е-е… Вчера нужно было симулировать. Не бывает такого сильного сотрясения, чтобы в больницу лечь, на вторые сутки.

— Как себя чувствуешь? — спросил вошедший в наш номер Городецкий.

— Нормально, — сказал я, стараясь двигать только верхней губой.

— От подачи заявления в милицию рекомендовали воздержаться, — сказал тренер. — Гапоненко уже и из МВД звонили. Из самой Москвы. Не хотят они сор из избы выносить. И, это, Миша… Посиди сегодня тут в номере. Не надо никуда ходить. Еду ребята тебе сюда принесут.

— Мы же в Москву сейчас едем, — заныл Сашка Кауфман.

— Валера принесёт, — уточнил Городецкий. — Да, Валера?

— Конечно принесу, — кивнув головой Баулин. — Могу и за пельменями сбегать.

— Молодец — похвалил тренер. — Сейчас придут обидчики извиняться и милиционер вчерашний. Он протокол о примирении сторон составит.

— Не стану я ничего подписывать, Георгий Григорьевич, — сказал я и нахмурился. — Какое, нахрен примирение сторон? Давайте я ему настучу по бубну, тогда примиримся. Не пишем заявление, так не пишем. Но примиряться я не собираюсь.

Городецкий посмотрел на меня и улыбнулся.

— Мы его подержим, а ты его…

— Не надо его держать! Отдайте мне его на пять минут!

— Он боксёр-разрядник, Миша, — улыбнулся Городецкий.

— Да мне похер, — взъерепенился я.

— Следи за словами, Михаил. Я тебе не…

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли. Вошли трое и в номере сразу стало тесно. Я стоял в дверях ванной комнаты, А все гости прошли в номер. Кауфманы и Баулин залезли с ногами на свои постели.

Кутьин младший смотрел себе под ноги и хмурился. Старший смотрел на меня с интересом,

— Вот, Михаил, — сказал старлей в милицейской форме. — Перед тобой хотят извиниться.

— Извиняюсь, — сказал Кутьин младший не особо внятно и наступила тишина.

— Ну, вот, — радостно сказал старлей. — Мы сейчас составим отказ от претензий и подачи заявления…

— Вы издеваетесь? — спросил я. — «Извиняюсь» и всё? Они меня ввосьмером отмудохали ногами, и теперь просто «извиняюсь»?

Кутьин старший посмотрел на брата и ткнул его в бок. Тот злым прищуром посмотрел сначала на меня, потом на брата и сказал:

— Пусть радуется, что цыгане его спасли.

— Ты вообще дурак, что ли? — спросил старший Кутьин.

Я развёл руками.

— Заявление писать буду, — сказал я. — Не здесь, так во Владивостоке. Уж там-то его примут, однозначно. Мне там как раз ещё больше поплохеет. Уже сейчас чувствую ухудшение здоровья. Кровь в моче была сегодня. И голова кружится. Сустав коленный болит. Наверное, мениск порвали. И шеей крутить больно. Простого одного «извини» не достаточно.

Городецкий посмотрел на меня и улыбнулся.

— А какого «извини» будет достаточно? — спросил Кутьин-старший.

Я пожал плечами.

— Не знаю, но сейчас я не готов ни разговаривать, ни что-то подписывать. Тем более, отказ от претензий. У меня есть претензии! Много претензий! Воз и маленькая тележка претензий!

Я вышел из туалета, вышел из гостиничного номера и прошёл к концу коридора, оканчивающемуся дверью на лестницу, ведущую вверх и вниз и окном. Поднявшись по ней на этаж выше, я стал смотреть через затянутое инеем стекло на улицу. Естественно, меня хрен нашли и я благополучно простоял упёршись забинтованным лбом в стекло минут тридцать, а потом спустился в свой номер. Там никого не оказалось. Я застелил кровать и лёг на покрывало, отвернувшись к стене лицом. Меня, действительно, тошнило, но, скорее, от ощущения несправедливости, чем от сотрясения.

Пришли ребята. Кауфманы, как всегда были шумны, и о чём-то между собой спорили. Увидев меня, замолчали. Вскоре пришёл тренер.

— Ты, Миша, зря обостряешь ситуацию, — сказал он. — Есть такое понятие, как общественные интересы. И сейчас для общества не нужен скандал, понимаешь? Все будут наказаны. Не сейчас, так позже, не за это, хм, преступление, так за другое. Все получат по заслугам.

Я обернулся к нему и сел. Городецкий, как всегда выглядел абсолютно спокойным и уверенным в своих словах.

— А я разве против? Зачем привязывать вчерашнее событие к турниру? Снялся я и снялся с него. А драка… Ну, хулиганы они. Напали на первого попавшегося прохожего. Делов-то… Исключить политико-идеологическую подоплёку и оставить только криминальную составляющую.

— Хм! Политико-идеологическую подоплёку? Хм! Криминальную составляющую? Ты где таких терминов нахватался?

— Хм! С кем поведёшься, от того и наберёшься! — сквозь зубы сказал я.

Хотелось есть, но я не представлял себе, как буду запихивать в рот и жевать котлетку, например. Очень захотелось котлетку.

Я подумал, что можно, в конце концов, и обезболить новокаином. А можно и не новокаином. Но нужна длинная специальная игла. Несколько игл. Ага, ха-ха! Как бы я выглядел с лицом, утыканным иголками и спокойно жующий котлеты? Хе-хе-хе… Придётся терпеть хотя бы до дома. На тумбочке стояла тарелка с молочной манной кашей.

— Во! — подумал я. — Самая для меня еда.

Городецкий увидел мой алчущий взгляд потрепал меня по волосам, торчащим из-под повязки и вышел.

— Валера, ты ещё не принёс бы каши? — спросил я. — Пока столовка не закрылась.

— Легко! — сказал он и выбежал из номера.

— Каша-малаша, каша-малаша. Мишкина каша-малаша.

Это неуёмный «шутник» Сашка исполнил, пританцовывая, что-то похожее на песенку. Я ткнул ему сомкнутыми пальцами открытой ладони под рёбра и он, охнув, отправился на свою кровать.

— Ты чего? — заканючил он, держась за левый бок.

— Вот, вроде взрослый ты пацан, Сашка, а ведёшь себя, как пятилетка, — процедил я сквозь зубы. — Валили бы вы уже в вашу Москву!

И тут зашёл Кауфман — старший.

— Всё, ребятки, поехали. Машина уже пришла.

— Мы на «Волге» поедем, а не на электричке, — сказал Сашка, показывая мне язык и сторонясь, прокрался к выходу.

— Да, хоть на вертолёте. Быстрее свалите, дышать будет легче.

Кауфман — старший нахмурился и посмотрел сначала на меня, а потом на прокрадывающегося мимо него сына и, не долго думая, отвесит ему несильный подзатыльник.

— Ай! За что⁈ — пискнул Сашка и вылетел из номера.

Игорь тихо встал и чинно прошёл мимо отца, но тот тоже одарил его значительным выражение лица.

— Отдыхай, Миша, отдыхай, — сказал он. — Ты правильно поступил. Нельзя такое спускать на тормозах.

Он вышел, а я принялся поедать манную кашу. Всякий раз просовывая ложку между едва раздвигающихся челюстей, я думал, что мог бы лишиться передних зубов. Да и челюсть могли бы сломать, суки.

Кость у меня была какой-то особой крепкости. Так знакомый дантист сказал, сначала, когда долбил мне корни, а потом, когда затупил несколько буров. Да и бругие кости у меня были плотные и тяжёлые. Тело моё не имело плавучести. В пресной воде на поверхности вообще не держалось, а в море, только за счёт воздуха в лёгких. Сколько меня в жизни били и ломали, но перелома ни разу не было. И рука была тяжёлой. Да-а-а…

Была? Тяжёлая, мать её, сейчас рука, но фиг ли толку? Ударные поверхности не подготовленные, а их даже за год не подготовить. Года три надо, если осторожно и постепенно. Работать и работать. Работать и работать. И, честно говоря, я-то «зайчился» перед тренером, а сам понимал, что против боксёра-разрядника мне не выстоять. Тем более ещё и самбистом.

Покушав кашки и поняв, что придётся перемалывать всю пищу, я снова завалился на кровать. Валерка сказал, что пойдёт смотреть борьбу. Григорьевич попытался уговорить меня сходить в поликлинику провериться, но я отмахнулся. Он ушёл, а я со спокойным сердцем заснул. Мне, действительно, не хотелось участвовать в первенстве союза.

— Попал под лошадь, — мелькнула в голове фраза из «Двенадцати стульев».

Я улыбнулся, облегчённо вздохнул и потянулся. Тело моё благодарно отозвалось лёгкой истомой. Совсем немного я просто полежал, ощущая приятную тяжесть в желудке и очень быстро заснул.

* * *

— Хватит дрыхнуть, — разбудил меня девичий голос.

Сначала я почувствовал приятный розовый аромат, потом, открыв глаза, увидел чьи-то коленки в джинсах. Это

— Что, решил сняться с соревнований? — спросила она и тут же, увидев моё лицо во всей красе, сказала. — Ух, ты! Понятно.

Рядом с ней сбоку от стула, на котором она сидела, на полу стояла большая дорожная сумка.

— Тут десять штанов и немного польской косметики. Там же опись с ценами. Веди журнал учёта. Приход, расход…

— Ты, что, бухгалтер? — спросил я. — Тебе, вообще, сколько лет?

— Я не бухгалтер и мне восемнадцать лет, — ответила Зара.

— Зачем мне учёт? — спросил я.

— Ну, как, должен же ты знать, сколько я тебе отдала.

Я покрутил головой, а потом пожал плечами.

— Мне же с этого, — я показал глазами на сумку, — ничего тебе отдавать не надо?

— Нет, конечно. Это в счёт моего долга!

— Ну, вот. Долг твой, ты и считай.

Она всплеснула руками.

— Ты невозможный! Так же нельзя! Всё требует счёта!

— Честное слово, мне этого вполне достаточно…

— Ты сейчас доиграешься, что я и вправду, посчитаю, что тебе больше ничего не должна.

Она посмотрела на меня с прищуром.

— Как пожелаешь, — сказал я и дёрнул плечом.

— Ты невозможный. Это ты мне должен сказать, достаточно или не достаточно…

— Ты же слышала, сколько там было денег, вот и считай сама.

— Да, откуда у пенсионера может быть сто тысяч рублей⁈ — воскликнула Зара.

— Ты забыла, что у нас был капитализм. И я не всегда был просто пенсионером. У меня были очень приличные зарплаты и даже свой бизнес, который я вовремя свернул.

Я не врал. Всё так и было. На любом полиграфе меня проверяй-перепроверяй и не подкопаешься. Другое дело, что я те деньги потратил. На машину, на квартиру, детям, жене, внукам…

Зара вздохнула.

— Ладно. Не такие уж это большие деньги, — сказала она, а я мысленно охнул.

— Хрена себе, небольшие. Сто тысяч сейчас? — подумал я. — Хотя… Это всего три мерседеса. Но десять «Жигулей» и сорок годовых зарплат моего отца. А если получится их приумножить спекулируя, то вообще нормалёк.

— Посмотришь? — спросила она.

— Конечно посмотрю, — сказал я, поднялся с постели, прошёл к входной двери и запер её на ключ.

Потом взял сумку, поставил её на свою кровать и раскрыл молнию. В ней лежали двумя стопками джинсы.

Сердце моё затрепетало. Здесь у меня ещё не было настоящих джинсов. Недавно мама где-то купила мне «джинсовый костюм» но он был такой стрёмный, и так жутко вонял индусами, что я его, надев пару раз, положил далеко-далеко.

А тут лежала «фирма» и это чувствовалось даже по запаху, который даже не смешивался с запахом польской косметики.

— Деним, — сказал я, потрогав ткань и вывернув штанину на внутреннюю сторону. — Настоящий деним.

— Откуда ты так разбираешься в тканях и в джинсах? — удивилась Зара. — Ты знаешь, чем отличается «деним» от «джинсы»?

Я кивнул головой, но не стал ей рассказывать, о том, что для денима красят в индиго нить, которая идет на «основу», а джинсу ткут из белых нитей, а потом «основу» красят. Поэтому джинса немного жёстче. А деним лучше тянется по диагонали и поэтому лучше «сидит» на фигуре.

— Сверху твой размер, а ниже — чуть поменьше. Для ваших девчонок

— У нас девчонки, о-го-го, какие, -усмехнулся я, вспомнив Наташку Дыбу, или Ольгу Фролову. Жопастенькие, да, ха-ха-ха…

— Давненько я не щипал их за попки, — подумал я. — Но, в основном, да. Основная проблема джинсов для девчонок — талия. Но это пусть заморачивается кто-нибудь другой.

Достав верхние штаны я зашёл Заре за спину, сдёрнул свои спортивные штаны и махом влетел в джинсы. Ткань приятно облегла нижнюю часть тела. Пуговица застегнулась с некоторым трудом, но это нормально. Растянутся. Я сделал несколько шагов. Штанины зашуршали, словно были сделаны из жести.

Зара оглянулась.

— Ну, вот, на человека стал похож. Повернись ка…

Я повернулся к лесу передом к ведьме задом.

— Симпатичный у тебя попец, — произнесла Зара бесстыдно.

Я обернулся и посмотрел на неё. Цыганка смотрела на меня. Я подумал, что с удовольствием бы взял долг натурой и, наверное, что-то промелькнуло в моих глазах или она читала мои мысли, но Зара улыбнулась. Цыганка шагнула мне навстречу и мы почти соединились. Она стояла чуть откинувшись назад и не касалась меня грудью. Глаза её были слегка прищурены.

Зара приоткрыла губы и еле заметно провела по нижней губе кончиком языка, а потом чуть прикусила нижнюю губу.

— Ты, наверное, ещё и не целованный, — предположила она и её левый глаз почти совсем прикрылся ресницами. Как у кошки. И я только сейчас обратил внимание на то, что ресницы у неё были огромными, словно крылья бабочки-махаона.

— Поцеловать тебя, что ли? — словно раздумывая, произнесла Зара.

Я стоял затаив дыхание и сам тоже вроде как прикусил нижнюю губу, а на самом деле смочил пересохшие губы. С трудом заставив себя дышать, я стоял и молчал, стараясь не выказать бурлившие во мне эмоции. Юношеские гормоны, даже не бурлили, а вырывались из меня гейзером. И спасибо плотной ткани штанов и молнии «зиппер», хе-хе-хе…

Я не шевельнулся ей навстречу. Зара улыбнулась.

— Крепок ты, парнишка, — сказала она. — И откуда ты такой взялся?

Я шевельнул бровями, вопрошая.

— Хм! Мало кто от моих чар не падает, — сказала Зара. — А ты не упал. Хм…

Она посмотрела на меня, наклонив голову на правую сторону.

— А взял бы меня, если бы отдалась?

Я подумал и покрутил головой. Она расширила глаза и спросила удивлённо:

— Почему?

— Ты же ведьма, — сказал я. — Значит — чужая невеста. А становиться соперником того, о котором не говорят, я не хочу.

— Фр! — фыркнула Зара и как-то вся дёрнулась.

— Выдумки всё это! — проговорила она.

Я пожал плечами. И прошёл к шифоньерному зеркалу, открыв дверную створку платяного шкафа.

— Тебе ещё бы рубашечку, — проговорила Зара так «мечтательно», словно мы были с ней близки.

Я обернулся к ней и усмехнулся.

— Мне много чего нужно. Но это я уже у себя во Владике прикуплю. Там у нас этого добра на барохолке, хоть жопой ешь. Япония рядом. Были бы деньги. А вот джинсы японские — гавно.

Я подумал-подумал и сказал.

— Понимаешь, у меня «там» всё было: и машина, и квартира. А в квартире хорошая обстановка, японская техника: холодильник, микроволновка, кофемашина, два плоских телевизора с кинотеатром, музыкальная установка. Хорошая гитара. И не одна… Да всё у меня было. А сейчас этого ничего нет. Даже не знаю, как без этого всего обходиться? В магазинах любые товары. Фрукты, овощи и зимой и летом. Колбас двадцать видов, сыров столько же. Я, вот, привык к заварному кофе определённой марки с сыром и жареным миндалём по утрам. Кофемашина из зерен любое кофе варила. А летом я ездил купаться на Шамору на машине. Поехал, покупался и назад. А сейчас? Правда сейчас и у меня напротив дома можно купаться. Но там ведь была куча кафешек, где можно было посидеть, на солнце пощуриться, шашлык съесть. Сейчас такого нигде нет. Понимаешь? Мне этого ещё пятьдесят лет ждать.

Зара стояла и задумчиво морщилась. Потом вздохнула и подняла на меня свои карие глаза.

— Но теперь у тебя новая жизнь, — неуверенно сказала она.

— Это очень трудная новая жизнь, Зара. Очень трудная.

Глава 9

— Пошли в кафе, — сказала вдруг она и тут же добавила. — Мороженного поедим.

Я удивленно захлопал глазами.

— В таком виде? — спросил я поводя по кругу глазами, вроде как описывая ими себя.

— Да кому какое дело? Может ты на горных лыжах упал…

Я усмехнулся и подумал:

— А и действительно. Мороженого я бы поел.

— А пошли! — сказал я. — Далеко?

— У меня машина. Да и не далеко. Городок у нас маленький. Но всё равно.

Я осмотрел Зару и понял, что сегодня, без своих юбок, на цыганку она совсем не похожа. Девчонка и девчонка.

— А поехали, — сказал я.

Мне очень хотелось пройтись в джинсах. Я, честно говоря, и в своём времени, тосковал по старым джинсам. Новые дырявились максимум за два года. Между ног протирались до дыр. А старые «Ливаёс» я носил лет десять, а потом сдуру сделал из них сильно короткие шорты. Ну, очень сильно короткие. Хе-хе… Садиться в них было попросту неприлично, ха-ха-ха…

Моя клетчатая байковая рубашка вполне себе походила на «ковбойку» и очень гармонировала с джинсами. Зара аккуратно отпорола картонные бэйджи и…

— Тулуп у тебя… Рабоче-крестьянский, — сказала Зара морщась. — Выходи без него. В машине у меня для тебя джинсовая меховая куртка.

Я с удивлением глянул на девушку.

— Да! Я заранее решила пригласить тебя в кафе и там нас ждут мои дяди. Они хотят поговорить с тобой о будущем. Пошли-пошли. Не бойся ничего.

Я не стал говорить, что ничего не боюсь. Я всю жизнь боялся цыган и ведьм,точно зная, что они существуют. У моего близкого друга первая тёща была настоящая ведьма. И это не фигура речи.

Мы сели в тёмно красную машину с парными круглыми фарами. В моделях «Жигулей» я не разбирался ни тогда, ни сейчас. Не болел я машинами, как некоторые мои друзья-товарищи по школе, как, например, Костя Швед, который только и рисовал эти машинки. Наверно, потому, что «Жигуль» у них свой был. Вот он и мечтал на нём прокатиться и такой же иметь.

А я не мечтал ни о машине, ни о мотоцикле. Я мечтал о хорошем магнитофоне и проигрывателе. Я болел музыкой и в юности, и в старости. Хотя уже не так сильно. У меня и проигрыватель виниловых дисков в будущем был, и отличный современный усилитель с охренительнми колонками с золотыми проводами. И, соответственно, имелись и фирменные «старые» виниловые диски. Их и тогда можно было купить, и не очень дорого, кстати. А фонотека у меня была! Мама дорогая! На любой вкус и цвет. Коллекционировал я, короче, всё, что когда-то выходило из музыки. Шнягу всякую и бывшие плёночные концерты, имел в цифровых копиях, а лучшие образцы, только в виниле.

А здесь у меня был четырёхдорожечный магнитофон «Иней — 302» и он был даже не стерео, блин.

— Ну, ничего, — подумал я. — Мы это скоро поправим.

Ехали мы не долго. Городок точно был не очень большим. Примерно на триста тысяч жителей.

Мы подъехали к пятиэтажному дому на улице Кирова в нижнем этаже которого расположилось кафе-стекляшка, с вывеской «Бар Центральный». Внутри были стены из зеркал и много света. Я глянул на часы.

— Четырнадцать тридцать, — отметил я.

Зара кому-то кивнула и быстро-быстро провела меня через пустой, пока ещё, зал куда-то в уголок, где открыла дверь. В неё мы и скользнули. Помещение оказалось не очень большим с одним, залепленным разноцветными геометрическими фигурами из прозрачной плёнки, окном.

В помещении, за столом на «п-образном» диване сидели и курили двое мужчин. Оба они были одеты в пиджачные пары синего и серого цвета. Мужчины были примерно одного возраста. На вид им было что-то около сорока лет. У одного на лице имелась небольшая бородка с усами, у другого на лице были только усы и ими он слегка походил на какого-то из братьев Меладзе. Не смог я сейчас вспомнить, на какого.

Нас встретили, привстав и протянув мне ладони для рукопожатия. Молча, между прочим, протянули. Мы присели на диван с его другой стороны: Зара ближе к ним, а я на «короткую сторону».

— Тут отличные беляши, — сказала Зара, но тут же приложила ладонь к губам. — А-а-а-а… Мы же пришли поесть мороженого.

— Тут вкусно пахнет кофе, — сказал я. — Я бы выпил.

— Тут очень хорошо варят кофе по-турецки, — сказал цыган с бородой. — В турке на песке.

— Мне кофе, мороженное и молочный коктейль, — сказал я.

— С каким наполнителем? — спросила Зара и добавила. — К кофе лучше подойдёт шоколад.

— Согласен, — сказал я. — Жаль здесь нет апельсинового сока.

— Здесь есть апельсиновый сок, — сказала Зара.

Я удивлённо «вскинул» брови.

— Тогда мне два, — сказал я. — Со льдом.

Появился официант. Зара ему быстренько всё повторила. Её родственники заказали кофе.

— Тебя не затруднит немного рассказать о себе? — сказал цыган с бородой. — Ты сказал Заре, что пришёл из будущего. Как такое возможно?

— Вы меня спрашиваете? — спросил я и хохотнул. — Вы вон её спросите. Я-то в

— Ну, это понятно, — махнул рукой спросивший. — Из какого времени ты перенёсся? Год какой там был?

— Год был две тысячи двадцать шестой, но извините за невольную грубость, хотел спросить, а не могу ли я не отвечать на ваши вопросы? Тем более, что Зара уже пошарила меня в голове, и на многие вопросы и сама может ответить. Да, Зара?

Девушка пожала плечами и поморщилась.

— Что? — спросил я, прикладываясь к принесённому только что стакану с апельсиновым соком.

— Я не всё поняла. Вернее, я ничего не поняла. То, что у тебя память заполнена событиями того времени я поняла, а понять не смогла.

— Нас интересует что там было? — сказал усатый родич. Вернее, что там будет. Ты говорил, что капитализм наступит? Когда?

Я даже рассмеялся.

— Ну, вы даёте, — наконец-то отсмеявшись, сказал я. — А вы не думаете, что такая информация дорогого стоит? С какого перепугу я стану её с вами делиться.

Бородатый посмотрел на меня так, что у меня по спине пробежали мурашки.

— С какого перепугу, говоришь? — сказал и хмыкнул бородатый. — Хочешь, значит, перепугаться? А не поздно будет? Мы пока с тобой по-хорошему говорим.

— Дядя! — тихо сказала Зара. — Ты же знаешь, что он мой?

— Нихрена себе расклад, — сказал я. — Вы меня уже расписали, что ли? В карты выиграли?

Зара встрепенулась и посмотрела мне в глаза.

— Ты не правильно понял. Я просто не хочу, чтобы они с тобой говорили в таком тоне. Чтобы угрожали… Не обижайся. Они не привыкли, чтобы кто-то им отказывал.

— А я не привык, чтобы со мной разговаривали с угрозами. У меня тогда совсем желание говорить пропадает. Уж извините. Так воспитан. Нет, я просто встану и уйду. И на тему будущего я говорить сейчас уже не хочу. Вы мне всё желание, которого и не было, в общем-то, отбили.

Вот за это я и не любил цыган. Они словно жили по ту сторону добра. Зарезать человека им было, что высморкаться.

— Ладно! Извини! Я погорячился! Правильно говорит Зара, — не привык что мне отказывают.

— Кто же вы такой, извините, что к такому привыкли?

Зара вздохнула и нахохлилась.

— Я, что-то вроде президента у всех цыган Советского Союза. Про президента Соединённых Штатов Америки слышал?

Я кивнул.

— Так вот, где-то рядом…

Я пожал плечами. Не слышал я о цыганских королях. Хотя… Воров короновали, может и это коронованный король? Я знал воров грузинских, армянских, азербайджанских. Может и это такая же схема?

— Ну, в любом случае, я не ваш подданный, чтобы подчиняться вам, — сказал я. — При всём уважении.

Бородатый помолчал, а потом сказал.

— И сколько там тебе было лет? Зара говорит — шестьдесят пять?

Я кивнул, попивая кофе, который и вправду был хорошо сваренным, но не лучше, чем в моей кофе-машине ценой в семьдесят тысяч рублей.

— Ну, и как тут тебе? Хорошо в молодость вернуться? — он высокомерно усмехался.

— Чего хорошего? — спросил я. — Сидел бы я сейчас перед тобой в своём виде, как бы ты со мной разговаривал? Я ведь тоже непростым пенсионером был в свои шестьдесят пять.

Я намеренно перешёл на «ты», чтобы сбить спесь с этого, хм, «королька». Левая бровь у него вздёрнулась, а правая нахмурилась.

— Не важно, кто кем был когда-то, — наконец сказал он. — Важно, кто ты есть здесь и сейчас.

Я хмыкнул.

— Но ведь здесь и сейчас перед тобой тоже не простой шестнадцатилетний пацан сидит. Я знаю такое, что ты душу продашь.

Бородатый растянул губы в улыбке, но глаза его зло блестели.

— Например? Или снова откажешься говорить? Ты сейчас по лезвию бритвы идёшь. За неуважение можешь и попасть.

— Уважение — понятие обоюдное. Как сказал классик: «Ты меня уважаешь, я тебя уважаю, значит мы уважаемые люди». А когда один рожу кривит, другой тоже не обязан его уважать. Говорю же, я не твой подданный, Король, чтобы ты мной понукал.

Родственники Зары переглянулись.

— А на счёт «например», скажу, что знаю, когда денежные реформы объявят. И когда на них можно будет в буквальном смысле озолотиться. Кучу бабла поднять…

— И когда? — спросил «король».

Я на него посмотрел, удивлённо вздёрнул неповреждённую левую бровь и промолчал. Дядьки снова переглянулись.

— Ты сказал «реформы». Их что, несколько будет?

— Несколько, — я кивнул. — Да и когда СССР рухнет, тоже можно неплохо подняться. Деньги нужны будут большие. И можно будет скупить целые заводы за бесценок. Земли. Колхозы и совхозы.

— Красиво поёт, — сказал бородатый, обращаясь к брату. — Отпустим его, наверное.

— Ещё бы вы не отпустил, — сказала Зара.

— Рот закрой, женщина, — спокойно сказал бородатый, и Зара мгновенно замолчала.

— Ещё есть один к тебе вопрос.

Цыган прервался.

— Меня попросили передать, что с тобой хотят поговорить на счёт вчерашнего происшествия. Там наши ребята вступились за тебя, а им сейчас угрожают возбуждением уголовного дела по факту нападения и избиения. Не справедливо это, согласись?

Я не отреагировал.

Брови у «бородатого» снова асинхронно дрогнули.

— Не надо писать заявление в милицию, — сказал он. — Это моя личная просьба. Да и тебе это может боком выйти. Так ты один, вроде, был, а если с нашими ребятами, то в группе. Развернуть они могут на сто восемьдесят градусов. Встречное заявление подадут, что это ты на них напал в группе с нашими. А к цыганам сам знаешь, как относятся.

Сразу стало понятно, что ситуация двоякая и при правовой поддержки я из потерпевшего могу превратиться в обвиняемого. Пока я долечу до Владивостока и дойду до милиции, здесь уже закрутится дело. Цыган возьмут, а они сделают меня паровозом.

— Я понял. Не буду заявлять.

— Хорошо. Надо написать отказ от претензий.

— Тогда и тот пусть тоже пишет отказ от претензий, — сказал я.

Цыгане переглянулись.

— Логично, — сказал «бородатый» и встал из-за стола. — Пойду, позвоню. Они моего звонка ждут. Сейчас подъедут.

Я попытался скривиться, но не смог.

— Так и гримасничать разучусь, — подумал я.

* * *

Мы стояли друг против друга с написанными собственноручно «отказными» листами. У Вовки на лице тоже имелись следы

Мы обменялись нечего незначащими «вертельными грамотами». Решение, вообще-то, по причине нашего несовершеннолетия, принимают родители, поэтому эти бумажки, как говорят юристы, «ничтожны». Ну, да ладно. Цыгане проследят, чтобы всё было по понятиям, а я уже ломать копья расхотел. Во-первых, не хотелось ссориться с цыганским «королём». Нафиг, нафиг… Во-вторых, они мне тогда действительно помогли, а такой человек просто так бы не просил, если бы не ждал проблем.

— Извини, — сказал Кутьин младший, — но ты сам виноват. Зачем так грязно боролся?

— А зачем меня по голове трубой бить? — спросил я, удивляясь его упёртости.

— Это не я, и не мои друзья, — сказал Кутьин.

— Ну, и не я, и не мои друзья, — сказал я, пожимая плечами.

На том и разошлись.

Глава 10

Джинсы «Монтана» я знал хорошо. И носил такие, купленные в магазине «Берёзка», и потом видел на торговых рынках в «девяностых». Однако тогда мы думали, что они американские. Позже, почитав про «Монтану», я узнал, что джинсы производит небольшая германская фирма, расположенная в Гамбурге и почти обанкротившаяся в восьмидесятых из за высокой себестоимости. По этой причине производство перенесли в Польшу. Однако качество от этого не проиграло. Кстати, сначала у «Монтаны» была двойная строчка, а с переводом производства в Польшу — тройная и увеличилось количество медных «аксесуаров». Через Польшу «Монтана» и на советский рынок попала, появившись в «валютных» магазинах. Фактически, фирма работала только на СССР и страны Варшавского договора.

Зная это точно, я не стал спорить с Зарой. Качество штанов, которые она мне отдала в счёт «долга», было отменного качества и по фактуре, и по изготовлению. И мне, действительно, больше нравились брюки с «глубокой» посадкой. Не то, чтобы мне «там» не хватало места… Но… Не любил, когда, хм, трётся. А Зара угадала, да… Молодец, девчонка. Угодила.

Все из кафе ушли, а мы с Зарой решили ещё посидеть вдвоём. Зара предложила покушать, а я, после того, как она немного «поколдовала» с моим лицом, согласился. Зара, как и вчера, прикоснулась к лицу ладонями, зайдя сзади, когда я пересел на один из высоких стульев, стоящих в «кабинете» вдоль стенки и снова попросила меня ей помочь.

Как и ожидалось, боль ушла, и я с удовольствием проглотил два очень вкусных и сочных беляша. Оказалось, что «кафешка» ими славится. К беляшам нам подали куриный бульон с яйцом, которое я превратил в мелкодисперсное состояние и с удовольствием выпил.

Апельсиновый сок я очень любил и спросил у официанта, не продадут ли они мне бутылку. Официант ответил, что сок не в бутылках, а в банках, но им «и самим мало». И вообще, сок только для коктейлей, а мне принесли в знак уважения к ушедшим гостям. Я лишь пожал плечами.

— Любишь апельсиновый сок? — спросила Зара.

— Привык к нему, — соврал, вздыхая я.

В последнее время в своём мире из-за повышенного сахара соки я не пил. А раньше да, любил апельсиновый сок и сок манго. Вот и добрался до бесплатного, хе-хе-хе…В этом деле мне позволялось многое из того, в чем приходилось ограничивать себя раньше. И это радовало и вселяло оптимизм однозначно. А со школой как-нибудь справлюсь.

Я, кстати, уже придумал, как буду стравляться со школой. Во-первых, засяду за учебники, а во-вторых, мы уже писали ответы на экзаменационные билеты и я их собирался превратить в шпаргалки. В институте я стал «мастером спорта» по списыванию. Каких я только шпаргалок не придумал за пять лет учёбы… Даже симпатические чернила изобрёл.

Не любил я учиться. Не интересно было. Хотел всё время тренироваться и больше время проводил в спортзале, чем за книжками и лекционными тетрадями. А в этой жизни решил, что так и пойду по линии спорта. И пусть прежние потомки меня простят, если прошлая жена не обратит на меня внимание и они не родятся. Но ведь родятся другие, а может быть и те же самые. Теперь я точно знал, что переселение душ существует, а заниматься тем делом, которое мне не нравиться не хотелось.

Да и не моё это, быть механиком. Хоть технологического, хоть любого другого оборудования и механизмов. Руки у меня, не под то заточены, как показала жизнь. Не любил я механизмы, а они поэтому не любили меня. Друг называл меня «бас киллер», потому, что автомашины, на которые я садился, долго не жили. А вот компьютеры и сетевая техника — наоборот, при мне пахала, а без меня замирала. Друзья компьюторщики, по этим признакам, признавали меня за своего и говорили, что у меня есть «сила». Тоже самое мне сказала и Зара. Интересно, это одна и та же сила, или нет?

Об этом размышлял я, поедая беляши и запивая их бульоном с мелкодисперсным яйцом. Мы с Зарой больше молчали. Говорить, в принципе, нам было не о чём. Не было у нас общих тем для разговора. Она попыталась было предложить мне совместный бизнес, но я отмахнулся и она замолчала.

Когда я зашёл в гостиницу, в фойе столкнулся с Городецким.

— Ты где был? — спросил он.

— Вопросы решал с Кутьиными, — сказал я. — Пригласили. Упросили подписать мировую.

— Подписал? — вскинув густые чёрные брови, спросил тренер.

— Подписал, — кивнул я.

— Пожалел или купили? — он показал пальцем на мою обновки в виде куртки и джинсов.

— Пожалел, — вздохнул я. — А это… Тётка у меня здесь живёт. Она купила. Родители потом рассчитаются. Она и матери передала кое что…

— Тётка? Ты не говорил.

— А зачем?

Городецкий распахнул полу куртки и, увидев настоящую «цигейку», покивал головой.

— Хорошая вещь. Качественная и красивая. Получше твоего тулупа будет.

— Получше. — согласился я.

— Как самочувствие? — поинтересовался тренер.

— Так же, как и утром, — пожал плечами я.

— Значит — замирились?

— Замирились.

— Это правильно. В номер?

— Да. Пойду полежу.

— Ну, пойди-пойди, полежи. Поспи. Во сне раны быстрее заживают По себе знаю.

И я это тоже знал, а потому, придя в номер, разделся до трусов и залез под одеяло.

Я проснулся от гнусавого голоса Сашки Кауфмана.

— Ух ты, какие штаны, — произнёс он на

— Там уже нет, — ответил я заученной фразой. — Положь вещь!

— Дай померить.

— Маленький ещё. Положь, говорят.

— Слушай, — донёсся из «прихожей» восторженный голос Игоря. — У него и куртка джинсовая меховая.

— Покажь! — вскрикнул Сашка и метнулся назад к входной двери не выпуская мои штаны из рук.

— Вот, дебилы, блять, — сказал я, сел на кровати и влез в спортивные штаны. — Не вздумайте на себя напяливать. Поубиваю.

Тоже войдя в «прихожую», я отобрал у Кауфманов свои вещи и вернул на свои места: куртку повесил в шкаф, а джинсы, буквально вырвав из цепких рук Сашки, отнёс в комнату сложил и положил в сумку, где раньше лежала спортивная форма, которая перебазировалась ко всем джинсам.

— А что это за сумка? — спросил Сашка.

— Тётка передала гостинцы для родителей и джинсы с курткой принесла.

— Ни хрена себе у тебя тётка! А в сумке что?

— Ткань. У меня мать сама себе шьёт.

— У нас тоже шьёт, — сказал Игорь.

Сашка пощупал сумку.

— Грабли убери! — прикрикнул я и пнул его прямо в кобчик.

— Ты чо⁈ — вскрикнул он, подскакивая.

— Ты же не понимаешь нормального обращения и человеческого языка. Ещё раз грабли к моим вещам протянешь, поломаю.

Игорь тоже пнул брата.

— Да что вы. Пошутит нельзя?

— Иди в цирк и там шути, — сказал я сурово. — То же мне шутник выискался.

Какие они, всё-таки разные, братья Кауфманы. Игорь серьёзный и спокойный, а Сашка дёрганный. Наверное, от врождённого дефекта речи, который, суть — болезнь от нервов. Вот он и подавлял свой комплекс излишней эмоциональностью и шутками-прибаутками. Так-то они были нормальными парнями, это просто я стал «немного» взрослее и от того несколько, хм, предвзятее.

Пришёл Валерка. Я про него и забыл.

— Эх! Жаль, Мишка, что ты не боролся. Ты бы точно в призы вошёл.

Я посмотрел на него и насупился.

— Не сыпь соль на раны, — сказал я. — И так на душе тошно.

На сердце и вправду было неспокойно. Я психовал, поэтому Сашка и получил «поджопник». А ещё, а чувствовал, что влюбился. Имелось у меня такое подозрение, да… Мысли были заняты Зарой и то и дело вспоминались ей слова: «Взял бы меня?». Хм! Взял бы конечно, и не раз, и, даже, не два. Я-то помнил себя в молодости. Как говорил Жванецкий Михал Михалыч: «Нам только давай, особенно, если красивая женщина»… А Зара была… Ах, какой! Но, млять, цыганкой. А я цыган боялся, и понял, что и сейчас опасаюсь и дел бы с ними никогда не имел, если бы не этот, хм, случай.

Отбросив мысли о Заре, я снова залез в постель.

— Валер, принесёшь мне чего-нибудь?

— Конечно! Без вопросов!

Заглянул старший Кауфман с Городецким и все мгновенно «испарились», а я задумался: «Куда деть тулуп?». Не везти же его домой? Я «ломал голову» до того момента, когда вернулись с ужина пацаны. Елось мне на удивление легко. Нижняя губа совсем не кровила. Зара хорошо поработала, да…

— Слушай, Мишка, — сказал, вдруг, Игорь. — А ты что со своим тулупом будешь делать?

— Как, что? — удивился я. — Носить. Гулять в нём буду.

Да, я в нём, и гулял, собственно. Он у меня был для всех случаев жизни.

— А не продашь? Я бы здесь его и купил. Мы пол Москвы объездили. Думали мне купить что-то тёплое, но так и не нашли. Видишь, я специально в лёгком польтеце приехал, думали, что купим здесь. Я нет ничего. Или дорогое или не то… А я уже замучился мёрзнуть. Такой дубак стоит…

— Не то пальто, хи-хи-хи, — сказал и прохихикал Сашка. — И ботиночки на тонкой подошве.

Я глянул на него и он заткнулся.

— Хм. Если холодно, можешь поносит его до Владика. А продать не могу. Сам понимаешь, у родителей спросить надо. Может отец носить будет. Родители говорили, что обшить его можно тканью. Покрыть. Извини, дружище. Приедем, я спрошу батю. А так… Бери, конечно, носи, пока.

Было видно, что Игорь и этому обрадовался. В моде у пацанов тогда были тулупы. Почему? А то их, пацанов, знает. Еще год назад были в моде кирзовые сапоги, ха-ха… У меня и сейчас для гулянки зимой они стоят под вешалкой в прихожей. А что? Удобно! Накрутил портянки влез в сапоги и снег не попадает, как в ботинки. Ноги сухие. И если собьёшь не жалко.

Пацаны отметили, что я жевал уже увереннее и Сашка пошутил, что на мне заживает, как на собаке. Я только хмыкнул и одарил его многозначительным взглядом. Приедем домой я ему покажу на тренировке где раком зимуют. Закручу его в «салазки» и устрою «Кузькину мать»… Да, я его замучу, зашахую… Да, мне бы только в дамки провести!

Рано утром мы уехали в Москву, где по прибытию, добрались до Красной Площади и заняли очередь в Мавзолей. Мне это было не интересно, но не отрываться же от коллектива?

Было морозно, но моя куртка согревала. Она хоть и была короче тулупа, но зад прикрывала и, при желании, затягивалась поясом. Игорь тоже расплывался как намазанный мёдом. Я, в джинсах и куртке чувствовал себя пижоном-иностранцем и немного стеснялся. Просто, люди вокруг были одеты не очень броско и я по сравнению с ними выглядел вызывающе. Милиционеры так и крутились возле нашей группы. А один подошёл и похлопав по топорщившемуся моему тулупу, в который был одет Игорь, спросил:

— У вас там нет ничего?

Ха-ха-ха… Там, да-а-а, можно было спрятать и пулемёт «Максима» со щитком и «цинк» с патронами, хе-хе…

Помниться в той жизни, так облапывали меня. А потом я, подойдя ко входу в мавзолей спросил, глядя на две буквы, обозначенные на погонах у солдат, стоящих в мавзолее в карауле:

— А что такое «гэбэ»?

Солдат отмер, посмотрел на меня укоризненно и сказал таким шёпотом: «Тихо!», что я его до сих пор, этот шёпот, помню.

Сейчас я спрашивать ничего не стал, так как знал, что такое «ГБ». Мой тогдашний вопрос характеризовал меня негативно. Я и тогда не испытывал трепета, при посещении мавзолея. Не испытывал его и сейчас, но делал вид, что сосредоточен и заинтересован. Вещи мы

Просмотр мумии Ленина был последним эпизодом нашей киноэпопеи. Дальше всё прошло стандартно: автобус, аэропорт, самолёт, перелёт. При посадке меня спросили по поводу лица и головы. Сказал, что упал на горке, при спуске на лыжах.

— Я упала с самосвала, тормозила головой? — спросил старший сержант.

— Что-то типа того, — сказал я со вздохом и пошутил. — Попал под лошадь.

— Под какую лошадь? — насторожился милиционер.

— Шутка-шутка, — сказал я, вспоминая, что с ментами шутить опасно. — На горке упал, сказал же.

Во Владивосток прилетели утром. Добрались до железнодорожного вокзала на автобусе-экспрессе. Там Кауфманы с тренером взяли такси и уехали. Мы с Валеркой сели в автобус с номером тридцать один и поехали тихой сапой в наш «аул». Баулин вышел чуть раньше, а я на «Энерготехникуме». Спустился пешком мимо четырёх пятиэтажек и детского садика к морю и вот я дома. Да-а-а… Дом — милый дом…

Пока ехал и, особенно, когда шёл «последние» четыреста метров пешком, сердце стучало, словно мамина швейная машинка. И мысли крутились вокруг вего этого самого: мама, швейная машинка, отец, радиоприемники, телевизоры, тётки и дядьки. Все молодые, здоровые и… живые.

Когда я открыл дверь своим ключом, простую, деревянную дверь, простым плоским двусторонним ключом, и вдохнул забытый, но моментально вспомненный запах, я едва не «поплыл» Хорошо, что дома никого не было, а так бы, разрыдался бы при виде родителей, наверное.

Я прошёл в левую комнату, служащую залом и мне спальней. Покрашенный жёлтой краской, покрытый аргиллитом пол сиял в лучах полуденного солнца. Скоро мы купим палас, почти такого же жёлто-оранжевого цвета. Шикарный палас,на котором было удобно лежать между двумя музыкальными колонками, подложив под голову плюшевого медведя, подаренного двоюродной сестрой, и слушать «Оксиджен» или что-нибудь из «Тэн СиСи».

Пока нет ни паласа, ни нормального магнитофона, ни колонок, а «Оксиджен» Жана Мишеля Жара уже есть, но у меня его ещё нет. У меня ещё много чего нет, подумал я и, глянув на магнитофон «Иней», вздохнул.

— Может, поставить на него стерео-головку? — подумал я. — Или купить «усилок» с колонками и «Ноту»?. На нормальную технику я ни с каким джинсами не заработаю. Не думаю, что Зара станет и дальше выплачивать мне «репарации». Уехал я и долг вместе со мной. Тем более, что и других «дыр», которые нужно заткнуть, хватает. Да и просто оставить деньги желательно. Или джинсы оставить. Зачем их продавать сразу? Во первых — подозрительно. Менты вычислят запросто. Менты или бандиты. Но куда их, пока, деть, штаны? Не дай Бог мать увидит, эту кучу.

В квартире у нас всегда была идеальная чистота и нигде ничего лишнего не стояло: ни коробок, ни сумок. Только в шкафах. Диван у меня был в виде тахты, а не «раскладушка», куда можно было в внутрь напихать чего угодно. Под кроватями ни пылинки, ни соринки, ни… Э-э-э… Чемодан с инструментом папиным был, да. На обоих балконах тоже всё «принайтовано» на своих штатных местах, как на подводной лодке. Антресоль? Тоже не вариант.

— Вот же, блин! Купила баба порося! — проговорил я сам себе и выложил «товар» в постельную коробку моей тахты «Ладоги». Там и я мог бы поместиться и, ради шутки, помещался.

Я, не поднимая «ящик», уложил их вдоль всей стенки и получилось, что когда я расстилаю постель, раскручивая простынь с одеялом, штаны оставались закрытыми.

— У, какой я молодец, — подумал я.

У нас была старая стиральная машинка «Приморье» с вертикальной загрузкой белья. Без центрифуги с ручным через валики отжимом. Вот что покупать надо в первую очередь. Как стирка, так проблема с этим отжимом. Машинка стояла в коридоре и, когда стирали, начиналась эпопея. Воду залей, воду слей. Правда, вспомнил я, примерно год назад папа убрал в ванной раковину и поставили машинку вместо неё. Хоть заливать воду можно было через шланг. Но сливали грязную воду всё равно в тазик.

Говорят, что уже сейчас есть в продаже стиральные машины с центрифугой. У мамы такая появилась только в году восемьдесят третьем. Хм. Всего-то пять лет потерпеть… Но они уже сейчас должны выпускаться. «Уссури», кажется, она называлась и производилась у нас в Приморье в городе Уссурийске. Но куда её ставить? Она побольше нашей нынешней машинки будет. Я пошёл в ванную комнату, глянул на «чудо техникии вспомнил, что в семьдесят седьмом году, когда очень долго не было никакой воды, мы заполняли машинку водой и испортили 'отжимные» ролики. И сейчас мы с папой работали вместо них. Мама стирала, а мы отжимали. Да-а-а… Для спорта это хорошо, но в общем-то — ничего хорошего. И вывешивали бельё на улице. И летом, и зимой. А потом негнущееся замёрзшее бельё заносили домой.

— Вот чёрт, — подумал я. — Как я от всего этого отвык и как привык к комфорту. Даже к той же самой доставке. Беда-а-а… Самому придётся бегать. Привыкать надо.

Сегодня было восемнадцатое января вторник тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Завтра нужно было идти в школу.

Глава 11

— А в каком классе я сейчас учусь? — подумал я. — Почему это мне показалось, что я учусь в десятом классе? Семьдесят седьмой год, это мне шестнадцать только будет в марте. А значит, мне до экзаменов ещё целый учебный год.

— Я в девятом классе! Ура! — воскликнул я так, что в зале задребезжала хрустальная люстра. — И скоро будет лето. И будет море… Но сначала, млять, будут военные сборы. Тьфу! Вот канитель! Надо будет отговориться от командирства. А то тогда взвалили на меня командование школьным взводом. А оно мне надо? Гонять этих салабонов? Уже сейчас надо сказать военруку, что складываю полномочия. Пусть другого командира отделения в нашем классе назначает. И как это я им стал? Зачем согласился? Командовать возжелал? Не-не-не… Мы пойдём другим путём.

Меня тошнило от перспектив. Я поморщился, прошёл в «родительскую» комнату и глянул на себя в стоящий там трельяж.

— Ну, у тебя и рожа, Шарапов, — сказал я изображению и вздохнул. — Вот мать раскричится! Шумливая она у меня. На преподавательской работе совсем нервы истрепала. Сначала кричит, потом спрашивает.

— Голова повязана, кровь на рукаве, — пропел я.

Нижняя

— Вот я в школу завтра приду… Все посмотреть сбегутся.

Мявкнул дверной звонок. Это папа сделал такой. В магазинах такие не продаются. Там либо колокольчик («длинь-длинь»), либо зубодробилки («дзззззззззззз»). А у нас мяукал как кошка. Гости поначалу шарахались, думали, коту на хвост наступили. У нас ещё коврик лежит резиновый мягкий с высокими «пупырышками». Очень похоже, что на что-то живое наступаешь. А тут ещё это «мау»… Хе-хе-хе… Забавно было слышать за дверью испуганный вскрик.

Вот и сейчас за дверью «мявкнуло» и я глянул в глазок. Стоял Валерка. Мой одноклассник из соседнего подъезда. Нормальный парень. Раньше мы с ним всё время дрались, а теперь не разлей вода. Всё время вместе. А с кем ещё? Все остальные младше. Да и интересы у нас одинаковые. Валерка тоже меломан. В общем-то, он меня и «подсадил» на западную эстрадную музыку. У него у первого появился магнитофон «Астра». И я, когда купили магнитофон мне, у него переписывал записи, которые он, в основном, писал с радиоприёмника по ночам и редко если у кого-нибудь с магнитофона. А я переписывал у него.

— Но, что это за записи⁈ — подумал и снова скривился я. — Бр-р-р! Шум, писк, помехи…

Я открыл дверь.

— О, бля! — сказал Валерка. — Ни хрена себе! Попал под поезд?

— Хе-хе-хе, — рассмеялся я, подумав про лошадь, но пошутить так не решился. — Отстаивал первое место, завоёванное на первенстве России.

Тёмные миндалевидные Валеркины глаза округлились.

— То есть? Ты же по САМБО выступать ездил…

— Местным пацанам не понравилось, что я замастрячил «болячку» их парню в финале и они меня отпи*дохали на улице.

— Ни хрена себе, — повторил Валерка. — Сколько их было?

— Человек десять… Хрен знает. Завалили, растянули за руки за ноги и отпи*дохали ногами.

Я шутил над собой, и это было самое правильное поведение. За свою долгую жизнь я научился шутить над собой и не давать недругам повода надо мной подтрунивать. А Валерка подтрунить мог, да. Но так-то он парень был нормальный. Обычный У кого изнас нет своих муравьёв в голове и кто из нас абсолютный ангел? Правильно! Никто!

— Поймали? — нахмурился Валерка.

— Не, — отмахнулся я и, хохотнув, добавил. — Ловят. Как поймают, сразу на кол, а уж потом… Хе-хе-хе… Проходи.

Я впустил Валерку и, развернувшись, двинулся в зал.

— Фига себе! У тебя «Монтаны»! Где взял!

— Где взял? Где взял? Купил! — ответил я фразой из анекдота про мужика с топором.

— Сколько отдал?

— Стольник.

— Врёшь! Они у нас в валютнике пятнадцать чеков стоят. Мы с отцом ходили. Явидел. Даже просить его не стал. У него мало было. Он мамке плащ купил и мне куртку «Аляску».

Отец Валерки работал на рубоперерабатывающих судах в Турнифе, а они заходили в иностранные порты и он частично получал зарплату чеками. А Валерка, сучёнок, любил хвастаться.

Я показал ему свою куртку, висевшую в прихожей на вешалке. Там было темно, и Валерка её сразу, войдя в темноту с улицы, не приметил. А сам он был в свитере, без верхней одежды.

— Е*ануться! — только и смог вымолвить он.

Я уже отвык, что здесь все пацаны матерились. Ну, не все, но большинство. У нас во дворе покрайней мере. От Славки Федосеева всё пошло. Он был старше меня на два года, а Валерку на один. Вот и верховодил, а мы ему в рот заглядывали и, в чём-то, подражали.

Куртка, между прочим, была американской фирмы «Грат Вестерн», о чём сообщали большие лэйблы под воротником и на левом внутреннем кармане. С похожими, кстати, орлами, что и у джинсов.

— Плохо, что капюшона нет. У «Аляске» капюшон такой, что ветер и не задует, — сказал Валерка.

— Зато воротник большой и застёгивается на молнию.

Но спорить с Валеркой ни смысла не было, ни вариантов переубедить. У него всегда всё было самое лучшее. Да и прав он был, в общем-то. С нашими ветрами с капюшоном было комфортнее. Аляску я бы тоже купил. Но, по-моему, джинса и деним были предпочтительнее в плане носки, нежели нейлон-капрон на «Аляске». В эти ткани для крепости шёлк, кажется, добавляли… Крепкие они были очень. Даже гвоздем не рвалась. Был у меня такой случай, когда перелезал через забор и зацепился джинсами. Выдержали!

— Ну, всё, Шелест у нас не в индийских вонючих штанах, а влатаный в фирму! — сказал с ухмылкой дружбан.

— Да-а-а… Тот индийский костюм был, хе-е, нечто! — сказал и хохотнул я. — Но, мама ведь не разбирается. Зато сейчас её знакомая в Цуме вон какой «подгон» сделала.

— Блатной, что ли? — Валерка скривился он и передразнил. — Подго-о-н.

— Да так, — пожал я плечами. — Случайно выскочило.

— Так ты что, первое место занял, что ли? — спросил он. — И почему ты говориш, что это было первенство России.

— Так и есть. Так считается. За первое место, как и за чемпиона России, кандидата в мастера спорта дают.

— И что, — скривился Валерка, — Хочешь сказать, что дали кандидата?

Я кивнул.

— Дали. Присвоили звание кандидата в мастера спорта.

Валерка недоверчиво нахмурился и немного помолчал.

— Ты полон сюрпризов. Вроде бы звёзд на местных соревнованиях не хватал, а там… У тебя же первый юношеский, вроде, был.

— Был, — кивнул я головой. — Сейчас КМС.

— Да-а-а… проговорил Валерка и смешно поморщил лицо, вытянув верхнюю губу, пытаясь ею достать до носа. — А как ты в школу пойдёшь с такой… э-э-э… лицом?

— Да, как? Пойду и пойду.

— Все сбегутся посмотреть.

Я снова дёрнул плечом.

— Посмотрят-посмотрят и надоест. Делов-то… Рожа разбитая.

— Учителя замучают вопросами.

— Да, и пофиг, — хмыкнул я. — На горке упал, скажу. На лыжах катался.

— Ну, ну…

С меня была, как с гуся вода и Валерка переключился на своего «конька» — музыку.

— Переписал с нулёной записи «Тэн си си». Первый семьдесят второго года и «Блади турист» семьдесят шестого. Слушал в стерео… Это улёт. Надо покупать стереомагнитофон. Покупай мою «Астру»?

Я посмотрел на Валерку.

— Вот жучара! Себе так стерео, а мне и простой монофонический сойдёт.

— Не, Валера. Я сам собираюсь брать что-нибудь

— Что ты называешь путёвым? — снисходительно кривясь, спросил Валерка.

Вообще-то, он всегда был моим консультантом. Он хорошо разбирался в существующих видах музыкальной бытовой техники. Раньше был консультантом. Сейчас я и сам знал о радиотехнике достаточно.

— Не выбрал ещё. Надо усилитель с колонками брать сначала и вертушку хорошую.

— Бери мою «Вегу». У неё колонки «10-АС». Нормальные.

Валерка явно, что-то задумал.

— Тебе же её на день рождения подарили в ноябре… Надоела уже?

— Хочу мафон себе взять. Писать есть где…

— А слушать через что будешь? — перебил я его, пытаясь вывести на чистую воду. Что-то в Валеркиной комбинации меня смущало. Честно говоря, я бы его вертушку себе взял. «Вега» неплохой и бюджетный агрегат. И я у него её покупал, но гораздо позднее. А тут…

— Скорее всего, — подумал я. — Это его толкнуло моё желание купить магнитофон, лучше, чем у него. Очень он болезненно относился к лидерству. Я вдруг стал КМСом, приобрёл джинсы, которых у него нет, хотел приобрести лучший магнитофон. И у Валерки вскипело.

— Да, Бога ради, — подумал я. — Хочет продать «Вегу», пусть продаёт, но со скидкой. Стоила она, как я помнил, около двухсот рублей. Вот за сто восемьдесят пусть и продаёт.

— А нафига? Я лучше в магазине новую вертушку куплю. Видел в Мелодии «Арктуры-003» стоят.

— Ха! Так, они и стоят, потому, что стОят! — воскликнул Валерка. — Штука двести. Ни фига себе!

— Ну, «Веги-002» стоят. Те дешевле.

— Где ты видел эти «Веги»? Офигел, что ли? Их с руками сразу отрывают.

— Да фигня-вопрос. Н у тебя уже есть твоя вертушка первого класса, а у меня будет своя «нулёвая».

Я имел ввиду не «новый», а «высшего класса».

— Писать пласты, так с такой вертушки писать лучше. Куплю себе «Ноту» за семьдесят рэ и «Арктур». Вот и решение всех проблем.

Валерка «крякнул» и отвернулся в окно, что-то в голове комбинируя.

— Нота — гавно, — проговорил Валерка.

— У неё самая бесшумная и надёжная лентопротяжка. А головку и предусилитель и заменить можно. Батя сказал, что не проблема.

Валерка снова задумался. Он мне явно не поверил на счёт переделки «Ноты».

— Отлично, — сказал он. — Нафиг тебе «Арктур»! Только деньги на ветер. У меня знакомый «Вегу-002» хочет поменять на японский аппарат. У тебя же никакого нет, а будет первого класса. Надо постепенно шагать. Я тебе свою за сто восемьдесят отдам. Плюс семьдесят — двести пятьдесят. Нормально. У тебя же сейчас нет двух тысяч? А к высшему классу нужен высший. Смысла нет писать на плохой аппарат. А я возьму у того же парня ноль-ноль-первый «Маяк» и нулёвую «Вегу». Он мне в долг отдаст… И будет у нас высший класс.

Я знал, что для Валерки очень важно доминировать в музыке. Он и раньше доминировал, и всегда будет доминировать. Ну, и пусть… Для меня даже нынешняя аппаратура высшего класса, но советская, была, грубо говоря, отстойной. И когда-нибудь я куплю себе приличную японскую. А пока и эта сойдёт.

Не откладывая дело в «дальний ящик», Валерка, узнав, что деньги у меня есть, предложил сходить за «Вегой». Мы сходили. Валерка жил на пятом этажеи нам пришлось немного попотеть. Но своя ноша не тянет, как говорится, и вскоре на полке мебельной «стенки» производства Приморского города «Иман» стоял такого же тёмно-коричневого цвета электропроигрыватель «Вего-101». Мы даже колонки с Валеркой разнесли и поставили пластику с «Весёлыми Ребятами» «Любовь огромная страна»[1].

Песня «Ты ко мне не подходи» мне очень нравилась. Я с удовольствием слушал её не только в молодости, но и в более позднее время. И к моему удивлению, я с удовольствием послушал эту пластинку, а Валерка уехал осуществлять свою мечту. Договорились, что Вегу он мне дал на время, «послушать». Что он будет объяснять своей матери, тёте Гале, я не представлял, но Валерка её с класса восьмого ни во что не ставил, а отец был вечно в рейсе. Из морей не вылазил, как говорится.

Вот Валерка и был сам себе голова. Нормальный парень, Валерка. И учился, кстати, неплохо. И не хулиганил. Хоккеем-футболом увлекался. Ну, и меломанил, да, и фарцевал с десятого класса. Сначала пластинками, потом джинсами… Крученный был как поросячий хвост. Хотя… Почему был? Будет. Пока мы ещё маленькие. Хм. Да-а-а… Маленькие, млять. Тьфу!

Так, размышляя под «Весёлых Ребят» я прилёг на свою тахту и, приснув, не заметил прихода мамы.

— Мишенька! Что это с тобой! — услышал я её вскрик и проснулся.

— Ой, да что же это⁈ — она стояла рядом со мной в сапогах и в зимнем пальто с пушистым воротником.

Зная, что говорить пока ничего не нужно я перетерпев мамин речетатив и дождавшись вразумительных вопросов и паузы, я всё рассказал, как было, только без трубы. Снова переждав мамин эмоциональный выплеск, вставил ещё «пять копеек», в плане того, что не всё так страшно, как выглядит. Рассечения, де, поверхностные. Мозг не пострадал, ничего не поломано. Потом до мамы дошло, что я стал победителем турнира и получил звание кандидата в мастера спорта и она, сев в кресло, расплакалась.

На этом фоне моя встреча с мамой прошла нормально, хотя я сильно опасался этой встречи. Отец же, пришедший примерно через час, отнёсся к моему виду прагматично.

— Сотрясения нет? Переломов? Нормально! До свадьбы заживёт!

— Надо в милицию заявить, — сказала мама.

— Не нужна никакая милиция. С ними только суета. Затаскают. Потом не рады будем, что заявили. Я поговорю с тренером. Узнаю, что там и как. Завтра же ему позвоню.

На том и порешили. По этому вопросу, хе-хе…

— А что это за куртка? — спросил отец, а мать толькоеё заметила и т оже всплеснула руками.

— Купил.

— На какие шиши? — спросила мама.

— Тулуп продал, а куртку купил.

Мама всплеснула руками.

— Да, как же? Это же тулуп, а это тряпка.

Я развернул куртку мехом наружу. Мама округлила глаза.

— Папа же про такое покрытие говорил? Вот я и поменялся.

— Хм.

Отец накинул куртку на себя.

— Хм. Тёплая. Хорошая куртка! — резюмировал он. — Кому продал тулуп?

— Игорю Кауфману. Он в ней вернулся. Если нужен тулуп, можно выкупить обратно.

— За сколько продал тулуп? Должен не остался?

— За

— Нормальная цена. Я его за двадцатку у вохровца купил. Достойный обмен.

Мама потрогала куртку изнутри и снаружи, внимательно осмотрела лэйблы.

— Мэйд ин ЮЭсЭй, — сказала она. — А джинсы?

— На джинсы занял денег. Пятьдесят рублей. Но я отработаю, пап. Устроюсь на овощебазу и отработаю.

Отец потрогал штаны.

— Крепкие, — сказал я. — Долго носиться будут.

— Хм. Он уже перестал расти, — сказал отец. — Сэкономим на брюках. В этих джинсах сейчас ив ресторан и на учёбу ходят.

— Мало того, пап, их еще и продать можно после года носки, — сказал я.

— Как это? Они же вытрутся?

— Так в этом самый цимес. Джинсы так вытираются, что ещё красивее становятся. Их даже специально пемзой трут. Здесь краска особая. Индиго называется. Она голубой становится.

— Хм! Молодец, сын. Хорошо прибарахлился. А как поборолся-то?

— Первое место, — скромно сказал я. — Кандидата в мастера спорта присвоили.

— Ух ты! — только и смог сказать отец.

Он посмотрел на маму.

— Доставай, Надежда, бутылку. Сейчас обмывать будем.

У нас в «стенке» в нижнем шкафу всегда лежали разные консервы и вино с водкой. Родители понемногу подкупали к праздникам. А кое что и оставалось после них. Отец у меня много не пил. Только по праздникам, как говорится. А среди недели или по выходным ни-ни.

— Не надо на работу устраиваться, — сказал отец. — Твоё дело сейчас учиться и спортом заниматься, раз у тебя и то и то хорошо полцчается. Но и то, и то нельза запускать. Особенно учёбу. Сейчас самый ответственный класс. Я запустил, потом не смог догнать. Восемь классов там другая программа. Для тех, кто в ПТУ пойдёт учиться. А кто в институт нацелился, тому десятилетка и предметы намного сложнее. Особенно, математика, химия и иностранный язык. Вон, мать не даст соврать. Не дашь ведь?

— Не дам, — сказала мама и увидела на стенке проигрыватель. — А это что ещё такое?

— Вот о том я и говорю. Валерка проигрывательсвой принёс. Ему тоже какой-то дали лучше ещё. А этот он продавать будет. Мне принёс, чтобы не мешал ему. Его я хочу выкупить. Сто пятьдесят рублей всего. Заработаю потихоньку.

— Хм. Сто пятьдесят рублей. Это деньги. Сколько ты там на овоще-базе заработаешь на переборке овощей? Двадцатку в месяц? Подрабатывал я там.

— Ему не к спеху, Валерке.

Отец подошёл в «Веге».

— С усилителем и колонками, — сказал я. — Включай и слушай.

Я нажал кнопку, иголка опустилась и снова из динамиков полилась полилась музыка.

— А вот ещё маме из Москвы подарок, — сказал я и достал коробочку с набором теней для век и туши для ресниц.

— Ах, какая прелесть! — всплеснула руками мама.

— Вот, молодец! Отцу победу в первенстве, матери косметику! Верной дорогой идёшь, сын.

[1] https://rutube.ru/video/04afe9ae5a4faaade22c78ff140792b8/?r=plwd

Глава 12

После ужина, когда мы сидели перед телевизором и смотрели вечернюю программу, я решил продолжить «напрягать» родителей. Шла трансляция баскетбольного матча ЦСК — «Динамо». Мама смотрела внимательно, папа читал журнал «Наука и жизнь». Мы много выписывали журналов. Даже удивительно сколько. При не очень большой родительской зарплате, это сейчас для меня казалось странным. Зато я был начитанный-начитанный, потому что читать любил до безумия. А, так как, книжек «нормальных» было мало, то читал каждый журнал от корки до корки.

Ладно — «Наука и жизнь», «Техника молодёжи» и «Вокруг света», но мы выписывали и «Крестьянку», и «Работницу», и «Химию и жизнь». Выписывали и детские журналы: «Пионер» и «Юность». Во всех этих журналах печатались повести и рассказы, а в «Крестьяне» с «Работницей» были вкладки с выкройками.

Журналы мы выписывали давно, и у нас их скопилось великое множество. Очень было интересно перечитывать старые. Так же, как и старые отрывные календарь, которые мы не отрывал, а загибали за резинку. Так бабушка всегда делала. А календари был великолепным источником разнообразных знаний от огородничества-садоводства до космоса.

— Мне пап ещё нужно будет семьдесят рублей на магнитофон, но я у тебя их просить не буду, а сам заработаю.

— У нас же есть магнитофон, — нахмурился отец. — Или ты хочешь стерео?

— Ну, конечно пап. У нас же по два уха. Зачем же мы себя ограничиваем? Ведь в концертном зале звук объёмный и там музыка слушается лучше.

— Ладно! Замучил ты меня уже этим стерео. Вместе же выбирали магнитофон год назад. Четыре дорожки… Транзисторы… Заработаешь — покупай.

— Спасибо, пап.

Про переделку «Ноты» я ему пока решил не говорить. Надо было ещё найти схему предусилителя. Но это нужно с Громовым Серёгой поговорить.

* * *

Я проснулся в шесть часов под гимн «Советского Союза». Так было всегда, кроме субботы и воскресенья. У родителей была пятидневка, и они отдыхали два дня, а мы учились шесть дней в неделю и выходной имели только один.

Я сделал хорошую зарядку минут на сорок с растяжками, отработкой стоек и ударной техники.

Многие каратисты, как это ни удивительно, терпеть не могут длинные стойки. А я их всегда любил. Ведь они тренируют не только устойчивость, но и растяжку с правильным ударом ног. Дзенкуцу дачи — задний удар, называемый японцами «уширо гири». Стойка «Фудо дачи» — боковой удар «ёко гири» и круговой «маваси гири» в конечной стадии. В стойках отрабатывается сила опорной ноги и работа бёдер и таза, нарабатывается импульс. Как не любить низкие и длинный стойки? Не понимаю.

В ванной я принял душ, размотал бинт и аккуратно помыл голову. Волосы у меня были русые — почти соломенного цвета — и длинные. Едва не до плеч. Тренер вечно пенял меня за мой причесон. Расчёсывал я их наверх и назад, и получался прямой пробор. Впереди волосы были короткими. Причёска была модной и называлась «ветерок».

По причине нахождения школы в пятидесяти метрах от дома, мы с Валеркой зимой верхнюю одежду надевали крайне редко. Я и сейчас надел рубашку и тонкий синий пуловер. Воротник белой рубашки я выпустил наверх. В джинсах я смотрелся, словно плэйбой, сошедший со страниц журнала «Бурда Мода». Этот журнал тоже иногда у нас появлялся. Мама брала его у знакомых и переводила на кальку фасоны платьев.

— Красавчик, — сказала мама, покачивая и

Она осмотрела мою голову и спросила:

— Не рано повязку снял?

— Хм. Ты скажи. Тебе же виднее.

— Вроде не кровит нигде.

— Ну, вот и ладно.

Выйдя из подъезда, я быстро пробежал вдоль дома — было ветрено — и поднялся по расчищенной от снега лестнице к школе, обгоняя младшеклассников. Под мышкой у меня был серый портфель-папка с учебниками и тетрадями, а на сердце тревога. Вчера я почитал учебники и, вроде как, подготовился к сегодняшним урокам, но представить себя отвечающим урок перед классом я не мог. Не думал, что с этим у меня будут проблемы. К моему удивлению, я сильно боялся. Ещё вчера — нет, а сейчас начал мандражировать.

Первым уроком была алгебра и я, войдя в школу через боковой вход, направился на третий этаж и тут же у лестницы столкнулся с Ерисовым, поднимавшимся снизу, где была раздевалка.

— О привет, Миха. А что у тебя с рукой?

— С какой рукой? — не понял я вопроса.

— Ну, с лицом, значит, — сказал Андрей, и я вспомнил, что он постоянно цитировал крылатые фразы из разных фильмов. Тот ещё был юморист.

У Андрюхи на голове были то ли русые, то ли рыжеватые, кучерявые и всклокоченные волосы, глаза слегка на выкате, вздёрнутый нос и веснушки.

— Попал под лошадь, — сказал я и Ерисов довольно заржал. Буквально заржал.

— Ерисов, что за конское ржание? — сказала дежурная учительница, стоящая у входа, и я узнал Людмилу Давыдовну Пляс, нашу математичку.

— Шелест попал под лошадь, — сказал Ерисов.

— Ты, что ли та лошадь? — спросила Пляс. Она тоже была с хорошим чувством юмора.

— Не-е-е, — сказал и засмеялся Андрей.

— Вот и нечего тут ржать! — логично завершила дискуссию математичка. — Иди, готовься. Спрошу сегодня. И ты, Шелест, готовься. А то привыкли по соревнованиям ездить. А учиться, кто будет?

— Я, Людмила Давыдовна, всегда готов. Вы же знаете.

Учительница нахмурилась.

— Вот и проверим.

Фамилия Пляс говорила о многом, но это была, естественно, фамилия мужа. Но и внешне Людмила Давыдовна соответствовала фамилии и отчеству: сухощавая, темноволосая, тёмноглазая, с со слегка приподнятыми «крыльями» носа. Она была очень строгая учительница и не допускала неуважение к своему предмету, выражавшееся, по её мнению, в нежелании его знать. Мы все очень уважали её. И боялись. Таких учителей, которых мы боялись было несколько: она, русыня-завуч Людмила Ивановна, историчка Марья Захаровна, и трудовик, который бросался в нас деревянными молотками-киянками, когда мы его выведем.

Я, не подавая вида, что затрясся от страха, поднялся на четыре лестничных пролёта и увидел некоторых своих одноклассников.

— Шелест под лошадь попал! — закричал Ерисов и я был этому рад.

Все сразу оглянулись и увидели мою расписанную зелёнкой физиономию. Почти все сразу разулыбались и стали потешаться.

— Да, Шелест, что ж тебе такая неуступчивая лошадь попалась? — спросила Людка Фролова. — Выбирать не умеешь?

— Лошадок? — спросил я.

Людка округлила свои, и так круглые глаза, и, переглянувшись с Наташкой Мокиной, прыснула со смеху.

— Плохой из тебя ещё наездник, — сказала Мокина чуть хрипловатым голосом. Она была то ли вечно простужена, то ли надрывала голосовые связки, потому что вечно орала.

Девчонки у нас все были разбиты по парам. Не с мальчиками, а с подружками. Иногда пары менялись, но стоящую одну девочку можно было увидеть очень редко. Вечно они кучковались, что-то или кого-то обсуждали, хихикали. Даже такая спокойная и положительная девочка, как Наташа Терновая дружила с Ольгой Шамгуновой. Они обе были крупные, только Наташа стройная, а Ольга толстая.

Подошла Ира, моя двоюродная сестра. Они жили в доме с противоположного угла школы и мы учились в одном классе с двенадцати лет.

— Что с тобой? Какая лошадь?

— Да слушай ты этого Ерисова. Упал на горке. На ногах решил прокатиться, ну и прокатился.

— Ничего себе горка! Где это? Ты же в Калугу ездил?

— На Ленинских горах в Москве. Там трасса горнолыжная, крутая, вот я и поскользнулся. Да, ерунда. Это уже после соревнований было.

— Как соревнования? — спросила Ира Новикова, подружка Иркина.

— Нормально, выиграл.

— А что за соревнования были в Калуге? Какие-то большие?

— Турнир России.

У Новиковой расширились глаза, и приоткрылся рот. Она была самой маленькой по росту в классе и глаза сейчас стали вызывающе большими.

— Чемпионат России выиграл? — спросила Ольга Фролова, которая тоже подошла чуть ближе, чтобы лучше слышать. Как тот волк из сказки про Красную Шапочку.

— Ну, — кивнул я головой.

— По САМБО! — сказала сестра Ирка.

— Нифига себе! — заорала Мокина. — Шелест чемпионат России по САМБО выиграл!

— Да ты чо! — возбудился Ерисов, тоже округлив глаза.

Да, у всех ребят и девушек глаза были не меньше, чем по пять копеек.

— Чего кричим⁈ — раздался громкий голос Людмилы Давыдовны

— Шелест попал под лошадь и выиграл чемпионат России по САМБО, — крикнул Сашка Балдин. Ещё один наш доморощенный весельчак-юморист.

— Про лошадь я уже вроде слышала, а про победу нет.

Она нашла меня глазами и сказала:

— Прямо-таки первое место?

Я кивнул.

— Ну… Поздравляю-поздравляю.

Людмила Давыдовна улыбнулась.

— Я посмотреа, что у тебя на начало полугодия уже есть оценки. Так что, не стану я тебя сегодня мучить. Ты в Москве был?

— В Москве и в Калуге.

— Вчера прилетел? Сейчас трое суток будешь в режим входить.

— Да не-е-е… Я нормально спал. И к урокам готовился.

Людмила Давыдовна подняла луку, чтобы потрепать меня по волосам, но передумала и коснулась плеча.

— Я это учту, — сказала она и открыла класс.

* * *

Учебный день прошёл ровно. Никто на меня особо не пялился, а учителя все соболезновали. К началу второго урока пришла наша «классная» и поздравила меня с победой и спросила есть ли у меня фотография на пьедестале? Я сказал, что должна быть. Тренер всё фотографировал. У меня тоже фотоаппарат был и я тоже снимал, но я не стал говорить, а то заставят срочно проявлять плёнку и печатать фотки.

Монтаны мои одноклассники оценили по достоинству и с завистью, но классная сказала, чтобы я в них в школу не приходил.

— Рабочая одежда, — сказал я.

— Вы здесь не работаете, а

Мои штаны были центром пересечения большинства взглядов старшеклассников, чего я, в принципе, и добивался.

Уже на четвёртом уроке ко мне подошёл Витька Попов из параллельного класса.

— Не продашь? — спросил он.

— Смотря за сколько? — сказал я. — Если с выгодой, продам.

— За сколько брал?

— В валютнике за четырнадцать чеков, продам за двести.

Витька посмотрел на меня уважительно.

— Сто восемьдесят. Мне тоже навариться надо.

— Добро. Утром деньги, вечером стулья.

— А на реализацию не дашь?

Я покрутил головой.

— У тебя их менты отберут, и ты скажешь, извини. Не пойдёт, Витя. Я же сказал, деньги вперёд.

— Ладно. Деньги завтра будут.

— Ладно, — кивнул я головой.

Я не собирался продавать все джинсы. Мне нужно было зафиксировать в сознании определённых «пацанчиков», что они у меня могут быть.

— А ещё есть?

— Вить, давай с этими определимся?

— Ты ж меня знаешь, Миш. Я ни кому.

— Достать можно, — неопределённо сказал я. — А мне пласты нужны. Есть у тебя кто торгует?

— Есть. Не вопрос. Что надо?

— Не-не-не. Только без посредников, Витя. Сводишь и всё. Мы сами договоримся.

— А мне тогда какой резон? — усмехнулся он.

Виктор тоже ходил в джинсах и джинсовой куртке. Он считался из «неблагополучным», учился неважнецки, хулиганил, водился с блатными и плевал на школьные правила поведения, стоял на учёте в ИДН. Но у него, видимо, была «лапа» и его после восьмого класса из школы не выгнали. Поговаривали, что он играл на каком-то музыкальном инструменте в ресторановском ансамбле. Я помнил, что он на каком-то музыкальном школьном вечере играл на барабанах и пел. Неплохо, между прочим, пел.

— Ну, как какой? Я ведь могу пойти на «балку» и сам продать джинсы за двести. Или просто найти другого покупателя за те же деньги.

— Хм! Понял! Значит фарцой занялся?

Я покрутил головой.

— Отцу взяли, а ему не нравятся, что они ему между ног натирают. Он широкие штаны любит.

— Траузеры, что ли? Сейчас таких мало. Зауженные все. Ладно, сегодня к тебе домой приду. После школы за деньгами домой забегу и к тебе. Ты в какой квартире живёшь?

— В шестьдесят четвёртой.

— С Греком в одном подъезде?

— Во втором от дороги.

— Понятно. Ты, говорят, первое место на России взял?

Я кивнул. Витька выглядел старше своих шестнадцати лет и вёл себя, как взрослый.

— Наверное, общение со старшими по возрасту парнями наложило отпечаток, — подумал я.

— Нормально. Кто это тебя так отделал? — спросил он.

— Поскользнулся, упал…

— Да, не пи*ди, — усмехнулся Витька. — Под губой у тебя такой шрам, словно тебе туда носком ботинка прилетело.

Я усмехнулся, но промолчал.

— Ты смотри, Миха, если кого-чего, скажи. Есть пацаны… Поможем.

— Я понял, Вить. Спасибо. Буду иметь ввиду.

— Пока, — казал Виктор. — Жди. Приду с башлями.

После последнего пятого урока, когда мы вышли из класса, ко мне подошла Татьяна Зорина.

— Говорят, ты ещё такие штаны достать можешь, — не спросила, а констатировала она.

Я пожал плечами. Не ожидал, что слух по школе разойдётся так быстро.

— Откуда узнала?

— Рядом за дверью стояла, когда вы с Витькой говорили.

Я облегчённо выдохнул.

Не знаю, Тань, у тебя такой попец, что вряд ли по талии угадаем.

Татьяна покраснела, и я понял выражение: «как мак».

— Извини. Я не в осуждение. Попец у тебя классный, а талия тонкая. Вот я о чём.

Татьяна выдохнула.

— Дурак ты, Шелест, но ты так серьёзно это сказал, что и обижаться на тебя не имеет смысла.

— И не надо обижаться. Я, действительно, не хотел ничего дурного сказать.

— С талией, я сама разберусь, — сказала она. — Есть штаны, или нет?

Я ещё раз критически оценил Танькину фигуру, а она вызывающе сделала шаг назад, чтобы я увидел её всю.

— Что это вы тут делаете? — спросил Сашка Варёнов. — Милуетесь?

— Отвали! — резанула голосом Татьяна.

— Ой-ой-ой. Шелест сегодня нарасхват! Купается в лучах славы.

Сашка занимался классической борьбой, но «звёзд не хватал».

— Не завидуй, — сказал я. — Слава быстро проходит.

— Вот ты и пользуешься её плодами? — сказал и хохотнул Сашка.

— Отвали, — сказала, снова побагровев, но уже шёпотом, Зорина. — Сейчас получишь!

Она чуть-чуть шепелявила, но не сильно, зато когда волновалась, превращалась в грозную шипучую змею.

Татьяна была темненькой, пухленькой, но с отличной талией, хорошеньким личиком и развитой грудью.

Мы с ней как-то незаметно переместились в угол рекреации, чтобы не мешать другим, а «другие», проходя мимо, поглядывали на нас с интересом. До этого я делал попытки задружиться с девчонками, но «поиграть в любовь» как-то не получалось. Хотя, очень хотелось, да. С детства был любвеобильным, как говорила мама, мальчиком. Я, как Том Сойер, быстро загорался, и быстро переключался на другой объект обожания. Потому меня девчонки и боялись, ха-ха…

— Мерить надо, — сказал я. — Подбирать по фигуре.

— В смысле, подбирать? У тебя их много, сто ли? — шепелявя от волнения, сказала Татьяна.

— Ну, не то, чтобы… Ты, кстати, знаешь цену?

— Знаю. Слысала.

— Слысала она, — хмыкнул я, не удержавшись от передразнивая.

— Дурак, — снова охарактеризовала меня девчонка, но не убежала, как сделала бы раньше.

— Извини, Тань, — сказал я и тронул её за локоть.

У неё была очень красивая грудь и я, поневоле, задержал свой взгляд сначала на белом воротнике её коричневой школьной формы, а потом спустился чуть ниже на комсомольский значок.

— Ты, Шелест, совсем оборзел. Ты что пялишься на меня? Рассматриваешь, как… как… как куклу! Сейчас вмажу и не посмотрю на твои раны на наглой морде.

Я пожал плечами.

— Так уж получилось. Сначала смотрел на ноги и… Хм… Потом выше.

Я пожал плечами

— Извини. Как от красоты оторваться?

— Вот ты придурок, Шелест, — прошептала Татьяна. — Головой сильно ударился? Ты ведёшь себя, как… как… придурок.

— Да ладно тебе, Тань, — прошептал я. — Я ведь не специально. Просто, говорим о вещах. Я и рассматриваю тебя, хм… Может быть скоро куртки джинсовые будут. Вот я и смотрю на тебя,

Зара мне обещала прислать вместе с джинсами, куртки и рубашки.

— Смотри, сниться по ночам буду, — вдруг усмехнулась Татьяна. — А это для мальчиков плохо заканчивается. Хе-хе-хе-хе…

Я, не ожидав «подлого удара ниже пояса», вскинул в удивлении брови, задержал дыхаие, задохнулся и закашлялся. Зорина весело рассмеялась, а отсмеявшись, спросила.

— Куда приходить мерить джинсы? — спросила она, добивая меня.

— Э-э-э… Так, это, ко мне домой.

— Я с Людкой приду, чтобы никто ничего не подумал.

— Приходите. Сегодня. Часа в три.

— Какая у тебя квартира?

— Шестьдесят четвёртая.

— Придём. Чай приготовь с конфетами и печеньем.

— Охренеть, — подумал я, разглядывая девичью фигуру, удаляющуюся от меня.

— Чего это она? — спросил Валерка, отлипая от подоконника, где стоял и ждал когда я освобожусь.

— В любви признавалась, — сказал я. — Сегодня в гости придут с Людкой Соловьёвой.

Валерка удивился.

— А оно тебе надо? Маленькие они ещё.

— Ты слишком большой, — хмыкнув, сказал я. — Что-то я не видел, чтобы ты со старшеклассницами мутил.

— Да я вообще ни с кем не мучу, — скривился он. — Толку от них? Позажиматься только если.

— Купил, что хотел? — увёл я его мысли от скабрезной темы.

— Ага. Звук — атас! Придёшь послушать?

— Не, Валер. Сейчас уроки делать буду. Тренировка вечером. Да Девчонки придут в три.

— И я приду.

Я покрутил головой.

— Не приходи.

— Да, чо ты? Приду всё равно! Не пустишь что ли?

— Не только не пущу, но ещё и с лестницы спущу, если долбиться в дверь станешь, как обычно.

Валерка опешил от такого «отлупа».

— Ты чо буреешь, Шелест? — перешёл он на неуважительный тон. — Давно в рог не получал?

Я посмотрел на него.

— Ты сам, Валера, ничего не попутал? Ты как со мной разговариваешь? Или дружбе конец? Я же тебе спокойно и подружески говорю: «Не приходи, мешать будешь. А ты барогозишь».

Валерка посмотрел на меня злым взглядом и недовольным выражением лица.

— «Барого-о-зишь», — произнёс он нараспев. — Точно с блатными повёлся. Ладно, бывай. Хотел тебе диски дать послушать, теперь хрен.

— Ну, хрен, так хрен, — сказал и пожал я плечами. — Бывай.

Домой мы шли разными дорогами. А я точно знал, что Валерка завтра будет «окучивать» Таньку Зорину на предмет её, хе-хе, совращения. Валерка всегда злонамеренно отбивал у меня девчонок. Это я только сейчас осознал. Так было со всеми моими «подружками». Ну, да и ладно. Сейчас-то мне пофиг, а раньше помниться переживал, да. Нормальный, Валерка, пацан. Завистливый только к чужим успехам, а хочет быть лучше всех. Ну, что ж, бывает… Так-то он нормальный парень, только с небольшими заскоками. Но у кого их нет?

Витька пришёл буквально вслед за мной. Я только успел разуться, достат из дивана джинсы, такого же, как у меня размера, поставить разогревать борщ и умыться, как мявкнул входной звонок.

— Чо это у вас за звонок? — спросил Витька.

— Батя сделал.

— Прикольно. Может мне сделает? Я на свою дверь в комнату поставил бы, если бы родичам не понравилось бы.

— А ты с кем живёшь?

Витька удивился вопросу.

— Ну, как… Мать, отец, брат старший. Сестра была, замуж вышла уехала.

— А-а-а… Поэтому у тебя своя комната?

— Ну… Показывай.

Я показал. Витька осмотрел клёпки, строчку, лэйблы.

— Клёвый штан, — покивал он. — А я тебе пласты принёс. Была у меня парочка под реализацию брал. Без накрутки отдам по нормальной цене.

— Что за пласты?

— Пинки «Вишь ю ви хе» и Юрай Хип «Инокент Виктим».

— Это со змеёй, который? — спросил я.

Витька кивнул.

— В курсах, ты, смотрю.

— Покажи.

Витька развернул газету. Я увидел до боли знакомые совершенно новые, запечатанные в прозрачную плёнку конверты.

— Муха не е*лась, — сказал довольным тоном Витька.

— Сколько?

— Пинки — сотка, эта — восемьдесят.

— Заворачивай, — вздохнув, сказал я.

Витька решил срубить на мне бабла, обнулив мою прибыль.

— Да, ты чо⁈ Нормальная цена! Муха…

— Ты охренел? — спросил я его. — Я тебе тогда и штаны не продам за сто восемьдесят. Бери за двести двадцать.

— Ты не ох*ел?

— А ты?

Мы смотрели друг на друга. Причём, я знал, что двести двадцать — цена не крайняя.

— Я сейчас их продавать не буду. Они только доролжать будут. Монтан не так много выпускают. На балке от цены валютника вдвое берут. В курсах? Вот и считай. Я тебе по дешману уступаю, как другу, а ты мне впариваешь сразу в двойном размере. Хоть бы ещё что-то новое было, а так старьё семьдесят пятого года.

— Хипы свежие совсем! — возмутился Витька.

— Да, «Хипов» я бы и не брал. Не нравятся они мне. Так… Вертушка новая. Что-то слушать надо. Продам всё равно. А ты мне цену такую, залупил, что мне в убыток придётся их отдавать. Они даже новые никому не нужны. На любителя группа. И дис, в общем-то, гавно.

— Ты его слушал, что ли? — удивился Витька.

— Слушал.

— Врёшь. Он совсем свежий. Семьдесят седьмой год! Только что с завода!

— Тут «Фрин изи» более менее и «Иллюзион», а так сплошной мусор. Хочешь проверим?

Витька поморщился.

— Я их тоже е люблю. Первые песни были клёвые, а это, ты правильно говоришь, — мусор.

Он помолчал.

— А Пинков за сколько возьмёшь?

— Только из-за уважения к тебе, за сорок.

— Ты о*уел? — возмутился Витька. — Восемьдесят.

— Пятьдесят.

— Семьдесят.

— Ну, тогда шестьдесят. И, заметь. Пинки у меня есть все на плёнке.

Я соврал.

— Ты на этом, что ли слушаешь? — пренебрежительно вскинув верхнюю губу, спросил Попов.

Это батин. Мой у Валерки пока. Пока меня не было у него был. Записывал он что-то. Не забрал ещё. Сейчас пойду заберу.

— А что у тебя?

— Нота.

Витька скривился.

— У меня всё «Текникс». И бобинник, и вертушка, и усилок с колонками.

У меня отпала челюсть.

Глава 13

— Откуда «дровишки»? — еле вымолвил я.

— Хе-хе-хе… Дровишки… Прикольно… Батя у меня начальник управления торговли края. Или как там?

— И что, ты через него «Монтаны» не достанешь?

— Почему, не достану? Достану. Только боится он много брать и не разрешает мне фарцевать. Вот и приходится, хе-хе, побираться, хе-хе-хе… Жить то надо. Ресторан, девочки, то сё.

— Тебе сколько лет? — не удержался я от вопроса.

Витька фыркнул.

— Семнадцать будет и чо? Ты посмотри на меня. Кровь с молоком, как матушка говорит. А кровь-то играет. А девок знаешь сколько в кабаках? Я с восьмого класса пою в ансамбле «Стекляшки», что на Луговой. Как-то так…

— Понятно.

Текникс и я бы взял, но такой комплект, как сказал Витька, стоит, как «Жигули». И я подавил в себе жабу.

— И так пока сойдёт, — подумал я. — Ты сам ещё ничего не сделал. Свалилось на тебя богатство, вот и сиди сопи в две дырочки и не расфукай. Сумей прирастить и не спустить у унитаз. И на девочек, млять.

Витька ушёл, а я аккуратно вскрыл конверт сбоку, чтобы плёнка осталась на нём, и осмотрев «нулёвый» — в смысле «новый» — диск и… Вступил «стринг» а потом «труба». Эта музыка будет вечной[1].

— Эх, гитару бы мне, — подумал я, когда дело дошло до гитарного соло. Из-за него я и любил этот концерт больше других и «тащился», перебирая струны и помогая в меру умения, Гилмору, особенно, когда на душе было муторно. Как у меня сейчас.

На завтра надо было учить английский, физику, историю, русский и читать Гамлета по литературе. Шекспир у нас дома, кстати, был. Огромная, такая, толстая книга. С красивыми гравюрами. Мною она читана-перечитана давным-давно. Однако, задали учить наизусть отрывок «Быть, или не быть» и я стал начитывать его на магнитофон. С выражением получалось не очень. С кухни потянуло жаренным борщом. Забыл про него совсем. Наскоро, думая о своём, пообедал.

По физике проходили третий закон Ньютона. Прифигел от задач по расчёту числа оборота шкивов с разными диаметрами и от изображения и описания в учебнике центробежного насоса, центробежной сушильной машины. Понял, что если бы я учил физику в школе, мне было бы легче работать механиком. А физику мы в старших классах не учили. Учителя часто менялись, а которые приходили, нас не переносили. Мы вредные были до жути и слабохарактерных учителей «сжирали».

Вспомнив, что завтра урок снова попытаются сорвать, я стал тщательно готовить домашнее задание.

Ровно в три часа мявкнул звонок. За порогом стояли девчонки.

— Открывай медведь. Сова пришла, — сказала Танька Зорина через дверь.

Я открыл.

— О! Привет, Сова. Привет, Пятачок!

— Сам ты, Пятачок! — зарделась Людка Соловьёва.

— Надо отвечать, знаешь как? — спросил я.

— Как, — продолжая смущаться, спросила Людка.

— Превед, Медвед! — сказал я.

Танька захихикала.

— Тоже мне, Медвед.

— Почему медведя назвали медведь знаете?

— Почему? — спросила Танька, разворачиваясь спиной и сбрасывая мне в руки пальто.

— Потому, что он ведал где мёд. Мед вед.

— А точно, — сказала Людка.

— А почему «берлога»? — продолжил развивать тему я.

— Почему? — Спросила Танька откуда-то снизу, так как расстёгивала сапоги и стояла опустив голову вниз.

— Бер — по немецки медведь. Так и наши пращуры говорили. А лога — логово, ложе. Вот и получается — логово медведя. У медведя много имён было. Священное животное словян. Тотем.

— Что такое тотем? — спросила Танька, проходя в комнату.

— Я знаю, это — идол, — сказала Людка, сама вешая пальто на вешалку.

— Ух ты, как у вас! Миленько! Какой пол ровный и гладкий, и цвет какой… Солнечный.

Солнце ещё задевало мой балкон, выходивший на юго-юго-восток, зеркалило от светлых обоев и падало на жёлтый пол.

— И чисто как!

— Готовился к нашему приходу? Похвально.

— У нас всегда так, — сказал я, вспомнив, что надо пропылесосить.

Татьяна сразу схватила джинсы и принялась разглядывать.

— Где можно примерить? — спросила она.

— Вот тут есть трельяж, — ответил я, открывая родительскую комнату.

Она, собственно, не была только родительской. Они там спали, да, но там стоял и мой письменный стол. Вообще-то раньше это была моя комната, но я вырос а родителям нужно было как-то уединяться. И эта комната стала днём общей, ночью родительской. В ней была ниша, закрывающаяся ширмой, где стояла кровать.

Девчонки проскользнули туда и вскоре из комнаты стали доноситься почти эротические возгласы и Людкины стенания, похожие на всхлипывания.

Дверь в комнату открылась и я увидел счастливую физиономию Таньки Зориной и печальную, как у Пьеро — Людки Соловьёвой.

— Шелест, я ваша навеки, — проговорила Танька, цитируя сказку «Волшебное кольцо» переделанную Борисом Шергиным.

Я знал эту сказку, но одноимённый мультфильм на экраны ещё не вышел.

— Тоже читала, что ли? — подумал я.

— Я тоже хочу такие, — проскулила Людка. — А может у тебя и для меня есть?

Она спросила, явно, так, на всякий случай, как ослик Иа, заранее не веря в чудо.

Я внимательно посмотрел на Людкины формы. Она была худенькая, но стройная и фигуристая.

— Ты, что уставился? — буркнула она.

— Примеряю мысленно на тебя джинсы.

— Примеряешь? — Это как это.

— Юбку снял, я джинсы примеряет, — сказала и хохотнула Татьяна.

— Ну, ты, — задохнулась от негодования Соловьёва.

— Цыц! — сказал я и, открыв дверку верхнего шкафа, куда временно переложил джинсы, достал Людкин размер. Та, чуть не села на пол, так у неё дрогнули коленки, кшда я подал ей синие штаны.

— Подворачивать придётся, — сказал я.

— Ну, ты, Шелест, и фокусник, — сказала слегка обалдевшая, и от того сильно шепелявя, Татьяна.

Через пять минут они обе прыгали от радости взявшись за руки.

— Тихо-тихо! — пытался успокоить я их. — Соседи снизу придут.

— Ещё время детское, — сказала Татьяна.

Я посмотрел на часы и понял, что на тренировку не пойду. Уроки ещё учить и учить.

— Чай будем пить? — спросил я.

— А у тебя какой? — спросила Сооловьёва.

— В смысле, какой? Какой в магазине, такой и у меня. Там один чай продают чёрный грузинский «байховый» второй сорт по тридцать копеек.

— Я сейчас сбегаю, — сказала Людка. — Папа настоящий Индийский привёз из похода.

— Да сидите! Не надо никуда бегать! —

— А мне всё равно какой чай пить, — сказала Татьяна. — У тебя пластинки фирменные?

— Одна только. Сейчас поставлю.

— Я знаю этот концерт. У меня брат меломанит. Он фотографирует диски и приклеивает фотки на коробки с плёнкой. С оной стороны картинка, с другой песни. Как здесь.

Татьяна показала на конверт.

Заиграла музыка.

— М-м-м… Как красиво, — сказала Соловьёва. — Звук бегает туда-сюда.

— Садитесь в кресла. Тут самое-то.

Два кресла стояли у противоположной от колонок стены. Между ними стоял 'журнальный столик, на нижней, решётчатой полке которого, действительно, лежали журналы и газеты.

Я постелил бамбуковые салфетки и поставил на них чашки с чаем и печенье. Мне там места не оказалось и я, взяв чашку и печенюшку, отошёл к окну и присел на мягкий пуфик. Девушки «балдели» недолго. Пришла мама и вспугнула моих новых подружек. Но чай они всё-таки допили, похвалив его, кстати.

За всей этой суетой мы забыли про деньги. Ни Татьяна, ни Людмила про деньги и не вспомнили, хе-хе… А я не напоминал умышленно. Слишком хорошо они обе «балдели».

Зато, назавтра в школу, и Татьяна, и Людмила пришли в джинсах. Классная взъерепенилась было, и хотела отправить их переодеваться, тем более, что жили они, так же как и я, рядом со школой. Я в тринадцатом, а они в одиннадцатом доме. Однако, подруги сказали, что вчера красили двери и облились краской. Они получили в дневник замечание и довольные красовались, рассекая по школе в обновках.

На физике, я спас физичку от расправы злобных учеников. Физичка была мальенькой и страшненькой «молодой» преподавательницей, над которой все классы издевались на все лады. Даже приносили на урок рыбные консервы и во время урока их поглащали. В терроре участвовал и я. И теперь мне было жутко стыдно.

Потому я встретил учительницу в коридоре и предложил ответить домашнее задание у доски. Учитель сильно удивилась и согласилась. Мы зашли с ней вместе и были встречены шумом и даже свистом. Однако, когда я прошёл к доске и стал рисовать, всякие центробежные установки и писать формулы, все притихли. Потом я стал говорить и у многих моих одноклассников приоткрылись рты.

Я рассказывал о третьем законе Ньютона очень долго. Я выучил не только заданную часть темы, но и дальше, а поэтому, когда я закончил, учительниу=ца похлопала мне и сказала:

— Ну, Шелест, почти раскрыл следующую тему урока. Осталось добавить следующее.

Она проговорила до конца урока и класс молчал.

— Ну, ты и выдал, Миха, — сказал Валерка Лисицын, протягивая мне ладонь для пожатия. Одобрямс!

Я пожал его руку.

— И от меня прими, — сказал Ерисов, протягивая ладонь.

— Молодец, Мишка, — сказал Костя Швед. — Надоели уже эти оргии. Нам экзамены сдавать а они развлекаются. Детсад ясельная группа, мля…

— Молодец, Миша, — сказала Наташка Терновая, заглядывая мне в лицо. — А я уж думала, что ты тоже конченый придурок. Оказывается, не всё ещё потеряно.

Я покраснел, вспомнив, что, как «Бобик» шёл на поводу наших девчонок-хулиганок: Фроловой, Мокиной и иже с ними. А вот Валерка Гребенников не шел у них на поводу. Он кривил губы, глядя на наше беснование. И сегодняшний эффект от моего выступления показал, что основным стержнем боевого звена террористов был я. Мля-я-я… Как стыдно! А ведь я даже в старости этого не понимал.

— Бобик, млять! — мысленно обозвал я сам себя.

— Ты что, Шелест? — спросила Фролова подходя. — Что за…

— Люда, мы такие подонки, — сказал я и, отвернувшись от неё, пошёл на английский.

— Фу ты ну ты, — выкрикнула Людка. — Подумаешь, чистоплюй какой! Тьфу на тебя, Шелест!

Все другие «оппозиционеры» стыдливо прятали глаза. Они тоже были Бобиками, как и я и им тоже было стыдно.

Английский я и в старости помнил немного, а за вечер подучил забытые слова и легко прочитал, перевёл и пересказал заданный текст. Память у меня сейчас была молодая и на неё липло всё, что хотя бы три раза прочитано. Тем более, что у меня по квартире были разложены карточки с английскими словами и фразами. Они у меня с восьмого класса лежали, периодически меняясь.

Ну, а неправильные глаголы, так и вовсе в туалете в табличке на двери висят. Очень полезная табличка. Надо туда ещё простые глаголы написать. А что? С предлогом «to» — глагол, с артиклем — существительное. Вот тебе и словарный запас. Зная глаголы можно что угодно сказать.

После школы я сразу поехал в город и в магазине «Электротовары», что на Ленинской возле Набережной, купил «Ноту-202» и на автобусе привёз домой. К ней там же купил десять пятисотметровых бобин с плёнкой тип — 10. Потом куплю японскую, а эта пусть будет. Эта «Нота» была предпочтительнее для переделки, чем «203», которая станет выпускаться с этого года. В неё запихнут систему шумоподавления от магнитофона «Маяк», а это — такая хрень, которая вместе с шумом резала высокие частоты. Как система «долби» в Японской аппаратуре. Но японцы это делали нежно, а у нас по пролетарски, херак, и у тебяне четырнадцать тысяч герц, а десять.

Когда я увлёкся ретро радиотехникой, первым делом я взял «Ноту», которая была у меня в юности. Но нота оказалась не простая, а с переделанными предусилителями, один из которых был дохлым. Мне пришлось его восстанавливать. Справился, хоть и через пень колоду, но сам. С детства в руках держал паяльник, и тут пригодилось. Папа ведь радист-радиомеханик и телемастер, куда было сыну деваться, хе-хе…

Изменения были простые: кремниевые транзисторы КТ3102 были заменены германиевыми аналогами, как и некоторые электролиты. Осталось только найти эти германиевые транзисторы и тогда не нужна будет никакая система шумоподавления. Но пока, когда я сделал пробную запись диска, качество воспроизведения приставки меня полностью удовлетворило. А шумы? Честно говоря, мы в своём будущем, так соскучились по «натуральному» звуку, что шумы я воспринял, как своеобразную музыку. Шучу, конечно, но в каждой шутке есть доля правды.

Чо мне не нравилось в «Ноте», это то, что она могла легко упасть. Она же стояла вертикально, а центр тяжести у неё расположен высоко. У меня «Нота» падала неоднократно, причём, если вперёд, то последствия могли быть тотальными. Поэтому я сразу сделал «Ноте» крепёж к «стенке», где она разместилась на полке рядом с

Купив музыкальные «игрушки» я немного успокоился. Словно невидимая нить соединила меня с мной прежним. И планы по переделке «Ноты» тоже меня настроили на оптимистическую волну. Я вроде как становился прежним. Но это, конечно, был самообман. Я был совершенно другой и в спортивном плане, и просто в физическом. То, что я имел законное право делать там, я не мог делать здесь. И это, в первую очередь, касалось отношений с женским полом.

Во-первых, как бы я взросло не выглядел, по мне всё равно было видно, что я малолетка и со мной не стала бы связываться никакая, совершеннолетняя девушка. Да и где мне с ними знакомиться? По ресторанам ходить снимать? Бр-р-р… Там ведь и милиция ходит. Зацепят, потом позора не оберёшься. Не-е-е… Придётся собрать волю в кулак, хе-хе, как говорится.

А ведь взгляды и Татьяны Зориной, и Людмилы Соловьёвой, и даже некоторых других девчонок, я на себе замечал. Кстати, я не внял требованиям не носит джинсы в школу, потому, что оказалось, что не только Витька Попов нарушает форму одежды. Были ещё несколько десятиклассников, посещавших школу не только в джинсовых штанах, но и в джинсовых куртках и рубашках.

Школьную форму мы, старшеклассники, не носили. А поэтому почему не носить джинсы? Где прописано, что это запрещено? Правильно, нигде. Вот я и переступил Рубикон. Классная подёргалась-подёргалась, и отстала. Она меня и так терпеть не могла, а тут какие-то джинсы. Но по другим сферам школьой жизнедеятельности, претензий ко мне не было.

Единственное, от чего я открестился, так это от командирства на НВП. Венрук расстроился, но не удивление быстро свято место заполнилось. Командиром возжелал быть Сашка Варёнов. И я, вспомнив ожидающий его на сборах головняк, мысленно перекрестился.

Зато меня сразу избрали в школьный комитет комсомола, от которого я открещивался, ссылаясь на командирство. Я согласился, только если буду заниматься культ-массовой работой.

Голова моя работала как компьютер. Вот что значит молодость. А ведь я помнил, что в молодости, а особенно в юности, запоминалось всё очень легко. Даже к экзаменам можно было подготовиться за неделю, если есть конспекты. Не даром же говорят, что от сессии до сессии живу студенты весело.

Ещё в тридцать лет мне удалось пополнить английский словарный запас за полгода до пяти тысяч. С помощью компьютерных программ, правда и особых технологий, но ведь пять тысяч! И я свободно общался на любую тему и легко понимал носителей языка и даже развлекал их анекдотами. И даже сны мне снились на английском.

А тут, в шестнадцать лет? Да с моими познаниями различных техник? Да, боже мой!

У меня сегодняшнего сильно хромали: химия, физика, история и биология. До двоек я не скатился, но четвёрку во второй четверти по ним приходилось «натягивать», потому что троек было много. Да и по другим предметам, кроме английского четвёрки чередовались с тройками. И с хрена ли? А значит, тупо не то что не учил, а даже не читал по, что задавали. Вот я и начал читать и учить. Учить и зубрить.

Сильно раздражали окружающие меня одноклассники. Особенно их философские рассуждения «за жизнь». Наверное, точно так же они чувствовали бы себя, заставь их ходить в садик и общаться с пятилетними детьми. Я смотрел на них, веселящихся и смеющихся от ерунды, с тоской. Моими напарниками стали Ерисов и Алексеев. Ерисов понятно почему, а Юрка Алексеев был мальчишкой затюканным с младших классов. Он чем-то внешне напоминал негритёнка, только со светлой кожей и волосами. А в профиль вылитый А. С. Пушкин. И за это его постоянно дразнили.

И вот с ними мне было более-менее комфортно. Да и Юрку хотелось поддержать. Многие мальчишки, которые привыкли подтрунивать над Алексеевым, меня не поняли. Особенно, когда я стал за него «впрягаться». Даже пришлось подраться с Сашкой Варёновым.

Он доканывал Юрку присказкой: «Я не негр! Я эфиоп!», которую он мог повторять многократно, чем меня и вывел. Я сказал ему об этом, мы «закусились», повздорили и подрались. Ну, как подрались? Он кинулся на меня, а я встретил его скачок, банальной двойкой. Он остановился, потрогал подбородок, и уже пошёл осторожно, то и дело шевеля нижней, попавшей под удар, челюстью. Это было забавно, и я улыбнулся.

Сашка ведь был борец-классик и боролся на ковре неплохо. Да и драться ему приходилось, наверное, побольше моего. Вот он и подкрадывался боевито, пока не напоролся на сдвоенный джеб и апперкот. Руки у меня были чуть-чуть длиннее и я знал это, ибо ходил к ним на борьбу в седьмом классе. Ради общего развития.

Все три удара я исполнил одной передней рукой, чуть отступая.

Чем хорошо каратэ, так это наработкой импульса таза и тренировкой сложения сил с мышечной фиксацией на короткое время. В конечной фазе удара буквально все мышцы на мгновение каменеют. Я точно знал, что надо делать, как это делать и как тренировать «трёхдюймовый удар Брюса Ли». В своё время ломал я с такого расстояния и кирпичи, да. Но не сейчас. Сейчас суставы не были готовы на очень сильный удар, да он был и не нужен.

Мало кто из боксёров может нокаутировать джебом. Чаще, это — разведывательный удар. Вот и я лишь остановил джебом Сашку. Он словно наткнулся на короткий ствол дерева, вросший у меня их руки. Локоть я научился держать внизу, плечо от этого тоже на задиралось, кулак доворачивался до горизонтального положения, скручивая две кости предплечья в пружину.

На апперкот я перешёл простым сгибанием руки с уводом локтя к серединной линии корпуса, разворотом кулака на сто восемьдесят градусов и подъёмом кулака к подбородку. Зубы у Сашки были стиснуты, и это было хорошо.

Добивать правой не пришлось, хотя я, «ради приличия», отдёрнув левую руку, правую вперёд выбросил, но Сашка уже валился на спину, и я зафиксировал клак возле его вздёрнутого вверх подбородка. Пришлось этой же рукой прихватить его за плечо пиджака.

— Хороший у него пиджак, — отметил я, — серого цвета из шерстяной ткани с крупным плетением, как у пледа.

Приблизившись и прихватив его и за правое плечо, я аккуратно уложил Сашку на пол. У меня к нему претензий не было а поэтому и злости. Я вообще смотрел на них, как на детей. А вот они на меня не смотрели,

[1] https://rutube.ru/video/f537bca4fcd174fbcebb2955079da4a8/?r=plwd

Глава 14

Варёнчик, как мы звали Сашку, очнулся быстро. Что там делов–то, немного стряхнул мозжечок? Но, увидев моё добродушно-спокойное лицо, он нахмурился и сказал:

— Пи*дец тебе, Шелест!

— С чего вдруг? — спросил я, вспоминая, что раньше уже эту угрозу слышал и она не долго оставалась просто угрозой. — Ты же сам на меня кинулся с кулаками.

— Всё равно, тебе пи*дец.

— Ну, и дурак ты, Сашка. Делай, что хочешь, а измываться над Алексеевым я больше не позволю. И… С угрозами ты не очень-то. Ни любую силу найдётся сила.

— Посмотрим, какая у тебя сила, сказал Сашка, поднимаясь на ноги с помощью Вовки Верёвочникова из «В» класса. Тот, как и Сашка, тоже занимался классической борьбой. И жили они где-то рядом в первых верхних домах нашего микрорайона.

— Да-а-а… Джинсы нужно перестать носить, — подумал я, — а то в них ногами не помашешь. А вот для бокса они — самое то. А мне, вообще, нужны ноги? Лоукик и подсечку я и в джинсах сделаю. Как и уширо… А всё остальное от лукавого.

— Толпой хочешь справиться? — спросил я. — Так я уже учёный. От восьмерых, если что, отбился.

— Пи*дишь, — скривился Сашка, приоткрывая с одной стороны свои крупные зубы.

— Я ведь бил сейчас аккуратно, Саша, — продолжил я психологическую обработку. — А против толпы сдерживаться не буду. Пятерых я вас точно уделаю.

— У нас Макар, — вдруг тихо сказал Верёвочников. — Славка Макаров, знаешь?

Я знал Славку Макарова и не только сейчас, но и в будущем. Он оказался мужем сестры жены моего друга. К тому же мы ходили в один и тот же подпольный клуб карате, где Славка на свой бокс «накручивал» работу ногами. Хороший бойцом тогда, в тридцать лет, был Славка. И мы стояли с ним с спаринге. От него я многое перенял боксёрского и его финты знал абсолютно все. Поэтому я только усмехнулся.

— Придёт Макар, будем биться с Макаром. Мне пофиг. Драка — не спорт, не бокс и не борьба. Так что предупреждаю заранее. А если увижу ножи или палки, руки-ноги, точно переломаю и скажу, что так и было.

— Ну-ну, — продолжая скалиться, проговорил Варёнов. — Тоже мне, герой Перекопа. Битсья будем за горой, там посмотрим, кто такой.

— Посмотрим-посмотрим, — сказал я.

Мне и вправду было не особенно страшно. Сейчас бились не до смерти, а на мне сейчас всё как на ящерице заживало. Только что хвост не отрастал заново. Ткнул отвёрткой в ладонь — слетела с винта, когда откручивал, плату, так рана затянулась едва не на глазах. Прижал платком, зажав кулак, и всё. Только шрамик остался между линиями «жизни» и «ума», чуть «ниже» точки их пересечения. Зарина сила ещё работала.

Подошла Наташка Терновая.

— Ты молодец, Миша, что Юрку отстоял. Затюкали они его совсем. То Рошкаль измывался, то эти…

Тут я вспомнил про Женку Рошкаля, который тоже занимался с Варёновым и Верёвочниковым и был парнем оргоменного роста и кандидатом в сборную СССР на Олимпиаду-80. И жили они рядом. Его бы в команде соперников я видеть бы не хотел.

— Да-а-а… Попал я, — подумалось мне.

С Женькой мы в пятом классе подрались и я был бит. С тех пор он вымахал под два метра и оброс такой горой мышц, что даже смотреть было страшно. И жил он в Первом доме, а там жили ребята непростые. Старые дома, как мы их называли. Они держали «мазу» по всему району, периодически дерясь с дальней Сахалинской. Дрались и побеждали, утверждая свой авторитет.

Чёрт! Ладно! Там пацаны с понятием. Попробуем разрулить. По крайней мере, вызову один на один. Сашка ведь не из блатных, которые толпой наваливаются без разбора, отстаивая своих. Хотя… Кто его знает. Я понял, что про Сашку вообще ничего не знаю, кроме того, что учился он неплохо, но и не хорошо.

Как я понял про себя, мне вообще никто был не нужен. У меня друзьями были книги и спорт. Три раза в неделю, а то и чаще, я ходил на тренировки, а остальное время читал. В последнее время я брал книги у Серёжки Громова, что жил в одиннадцатом доме. У того имелась богатая библиотека и он давал мне читать даже книги из «собраний сочинений». Сейчас у меня лежал том Жюля Верна с «Таинственным Островом», который я не дочитал, и читать не собирался. А отдавать всё забывал.

Я и гулял-то мало. Летом, да, толпой пропадали на море вечерами играли в казаков-разбойников, фильмы и другую лабуду. Зимой в «коробке» играли в хоккей. Но мне даже больше нравилось ходить на всякие спортивные факультативы, чем «гонять собак по улице», как говорил мой папа. Я посещал волейбол, баскетбол и даже лёгкую атлетику. Нравилось прыгать в высоту. Для удовольствия прыгал. У нас были прыгуны и получше меня. Как и игроки в баскетбол-волейбол. Да и хоккей мне не особо давался, хотя на коньках я катался очень хорошо.

Теперь я знал, на что нужно обратить внимание, чтобы делать это лучше, что, кстати, сразу отметил физрук. Я стал вести себя на площадке разумнее, правильно выбирая позиции и выполняя свою функцию в защите или в нападении.

На тренировках я сейчас уделял много времени растяжкам, отработке «финтов» и точной техники, внедрив принцип медленных ката. Только в дзюдо имелась ввиду «прикладуха», то есть, практическое применение приёмов от нападающего противника, а я комбинировал выведение из равновесия с контрприёмами и делал это всё очень

Вот я и наработал за месяц неплохой удар «ой цки», то есть, передней рукой, основной, между прочим, удар в карате. А задней рукой, что в боксе, что в карате — один принцип.

Каждое утро я изнурял себя стоянием в стойках. Ведь без них и полного в них напряжения, при сильных ударах повреждается позвоночник и сотрясается голова, как конечный участок тела. Голова, как самый кончик хлыста, принимает все движения тела, и особенно удары. Если тело не каменеет, а «колышится», как хлыст. А чаще всего так и происходит. Именно от этого у боксёров начинает болеть голова, а не от попадания в неё кулаками. От них тоже, конечно, но и от боя с тенью тоже. Почему боксёрам и говорят? «отпускайте удар», делайте его хлёстким, не вкладывайтесь…

Ну и связки-суставы-сухожилия при сильных и быстрых ударах в карате тренируются, а у боксёров локти «вылетают» при очень сильном ударе с промахом. Главное в карате научиться после напряжения мгновенно расслабляться и переходить к другому движению.

Для отработки реакции на удар и его блокировки мне нужен был партнёр и я его нашёл в лице Коли Городецкого. Он часто оставался за тренера и видел мои экзерцисы. Вот мы и стали заниматься с ним. Поначалу он относился к моим тренировкам скептически, но через месяц у меня уже кое-что начало получаться и он заинтересовался. Я уже освоил четыре блока и попросил наносить удары сначала на счёт, а потом неожиданно, но одиночные. И его впечатлила эффективность блоков. Особенно, когда я стал от блока. сразу переходить к удару. Той же рукой.

Я работал локтем и рука вылетала быстро. Локоть вовнутрь — блок снаружи вовнутрь предплечьем, локоть наружу — прямой удар кулаком. И наоборот. Потом мы с Колей начали отработку боковых ударов с помощью спиралей. И всё за счёт локтей. Коле очень это понравилось. Парень он был драчливый, и драку любил, как спорт.

Потом мы занялись ногами.

У нас у самбистов ноги, как это ни странно, основное оружие, поэтому техника ног получалась легко. Что у меня, что у Николая. Оставалось делать правильно, а как делать правильно, я знал и уже даже немного умел. Подножки, подсечки, зацепы, это те же удары, только в нижнем уровне. А потому нужно было немного растянуться и показать телу правильную траекторию.

В марте у меня должно было состояться день рождение и к нему я готовился, собираясь провести его «по-взрослому».

Как я и обещал отцу, в свободные от тренировки дни я уходил на работу. Но не на овощебазу, а в соседний гастроном, куда меня устроила тётка Галина — сестра мамы. Она работала в детском садике заведующей и везде имела знакомых. Я спросил у неё, где бы можно было бы подработать? Тётка работу нашла. Плюс, рядом с гастрономом, в том же доме — дверь в дверь — имелся автомобильный магазин. И там тоже нуждались в подсобной силе.

Что там, что там, грузчики были сильно «измучены нарзаном», и часто физически не могли выполнять свои функции. А я, брал учебники, и сразу после школы шел на работу, садился в подсобке автомобильного магазина — там не так воняло — и учил уроки. В день я зарабатывал по рублю-два с каждой, хм, «точки».

Заведующая детского садика, это фигура! Детей в садике было много. Их родители где только не работали: от торговли до прокуратуры. Тётка знакомствами пользоваться не стыдилась. И её дом был набит «богатством», тем более, что деньги у них водились. Муж тётки работал штурманом на судах добывающего флота.

В магазинах я прижился. Работы я не сторонился, принимая её за дополнительную тренировку тела. Я правильно дышал, правильно «брал вес», правильно двигался и продавщицам нравилось на меня смотреть. Автомашины у нас не было, но можно было купить мотоцикл, что мне предложили после месяца ударного труда. У них появился «Планета-спорт». Но я отказался. Гаража не было. Да и тратить время на «покатушки» не хотелось. Может, чуть попозже созрею, годам к восемнадцати? Когда можно будет девчонок катать? Ну и гараж, да…

— Дурак, — сказала тётка Галина. — Предлагают надо брать. Больше не предложат, если будешь отказываться. Не нужен мотоцикл — перепродашь. А захочешь, я тебя в очередь на гараж воткну. Не тебя, конечно, а твоего папу. Мне предлагали, но у нас некому на машине ездить. Мой на берегу не просыхает. Какая ему машина?

И я предложение принял. После совещания с родителями. Деньги я занял у той же тётки. У отца права на мотоцикл были. Был у него раньше и мотоцикл «Ковровец», но он от него избавился из-за отсутствия гаража. А тут и гараж тётка нашла. Говорю же, пробивная, как шахтёрский отбойный молоток. У кого-то стоял без машины.

А я Ирке «подогнал» джинсы с курткой по себестоимости. Тётка сильно удивилась моим возможностям и моим ценам. У неё и первый муж был моряком, и с импортом тётка была знакома не понаслышке. Она меня в некотором роде любила. Мы с Иркой росли вместе и тётка меня в младенчестве даже кормила грудью, когда у мамы не было молока. Поэтому, наверное. И с её младшим сыном Сашкой я любил играть и играл заботливо и осторожно. Сейчас ему было шесть лет, и в следующем году он должен был пойти в нашу школу.

Вот и получилось, что отец вдруг стал потенциальным владельцем ещё не построенного гаража, который планировали начать строить в следующем году прямо перед нашими окнами чуть выше на сопке. Кооператив, конечно. Правда, под гараж нужны были большие деньги, и отец кривился, но на мою сторону вдруг встала мама и они с тёткой папу «заломали».

— Уж гараж-то, можно будет продать с двойным наваром, — убеждала его тётка и убедила.

Я потом догадался, почему она себе не взяла гараж. Должна была быть какая-нибудь авто-мототехника. А у нас уже мотоцикл был и я понял, что мы его теперь не продадим. И я пошёл учиться на право вождения на мотоцикле. В ДОСААФ.

Когда я был младше, загорелся мотоциклом. Купил книжечку с ПДД и штудировал её, пока отец был в рейсе. Он тогда «пошёл в море» немного заработать на мебель. Мы тогда получили квартиру, а мебели практически не было,

Но отец поставил ультиматум или мотоцикл, или магнитофон. Тогда я уже заразился от Валерки «меломанией» и выбрал магнитофон. В ущерб мотоциклу. Знание правил пошли коту под хвост. Но сейчас вдруг оказалось, что можно сдать на права экстерном прямо в ГАИ. Я спросил у тётки. Она сказала: «Легко»! Я пошёл в ГАИ и сначала сдал теорию, которую, «освежив», знал назубок. А потом покатался по площадке, выполняя разные фигуры «высшего пилотажа». Мотоциклы у меня были: и чопер, и кольцевик, и несколько простых дорожников, поэтому, немного покатавшись по бесснежным Владивостокским улицам, я навыки вождения восстановил.

Как сказал гаишник, принимавший экзамены: «Не надо было и начальство тревожить. Ты же всё и так знаешь и управляешь неплохо».

И вот, буквально перед своим днём рождением, я получил книжечку с правами категории «А». А накануне двенадцатого марта ко мне пришла Света Чаусова.

Я чуть себя по лбу не хлопнул ладонью, когда в глазок увидел невысокую девушку с распущенными соломенного цвета волосами и в пальто в красно-синюю клетку.

— О, Света, привет, — сказал я. — Проходи.

Она прошла молча. Потом подняла на меня взгляд и сказала, приятным знакомым голосом:

— А я уже думала, что и не вспомнишь. Как уехал на свои соревнования, так и всё. Уже и до нашей школы слухи дошли, что Миша Шелест чемпионат России по САМБО выиграл, а ты всё не появляешься.

— Ну, не чемпионат России, а турнир, приравненный к чемпионату России.

— Есть разница? — спросила она с интересом.

— Есть, — кивнул я, — но не большая.

— Суть то не в этом, да? — спросила она. — Почему не приходил? Мы же, вроде, э-э-э, уже и целовались. Или для тебя это ничего не значит?

Светлана не опускала взгляд и говорила ровно и не истерично.

— Ты знаешь, Света, так много всего навалилось. Сначала отлёживалсяпосле травм, потом учёба, тренировки… Весной Зона Сибири и Дальнего Востока. Надо подтверждать кэмээса… Я не оправдываюсь. Конечно, можно было найти время. Не поверишь, хотел сегодня идти приглашать тебя на день рождения.

— Честно? Не поверю!

— Зря! Честное слово зря! — эмоционально воскликнул я.

— Вообще, друзей не надо приглашать на день рождения. Они сами приходят. Вот я и зашла к тебе сегодня узнать, мы друзья или нет.

— Конечно, нет, — сказал я.

Глаза у девушки округлились а довольно густые и чёрные брови поползли на верх. Я придвинулся к ней и, прижав к стенке спиной и взяв лицо в свои ладони, поцеловал её в губы. Да мы с ней целовались ещё до нового года. Потом я был на новогоднем вечере в её школе, и мне чуть не наваляли, когда я провожал её домой. Имено тогда мы с ней первый раз и поцеловались.

Светлана была со мной одного возраста, но училась на класс младше, так родилась в конце октября.

Её губы сначала были напряжены, но потом я понял, что она «оттаяла». От губ я перешёл к щекам, лбу, подбородку, глазам. Я целовал и каждый раз говорил: «прости, прости, прости».

— Ты такой дурак, — сказала Светка. — Я так волновалась, когда узнала, чтоты…

Она хихикнула…

— Попал под лошадь…

Она тронула мой шрам под нижней губой.

— Это оно, да?

Я кивнул.

— Тебя побили?

Кивок.

— Их было много?

Кивок.

— Ты сам, как лошадь.

Я тем временем расстегнул её пальто, что научился делать давно: и в этой жизни и в той. Я знал эти пуговицы наизусть. Мои руки сомкнулись на её тонкой, почти осиной талии. Она была ниже меня га целую голову и соответствующей росту комплекции.

Она повисла у меня на шее.

— Слушай, какой же ты дурак. Я ведь чуть не бросила тебя.

Сказала она глядя мне в глаза.

— Сказала себе, что приду, скажу, что ты дурак, и уйду.

— От меня не уйдёшь, — сказал я посмеиваясь.

Это была моя Светка, моя первая настоящая любовь, с которой мы могли бы пожениться, если бы не некоторые обстоятельства, которых сейчас может и не быть. Может и не быть, да-а-а… Скорее всего, что и не будет. Ведь не пойду я учиться в тот институт, где меня ударила бы молния, от которой я потерял сознание на всю оставшуюся жизнь.

Сейчас я пылал этой любовью и она была искренней и безумной. Как оказалось, я сохранил в себе и эту любовь. Наверное, правду говорят, что первая любовь остаётся с человеком навсегда.

Глава 15

— Я тут на работу ещё устроился. Деньги стали нужны срочно, — выдвинул я ещё один аргумент своей «забывчивости». — Проигрыватель купил, магнитофон новый, мотоцикл…

— Мотоцикл⁈ — удивилась Светлана, и я увидел, как задорно блеснули её глаза. — Какой?

— «Планета-Спорт». Хороший мотоцикл. Мощнее и быстрее «Явы». На японский «Кавасаки» похож.

— Покажешь?

— Не только покажу, но и покатаю. Я вчера права получил.

Светка прыгнула мне на шею, обхватив её руками.

— А где он?

— В гараже. Мы на время сняли гараж.

— Хочу посмотреть, — сказала Света, и потупила взгляд. — Прямо, сильно-сильно хочу.

— Мне на тренировку сегодня, пятница. Давай посидим немного? Я тебе музыку поставлю. Чаю попьём с сушками и вареньем, или, если хочешь, с мёдом. А потом я тебя до дома подвезу. У меня и каска вторая есть.

— Для кого это ты вторую каску купил? — поинтересовалась Светлана.

— Так, для тебя! Для кого ещё? — соврал я, так как папа покупал мотоциклетные шлемы для себя и для мамы.

— Дорого стоит?

— Мотоцикл? Чуть больше тысячи, — сказал я.

— О-го-го себе, — проговорила, раскачивая головой Светлана.

«Планету спорт» я даже больше уважал чем «Яву» или «Чезет». Своих у меня таких мотоциклов не было, но в молодости накатался я на них изрядно. У друзей, с кем отдыхал на море в бухте «Три поросёнка», было и то, и другое, и третье. На больших скоростях «Спорт» хуже управлялся, но я особо быстро и не ездил. Хватало мозгов. Зато по бездорожью «Спорт» вёл себя надёжнее. Плюс на «Спорт» ставили японский карбюратор, и мощность, у него, действительно, была выше, чем у «Явы». Да и руль повыше

Не… Предложили бы «Яву», купил бы «Яву». Но она, во-первых, — дороже, во-вторых, — недоступнее. А так, ездить на ней значительно комфортнее, особенно куда-нибудь далеко, и рулевому, и пассажиру. Седло удобнее и подвеска. Мотоцикл «Иж Планета-Спорт» почему и имеет второе слово в названии, потому, что подразумевалось его спортивная эксплуатация по пересечённой местности. Вот и я его взял для этих целей. Хотя, нет. Чего там? Взял, то что давали, хе-хе-хе…

И в этих магазинах я планировал задержаться. На это лето договорился с директорами магазинов полноценно заменить грузчиков на период их отпусков. Один, с моей лёгкой руки, уходил в отпуск в июле, другой в августе. Вот мужики обрадовались!

Я поставил плёнку, где собрал за эти пару месяцев все мои любимые песни Битлз и Леннона и Маккартни. Я стал по воскресеньям посещать место сборища меломанов, которые обменивались пластинками. Некоторые, под залог денег, давали пластинки записать. Расценивалась сия услуга, в пятёрку. Вот я и воспользовался. На самом деле в любом концерте лишь пара-тройка «вещей» были шлягерами, остальное мало кто слушал. Исключение составляли единичные группы, концерты которых я слушал от «корки до корки». Это были: «Дип Пёпл», «Рэйнбоу», «Манфред Мэн». «Жан Мишель Жар», ну и ещё несколько.

Вот я и собирал «сборники». Не, я переписывал, конечно, весь диск, для коллекции, но всё-таки и «сборники» писал с дисков, создавая «первые копии» для дальнейшей перезаписи. Я планировал на этом вскоре начать зарабатывать. Причём, по причине того, что я хорошо знал, как дискографию так и лучшие композиции разных исполнителей, то сборники получались весьма качественные и на любой вкус.

В той жизни по молодости я был «узким специалистом» и предвзято относился к таким группам, как «АББА», или «Бони-М», а тут я с удовольствием переписал и их концерты, сформировав отличные танцевальные подборки. Валерка кривился от моей «всеядности», но я мысленно посылал его лесом, или ещё куда подальше, и не комплексовал от его мнения на мой счёт.

Музыка моей Светке понравилась. Я вынес колонки к окну и мы слушали её, сидя на моей Ладоге. Слушали и целовались. Вернее, целовались и слушали. Я так долго её не видел, что успел жутко соскучиться. Я гладил её по голове, трогал маленькие ушки, целовал глаза, прижимал к себе… Причём, совершенно не испытывая вожделения. Она для меня была любимым котёнком, а не предметом сладострастия.

В конце концов мы измучились и просто приникли друг к другу и на некоторое время просто замерли. Я прилёг боком на лежащую на тахте полушку, а Светлана легла головой мне на грудь и даже закрыла глаза. Мне даже показалось, что она заснула. Однако минут через пять она сказала:

— Мне ещё никогда не было так хорошо и спокойно. Ты же мой, да? Только мой?

— Однозначно! — сказал я. — Завтра на дне рождения будут и мальчишки, и девчонки из моего класса, но ты ничего «такого» не думай. Просто я хочу, чтобы они с мальчишками лучше познакомились, а мальчишки с девчонками.

— Хм! Да, ты сводник! — воскликнула Светка, но не голову от моей груди не оторвала.

— Отнюдь. Я за дружбу мальчиков и девочек. Пусть они учатся коммуницировать.

— Коммуницировать? Интересное слово.

Тут сорокопятиминутная плёнка кончилась, а на этой «Ноте», автостоп не предусматривался и хвост плёнки неприятно зашлёпал. Пришлось вставать и тревожить «юное создание», как я мысленно назвал Светлану. Поставив что-то ещё, я вернулся к тахте и понял, что времени осталось мало.

— Скоро придёт мама, — подумал я, — а дверь не на щеколде. Безобразие, однако. Прокол.

Глянув на часы, я придвинул журнальный столик к тахте и, ничего не объясняя, пошёл на кухню и включил электрическую кофеварку, где мы кипятили воду для чая. Заодно поставил на плиту греться суп, достав его из холодильника.

Буквально сразу, я ещё не вернулся с кухни, как открылась дверь и вошла мама.

— Привет, сынок, — сказала она увидев меня в проёме кухонной двери.

— Привет, мам.

— Возьми сумку. Я тут колбасы копчёной купила на завтра и трубача мороженного. В кляре сделаю. Вкусно будет…

— Отлично.

Она готовила трубача в кляре на мой прошлый день рождения и он всем понравился. Я его назвал лягушачьими лапками в кляре и мальчишки очень ржали а потом в школе говорили, что Шелест накормил их лягушатиной.

— Много народу пригласил, как управиться? Может на субботу бы лучше перенести?

— Ты зря беспокоишься, мам. Нам бутербродов побольше и потанцевать.

— Так и не хочешь стол ставить?

— Не хочу. Вон на Ладогу понаставим подносы и тарелки с бутерами и всё.

— Зубочистки достала, для твоих канапе. Придумал же…

— Да, говорю же, хорошо всё получится. Ещё и тебе понравится.

— А мы с отцом, тоже ходить с тарелочками будем.

— Мы с вами в узком кругу день рождение отметим. Как раз-таки в субботу.

— О, Света! — удивилась мама, увидев девушку, сидевшую тихо, как мышка.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна.

— Давно тебя не было. Как мама?

— Хорошо мама.

— Не устроилась на работу? Она говорила, что…

— Устроилась. Утвердили её на директора кинотеатра.

— Какого? — в вопросе мамы прозвучала искренняя заинтересованность.

— Владивосток.

— О! Хорошо! Рада за неё! Хорошая работа!

Мама вздохнула.

— А я вся рыбным туком пропахла.

Моя мама работала в ТИНРО — тихоокеанском научно-исследовательском институте рыбного хозяйства и океанографии. Там, кроме исследований морей и океанов, создавались новые рецептуры для рыбоперерабатывающих предприятий. Параллельно она читал технологию рыбных продуктов заочникам Дальрыбвтуза, когда те приезжали на сессию.

Мама зашла в «свою» комнату, а я поставил на «наш» столик чашки с чаем, вазочки с ежевичным и смородиновым вареньем и мёдом, и индивидуальные «розетки» для того же самого. Чтобы макать сушки.

— Колбасы хочешь? Или есть?

Светлана покрутила головой.

— Ты, какой-то взрослый стал. Взгляд у тебя… взрослый.

— Так мы же каждый день взрослеем, — усмехнулся я. — Не виделись давно. Соскучился.

Ну, да… Измял меня всю, Медведь.

Дверь в комнату мы не закрывали. Я помнил, что мама не любила. Та сторона была северной, а значит тёмной, даже с отдёрнутыми шторами. Но нам

Закончив с чаем, мы собрались уходить.

— Я на тренировку, мам, — сообщил я.

— Светлану проводи, — посоветовала она.

— Обязательно!

Мы вышли из дома и поползли на сопку по пробитой многими, и моими тоже, ногами тропкой. Напрямик. Можно было по дорожкам, но это как по серпантину, в три раза дольше. А так, прыг-скок, с камня на бугорок и мы уже у линии капитальных гаражей. Практически, рядом с тем, который мы арендовали. Я поклацал замками, раскрыл одну створку ворот. Вывел моего красавца и «сполдрыга» завёл моцик.

Компрессия у него была мощной и очень многие новички ломали о рычаг стартёра ноги. Отдача была у него сумасшедшей. Но я про норов своего скакуна знал, и пока успел ногу убирать, ха-ха…

Мотоцикл взрычал, аки тигр, я надел шлем и помог надеть Светлане. Она дышала взволнованно.

— А ты умеешь? — спросила она.

— Права же получил. Там с этим строго.

— Но когда ты научился?

— Так, мы же на мопедах гоняем с пятого класса. Садись-садись… Не бойся, — поторопил я Светку и неожиданно для себя, отбивая по сплющенному с боков бензобаку ритм лезгинки, пропел. — Ойся, ты ойся, ты мен не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся.

Светлана улыбнулась.

— Джигит, панимаешь, — проговорила она и расстегнув пальтецо и подобрав его повыше, перекинула ногу через седло.

— Холодно — сказала она.

— Слазь, — сказал я.

— Чего это? — удивилась она, но слезла.

Слез и я взял в гараже бабушкин вязанный из ленточек круглый коврик. Дома у нас он никак не приживался. Мама его игнорировала.

— Хе-хе… Точно, как на скакуне.

— Садись, да поехали.

— Всё равно холодно.

— Рано ты на такие тонкие колготки перешла, — сказал я.

— Э-э-э… Ты, прямо, как мой папа…

— А ты думала. Мне тебя беречь надо. Застудишься ещё.

— Хи-хи-хи-хи, дурак, — сказала Светка, крепко прижалась к моей спине, обхватив меня руками, и мы тихо поехали.

Большой бедой моего мотоцикла было то, что у него легко снималось седло вместе с задним хромированным крылом и японской фарой. А под седлом стоял аккумулятор, очень дефицитная по этим временам вещь. Папа предложил наварить дужки и повесить навесной замок, но я воспротивился, ссылаясь на эстетичность. И мы «впендюрили» внутренний замок. Повыёживались, конечно, немного, однако, получилось. Ещё отец, по моей просьбе сделал две замковые цепи, которыми я блокировал оба колеса.

Оставив мотоцикл под окнами борцовского зала, я хорошо позанимался. На душе было радостно и всему «виной» была Светка, которую я, в глаза и за глаза называл Светик. И она действительно сейчас для меня стала лучиком надежды. Лучом света в «тёмном царстве» бытия, от которого меня продолжало подташнивать. Ну, не получал я удовольствия от окружающей меня действительности. Да и как можно получать удовольствие от пройденной уже игры?

Правда, я кое что менял, но ведь мной уже были исследованы все уголки человеческой жизни: взаимоотношение полов, верность и предательство, боль и горечь утраты, всевозможные причины радости. Поэтому я продолжал чувствовать себя пресыщенным жизнью стариком. Мне бы сейчас в монахи уйти или погрузиться в какую-нибудь исследовательско-научную деятельность, но кто меня допустит к науке и отпустит в монахи.

Можно, конечно, взяться за диссертацию о физической культуре, про которую я знал столько, что легко потянуло бы на научный труд, но приходилось, во-первых, — добывать хлеб насущный, а во-вторых, — работать над своим телом, тренируя его и оттачивая техники единоборств.

В апреле, действительно, намечались соревнования, а именно личное первенство СССР среди юношей моего года и года раньше, к которым я усиленно готовился по собственной программе. Тренер нас никогда специально к соревнованиям не готовил. Скорее всего, не обладал методикой. Он отдавал нас тому же Полукарову в Динамо, а ему на нас было наплевать. Правда в «Динамо» можно было подсмотреть кое что у взрослых ребят, но и только. А у нас ритм и нагрузки тренировок никогда не менялись. Мы приходили и что-то сами делали.

Я же сейчас, кроме оттачивания техники, накачивал себя «активной» физической силой, в чём за эти два месяца весьма преуспел. Качался я динамично. Используя веса в движении, бегал-прыгал с ними, занимался на кольцах и на турнике, отжимался разными способами, в том числе и на кулаках.

Кстати, о том, что я поеду на первенство СССР стало известно сразу после моей победы и сия новость как то незаметно расползлась по школе. Ведь я сообщил об этом директору. Оказалось, что от нашей школы не только я лечу в Коломну, а и Аркадий Бузин, который, кстати, проживал в «моём» доме в первом подъезде. Он тренировался в Буревестнике и боролся в весовой категории «восемьдесят один килограмм». Бузин потом стал многократным чемпионом СССР, чемпионом мира и стал мастером международного класса.

Для себя я такой карьеры не хотел. Мне поступить в спортивный вуз, а это значит продержаться в спорте два года. Желательно в призовых местах. А для этого требовалось участие в высоких первенствах. Для общего, хе-хе-хе, тонуса. Да и для наработки своей методики тренировки и подготовки к соревнованиям, ведь я намеревался вплотную заняться тренерской работой и уже на первых курсах института, в котором я собирался учиться заочно. А два года пролетят, как дуновение ветра. Вот я и упирался, записывая каждый свой вдох-выдох и результаты. Вплоть до медицинских показателей, подключив к наблюдениям врачей спортивного диспансера. Я попытался наши отношения перевести в денежные, но не тут-то было.

Главный врач диспансера, которому я чистосердечно признался, для чего это мне надо, сам заинтересовался. Правда, сначала очень сильно удивился. Мне ведь ещё и шестнадцати не было, когда я к ним пришёл. А я уже о диссертации разглагольствовал. И серьёзно так, ха-ха… Но ему понравился мой научный подход к подготовке к первенству и он напросился в соавторы. А мне что? Не жалко. Вот мы и увлеклись. Причём, свою методику я ему не раскрывал.

Глава 16

Молодёжный день рождения, как назвал его папа, прошёл на высшем уровне. Музыка была весёлой, стол нормальный. Не особо разносольный, но нам всего хватило. На «горячее» были мамин трубач и мой с мамой «минтай под маринадом». Минтая в гастрономе было завались, но я взял не с витрины заветренный, а прямо из холодильника. Сам его разделал, порционировал на кусочки,

В гостях у меня были: Татьяна Зорина, Людмила Соловьёва, Светлана, Ирка-сестрёнка, Ерисов Андрей, Швед Костя, Гребенников Валерка и Громов Серёжа. С Громовым мы в последнее время зацепились языками по двум темам: переделка «Ноты» и игра на гитаре. Он был не согласен с моей концепцией модернизации «Ноты» и мы пока ещё к консенсусу не пришли. Я изучал, как он мне посоветовал, материальную часть, так как хотел сделать всё сознательно, а не просто «приложит руки».

По игре на гитаре мы с Громовым «закусились» по следующей причине. Он изучал в музыкальной школе классическую гитару, а я всегда бренчал эстраду. Причём сейчас бренчал так себе. Эти пальцы не слушались. Как я это понял? Да элементарно. Пришёл к Сергею отдать том Жюля Верна и увидел гитару. Попробовал на ней поиграть и «фигу с маслом». Ну, во-первых, — подушечки пальцев не выдерживали, хотя струны у гитары были пластиковые, во-вторых, категорически не хотел зажиматься «баре». Стандартные болячки новичков, да.

Сергей предложил взять у него уроки. Я поначалу согласился, но он начал с нотной грамоты, гамм и каких-то «простых» пьес, от которых у меня ум за разум зашёл, когда я стал пытаться читать их. Он даже мне свою гитару старую дал на время. Но «пластик» мне категорически не понравился, да не нравился никогда. Кое-что я вспомнил из ранее игранного, и пальцы понемногу привыкли, но времени на музицирование у меня было мало. Уроки, спорт и работа сжирали всё моё время.

Светлана увидела гитару спросила про неё. Я отозвался о «классике» небрежно и сказал, что куплю себе «нормальную» с серебряными струнами. Вот такую она мне на день рождения и подарила. Оказалось, она выпросила у отца гитару и тот её купил, но попробовала и не смогла своими пальчиками зажать струны. Она училась играть на аккордеоне и резко поняла, что второй инструмент не осилит. Другая метода. Вот и передарила гитару мне. Тем более, что она и не была подарком. А гитара оказалась ладно строящей «Кремоной» со звукоснимателем, и перфекционист Громов её оценил на «хм, неплохо».

Я тут же поменял-переставил струны, поставив вместо второй струны первую и далее вторую, третью, четвёртую и пятую. Обошёлся, короче, без толстенной шестой струны, смягчив, таким образом, натяжение. Громов сначала нахмурился, а потом, потрогав гитару, глянул на меня с уважением.

— Ты это неплохо придумал. Меня тут на подработку зовут в кабак, но на их гитарах такие струны, что пальцы поломаешь, а если так модернизировать, то я, пожалуй, с электрогитарой справлюсь.

— В Японии струны разной толщины выпускают, — сказал я. — Заказать морякам надо.

— Они же деньги стоят, — сказал Громов с интонацией ослика Иа.

— Вот заработаешь в кабаке и купишь.

— Не-е-е… Я себе лучше японский дек куплю бобинный и усилитель. На них деньги коплю.

Я пожал плечами. Сергея упросили сыграть на гитаре и он профессионально исполнил несколько классических композиций, с которыми выиграл какой-то городской, или даже краевой конкурс. Мне очень понравилось, как и моим гостям. А мама прям-таки «влюбилась», как она сказала, в гитару.

— Осваивай, сынок, инструмент. А то бренчишь что-то несуразное.

— О, Миша, ты тоже на гитаре играешь? — спросила Зорина.

А меня, как не странно, обидели мамины слова.

— Что это, несуразное? — хмыкнул я. — Очень даже «суразное».

— Ну, покажи нам, что играешь, — снисходительно бросил Валерка. — А мы послушаем, да, Света?

Он, гадёныш, уже подкатывался к моему Светику. Ну, дождётся у меня… Однако, я в отношении Светланы был совершенно спокоен. Валерка и в той жизни пытался отбить у меня её, но у него ничего не получилось. А старался он по-серьёзному.

Я взял гитару перебрал струны и, ударив по ним, запел:

— Дождь![1] Звонкой пеленой

Наполнил небо майский дождь.

Гром! Прогремел по крышам,

Распугал всех кошек гром.

Я открыл окно, и веселый ветер

Разметал все на столе —

Глупые стихи, что писал я в душной

И унылой пустоте.

Грянул майский гром,

И веселье бурною пьянящею волной

Окатило. Эй, вставай-ка

И попрыгай вслед за мной.

Выходи во двор, и по лужам бегай

Хоть до самого утра.

Посмотри, как носится смешная

И святая детвора.

Капли на лице — это просто дождь,

А может, плачу это я.

Дождь очистил всё, и душа, захлюпав,

Вдруг размокла у меня.

Потекла ручьём прочь из дома к солнечным

Некошеным лугам.

Превратившись в пар, с ветром полетела

К неизведанным мирам.

И представил я:

Город наводнился вдруг весёлыми людьми.

Вышли все под дождь, хором что-то пели

И плясали, чёрт возьми.

Позабыв про стыд и опасность после

С осложненьем заболеть,

Люди под дождём, как салют, встречали гром —

Весенний первый гром.

Когда я закончил «рвать глотку», стояла абсолютная тишина, прерываемая мамиными всхлипываниями.

Я посмотрел на Громова. Тот покрутил головой и показал большие пальцы.

— Это чья песня? — спросила Светлана.

Я пожал плечами.

— Какая разница?

— Ну, как, какая? — сказала она.

— Слова Юрия Шевчука, музыка народная.

— Кто такой Шевчук? — спросила Зорина, продолжая потихоньку хлопать в ладоши, как и все остальные гости.

— Отлично спето, — сказал Ерисов. — По-взрослому.

— Шевчук? Так, парень один. Не местный.

— А что ещё можешь? — спросила тихо Людка Соловьёва.

— Можно ещё его стихи спеть, — сказал я.

— А музыку откуда взял? — спросил Громов.

— Да, какая тут музыка? Три аккорда…

— Не скажи-и-и… — задумчиво проговорил Сергей и покрутил головой.

— Ещё? — спросил я, перебирая струны. — Ну, слушайте.

— Побледневшие листья окна зарастают прозрачной водой[2]

У воды нет ни смерти ни дна, я прощаюсь с тобой.

Горсть тепла после долгой зимы донесем пять минут до утра

Доживем… наше море вины поглощает… время-дыра.

Это все, что останется после меня

Это все, что возьму я с собой.

С нами память сидит у стола, а в руке её пламя свечи

Ты такой хорошей была, посмотри на меня не молчи.

Крики чайки на белой стене, окольцованы черной луной,

Нарисуй что-нибудь на окне и шепни на прощание рекой.

Это все, что останется после

Это все, что возьму я с собой.

Это все, что останется после меня

Это все, что возьму я с собой.

Две мечты да печали стакан мы, воскреснув, допили до дна

Я не знаю зачем тебе дан правит мною дорога-луна.

Ты не плачь, если можешь, прости, жизнь не сахар, а смерть нам не чай.

Мне свою дорогу нести, до свидания, друг, и прощай.

Это все, что останется после меня

Это все, что возьму я с собой.

Это все, что останется после меня

Это все, что возьму я с собой.

Оу-о-о-о…

Не останавливаясь, а только изменив ритм, я продолжил:

— Что такое осень — это небо[3],

Плачущее небо под ногами,

В лужах разлетаются птицы с облаками,

Осень, я давно с тобою не был.

В лужах разлетаются птицы с облаками,

Осень, я давно с тобою не был.

Осень, в небе жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень тёмная даль.

Что такое осень — это камни,

Верность над чернеющей Невою,

Осень вновь напомнила

Душе о самом главном,

Осень, я опять лишён покоя.

Осень вновь напомнила

Душе о самом главном,

Осень, я опять лишён покоя.

Осень, в небе жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень, тёмная даль.

Что такое осень — это ветер

Вновь играет рваными цепями,

Осень, доползём ли, долетим ли до ответа,

Что же будет с Родиной и с нами.

Осень, доползём ли, долетим ли до рассвета,

Осень, что же будет завтра с нами.

Осень, в небе жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень, тёмная даль.

Осень, в небе жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень, тёмная даль.

Тает стаей город во мгле,

Осень, что я знал о тебе.

Сколько будет рваться листва,

Осень вечно права.

В промежутках между припевом и следующими куплетами у меня даже получилось какое-то соло. Струны были мягкими и у меня кое-что вышло «наковырять».

— В последнюю осень ни строчки, ни вздоха[4],

Последние песни осыпались летом.

Прощальным костром догорает эпоха,

И мы наблюдаем за тенью и светом.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

Осенняя буря шутя разметала

Все то, что душило нас пыльною ночью.

Все то, что дарило, играло, мерцало

Осиновым ветром разорвано в клочья.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

Ах, Александр Сергеевич, милый,

Ну, что же вы нам ничего не сказали

О том, как держали, искали, любили,

О том, что в последнюю осень вы знали.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

Голодное море шипя поглотило,

Осеннее солнце, и за облаками

Вы больше не вспомните то, что здесь было,

И пыльной травы не коснетесь руками.

Уходят в последнюю осень поэты,

И их не вернуть — заколочены ставни.

Остались дожди и замерзшее лето,

Осталась любовь и ожившие камни.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

В последнюю осень.

* * *

Мотоцикл стал серьёзным помощником. Я ведь нагружал себя на тренировках до одури и добираться домой на городском транспорте было утомительно. Да и спортивный диспансер находиться в самом центре, под центральной площадью, где стоит памятник «Борцам за власть Советов». А туда я продолжал наведываться еженедельно. Для полноценного отдыха у меня оставалось воскресенье, но и оно омрачалось необходимостью корпеть над домашним заданием. Хотя, я его, чаще всего, делал на работе после школы в субботу.

Воскресенье мы проводили со Светланой, уезжая куда-нибудь подальше: или на речку Суйфун, это восемьдесят километров в сторону Уссурийска и Хабаровска, или на речку Майхэ — пятьдесят километров в сторону Находки. Мы со Светиком ловили рыбу. В марте на Суйфуне ещё стоял люд, а Мйхэ, по причине близкого моря, вскрылась раньше и там сумасшедшим образом шла краснопёрка.

К моему удивлению на Майхе и сейчас, как и в мою время, продавали червей. Рубль кучка, в кучке штучка, хе-хе. Целый спичечный коробок червей на рубль отсыпали. Полосатиков. Как раз тоно самое для краснопёрки. Морские черви торговались на рубль дороже. Но можно было, при наличии костюма, накопать червей самому. Но оно мне надо?

Мы брали мясо для шашлыка, напитки, чай в термосе и отдыхали. А вокруг нас мужики то и дело взмахивали удочками. Жор шёл бешенный. Ха-ха… Ну и мы не отставали. Организму нужен был белок для наращивания мышечной массы, и я покупал мясо на рынке, а в магазине говяжьи кости ног для приготовления жидкого горячего бульона, типа холодца. Я готовил армянский «хаш», но без «рубца» и «вкушал» его по утрам с изготовленным мной в духовке тонкой мучной лепёшкой. Родители с меня, каждый по своему, «угорали». Папа подначивал, но как-то с опаской, а мама удивлённо и настороженно наблюдала за моими кулинарными экспериментами.

— Ну, почему не холодец? — спросила как-то она.

Я только пожал плечами, но добавил:

— Древние традиции, мама. Что-то такое древние знали, что к свинине относились с опаской.

Нет! Свинину я не списал со счетов. Шашлык со свинины лучше, чем из говядины. Просто баранины нормальной мне не доставалось В гастроном привозили баранину, но сразу после рубки, но она тут же расходилась по знакомым директрисы. Кстати, рубщик мяса, через месяц общения через губу, признал во мне «своего парня» и показал, как нужно рубить мясо.

Как правило, мясо привозили в тушах и полутушах. Рубщик разделял его по категориям, а потом рубил по порциям. Вот я и потренировался махать топором. Так-то мне оно особо и не было интересно, но в жизни ведь всё может пригодиться. Да и помахать топором было полезно для физического развития. Особенно с левой руки.

Рубщик аж напрягся, когда я взял топор в левую руку и рубанул им по туше. Я-то удары в каратэ отрабатывал и правой и левой рукой. В том числе и удар «молот». В том числе и палкой работал с обеих рук и с утяжелением. Так, что траекторию я рассчитал правильно и рука не дрогнула. Рубщик только покачал и покрутил головой. А потом, когда «курили», сказал:

— Не знавал ещё рубщиков, что с обеих рук одинаково работают. Ты как какой-то древний рыцарь. САМБО, вроде занимаешься?

— Ну, да. Самозащитой без оружия, — сказал я и улыбнулся.

— Хм! Без оружия,

Я сильно удивился.

— Конечно покажите. Мы и с палками упражняемся.

— С палками? А ну, ка? Вон топорище, покажи.

Я взял и покрутил его, исполнив восьмерки и спирали.

— Хм! Не дурно. А теперь смотри, как я…

Он взял свой «малый» мясницкий топор и завертел его сначала с правого бока, а потом и с правого и с левого и над головой. Я впечатлился.

Потом он откуда-то из-за шкафа достал тупую примерно метровую железяку, перемотанную с одного конца синей изолентой, и завертел ею, фланкируя. Я впечатлился ещё больше. Фланкировать я никогда не мог.

— Где научились? — спросил я.

— Так, из донских казаков я. Тут Японскую войну встретил, тут и остался.

— А сколько вам лет? — спросил я.

Рубщик сказал, я присвистнул.

— Хочешь, научу?

— Хочу.

Фланкировка для кистей и, собственно, рук в целом, очень полезное занятие. Как и любые другие упражнения с подобными предметами. Вот я и заинтересовался. Тем более, что всегда хотел научиться, но как-то не «срослось». Так мы с отцом Фёдором и подружились. Я его так и звал: «Отец Фёдор». Почему? Потому, что он когда-то был священником в нашей церкви, что стояла на Первой речке. Её снесли лет пять назад, вот он и остался «без работы».

Узнав об этом, я понял, почему что он носит такое длиннополое чёрное пальто из тяжёлой шерстяной ткани. А до этого рубщик казался мне пришедшим из времён Ивана Грозного палачом. А что? Пришёл же я каким-то образом в этот мир? Могли в нём быть и другие «пришельцы».

* * *

[1] https://rutube.ru/video/f0655b96775e882d6b7f838ad5e3dc58/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/295a6aeee8abbeaf56ef4f948985f0cc/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/65f1a9537f9d7d80678834d9f2dd015c/?r=plwd

[4] https://rutube.ru/video/09e04acd1ce2340383e4f503a69ff36a/?r=plwd

Глава 17

— Ну, почему ты считаешь, что твоё каратэ лучше бокса? — спросил меня КоляГородецкий.

— Хм! Да не считаю я так, — ответил я. — Это разные фрукты-ягоды. Почему клубника лучше малины? Или арбуза? Да, не почему.

— Тогда почему ты не изучаешь бокс?

— А ноги? — спросил я.

— Ногами и с боксом можно научиться бить. Вон, я уже научился! И без всяких твоих стоек.

Я скептически ухмыльнулся. Коля не хотел идти моим путём.

— Ну и кого ты своим «тычком» остановишь? Сможешь убить ударом ноги в живот? Так ударить, чтобы печень порвалась? Не думаю.

— А ты? — с такой же скептической улыбкой, как только что была у меня, спросил он.

— Пока нет, но удар у меня уже сейчас сильнее твоего, а я немного легче. Смотри.

Я встал в «хедари дзенкуцу дачи» и выполнил прямой удар вперёд со всей силы и со всей резкостью. Раздался хлопок штанины и нога вернулась к колену. Я выкинул её вправо и штанина снова хлопнула, как кончик хлыста. Нога снова вернулась к колену. Удар назад снова отозвался хлопком материи. И тело моё практически не шевельнулось.

— А теперь быстро, — сказал я, снова становясь в «дзенкуцу». С размеренностью «раз и два», прозвучали три «выстрела».

— Как думаешь, смогу я такими ударами завалить сразу троих?

Коля пожал плечами.

— Или вот так.

Я выкинул в его сторону левую руку. Он качнулся назад. Я шагнул влево и выполнил удар правой рукой по невидимому противнмку, а потом ударил в сторону Коли — чуть мимо него — правой ногой, а вслед за ней — левой, но влево по другому.

— Как думаешь, пройдёт такая связка в реальной схватке? Лягут противники?

— Ну, если ты успеешь первым, то, может и пройдёт. Может и лягут. А если не успеешь?

— Значит ляжет кто–то другой, — улыбнулся я. — Каратэ учит реагировать даже не на начало удара, а на начало движения. Ты же видишь, что я ловлю все твои удары на свои блоки. И не только ловлю, но и успеваю сам ударить. Пока получается плохо. Но только стойки позволяют «взрываться». И в правильном варианте я должен сместиться в сторону с линии удара и нанести свой до того, как ты ударишь. У японцев это называется «тай сабаки». Они не стоят на месте в ожидании «прилёта», а уходят в сторону и сами бьют навстречу. Этому учитьсядолго. Много дольше, чем боксу. Но у боксёра, довольно часто, нет нокаутирующего удара. А у правильного каратиста любой удар нокаутирующий и даже смертельный.

— Против хорошего боксёра ты не устоишь, — буркнул Коля.

— Давай попробуем, — пожал я плечами. — Проведём турнир. Но по правилам каратэ. С полным контактом и ударами руками и ногами.

— Турнир? — удивился Коля. — Батя даст нам турнир! У тебя чемпионат на носу, а ты — турнир.

— Так мы после чемпионата проведём. Прямо тут. Можно даже ставку поставить на моего соперника.

— Какую ставку? Как на ипподроме?

— Ну!

— Хм!

Коля помял подбородок. Имелась у него такая привычка, когда он задумывался.

— Интересная идея. Это называется — тотализатор. И ты готов сразиться с боксёром?

— Готов. Но предлагаю начать постепенно. Например с первогодком. Я-то вообще без боксёрского опыта. Да и каратэ, я совсем не знаю. Мы же с тобой, по сути, начали одновременно заниматься. Просто я на стойки приналёг, а ты по боксёрскому пути пошёл. Кстати, есть такой спорт, тайский бокс. Там ещё, кроме ног, и локтями бьют. В ближнем бою. Кстати в каратэ тоже локтями и обороняются, и атакуют. И коленями.

Коля молчал и думал.

— Мне лично понравилась твоя идея. Проверить твоё каратэ… А заодно и денег срубить. Только здесь проводить турнир стрёмно. Наверху жильцы. Они, точно, скандал поднимут. Тут же орать будут, а ночь, рано подраться не получится. На природе нужно драться. Найдём место.

— Логично, — сказал я. — Зачем нам душный зал и чужие глаза и уши?

— Ну, всё, Мишка. Но я, не обижайся, на тебя даже с третьеразрядником не поставлю.

— А я поставлю, — засмеялся я.

— А куда тебе деваться? — рассмеялся Коля. — Только на себя и ставить.

С одним каратэ я против боксёров не устоял бы, это точно. Но я не исключал из тренировок ноги и работу корпусом. Стойки стойками, сильный удар — ударом, но скорость и набрасывание, из драки

То есть, Коля, по своему, был прав. И я не даром намекнул ему про тайский бокс. Ведь основа смешанных единоборств, это — именно тайский бокс. Он даёт подвижность корпуса, скорость рук и «прикручивает» к динамично движущемуся корпусу ноги. И я «проходил» тайский бокс. Он хорошо «ложился» на каратэковскую технику. Недовернуть бедро, или не под той траекторией ударить ногой, легче, когда можешь сделать максимально правильно и сильно.

Сказано же, что каратэ — это максимальная сила. Это, как бить большим мясницким топором по мясной туше. Только с такой стойкой и с такой траекторией получится разрубить кости одним ударом. Или как пробить копьём панцирь воина. Обязательно нужна стойка, напряжение всех мышц тела, скорость и идеальная траектория. Вот смысл каратэ. Концентрация всей силы в одной точке, и эта точка должна быть готова встретиться с препятствием. И не только точка, но и всё тело должно быть готово и уметь передать всю силу в эту точку одномоментно.

С детства я занимался разными видами единоборств. Сначала САМБО, потом каратэ, потом китайское тайцзицюань, армейский рукопашный бой, винчунь, саньда, чаньчуань, айкидо, снова каратэ и бокс, бокс, бокс, бокс, и дзэн, дзэн, дзэн, дзэн. К середине жизни я так погрузился в созерцание и анализ, что мне удалось совместить многие виды единоборств и теоретически и практически. Мне даже удалось восстановить свою собственную спортивную кондицию, до «тридцатилетнего максимума» и вырастить нескольких реальных бойцов. Некоторые из них стали чемпионами, а некоторые стали военными «специалистами».

Но это случилось слишком поздно. Всё-таки человеческий организм не бессмертен и держать его в тонусе в шестьдесят лет очень непросто, а в семьдесят и подавно. Да и серьёзно тренировать я стал поздно. Здесь и сейчас мне был известен путь к совершенству, которому, как известно, нетпредела. Путь! Только путь! К нему я сейчас и шёл, ступая семимильными шагами. Я проверял сейчас на себе свои же методики подготовки бойца — универсала.

* * *

Скакалка — вот главный снаряд любого спортсмена, даже шахматиста. В январе я прыгал в качестве разминки перед основными тренировками по три минуты, потом довёл до десяти, Сейчас, вместо бега, мог прыгать хоть целый час, но ограничивал себя тридцатью минутами, варьируя прыжки с ноги на ногу, с перекрещиванием рук, высоким подниманием колен, периодически ускоряясь и сбавляя темп. Но перед тренировками я прыгал обязательные десять минут.

Прыжки на скакалке прокачивали икроножную мышцу, укрепляли голеностоп, тренировали колени. Скакалка развивало динамику взрывных перемещений и прокачивала лёгкие. Во время прыжков я учил стихи, пел песни, рассказывал устные домашние задания. Это приучало организм выдыхать воздух не размеренно, а хаотично.

Я уже поставил диафрагменное дыхание, крик «киа», и научился выдыхать с полнейшим напряжением мышц живота и всего тела. Когда я выдыхал, об меня можно было сломать рельсу.

Теперь я работал над ровным дыханием, не смотря на рваную работу и множество коротких выдохов, приучая организм к тому, что работа и сокращения мышц не должны мешать дыханию.

* * *

И вот мы снова в Москве, но уже вдвоём с Георгием Григорьевичем. Третье апреля. Добрались до Казанского вокзала и сели на электричку, идущую до Коломны и через два с половиной часа мы были в Коломне. Никогда раньше мне в Коломне быть не довелось, хотя читал я про этот город очень много и об его историческом значении для России был наслышан. От станции «Коломна» мы на трамвае доехали до новейшей четырнадцатиэтажной гостиницы «Коломна» и заселились в двухместный заранее забронированный номер.

Оставив вещи, мы вышли и сели на трамвай, который довёз нас до дворца культуры «Коломенского тепловозостроительного завода имени Куйбышева», где располагался спортклуб «50 лет Октября». В нём сейчас находился «штаб первенства СССР», как было написано на большом транспаранте, вывешенном в фойе. Там же в фойе стояли несколько столов, где проходила регистрация спортсменов.

Я подошёл к столу с табличкой «65–70» и подал паспорт. За эти почти три месяца я сбросил вес до шестидесяти девяти килограмм и решил бороться в весовой категории «70». Меня внесли в списки и сказали, что соревнования начнутся завтра в девять, а взвешивание в семь часов тридцать минут.

— Завтра, так завтра, — подумал я.

— Сколько в весе борцов? — спросил тренер.

— Двадцать шесть, — сказал организатор.

— Пять схваток, — посчитал на пальцах тренер. — Здесь два третьих места. Финал один. Главное — выйти в четвёрку и третье место гарантировано.

Городецкий посмотрел на меня. Уголки его губ слегка приподнялись.

— Не скажу, что тут ребята намного сильнее, чем были на «Россовете». Атмосфера тут другая. Мандраж не бьёт?

— Пока нет, — сказал я.

— Хорошо. Значит не успеешь перегореть. Главное — постараться ночь поспать. Но с этим у нас трудно. Посмотрим. Я таблетки мелатонина взял, но боюсь, как бы они твой организм с толку не сбили. В Калуге, вроде бы ты спал нормально. Без мандража.

— Там я с простудой боролся и вообще себя не помню. Как боролся? С кем?

— Вот и сейчас бы так тебе заболеть, — усмехнулся тренер.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Да, справлюсь я, — махнул я рукой. — Пошлите зал глянем.

И мы прошли с тренером посмотреть место, где завтра после «парада» начнутся схватки. Это был большой зал, который имел несколько рядов зрительских мест, поднимающихся наклонно вверх.

— Хм. Приличный зал у заводчан, — сказал Городецкий. — Погуляем по городу? Пообедаем?

Погуляли по городу, пообедали. Вернее, наоборот. Я предложил сначала пообедать, а потом прокатиться на трамвае. Так и сделали. Во дворце спорта имелась отличная столовая, запах которой я и унюхал. А в трамвае, на котором мы через час вернулись в гостиницу, я прекрасно выспался. Смотреть было нечего.По крайней мере мне было сразу не интересно, но я не хотел расстраивать тренера.

Мне вообще не нравилось смотреть городские «достопримечательности». Больше всего в старых городах меня удивляли многоэтажные и многоквартирные дома, которые, как например инсулы в Риме, строились и в дохристианскую эпоху. Вот от мыслях об этом мой мозг вскипал. Памятники и музеи меня не вдохновляли, а про инсулы я мог и просто поразмышлять. От них всё равно одни развалины в Риме сохранились. Башни ещё можно было посмотреть — тоже сооружения грандиозные, но у нас на Руси их не строили. А может и строили, да они не сохранилось, кто знает?

Я

— Чем я им не по нраву? — подумал я. — Ведь сплю же. И всё равно пялятся. Может, и вправду, от меня что-то исходит. Сила, какая-то. А может запах? Может я пахну как-то иначе? Но так он стоит у самой водительской кабины. Кабины, как его? Вагоновожатого…. Зырит стоит. Все люди вперёд или в бок смотрят, а этот прямо на меня.

Однако цыган, увидев, что я смотрю на него, взгляд отвёл и уставился на проезжающие мимо автомобили и автобусы.

— Может и Зара здесь? — вдруг подумал я и в душе потеплело.

Зара исправно выполняла взятые на себя обязательства. У нас с ней установились деловые отношения. Ну, как деловые? Я ей звонил и просил прислать вещи. Она вещи присылала. Вернее, не так.

Джинсы у меня разошлись быстро. Витька Попов узнал, что у меня они есть и выкупил всё, что было. Не под реализацию взял, а выкупил. И спросил, не смогу ли я достать ещё? Вот я и позвонил. Заодно спросил рубашки и куртки. Вещи я получил у проводницы поезда Москва — Владивосток, забрал опись и оставил в камере хранения. Дома подсчитал сумму. Сказал Витьке. Тот принёс деньги. Я сообщил ему номер кабинки и код. И так мы сделали три раза. Потом у меня что-то где-то зачесалось и я встретившись с Витькой, сообщил, что «канал» закрылся. Он сильно расстроился.

— А что так? — кривясь, как от зубной боли спросил он.

— Нет ничего постоянного, Витя. Всё в этой жизни временно. Потом я заметил за собой слежку. Какие-то мутные типы ездили и ходили за мной примерно месяц. Как раз до моего отъезда на чемпионат. И это, скорее всего, была совсем не милиция. Думаю, меня хотели «бомбануть», то есть товар отобрать.

Почувствовав неладное, я как-то подошёл к рубщику мяса.

— Отец Фёдор, не могли бы вы похранить мои деньги? — спросил я его.

— Что за деньги? — удивился старик.

— Мне представилась возможность хорошо поторговать и я опасаюсь хранить такие деньги дома.

— Такие деньги⁈ Какие деньги? — спокойно спросил он.

— Шесть тысяч почти. Рублей.

Старик посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Это точно твои деньги? — спросил наконец-то он.

Я перекрестился.

— Ты крещёный?

Я покрутил головой.

— А хочешь, а тебя покрещу?

— А так можно? — удивился я. — Мы, вроде, не в церкви.

— Церковь здесь, — показал он себе на грудь и вздохнул. — Сана меня никто не лишал. А значит обряды совершать мне не возбраняется. Знаешь какую-нибудь молитву?

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго'.

— Молодец! Кто научил, бабушка?

Я кивнул. Так и было.

— Папина мама, бабушка Харитина Семёновна молилась сама, когда у нас жила, а я запомнил.

Старик покивал.

— Хорошо. Попостись до завтра. Помолись. Завтра обряд проведём.

— Прямо здесь? — спросил я, окидывая взглядом его «разделочную».

— Можно и здесь, — пожал плечами старик и улыбнулся. — Страшно? Для Бога нет разницы, где ты зерно веры примешь. Но мы найдём другое место.

Крестил меня отец Фёдор в кабинете директрисы. Там нашлись и купель и всё, что нужно для первого причастия. Оказалось, что он там частенько народец крестил. Вот так я стал ещё раз ближе к Богу Иисусу Христу.

После этого я рассказал отцу Фёдору всю свою историю от начала и до конца. И он, уточнив кое какие факты, а именно, — мои исторические знания, в том числе и о церкви, которых во мне был воз и маленькая тележка, мне поверил. Я увлекался историей вообще и историей церкви, в частности. Потом мы часто с ним сидели и он меня всё пытал и пытал. Мы дискутировали с ним, в основном, о царе Иване Грозном. О его опричнине и гонении на церковь.

Почти все деньги старик положил на несколько сберкнижек на предъявителя. Часть из оставшихся «занял» мне, чтобы я «отдал» долги тётке. Валерке и а «Ноту» я уже «отдал» со своих зарплат.

Я, кстати, сообщил родителям, что покрестился. Сначала отцу, который, как я знал от бабушки, был тоже при рождении крещёным, и воспринял новость ровно, потом маме, которая отнеслась к факту «стоически». Она лишь вздохнула. В последнее время я не расстраивал родителей, а наоборот, по словам отца: «как победил на соревнованиях, взялся за ум».

Остаток вещей я отдал отцу Фёдору, который жил в том же доме, где находился гастроном. Часть денег хранил в жестяной коробочке, прикопанной в лесу, а совсем немного дома в коробках с магнитофонными плёнками. Для воров, да.

Глава 18

Спортивных обществ в СССР было много: Динамо, Локомотив, Спартак, ЦСКА, Труд и масса региональных клубов, например — Буревестник или, тот же самый, Коломенский «50-лет Октября». Поэтому только из РСФСР у меня в весе было двенадцать соперников. Остальные четырнадцать — из союзных республик.

С первым соперником, приехавшим из солнечного Узбекистана удалось справиться относительно легко и быстро за счёт силы. Я только в этой схватке понял, что «накачался» изрядно и к чемпионату подошёл в своей максимальной физической форме.

Вспомнилось как в Январе после турнира я пытался бороться со старшим сыном тренера Валерой. Он был на семь лет меня старше, уже учился в Хабаровском институте физкультуры и работал тренером.

Так вот, бороться с ним было очень затруднительно, хотя вес у нас был одинаковый. Тело у него было взрослым и по объёму мышечной массы он превосходил меня, наверное, вдвое. Он меня банально «ломал» и «натягивал» на приём.

Вот так же и я «сломал» узбека, отдав ему косой захват отворота, прихватив его рукав куртки правой рукой, а левую перенеся сверху вовнутрь. Потом присел, надавив на руку, и крутанывшись против часовой стрелки завалился на левый бок, увлекая за собой соперника, заваливая, переходя сразу на болевой приём «узел плеча».

Вторым соперником оказался пухловатый латыш, который сразу согнулся в три погибели и упёрся в меня

Рефери посоветовался с коллегами и признал мою победу.

Для себя я решил, что на этом чемпионате попробую незнакомую для самбистов технику и третью схватку выиграл у грузина, который начал схватку очень агрессивно, простой вертушкой с захватом правого рукава и косого захвата, с прогибом и забеганием ног ему под правую руку. Грузин точно знал этот приём, потому, что, когда я делал ему удержание сбоку, он дёргался телом, плакал, плевался, выбрасывая слова: «Попался, попался на 'кочергу», вах-вах. Ну, а потом я, скрутив рукав, легко оторвал его руку от моей куртки и сделал ему болевой приём через колено.

Белорусу была дана установка уклоняться от любого моего захвата и я охотился за ним всю схватку, и поймал его всего лишь на подсечке, во время которой он упал на бедро, подарив мне два очка. Он выходил за ковёр, уклонялся от захватов, срывал мои атаки, имитируя броски с колен, набрал таким образом, три предупреждения и не сделал ни одного результативного действия. Зачем, спрашивается, вышел на ковёр? Кого обхитрил? Так я добрался до финала, где встретился с парнем из Московского «Динамо», который в том турнире, на котором победил я не участвовал.

— Это сильный соперник, — сказал вечером тренер. — Ты не смотри на то, что он так выглядит. Он очень техничный и, в основном, действует от обороны. Ну, ты сам всё видел.

Да, я сам всё видел, но не видел в нём себе соперника. На этом и попался. Я хотел поймать его на подсечка, а он подсёк меня. Я даже не понял как. Только то, что я крепко держался за него, увлёк за собой и завалил, уберегло меня от чистого поражения. И в партере соперник как червяк выкрутился из моего захвата и вдруг перешёл на правую ногу, взяв на ахилес. Но куртку его я так и не выпустил за счёт силы в пальцах, как он меня не отталкивал ногами. Однако, четыре очка он заработал. Ну и время затянул, злодей. Оставалось всего одна минута и он стал уходить от борьбы, срывая мои захваты.

Пришлось сымитировать попытку захвата, нырнуть вниз, накрутиться на его ноги, повалить и быстренько, на последних секундах, сделать болевой на ахилово сухожилие. Его я делать умел. Как он бил кулаком по ковру! Мне было жаль парня, но мне была нужна эта победа. На следующий год на соревнования я не поеду. Буду готовиться к выпускным экзаменам. Да и другие дела, скорее всего, найдутся. И тренер своего «заслуженного» за эту мою победу получит. А что ещё для жизни надо? Через год я уже буду работать тренером и учиться в институте физкультуры, и в соревнованиях точно участвовать не буду.

* * *

Правильно сказал отец Фёдор. Зря я связался с цыганами. Нет у них никаких баронов и царей-королей. И никакие колдуньи им не указ. Это я понял, когда решился добраться без тренера до местного Кремля. Вот и попал, как кур в ощип. Я немного заплутал, забравшись в частный сектор, озадачился целью найти правильную дорогу и не заметил, что за мной неотступно идут трое парней.

Увидев, что они обнаружены и я ускорил шаг, они резко подорвались с места и быстро ко мне приблизились.

— Стой! Поговорить надо! — сказал один из преследователей и я остановился.

— В конце концов, трое, это не восемь, — подумал я. — Хотя, если они с ножами…

Я машинально засунул руку в карман и нащупал «выкидуху», которую я отобрал у других цыган. Или этих же? Чем-то они напоминали моих «старых» цыган, но…

— Подожди. Не кипешуй. Мы ничего тебе плохого не сделаем. Наоборот.

Лица у цыган, и правда, не выражали агрессию.

— Зачем тогда бежали за мной?

— Времени мало. Нас Зара послала. Ты ей нужен.

— Зачем? — спросил и нахмурился я.

— Человек один заболел. Она не справляется одна. Говорит, ты нужен.

— Где она? — спросил я, ничего не понимая.

— В Рязани. И мы из Рязани. Наш, э-э-э, барон заболел. Умирает.

— Ухи просит, — мысленно продолжил я фразу.

— Хрень какая-то, — сказал я. — Кто я и… Это что надо в Рязань ехать?

Трое цыган разом кивнули.

— Да, вы охренели! У меня завтра награждение.

— Мы и так выждали, когда ты победишь. Хорошо боролся! Красиво победил! А сейчас надо быстро ехать.

— Тренер не отпустит. Что я ему скажу?

— Скажи, дедушка умирает. Повидать надо! Мы тебя потом в самолёт посадим.

— Да, вы охренели! — повторился я, обдумывая ситуацию.

— Билет на самолёт мне продадут, — думал я. — Но как убедить Григорича?

По сути, я уже был готов поехать с цыганами хрен знает куда, но Григорич…

— На чём поедем? — спроси я.

— На машине. Тут ехать-то не больше часа. За сегодня успеем. Поехали.

Чуть вдали я увидел «крадущуюся» синюю автомашину Жигули с четырьмя фарами.

— В гостиницу заедем, — сказал я. — Тренера предупрежу.

Был второй день соревнований и мой финал прошёл до обеда. Часы показывали три часа двадцать пять минут.

— Если поедем меня привезёте рано утром или ночью. Хочу медаль на пьедестале полчить.

— Получишь, дорогой, получишь! Поехали, а?

— Поехали, — сказал я.

Цыгане разом махнули руками и Жигуль подлетел мгновенно. А следом ещё один.

— Какой дедушка⁈ — спросил Георгий Григорьевич. — Что ты мне по ушам ездишь? Не поедешь никуда! Завтра награждение.

— Тут час езды, — сказал я. — На награждении я буду. Извините, Георгий Григорьевич. Очень надо! Извините.

Сказал я и вышел из номера.

* * *

Автодорога Е-30 имела почти идеальное покрытие и мы летели словно на крыльях. Посты ГАИ, скорее всего, были проплачены заранее, потому что инспектор выходил на встречу, всматривался в номера и пропускал, хотя мы точно не ехали, а летели… Тлько поэтому я понял, что дело, куда меня везут, и впрямь серьёзное. Так можно было что угодно провезти. Хоть «чёрта лысого», как говорила бабушка — мамина мама.

В Рязань мы приехали минут за сорок. Там прямо в городе по широкому проспекту, продолжающему шоссе, переехали железнодорожный мост, и на двойной развилке

К моему удивлению ворота раскрылись, словно нас ждали. Да, наверное, что и точно ждали, ведь первая машина выехала из Коломны вперёд нас. Машина въехала во двор, мы вышли. Два молодых парня, встретивших нас, проводили меня в дом.

— Разувайся, — сказал один.

Я разулся.

— Пошли за мной, — сказал он и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Шторы во всех комнатах плотно закрывали окна, горели люстры и настенные «бра». Никого в комнатах не было. Пахло индийскими «благовониями», которые я всегда терпеть не мог.

— Помер, что ли? — мелькнула мысль и я вспомнил Гоголевского «Вия» и Хому Брута.

— Не дай Бог, — подумал я и осенил себя крестом. Сопровождающий не заметил, потому что в это время открыл бверь и заглянув в открывшийся проём, сказал:

— Пивезли.

— Пусть войдёт, — сказала Зара.

Я вошёл, сопровождающий меня цыган остался и прикрыл за мной дверь. В этой комнате было ещё темнее и я не сразу различил в свете мерцающих свечей стоящий на двух табуретках гроб. У меня по спине пробежал холодок.

— Свят-свят-свят, — сказал я и снова перекрестился.

— Что за хрень? — спросил я, увидев, сидящую у гроба Зару, которая положила свою правую руку на грудь покойнику. То, что это был покойник, у меня сомнения не было.

— Садись, — сказала Зара, кивнув на табуретку напротив.

— С какого? — глубокомысленно спросил я.

— Так надо. Садись и клади свою левую ладонь на мою.

— Кому надо? — спросил я, но на табуретку сел, и левую ладонь на её кисть положил.

Трупаков в своей прошлой ментовской жизни я повидал немало и в разных видах. Этот был вполне себе приличным, только чего мы от него добивались? Чтобы он встал? Воскрес?

— Пи*дец! — подумал я. — Говорил отёц Фёдор…

— Не отвлекайся. Сконцентрируйся на своей ладони. У нас очень мало времени.

— Б*ять! — подумал я, и сконцентрировавшись, начал читать молитву.

— Ты обалдел! — вскинулась Зара и посмотрела на меня. — Перестань!

Я пожал плечами и перестал.

Зара снова сосредоточилась на своём, а я вдруг понял, что сел неудобно ии немного превстав сдвинулся на табуретке ближе к гробу. Зара снова сверкнула на меня глазами. Наконец я полностью сконцентрировался на своей ладони, где даже почувствовал жжение. Да такое, что захотелось руку убрать. Зара нахмурилась и посмотрела на меня. Я скривился. Она снова упёрлась взглядом в покойника.

Вскоре я к жжению привык и оно сначала переросло в зуд, а потом совсем исчезло. Зато возникло понимание, что за моей ладонью что-то есть. Что-то, что можно даже разглядеть, хоть и сидел я сейчас с закрытыми глазами, чтобы не отвлекаться.

Сколько мы так просидели, я не знаю. На часы можно было посмотреть, но я решил, что раз уж медитировать, так медитировать по серьёзному, и, практически, впал в транс. Только шевеление чужой ладони привело меня в чувство. И то не сразу.

— Ну, ты и молодец, — сказала Зара. — Ты мне очень помог.

— В чём? — спросил я, распрямляя затёкшее тело и вставая.

— Пошли, там поговорим.

Мы вышли. Зара о чём-то пошепталась с каким-то стариком. Они поочереди кивали головами, явно довольные друг другом.

Мы вышли из дома.

— Ну, здравствуй! — сказала Зара, улыбаясь.

Мне было не до улыбок, хотя я тоже, как это не странно, радовался нашей встрече.

— Что это было? — спросил я, кивая в сторону второго этажа.

— Это было? Ничего. Просто ты мне помог. Без тебя я бы, скорее всего, не справилась.

— С чем?

— Лучше тебе этого не знать, — улыбнулась Зара.

— Хрена себе! — возмутился я. — Я же крещёный, как ты знаешь. Может я сейчас шагнул в ад.

— Все мы туда идём. Или ты считаешь себя безгрешным? — Зара тихо-тихо рассмеялась.

— Я не хочу в ад, — ссерьёзно сказал я. — И хочу знать в чём участвовал.

— Зачем?

— Чтобы покаяться в грехах.

— А-а-а… Понятно. Логично. Но на тебе нет никакого греха. Ты помогал мне не провалиться в тьму. Ты удерживал меня своей силой. Как эти, скалолазы. Ты страховал меня. Если бы не ты, я бы не смогла так глубоко проникнуть в душу умершего.

У меня внутри всё похолодело.

— Зачем ты туда проникала?

Зара усмехнулась.

— Всё просто. Дедушка не сказал наследникам, номера счетов в зарубежных банках и пароли от них.

— И это хранилось в душе? — удивился я.

— Нет, конечно. В голове, естественно. Но без контакта с душой проникновение в разум невозможно. Надо, хм, немножко оживить покойника, тогда…

У меня клаза наверное расширились так сильно, что Зара рассмеялась.

— Ты сейчас не лопнешь. Выдыхай, бобёр, ха-ха-ха…

— Как это «оживить»? — наконец-то спросил я.

— Ну, как? Как Христос оживлял? Так и тут. Только у меня силы не хватает. Вот я и позвала тебя.

— Э-э-э… Давай ты так больше не будешь делать? — попросил я.

— У меня такое первый раз в жизни, — сказала Зара. — Садись, поехали. До полуночи ещё успеем до Коломны.

Тут только я увидел её красные «Жигули», к которым она направилась.

— Разве ты не устала? — спросил я.

— Ха! Устала! Я так набралась твоей силы, что готова на Луну улететь.

— Не-не-не, — сказал я. — Нам туда не надо. Едем потихоньку и никуда не торопимся. Награждение у меня в десять часов.

— Так ты выиграл? — обернулась ко мне Зара. — Молодец! Вот почему у тебя столько силы!

— Ладно, — вздохнул я. — Поехали. Но если вдруг чего, останавливайся.

— Ты если устал, спи.

— Не-е-е… Я уж лучше за тобой посмотрю. Вдруг и, вправду, тебя на Луну потянет. А мне туда пока рановато.

* * *

— Как съездил? — спросил тренер, отрываясь от газеты, которую он читал, сидя на стуле в холле.

— Не успел, — сказал я.

— Умер? — нахмурился Городецкий.

Я кивнул.

— Так это был твой дедушка?

Я покрутил головой.

— Зачем тогда ездил?

Я вздохнул и пожал плечами.

— Ладно, не хочешь говорить, не надо.

— Ну, я не лошадь, — пожал плечами я, но не очень уверенно.

— Был у нас в роте цыган, раны заговаривал. Пошепчет-пошепчет и кровь перестают бежать. Такой разведчик был! Сколько раз за линию ходил и всегда возвращался… И группа его с минимальными потерями… Но с ним никто не дружил. И он ни с кем… Что-то во взгляде его было такое… Будто из ада на тебя кто-то смотрит. Как кто «наедет» на него, так тут же погибает. Отдал его комдив в другую дивизию. В тыл куда-то перевели. За лошадьми смотреть. Вот ведь как, Мишка, бывает. Вроде, полезный человек, а лучше бы его и не было рядом.

Мы дошли до номера, я принял душ, и когда вышел, Георгий Григорьевич уже похрапывал.

Глава 19

Зара переночевала в этой же гостинице, но мы больше не пересекались, до того момента, пока не вернулись после награждения в гостиницу. Зара ждала нас в фойе первого этажа.

— Я довезу вас до Москвы и до аэропорта, — сказала Зара. — С пересадками и через центр вы замучаетесь. А по МКАД мы спокойно доедем.

— Это Зара, — сказал я. — А это — Георгий Григорьевич, мой тренер.

— Очень приятно! Здравствуйте, Георгий Григорьевич, — сказала Зара.

— Здравствуйте-здравствуйте, — сказал тренер и, вскинув брови, вопросительно посмотрел на меня. — Ты, как, доверяешь водителю?

— С ней от Рязани ехали ночью, — неопределённо сказал я. — На Жигулях комфортно.

— Ну, тогда поехали. Мы только за вещами сходим.

Мы поднялись в номер.

— Ты точно уверен в ней? — спросил тренер.

— Вроде, да…

Городецкий вздохнул.

— Ладно,- махнул он рукой. — На метро и автобусе муторно добираться. Да и не надёжно. По МКАДу я ещё не ездил, но, говорят, значительно удобнее. Поехали.

Мы поехали, а я поглядывая на профиль девушки, некоторое время думал, что помочь-то я ей помог, а какой мне с этого навар? Хотя, вот, везут нас в полном комфорте в аэропорт аж из самой Коломны! И вдруг меня осенило, что для этого Зара меня и держит рядом. Для того, чтобы я ей помогал. И даже подарками «прикармливает», везёт в Москву… А ведь ей совсем в другую сторону. А почему? Силу мою почувствовала и теперь пользуется.

— Хм! Прикольно! — подумал я и пожал плечами. — Ну, да и ладно. Мне то уже и так прибыток нехилый обломился. А, если, что-то дальше будет, так и хорошо, а нет, да и ладно. Уже и так хорошо.

— А как она от молитвы взвилась! — вспомнил я. — Чуть не подпрыгнула. Хм! Страховал я её, видите ли… Отцу Фёдору надо всё рассказать.

Я незаметно уснул и проспал долго, проснувшись от слов Зары:

— Ну, вот и МКАД.

По нему мы проехали чуть меньше часа, так что вскоре высаживались в Шереметьево. Мы вылетали последним рейсом, и оказалось, что у нас ещё уйма времени. Часа четыре.

— Может вас всё-таки свозить в Москву? — спросила Зара.

— Не-не-не, — замахал руками Городецкий. — Мы уж лучше здесь подождём. Подремлем…

— Как хотите, — пожала плечами Зара и открыла багажник, где лежал наш скромный сарб.

— Это тебе, Миша, от дяди, — сказала Зара, вытаскивая ещё одну сумку. — В знак благодарности, что помог.

— Что там? — спросил я осипшим горлом.

Зара вскрыла сумку и я увидел коробку с надписью «Akai × 201D». Это был пи*дец! Это был самый красивый, и самый лучший, по моему мнению, Акай, и у меня был именно такой, но уже в «зрелости». На нём стояли три магнитные пермаллоевые головки, которые в отличие от стеклоферритовых выдавали более сочное и «живое» звучание. И какое-то там подмагничивание при записи, которое помогало не резать высокие частоты даже на медленных скоростях. То есть можно было писать и воспроизводить и на девятой скорости не в ущерб качеству звука. Ах, как я его любил!

— Здесь чеки на его покупку из «Берёзки», — услышал я словно издалека голос Зары и сам «выплыл» из тумана. — Коробка вскрыта. Его для подарка покупали, но он совсем новый. Не крутили ещё, только проверили.

— Это же сумасшедшие деньги, — едва произнёс я, не слушая Зару.

— Не дороже того, что ты для него сделал, — сказала цыганка, и мы распрощались.

Когда мы с тренером нашли место для ожидания, он спросил:

— Не расскажешь, чем вы с ней занимались в Рязани?

Я поморщился, не зная, что ответить. Врать не хотелось, но правда и мне самому не нравилась.

— Мысли читали у дедушки, — наконец-то сказал я.

Брови у тренера поползли к волосам.

— Сам понимаю, что несу ересь, но врать не хочу. Дедушка ничего не говорил, а где деньги спрятал, никому не сказал. Вот мы и… Зара читал, а я помогал.

— Что за чушь ты несёшь⁈ — спросил Георгий Григорьевич.

— Ну, вы же сами рассказывали, вот и она может мысли читать и болезни заговаривать. Ведьма она. Они тогда, в Калуге, пытались меня околдовать, чтобы я проиграл. Но не получилось у них ничего. Они вшестером колдовали. А я… Болел, наверное, и не поддался.

— Не поддался я, а меня царицы соблазняли, — вдруг сказал, и рассмеялся Городецкий. — Вот, ты заливаешь, Мишка!

Я пожал плечами.

— Можете не верить, но так и было.

— Хочешь сказать, она почитала в голове у дедушки, где лежат деньги?

— Да, — сказал я.

— Видимо, много денег скопили цыганский дедушка.

— Он у них старшим общины Рязанской считается. Общие это деньги.

— Общак, значит, помог найти? — усмехнулся Григорич. — Да-а-а… Это доргого стоит. А сам, значит, мысли не читал?

— Не умею я, — буркнул я. — Зарину руку держал и концентрировался на своей ладони.

— И что чувствовал?

— Чуть в ладонях дырки не прогорели.

— А ну, покажи ладони.

Я показал.

— До сих пор чешутся.

— Это к деньгам, — сказал и рассмеялся своей шутке тренер. — Это магнитофон, что ли. Я слышал про «акай». Колька все уши прожужжал и у

— Верю, не верю, — психанул я. — Устроили тут «ромашку». И ни какая я не ворона. Я, между прочим, вам первенство СССР выиграл, а вы меня вороной обзываете.

Городецкий удивился моему эмоциональному «выбросу» и улыбаться перестал.

— Извини, Миша, но ты сам тут такого нагородил…

— Ничего я не городил. Лучше бы вообще ничего вам не говорил. И никто бы не заставил сказать.

— Ну, ты чего! Завёлся, как девочка! Я пошутил, ты посмеялся и всё. Будешь так реагировать на чужие реплики долго не протянешь.

Я помолчал, подумал и мысленно с тренером согласился. Но ведь должен же я был отреагировать по мальчишески.

— Ладно, проехали.

— А родителям что скажешь? — спросил тренер.

— Это же и скажу, — пожал плечами я. — Мне скрывать нечего. Я так думаю, что и у меня скоро дар исцеления проявится как и у Зары. Она обещала меня научить.

— Как? — удивился тренер. — Она здесь, а ты там?

— А! — я махнул рукой. — Они всё равно привыкли мотаться по стране.

— Ну, да, бешенной собаке сто вёрст не крюк. Видимо, сильно ты её зацепил, Мишка. Смотри, женит на себе.

— Не-е-е… У них к нецыганам плохо относятся. Если бы я ещё брюнетом был и с глазами коричневыми… У меня сестру Ирку чуть цыгане не украли, когда ей лет пять было. В деревне с бабушкой в магазин пришла и на улице осталась. Так еле отбили. Хе-хе… Так у Ирки глаза — точно цыганские. Вот вы на цыгана, честно говоря, немного похожи.

— Так, фамилия у меня какая? У нас в роду и шляхта и цыгане и русичи. Кого только нет. ДА и у тебя фамилия не очень русская. Встречал я Шелестов. Все смуглые и брюнеты. Да и отец твой… Ты на него всем похожий, только светловолосый.

— У моего отца глаза серые, значит он, — точно не цыган.

— А ты знаешь, что у цыган считается, что голубоглазых людей следует избегать, так как они обладают «дурным взглядом» и могут сглазить. А у тебя глаза даже не серые, как у отца, а голубые.

— Вот потому и не поддался я, — сказал я и рассмеялся.

Как только я вспоминал, что у меня в сумке коробка с настоящим японским магнитофоном, меня начинала бить дрожь. Я проклинал время, текущее медленнее медленного и изводил себя ежесекундным узнаванием времени. Потому я решил сделать вид, что решил вздремнуть, а на самом деле, попытаться помедитировать. Или, хотя бы, заставить себя не смотреть то и дело на часы.

— И куда мне сейчас «Ноту» деть? — думал я, «медитируя». — Хотя… Я же как раз хотел устроить студию перезаписи. Хм… Валерка удавится! Бедняга. Хм! Дверь нужно ставить железную с замком нормальным. Хотя бы обычные квартирные воры не залезут. Ага, не залезут. Да по балкону, кто угодно залезет. Сигнализацию ставить надо. Бли-и-ин. Телефона нет. Тётку надо просить. Надо Ирке на день рождения костюм джинсовый подарить. И тётке что-нибудь… Когда у неё день рождения? Блин… В мае, кажется. Бли-и-и-н… Сука, как хочется включить магнитофон…

«Медитировал» я тридцать минут, но так и не уснул. Залез в коробку и достал техпаспорт и «мануал», отпечатанный на немецком и английском языках.

— Оба на! Акай то из германии к нам приехал. И сделан там же… Хм, интересно. Почитал. Ну, да, головки не стеклоферит. Диапазон частот от тридцати до двадцати шести тысяч герц! Вес семнадцать килограмм. Оппа! Схема! Ничего себе! Так-так-так… Шестнадцать транзисторов! О, мля! Всего-то! Семнадцать диодов! Капец! Ух, ты у него и крышка есть. У моего старичка её не было. Под дерево! Маме понравится! Надо будет пальчиковые штекеры доставать или токарям заказывать. Для записи то в комплекте есть, а вот для наушников. Да-а-а… А наушников то и нет…

И тот я понял, что уснул.

Растолкал меня Григорич через три часа.

— Ну, и горазд ты дрыхнуть! Молодец! Я вообще, поражаюсь твоему спокойствию. Тебя ведь колотило до самого отлёта в январе. Я видел. И в самолёте ты не спал. А после встречи с цыганкой, словно подменили.

— Так я только о ней и думал! — сказал я, усмехаясь. — Она мне просто мозги вышибла. Всё забыл. А потом простудился…

— А может это она тебя, хм, пробила?

Я пожал плечами.

— Кто знает. Может и правда попробовала и не получилось.

— А ты влюбился в неё, что ли?

— Не-е-е… Не влюбился. Словно в тумане был. Думал от простуды. А сейчас знаю, что от колдовства её.

— А сейчас?

— Сейчас нету ничего. Отстала она от меня.

— Ну-ну… Отстала она… Жди… Доить тебя будет. Силу твою.

— Что, поверили, значит? — хмыкнул я.

— Про чтение мыслей, не поверил, а про то, что они силу высасывают, знаю. Это не только цыганки могут. Все женщины такие. Не могут они беж мужской силы. Поэтому и скандалы устраивают… Ладно, в самолёте договорим. Пошли сдаваться.

* * *

— Что это за дополнительная головка? — озабоченно спросил Громов, тыкнув пальцем в головку, стоящую напротив записывающей головки.

— Головка подмагничивания. Добавляет высокие частоты.

— Хм. Крос Филд хед. Слышал, но не видел. Четыре башки, надо же!

— Есть схема, Громыч! — сказал я. — Почему бы такие усилители не сделать для «Ноты»?

Сергей посмотрел на меня укоризненно.

— Миша, схемы рассчитаны именно на эти головки. И транзисторы здесь японские. Не получится ничего. Нет, получится, но получится плохо. Если бы можно было бы, думаешь наши бы не слизали? Да сразу бы.

Я скривился.

— Давай попробуем, а?

— Не-е-е… Мы не это попробуем, а попробуем поставить «Ноте» головку подмагничивания.

— Куда же ты её поставишь? — удивился я.

— А вот сюда, — ткнул Громов пальцем в записывающую головку.

— Тут как раз есть место. Здесь в трёх местах засверлим, нарежем резбюу. На головку приклеим площадку с отверстиями, подпружиним и отрегулируем. Осциллограф есть. Схема блока подмагничивания есть. Вот её мы и соберём.

Громов посмотрел на меня и в его глазах я увидел азарт. По его лицу поплыло

— Ми-и-и-ха-а-а… Мы такое сотворим! — почти шёпотом проговорил Серёга.

Обсуждением моего «Акая» и реконструкции «Ноты» наша встреча с Громовым не закончилась. Мы, естественно, попробовали записать на него «Пинков» и прослушали. К приставке — «Акай» не был полноценным магнитофоном — прилагались две бобины «Сони». Как и ожидалось, разницы между записями на девятой скорости и девятнадцатой мы не услышали, что Громова сильно удивило, а меня нет. В будущем на этот «Акай» я писал только на девятой скорости. Погрешности звука: детонация, уровень сигнал — шум простым ухом не слышались. Уши у меня и в старости отличались особой чувствительностью к высоким частотам. А в молодости так и подавно!

— Хороший аппарат, — сказал Громов. — Но мы «Ноту» сделаем такой же.

— Вот тут на рычаге прижимного механизма надо выбрать на всякий случай. Ради эстетики больше, а не для того, чтобы в головку не упирался, — сказал я.

Громов после некоторого раздумья посмотрел на меня уважительно.

— Слушай, Мишка, я вот что у тебя хотел спросить. Ты песни пел на своём дне рождения. Помнишь?

— Конечно. Мы, вроде, не пили.

— Ага. Так вот. Я тут подумал… Хм. Я ведь уже играю в Челюскине. И там у них нет нормального вокалиста. Ритка всякую цыганщину и Пугачёвщину исполняет, а нормальный репертуар… Вовка у них, басист, фирму орёт: Дип Пёрпл, там, Битлов… Но… Через флэнджер и ревер кое как прокатывает, но… А у тебя глотка лужёная и выдох долгий. Ты тянешь хорошо. Гласные не проглатываешь на конце фразы и даже согласные у тебя слышны чётко.

— Ты мне что, петь в кабаке предлагаешь? — спросил я. — В Челюскине? Это же крутой кабак!

— Как ты сказал? Крутой? Ха-ха! Хорошее слово! Крутой, да.

— И у них там нет вокалиста? Не поверю!

— Был, но сплыл. Гитарист у них разбился на мотоцикле. С Ленкой вокалисткой. Он и сам пел и Ленка тоже. Открыли сезон, блин…

— Так, ты же раньше говорил, что за кого-то пришёл, кто ушёл.

— Тот просто уехал. Он тоже пел неплохо. А Женька — вообще! Высшее по вокалу!

— Оперный, что ли? — удивился я.

— Ну, как…

Громов скривился.

— Оперный дар у него не очень. Испортил эстрадой. Зато «Рапсодию» Фреди Меркюри на раз-два делал. Один в один.

— Не понял ещё раз. Ты мне предлагаешь и играть на гитаре? Я же не бум-бум.

— Ну, не скажи. Ритм ты неплохо держишь.

— Да там гриф узкий, а у меня пальцы как сосиски. Сравни свои и мои.

— Нормальные у тебя пальцы. Там не надо в струны попадать и перебором играть, как ты пытаешься. Плохо, кстати, пытаешься. Я тебе простые аккорды покажу. Там можно «септы» брать вместо мажора. Или вообще на «доминантах» одних играть…

— Да, нафиг я там нужен, Серёжа? — удивился я. — Да и кто меня возьмёт с улицы? С чего бы?

— Я скажу, они послушают. Ты им сыграешь и споёшь свои песни. Это же твои?

Мне стало неловко. Песнями ещё стихи Шевчука не стали. Он сейчас больше «фирмой» увлекается и свои стихи, как песни не воспринимает.

— Говорил, же, что чужие стихи. Шевчука.

— Н у и хорошо. Мы из них песни сделаем. Ему знаешь, как приятно будет!

— Ага, — подумал я саркастически. — Знаю. Хотя…

— Они же не танцевальные! — нашёл я ещё один аргумент.

— Так это не танцевальные⁈ — возмутился Громов. — У меня «Дождь» потом неделю из головы не вылазил. Это такой, хм, крутой медляк! Её же можно помягче спеть. Не так, как ты хрипел.

— Да, я и не хрипел, — пожал плечами я.

О музыкальной карьере я не мечтал, как и о карьере музыканта — плагиатора. Перепевать чужое, выдавая за своё — пошло. Вот свою книжку бы выпустить в бумажном «варианте». Это да-а-а… Мечта любого прозаика, а не только попаданческого. Я бы не хуже Злобина написал книжку про Степана Разина. Да и писал уже. Цели в ней иные я себе ставил. Раскрыть причины бунта и возможность спасти православие от раскола. Здесь такой сюжет не актуален, а вот события бунта я бы расписал поподробнее и ярче. Может попробовать?

Или про Ивана Грозного? Много у меня своих мыслей имелось о событиях той эпохи. И с отцом Фёдором мы дискутировали активно. У него тоже имелось своё мнение об Иване Грозном, и основано оно было на тех документах, которые я не читал, на церковных источниках и устных преданиях.

— Ну, так ты что? — пробудил меня Громов.

— Ссыкотно, Серёжа. Да и это же какая ответственность. Это же не единичный случай, а на постоянно. Каждый вечер, выйди, сыграй и спой. Да ещё по несколько раз одно и то же. На заказ, да. Это же не концерт…

— Правильно понимаешь. Но принимай это, как работу у станка. Сказано, точи гайки, значит, точи гайки. Зато это деньги. Нормальные деньги.

Что это за деньги я знал. У меня было много знакомых и даже друзей музыкантов, работавших и в кабаках, и на эстраде.

— Подработать — ещё куда ни шло, а на постоянку…

— На постоянку и у меня не получится. Попросили ребята помочь. Пока не найдётся, кто придёт на постоянку. Много музыкантов в городе. Найдут кого-нибудь. Значит, согласен?

— Ну, почему бы и не попробовать? — пожал я плечами.

Глава 20

Мы пошли, попробовали и меня в гитаристы и певцы не взяли.

— Хм! Абидно, слушай! — думал я, «дырча» на мотоцикле в сторону дома.

Не справился я с «Фендером Стратакастером». И никогда не справлялся, как только не пробовал. В последнее время — перед переходом в эту жизнь — я баловался электрогитарой Pignose PGG-200 BK, у которой была короче, чем у обычных электрогитар, мензура и широкий гриф. В неё были встроены усилитель с динамиком, выдававшие неплохой звук и позволявшие играть даже на природе. Ну, или упражняться… В неё подключался и микрофон. Так, что, теперь вы понимаете меня. Я, действительно, терпеть не мог гитары с узким грифом, потому что не играл на них от слова «вообще».

Однако, как оказалось, «мои» песни музыкантам понравились и они испросили разрешение поработать над их аранжировкой и «приспособить» под исполнение в ресторане,

— Ну, хоть так, — подумал я и дал себе зарок, ничего нового на гитаре и голосом не исполнять.

* * *

Родители в мою историю про чтение мыслей не очень-то поверили, но отец сказал:

— Я давно замечал, что у него ладони горячие. Как положит руки, так словно горчичники запекли. Особенно после возвращения из Калуги.

Мы с отцом любили друг другу массажи делать. Он меня к ним и приучил. И у меня хорошо получалось и до встречи с Зарой. А тут приходилось даже сдерживать себя.

Отец сразу предложил продемонстрировать качество массажа, и я продемонстрировал. Мне и самому было интересно, что происходит с моими руками. Оказалось, что при максимальном напряжении мои ладони в центре прогревались до температуры пятьдесят пять градусов. Имелись у нас такие спиртовые «химические» градусники, рассчитанные на высокие температуры. Мама принесла с работы. Зачем? Кто знает? Что-то она варила, экспериментируя с рецептурами. Потом забросила «домашнюю работу». Воняло от её экспериментов изрядно. Зато на столе появлялись разные морские вкусшяшки.

Мама прекрасно готовила морскую капусту. Запах при её варки стоял серьёзный, но зато потом…

— Да-а-а, брат! Ну, ты даёшь! Теперь нам и грелка не нужна, если что вдруг заболит. А тебе перчатки зимние. Сэкономим.

— Не-е-е, пап. Долго я так делать не могу. Минут десять — двадцать на максимуме и всё.

— Ну, так на максимуме и не надо. Держи нормальную температуру тела.

— Всё равно не смогу. Концентрировать внимание нужно только на ладонях.

— Это пока ты ещё не привык. При должной тренировке внимание можно держать на нескольких участках тела.

— Это очень трудно и почти невозможно для обычного человека, — хотел сказать я, но не сказал.

— Будем тренироваться, — сказал я.

Массаж отцу очень понравился, но чего-то особенного, кроме тепла, он не почувствовал…

Всё свободное время мы проводили со Светланой и не только в праздности. Я тоже повторял школьные предметы, по которым Светлана готовилась сдавать экзамены. Её отец был сильно удивлён, когда застал нас за этим занятием не один раз и не два, и когда понял, что это система. Я, в основном, объяснял Светлане геометрию и алгебру. Но и по русскому мы готовились к сочинениям, обсуждая пройденные по литературе произведения и разбирая предложения.

Обычно я, выучив очередную тему, рассказывал её, как лектор и мы разбирали решение задач и примеров. Светлана училась не отлично, но хорошо, и темы мы «щёлкали» как орехи.

Светлана любила рисовать и я тоже. Однако, у неё, так же как и у меня в юности, имело место несоблюдение пропорций при изображении людей. Причём, чем больше изображение, тем сильнее это проявлялось. Миниатюры у меня получались очень неплохо и до моего «воскркшения», даже портреты. А большие изображения деформировались. Нос, губы, глаза не соответствовали друг другу по размерам. Сейчас спустя оды тренировок, я от этих недостатков избавился и легко мог нарисовать карандашом что угодно. Экспериментировал и с красками, но на масло у меня не хватало терпения и я «промышлял» гуашью.

Мы разобрали эту ошибку поговорили со Светланой о композиции, о золотом сечении, о способах штриховки и вообще о тенеобразовании на предметах. И она нарисовала мой графический портрет на большом альбомном формате примерно А-3. Очень неплохой получился рисунок. Без моих подтирок и корректировок не обошлось, однако основную работу выполнила Светлана и была собой очень довольна. А я нарисовал её портрет и подарил. Свой портрет я брать отказался, чтобы оставить ей её первый удачный рисунок на память. С моим изображением, да, хм…

Когда её родителей не было дома, а они часто уходили к соседям по вечерам в гости и пили там чай, мы целовались и по-детски дурачились. В воскресенье часто уезжали на пустующую, пока, Шамору и жарили там что-нибудь на костре.

Я приноровился делать из фарша колбаски, для которых покупал на базаре бараньи черева, и мы часто готовили их, насаживая на шампуры. Так у нас в лесу появилось «своё» место, куда мы доезжали не по тропе или дороге, а сквозь лес, петляя между деревьями. Там нас ждал каменный мангал, запас дров и исток небольшого ручья, выбивающегося из-под горы.

Но чаще всего, мы останавливались прямо на берегу моря, где выкапывали в песке яму, как у костра разведчика, разводили костер и жалили свои колбаски, хлеб и овощи. Запах от нашего костерка растекался одуряющий и на него сбегались все окрестные собаки. Был на Шаморе и частный сектор, состоящий из одного подворья. Как он тут образоваля я не знаю, но просуществовало подворье аж до моих времён.

В апреле берег Шаморы, чаще всего, был пустынным, но иногда сюда наезжали «рокеры», как, почему-то, сейчас называли мотоциклистов и тогда мы, чаще всего, ретировались. Кстати, «рокерами» называли и особо неуправляемых мотоциклистов в Британии. Типа, «Рок — музыка бунта»! Ну-ну… Наши «рокеры» не бунтовали, но оставаться с ними на берегу моря вечером и, тем более, с девушкой не хотелось. Рисковать девушкой не хотелось.

Подраться, конечно, можно было, но суперменом я себя, слава Богу, не считал, а здравый смысл и осторожность у меня зашкаливали. Так что, пока Бог миловал.

Некоторые «рокеры», вообще-то, и мотоциклы «заводили» для того, чтобы красивых девчонок покатать и на седле и на себе. Они и не скрывали этого. А девчонок, которые велись на мотоцикл, чтобы покататься, на нём, было гораздо больше, чем «рокеров». Они подъезжали вечером к памятнику-мемориалу подводной лодке С-56, которая стояла недалеко от танцплощадки и выбирали себе напарниц на вечер.

Обычно они катались до двадцати трёх, потом разъезжались по «хатам». Во-первых, после двадцати трёх выезжали асфальтомоечные машины, а во-вторых, утром «рокерам» нужно было, или на учёбу, или на работу. Чаще всего, мотоциклисты ездили на квартиру к девушкам, поэтому и выбирали по принципу наличия «свободного квадрата».

Опять же, во-первых, — чтобы девушку не отвозить домой, а во-вторых, чтобы не «светить» собственное место проживания. И… многие рокеры жили весьма скромно, так как продавали всё, чтобы купить мотоцикл. «Ява» в Москве стоила восемьсот пятьдесят рублей, а во Владивостоке уже тысяча пятьсот.

Шлем я себе сделал сам, как только купил «Спорт». Знал, как, потому что в той жизни мы с другом «клепали» шлемы, как на конвейере. Весь Владивосток знал про «шлемы на Сахалинской». Но теперь Вовчику придётся брать себе

Всё было просто при наличии бакситки и стеклоткани. Вырезал из пенопласта болванку-голову. Наклеил на неё несколько слоёв стеклоткани с бокситкой. Обработал напильником и наждачной бумагой. Заполировал. Покрасил в красный цвет. Посыпал очень мелконарезаными на ножницах для фотобумаги «конфети» из шоколадно-конфетных фольги и несколько раз покрыл всё это великолепие лаком. Потом вставил вовнутрь обшитый тканью под размер головы поролон. Наклеил на кромку разрезанный вдоль резиновый шланг. И ву а ля.

Месяц работы, и я в короне короля. У Светланы пока шлем был попроще. Времени не было слепить королевский. Тем более, я точно знал, сколько на него уйдёт времени и пока не заморачивался. А Светлана и не знала, что мой «колпак», как называли мотоциклетные шлемы «рокеры», — самоделка.

В компанию «рокеров» мы не вливались, но и они ещё не были организованными и «тусовались» мелкими группками. Это чуть позже, кажется в следующем году, они создадут что-то типа «неформальной общественной организации» и будут открывать сезон в мае и закрывать его в октябре, собираясь возле подводной лодки С-56.

«Яв» в городе пока было совсем немного. В основном рокеры катались на таких же как и у меня «Ижах», но, конечно, круче «обделанных»: с выгнутыми и поднятыми рулями, загнутыми выхлопными трубами, переделанными седушками.

Я же не собирался останавливаться на достигнутом и собирался годам к двадцати накопить на автомобиль. Я был готов взять даже «Волгу» ГАЗ-21. И такая должна будет «нарисоваться» на моём горизонте к тому времени. Но тогда я о машине не думал. Я вообще никогда не мечтал о машине. Первые машина мне досталась по случаю. Знакомый уходил в рейс и предложил привезти. К него уже была машина, а на продажу взять у него средств не было. Вот и привёз он мне «Нисан Блюбёрд» твинкам турбо. Но это тогда произошло аж в девяносто первом году. Отличная была машина, да-а-а…

Сейчас мне «масть пёрла» и перспективы рисовались денежные. И что-то мне подсказывало, что не только одними джинсами мне нужно заниматься. Да и вообще, ими не заниматься после наступления у меня возраста уголовной ответственности за спекуляцию, то есть — восемнадцати лет.

Мне всё-таки приходилось появляться на барахолке, но вещи я с собой не брал. Я сам стоял, как манекен, весь в джинсе. С себя и продавал. Кто не брезговали — брал, кто брезговал, с теми договаривались о месте встрече вне барахолки и совершали сделку. Всё было как в шпионском романе, да. А как без этого? Бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт.

Чаще всего я подъезжал на мотоцикле к назначенному месту, предъявлял и передавал товар, брал деньги и уезжал. Но иногда я позволял совершиться сделке в подсобке авто-магазина. И тогда я проверялся, как настоящий разведчик. Кое чему я научился, работая в милиции, в основном додумывал сам. Книжек про шпионов в своё время я прочитал неисчислимое множество. Да и специальной литературы в девяностых и последующих годах выпускалась масса, а я после милиции работал в коммерческих структурах по линии экономической безопасности и начитался Ронина, написавшего неплохую книгу «Своя разведка» и прочих подобных авторов сверх всякой меры. Особенно мне нравилась книга Дроздова Юрия Ивановича, с которым я был знаком с детства, «Записки начальника нелегальной разведки».

Вот так я и крутился как мельница, которая даёт муку.

А в мае приехала Зара. Я рассказал, как меня найти и она нашла меня в авто-магазине, куда пришла в середине дня. Я ей так и сказал, что работаю в магазине с двух часов.

— Здравствуй, — просто сказала она, когда я вышел из подсобных помещений, вызванный заведующей.

— Здравствуй, — поздоровался я. — Что-то случилось, что ты приехала?

— Кое что да, случилась, и снова нужна твоя помощь.

Зара не была похожа на цыганку. Мало ли вокруг темноглазых брюнеток?

— Как тот раз? — удивился я.

Зара покрутила головой.

— Всё в порядке, Миша? — спросила заведующая.

— Да, Маргарита Константиновна. Это моя хорошая знакомая.

— Хотела попросить тебя помочь мне в лечении одного хорошего человека.

— В лечении? — удивился я.

Зара кивнула.

— Точно в лечини? — переспросил я.

— Точно в лечении. Ты даже можешь молиться, если захочешь. Это не станет помехой, а может быть и наоборот. И я даже наговоры читать не буду. Пробовала уже. Не получается по-моему.

— Что лечить будем? — спросил я.

— Рак матки в последней стадии.

— Иди ты! — офигел я.

— Да, вот, — развела руки Зара. — Год бьюсь и никак.

— К врачам женщина обращалась? Или только ты колдовала?

Зара посмотрела на меня укоризненно.

— Мы не в каменном веке живём и медицину не отрицаем. Всё было. Только она не хочет операции. Тогда детей у неё больше не будет. Это жена очень известного и важного в Москве человека. Тебе лучше не знать его имени.

— Ну, хоть намекни, кто он, — сказал я, пожимая плечами. — У нас могут быть разные представления о важности людей.

— Тебе не всё равно, кто он. Мы же говорим о спасении женщины.

— Ты сама сказала про её мужа. Не сказала бы, не спросил.

— Могу сказать, что он генерал.

— Хм. В Москве генералов тысяч десять, наверное. Но ладно. Этого достаточно.

— Странный ты, — сказала Зара, пожимая плечами.

— Хм! А ты, читающая мысли у покойников, не странная, — ответил я.

Зара тоже хмыкнула.

— Ну, и что, снова куда-то нужно срочно ехать за три-девять земель?

— Нет. Она в гостинице. Можно вечером попробовать. А завтра она в вашу больницу ДВ РАН ложится на обследование. Там тоже есть какой-то восточный терапевт, который иглоукалыванием лечит.

— О как! Мы вылечим, а он себе лавры присвоит?

Зара улыбнулась.

— Экий ты быстрый, — сказала она грустно. — Не думаю, что вылечить будет просто. Да и сначала обследование… После наших трудов там сразу должны пройти изменения. Если у нас получится, конечно. В чём я сильно сомневаюсь.

А я не сомневался. У моего отца после массажа рассосался огромный жировик на правом плече со стороны спины. Он ему сильно мешал и отец уже настроился на операцию. А тут — на тебе! Подарок от сына! Вот и думал я, что вместе с Зарой у меня может получиться и другую опухоль вывести.

— Ты чего? — заметила его Зара. — Не нервничай. Претензии к нам не будет. Все понимают что шансов ноль, но надеются на чудо.

— А у тебя получалось раньше такое?

Зара скривилась.

— Шрамы убирала. От кесарева сечения… Знаешь, что это такое?

Я кивнул.

— От аппендицита, на лице шрам убирала. Опухоли не убирала. Я недавно, э-э-э, занимаюсь знахарством.

— Колдовством? — уточнил я.

— Знахарством, — нажала голосом она. — То, что мы делали с тобой, это другое. Это от бабушки, а знахарству я сама учусь. Мне нравится людей лечить.

— Хм! Похвально! — сказал я. — Значит, что делаем?

— Ты, когда освобождаешься, приезжаешь в гостиницу «Приморье». Поднимаешься в триста третий номер. Я буду там.

Я кивнул.

Весь остаток дня я чувствовал себя как на иголках. Казалось бы, что тут такого? Ну, подержал руку. Получилось, не получилось, мне-то какая разница? Но нет. Разница была. Узнать, что я могу больше, чем выведение липом, как по научному называют «жировики», дорогого стоило. От липом тоже многие страдают. У некоторых людей они по всему телу, а вырезать из не такая уж простая операция, как кажется на первый взгляд. Сосуды вокруг…

И вот я в гостинице «Приморье» в триста третьем номере и на меня смотрит измученная женщина лет сорока на вид в платке, хитро повязанном на голове в виде чалмы и тёмных очках, закрывающих половину лица.

— Понятно, — подумал я. — Химия она такая. Волосы не жалеет ни у мужчин, ни у женщин.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— Эх! Вашими бы устами… — ответила со вздохом женщина.

— Мы уже всё приготовили, — сказала Зара. — Проходим, ложимся и приступаем.

Процедура проходила в соседней комнате на раскладном кресле, куда легла наша с Зарой «пациентка» и по обе стороны которого уселись мы. Зара положила женщине на живот свою ладонь. Сверху её руки я положил свою и, сосредоточившись на ней, стал произносить Христовую молитву.: 'Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного. На этот раз Зара даже не поморщилась. Видимо, мои тщания не расходились с её.

Естественно, я не мог не думать об опухоли и периодически поглядывал на «то место», где она, предположительно, должна была «обитать».

— Мне жжёт, — сказала женщина. — Там жжёт.

— Сильно? — спросила Зара. — Терпеть сможете?

— Наверное, — прокряхтела женщина. — Раньше такого ощущения не было. Значит, что-то там… Процесс пошёл?

— Не отвлекайтесь. Вы тоже помогайте себе. Нам помогайте.

— Сильно жжечь будет, вы сообщите. Мы огонь приглушим, — сказал я.

— Не-не-не, жгите её проклятущую. Не хочу под нож. Нужное не сгорит, я думаю, — сказала она, хихикнула и пошутила. — Ещё никогда не загорала изнутри.

Мы просидели так минут тридцать, а потом вдруг наступило ощущение пустоты. Словно моё «сосредоточение» куда-то провалилось. Я упирался взглядом в свою кисть и вдруг понял, что всё. Уже хватит. Не во что упираться.

— Всё, — сказал я.

Зара удивлённо вскинула на меня взгляд.

— Всё, — повторил я. — Нет больше опухоли.

— Да, ладно⁈ — воскликнула женщина сонно.

— Точно, — сказал я.

— А можно я ещё посплю? — спросила пациентка. — Только очки сниму.

— Ты уверен? — спросила Зара.

Я кивнул.

— Пусть спит. Она сейчас долго будет спать.

С чего я это взял, сам бы не ответил.

— Пошли. Или ты здесь останешься?

— Пошли, — задумчиво сказала Зара.

— Я бы поужинал, — намекнул я.

— Пошли в ресторан, покормлю.

Она словно сама спала.

Мы спустились в ресторан и плотно поужинали. На стенных часах холла стрелки показывали двадцать — тридцать.

— Сколько это силы занимает, мама дорогая! Но мы быстро управились.Хотя… Если бы не ты…А ты как почувствовал, что хватит?

Я дёрнул плечами.

— Почувствовал. Диагностика покажет.

— Если опухоли нет… Мишка, это же чёрт знает что!

— Бог! — сказал я. — Бог знает, что! Именем Бога лечили.

— Ну, да, ну, да… Я тоже молилась.

— Правильно делала. Поэтому и получилось.

— Посмотрим-посмотрим.

Я натрескался так, что потом был вынужден ехать очень медленно, чтобы не растрясти ужин и не получить заворот кишок. Накормила меня Зара до отвала. И хотела спать уложить, но не поддался я. Предупреждал меня отец Фёдор, предупреждал.

Глава 21

— Сторонись чар её, — говорил он, — Нельзя ребятёночка ведьме дарить. Притянет она тебя потом к нему и к себе привяжет. Совокупление без венчания потому и грех, что не от Бога идёт. И дитю, в грехе зачатому, трудно к Богу прийти. А с твоим даром ему совсем тяжко придётся… Ну, и тебе, через то, с лихвой отмерится, ибо дар твой от Бога, а отдашь ты его нечистому.

Так резюмировал отец Фёдор мой рассказ о моей поездке в Рязань. Кстати, не сильно-то он меня и ругал и покаяние принял.

— Ага, — думал я по дороге домой. — Знахарка она! Два раза!

* * *

Зара пришла на следующий день, «поймав» меня на перемене. Мы вывалились из кабинета английского языка и я увидел её. Подошёл.

— Привет, — сказала она. — Пошли на улицу. Там тепло. И почему говорили, что у вас туманы. Не жара, конечно, как у нас. Ну, так море потому что.

Зара выглядела броско, ярко и сногсшибательно. Одноклассники секунд на двадцать просто застыли, пытаясь понять, кто она мне?

Мы вышли. Я ждал.

— Нет опухоли, — сказала Зара и посмотрела на меня.

Я пожал плечами, словно совсем не удивлён и безразличен к результату.

— Хорошо, — всё же сказал я, видя, что Зара ждёт от меня хоть какой-то реакции.

— Что значит «хорошо»⁈ — Зара чуть не подпрыгнула. — Ты не представляешь что ты сделал! А это сделал точно ты, а не я. Впрочем надо убедиться в этом. Я найду ещё одну пациентку и мы…

— Э-э-э… Никаких мы! — сказал я. — И ни каких дальнейших экспериментов! Приведёшь кого-нибудь, я откажусь. Нахрен надо становиться Целителем. Скажешь кому-то, что это я, прокляну.

Зара вздрогнула.

— Если хочешь время от времени кого-то лечить, так и быть, помогу. Привози сюда — вылечим. Но показываться им я не буду. Сделаем

Зара посмотрела на меня даже с некоторым уважением.

— Силён ты, Михал Василич, — сказала она. — И ведь верю я, что ты сможешь наслать проклятие! Делал ведь уже да? Было дело?

— Было, — сказал я. — Кто со мной был дружен, у того всё в жизни получалось, а кто козни строил, или плохо жили, или плохо кончили.

— А овцой белой прикидывался, молился… А ты, оказывается…

— Потому и молился, что не хочу, чтобы снова было так, как было. Говорил же я тебе, что против Врагов в бою приходилось внутреннюю силу применять. Применял, да. Но не лечил. Не мог лечить. Хоть и старался. Не получалось. Здесь дар открылся. В противостоянии тебе.

— Надо же⁉ — удивилась Зара. — Ты мне помог, а я тебе. Интересно! Как две противоположности. Может у тебя самого и не получится лечить?

— Всё может быть. Но экспериментировать не будем. Ты исцеляешь, я помогаю.

— Деньги пополам, — добавила Зара и посмотрела на меня выжидающе.

— Да. Пополам. Но ты не кидайся, как в омут в это целительство. Скажи, что силу теряешь после каждого раза. Долго собирать приходится. А здесь у нас вроде как место особое у моря. Ты не рыба, случайно по гороскопу?

— Скорпион, — Зара нахмурилась. — К чему ты?

— О! Всё равно водяной знак! А-а-а… Кстати, ты как смогла сюда приехать? У нас же закрытая пограничная зона.

— Хм! Так, пациентка у нас очень высоко сидит. Она с тобой встретиться пожелала. Вот сам ей о проклятии и скажешь, если смелый такой.

— На стану я с ней встречаться. Скажи, что нельзя. Эффект пропадёт.

Зара недовольно покрутила головой с права на лево.

— Зря ты. От неё много чего можно поиметь. Да, практически, всё, что в человеческих силах.

— Вот и имей. А надо будет я к тебе обращусь. Договорились?

— Договорились.

— Она сейчас спросила, чем тебе помочь? Она же видела тебя. И спросила: «Что этому мальчику нужно? Всё сделаю!».

— Что ж это за генерал такой? — удивился я. — Что его жена может всё, что угодно сделать.

— Он не совсем генерал, — улыбнулась Зара. — Скорее даже маршал.

— Млять! Так генерал или маршал⁈ Это, знаешь ли, две большие разницы.

— У него одна большая звезда, но зовут его генерал, — улыбнулась Зара. — Я его всего лишь раз в форме видела. Так он без формы ходит.

— Тьфу, на тебя, — сказал я и Зара едва не отпрыгнула.

— Ты это что⁈ Зачем ты так⁉ Нельзя плеваться! — едва не плача проговорила она.

Я рассмеялся.

— Да, я не в сердцах, Запутала ты меня. Генерал армии он, что ли?

— Наверное, — пожала плечами Зара. — Это Андропова дочка.

Отшатнувшись назад и запнувшись пятками о бордюр, я чуть не сел во вскопанную на ленинском субботнике клумбу. Прозвенел звонок.

— Да-а-а… Взбодрила ты меня. Побежал я на урок, Зара.

— Всё хотела спросить… Как тебе живётся в теле подростка?

Я посмотрел на Зару и вздохнул.

— Тяжела, Зара, жизнь подростка и понимаешь это только прожив жизнь и вернувшись назад. А когда взрослым был, так не понимал, что им ещё надо⁈ Вы когда улетаете?

— Сегодня уже нет. Город посмотрим. Завтра вылет, в два часа дня. Может всё-таки встретишься с… э-э-э… Ну, ты понял.

— Нет, Зара. Нет, и ещё раз нет. И очень прошу убедить… э-э-э… Ну, ты поняла, кого я имею ввиду… В том, что обо мне говорить никому нельзя. Особенно её папе. Сама перед ним отдувайся. Я в клетку не хочу от слова «совсем». Пока!

— Любопытство сгубило кошку, — думал я, досиживая последний урок. — Любопытство сгубило кошку.

Так и меня оно сгубило. Захотелось, видите ли, проверить свою силу. И ведь знал же, что получится. А теперь, амба! Хоть в тайгу уходи. Но ведь и там найдут. Если, конечно, Зара не возьмёт всё на себя. А ведь Юрию Владимировичу однозначно захочется узнать, как и почему излечилась его дочь. Даже не излечилась, а волшебно исцелилась от рака в третьей стадии. Он точно захочет узнать подробности. Как? Что? И, главное, — кто? Кто кудесник — мать его… То есть, меня… Да, уж…

— Вези меня кудесник по гулкой мостовой, — пел я, идя домой.

У моего подъезда стояла чёрная «Волга» с номерным знаком «64−27 ПКА».

У своего подъезда стоял Валерка и с прищуром смотрел то на меня, то на «Волгу». Наконец я подошёл к его подъезду, и он спросил:

— Тебя, что ли ждут?

— Почему, сразу меня? — спросил я и вздохнул, увидев на первом пассажирском сиденье знакомые тёмные, почти чёрные очки в пол лица.

— Там та девка, что к тебе в школу приходила и какая-то тётка.

Я пожал плечами.

— Значит — меня, — сказал я, и пошёл дальше.

Из машины вылезла Зара. Мы встретились.

— И снова здравствуйте, — поздоровался я и склонил голову в сторону женщины в знак приветствия.

— Садись, прокатимся, — сказала Зара.

— Не хочу я никуда кататься, — стал пытаться сопротивляться я. — Я домой хочу. Пообедать и на работу. А вечером с семи тренировка.

— Слушай, — зашипела Зара. — Не дури! Человек с тобой просто поговорить хочет.

— О чём нам говорить? Кто я, а кто она?

— Она обычный человек…

— Ага… На гэбэшной «Волге»… Эх, Зара-Зара. Спалила ты меня по полной программе.

Сказал, а сам подумал:

— Сам виноват. Нечего на других пенять, коль у самого рожа крива.

— Мы тебя и так здесь долго ждём. Садись, поехали.

Пассажирская дверь раскрылась и женщина вышла. Лицо её было совершенно спокойно. И выглядела она сейчас гораздо лучше.

— У неё волосы появились, — прошептала, «распахнув» глаза во всю ширь, Зара.

— Страх то какой! Надеюсь только на голове? — спросил я серьёзно-озабоченным тоном.

Зара пару раз «лупнула» глазами и рассмеялась. Но смех «притушила».

— Не хочет? — спросила наша пациентка и вздохнула. — Скромность, это хорошее качество, но граничит с гордыней. Так не я говорю, а в церкви. Ты крещёный, мне сказали?

—

— Я тоже крещёная, — сказала женщина, подходя совсем близко. — Вчера в ваш храм ходили с Зарой. Молились. Благодарили всевышнего. Вот и тебе пришла спасибо сказать. Ведь не сказала же раньше. Не правильно это.

— Не я лечил. Зара. Я только немного помог.

— Знаю-знаю, — сказала, кивнув, женщина. — Зару я уже поблагодарила. В церковь сходила. Вот тебе говорю спасибо. Не хочешь больше ни о чём разговаривать и принимать мою помощь, твоё дело. И я тебя за это не корю и на тебя не обижаюсь. Спасибо за то, что ты сделал для меня.

Она чуть склонила голову, потупив глаза, и протянула мне руку. Я машинально пожал её ладонь и почувствовал в ней…

Это оказалась картонная карточка с номером телефона.

— Звони, если вдруг что случится.

— У меня телефона нет, — сказал я, невнятно буркнув.

— Ну, ты какой, прямо бука. Нельзя быть таким.

Она улыбнулась.

— Всё, Зара, поехали. Хороший у вас город. И дом у тебя стоит удачно. Купаетесь, постоянно?

— Постоянно. Когда вода прогревается. В августе, примерно.

— Да? — женщина удивилась. — А параллель Сочи. Хм. Ну здесь я тебе ничем не смогу помочь.

Она рассмеялась.

— А в другом… Ха-ха-ха… Ты от меня так просто не отделаешься. Увидимся ещё, не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь, — буркнул я и показал тоже улыбающейся Заре кулак.

«Волга» уехала. Подошёл Валерка.

— И кто это была? Что хотели от тебя?

— Ты из киножурнала «Хочу всё знать»?

Валерка посмотрел на меня с удивлением, потом скривился.

— Зазнался ты, Шелест, в последнее время. Давно я тебя не бил.

Я посмотрел на него несколько ошарашено. Он не то, что меня давно не бил, а и не дрались мы с ним с класса седьмого.

— Ты, Валерка, словно замороженный был три года. Ты сейчас против меня — дрыщ.

Он стоял скривившись. Я улыбнулся. От разговора со вчерашней пациенткой остался добрый осадок.

— Дурной ты, Валерка. Вроде и парень неплохой, а такие за*бы посещают. Вот что ты сейчас сказал, ты понял?

Я сделал паузу. Он не ответил.

— Ты меня сейчас раззадорить хочешь? Ты дурак? Ты ведь прямо сейчас можешь получить куда угодно. Хоть в ухо, хоть по носу, хоть по пузу…

— Ой, да ладно, — сказал Валерка, продолжая пренебрежительно кривиться, — я тоже в бокс теперь хожу.

— Да? — вот и отлично, сказал я и Валерка получил сразу серию из тех ударов которые я перечислил.

Он стоял с левой стороны и чуть сзади. Я продолжал смотреть в сторону уехавшей «Волги» и не собирался точить с ним лясы. Мне, действительно нужно было поесть и бежать на работу. Распорядок жизни у меня такой. Рег… Рег… Регламент.

Я, крутанулся по часовой стрелке, скрутив тело на сто восемьдесят градусов не отрывая носков от земли, и залепил Валерке правым уракеном в ухо, потом крутанулся обратно и залепил левым уракеном в нос, а правым кулаком по пузу. Бил не очень сильно и не кулаками, а обратными сторонами ладоней, но первыми двумя костяшками, да. И удар не фиксировался. Есть такая связка в ката каратеномичи.

Глянув на результат, который меня устроил, я спокойным шагом и чистым сердцем отправился домой, думая:

— Вот как такую связку крутануть без стоек и без хорошего вестибулярного аппарата, тренируемого разворотами на сто восемьдесят, как в данном случае, а в самой связке практически триста шестьдесят градусов? Какой бокс это даст? В боксе прямолинейная техника. Там круговой удар один — это апперкот, и то он, хм, «условно круговой».

— Микио Яхаро известный в Японии драчун и плохому не научит, хе-хе-хе, — думал я.

Мне этот стили понравился тем, что он, практически, повторял мою наработанную десятилетиями практику и было живым и практичным. В отличие от простого Шотокана. Яхаро использовал очень жёсткие блоки, меняя их «длительность», в зависимости от обстоятельств. В некоторых случаях они у него больше походили на «накладки», а в иных, на круговые движения «У-шу».

* * *

Тренер, узнал о том, что я разрабатываю «свою» методику тренировки от врача спортивного диспансера и стал задерживаться в спортзале вместе со мной. Я не стал от него прятаться и продолжил тренироваться по своей схеме, чередуя стойки, удары ногами-руками, борцовские и каратековские ката и работой с «весами».

— Так вот зачем ты тут по вечерам остаёшься! Чтобы руками и ногами подрыгать⁈ — сказал тренер. — И зачем тебе это? Ты к какому спорту готовишься? Что-то я не понимаю тебя. Самбо в твоих упражнениях мал мала меньше.

— Не соглашусь, Георгий Григорьевич. Самбо это не только борьба в захвате, но и борьба за захват, а это перемещения и визуальный и тактильный контроль соперника.

— Что? Тактильный? Это ещё что за зверь такой?

Я отмахнулся.

— Ты руками на меня не маши! — прикрикнул Городецкий. — Знаю я, что такое тактильный. Ты вот откуда всё это выдумал?

— Мы очень много журналов выписываем. А я читать сильно люблю.

— Ну, рассказывай, тогда, что придумал и зачем тебе, хм, такое самбо?

Я задумался немного, прикидывая, с чего начать.

— Ну, во-первых, самбо не только спорт. И если что вдруг случись и я не буду, хотя бы в первом приближении, понимать, что со мной будут делать, например, боксёры, то я огребу. Для этого надо понимать, как противник движется. В Динамо Полукаров иногда отводит самбистов к боксёрам. А боксёры приходят на тренировку к самбистам. Для общего развития, так сказать.

— Универсальным бойцом хочешь стать, — сказал и хмыкнул Городецкий.

— Нет. Только для общего понимания. Но ведь и мы охотясь за захватом держимруки как боксёры и, чтобы схватитьзахват, выбрасываем их очень быстро. Так почему бы не отработать скорость рук?

— А ногами ты зачем бить учишься? В каких-то стойках длинных и низких двигаешься? — спросил тренер.

— Ну, как зачем? Работа ног в самбо — основная техника. — Бить не бить — это другой вопрос. Подсечкой мы тоже бьём. Да, неужели вы не понимаете, что это общий тренировочный комплекс? Низкие стойки — тренировка силы ног подвижности суставов. Довороты таза… Всё это в самбо есть. Только мы этим не занимаемся. Хватай больше, кидай дальше… Мы даже приёмы толком не разбираем.

— А

— А я разбираю, — без вызова, просто констатируя факт, сказал я. — Вот мы по дзюдо боремся, а кто нас учит дзюдо?

— Дзюдо, это тоже самое, что и самбо.

Я покрутил головой.

— Не то же самое.

— Ты, Миша, «своей» методикой, — тренер выразил интонацией слово «своей», — подрываешь мой тренерский авторитет.

Я смотрел на тренера спокойно, не нервничая. В декабре на кубок мира я всё равно не поеду. Мал ещё. Не достиг восемнадцати. Других международных турниров по самбо в этом году вообще не предвидится. В марте уже прошёл один в Баку. Там даже Японцы участвовали. Но тоже, допущены были спортсмены, достигшие восемнадцати лет. Нет мне пока места на международных чемпионатах. А другие меня не интересуют. Поэтому тренируюсь в лайтовом режиме, налегая больше на ударку. Сейчас тепло можно и на улице тренироваться, если из зала попрут.

— Любой ученик создаёт что-то своё. Ваше самбо сильно отличается от самбо Сорванова или Полукарова. Да и каждый из нас, создаёт что-то своё. И это в первую очередь ваша заслуга Георгий Григорьевич. Из грязи не вылепишь вазу.

Городецкий смотрел на меня с интересом.

— Горазд ты, Мишка, елей лить, как я погляжу. Ладно. Занимайся, но только не вздумай кому-то показывать свои удары. Особенно ногами. Это хоть и не запрещено официально, а в Москве даже секции карате существуют, но всё проходит под контролем сам знаешь кого. «Комиссия по борьбе карате» при Федерации борьбы в марте создана. Но вот увидишь, не надолго это. Перепишут всех и пересажают. И нам попадать в эти списки совсем ни к чему.

— Мне кому-то показывать карате не с руки. Хотя, не знаю почему бы вам тоже не создать свою федерацию и не переписать всех желающих?

— Ты знаешь сколько хотело записаться в секцию к Штурмину. Есть такой в Москве, хм, первооткрыватель ящика Пандоры.

Я знал, но спросил:

— Сколько:

— Десять тысяч, а взяли пятьдесят.

Я хмыкнул.

— Ну, вот не взяли их, и куда, вы думаете они пошли? — спросил я. — Правильно, в подвалы. У нас в соседнем доме шикарный подвал. Да и в других пятиэтажках, где нет кладовок, места полно. Взяли бы и организовали секцию карате. Если не можешь победить толпу — возглавь её! — говорил Макиавели.

— Ты и Макиавели читал? — удивился Городецкий.

Я покрутил головой.

— Где-то цитату прочитал. Понравилась. Правильно древние говорили.

Городецкий недовольно покрутил головой.

— Нахватался ты, Миша, как собака блох.

Он посмотрел на меня оценивающе.

— И ты считаешь, что смог бы вести секцию карате?

Я покрутил головой.

— Нет, конечно. Вы бы смогли.

— Я⁈ — удивился Городецкий. — Да, я о карате только слышал, но впервые у тебя сейчас увидел.

— Вы же боевое самбо знаете. А это почти то же самое.

— То у тебя самбо и дзюдо разные, а то теперь и самбо с карате — одинаковые. Ты уж определись как-то.

— На самом деле — всё это рукопашный бой, вы же сами понимаете. Да и карате столько разных, что можно найти очень похожее на наш русский рукопашный бой. И техник ударов много всяких.

— Откуда ты всё это знаешь? — удивился Городецкий.

— Да был у бабушки в деревне один мужичок, из казаков, наверное. У него много подсмотрел. Потом у Ибраева, что у вас здесь тренируется. В дырочку подсматривал…

— В какую дырочку? — открыл рот тренер.

— В краске на окне проковырял.

— Вот ты жук, Мишка. — восхитился Городецкий.

— Водяной поток не остановить. Вода дырочку найдёт, — усмехнулся я.

Глава 22

Городецкий покрутил головой. Он сидел за старым деревянно-фанерным столом, который стоял прямо в борцовском зале, на старом деревянном стуле с высокой прямой спинкой с вытертой, некогда коричневой, дерматиновой вставкой в виде квадрата и таким же сидением. Он всегда восседал за этим столом, когда мы тренировались и, либо читал газеты, либо что-то писал, либо просто сидел, смотрел на нас и давал установки. И такого я больше нигде не видел.

Здесь же на невысоком постаменте, кроме стола со стулом, имелись деревянные полки с гантелями и большие медицинские весы, покрашенные светло-голубой краской. За спиной у тренера висели круглые корабельные в герметичном корпусе настенные часы с открывающимся передним стеклом. На циферблате имелось отверстие для «заводного» ключа, а сам ключ висел на шнурке под часами на гвоздике, вбитом в деревянную лакированную рейку, из которых была набрана стенная панель.

Я сидел перед тренером на коленях в позиции «сеэйдза», к которой я приучал себя вот уже пять месяцев, положив ладони на бёдра.

— Ты и сидишь не так, как все, — вздохнул тренер. — И ведёшь себя совсем по-другому. Сосредоточен и не балуешься, как ещё до нового года. Ты же был разгильдяем, Мишка! Откуда что взялось? Ты же и на самбо ходил, чтобы побаловаться. А тут вдруг?

Я усмехнулся.

— Мне цыганка мозги вправила. Вернее, они сами вправились, когда я понял, что у человека есть что-то, что сильнее мышц. Она пробудила во мне эту силу, наверное. Сопротивляясь цыганкам, я использовал внутреннюю силу в схватках. Просто так я бы точно все схватки не выиграл. Я был очень собран и сконцентрирован. И не расслаблялся до самого конца. Я бы, наверное и турнир СССР тогда выиграл.

— Хм! И раны у тебя зажили довольно быстро, — задумчиво проговорил Георгий Григорьевич. — Наверное, что-то в тебе, действительно, такое есть, чего у других нет.

Мы помолчали. Я не хотел развивать эту опасную для меня тему и смотрел поверх головы тренера на стрелки часов. Городецкий о чём-то думал, потирая подбородок.

— Ну и кто же будет вести тренировки в нашей секции карате? — наконец-то спросил он.

— Вы, — сказал я. — А технику демонстрировать буду я. Причём, предлагаю начать с наших же самбистов. Не надо брать кого-то со стороны. Просто, в тренировочный процесс вставим элементы карате. Например, те же ката. Причём в очень медленном исполнении, только чтобы освоить траекторию и привыкнуть к сохранению баланса. Главным будет изучение блоков, чтобы уметь защититься от ударов. Мы же самбо. Самозащита наша основа. Блок и переход на бросок. Удары изучать не первом годе не будем. Только блоки. Хотя они тоже

Тренер скептически смотрел на меня, но выражение его лица постепенно менялось.

— Я, когда с Кутьиным в электричке говорил, узнал от него, что скоро создадут федерацию карате. Но сразу отделиться у них не получилось. И надо как можно быстрее в федерации борьбы получить разрешение на организацию секции карате. Иначе каратисты свои правила введут. Сами инструкторов будут выбирать. Аттестации проводить. Карате переводится как путь пустой руки. А что это если не самбо? Поэтому пусть новоявленные каратисты умоются. Они ещё сами не определились в стиле, а будут всем указывать каким путём идти.

Взгляд Городецкого приобрёл осознанность. Я остановился.

— Продолжай-продолжай. Мне нравится ход твоих мыслей.

— Хорошо. На вашем месте я бы воспользовался случаем и организовал приморскую федерацию всестилевого карате при федерации борьбы СССР. Или федерацию РСФСР.

Городецкий округлил глаза.

— Кто же мне позволит? Это же в Москве жить надо, а не во Владивостоке, чтобы федерацией РСФСР руководить.

— А! — поморщился я. — Краевой будет достаточно.

— А ты, значит, будешь демонстрировать технику? — усмехнувшись, спросил тренер.

— Не только я. Ваш коля уже кое что может. Правда у него другой стиль получается. Не такой, как у меня.

— Коля? Вот паршивец! — воскликнул тренер.

— Ну, так мне же нужен был напарник, чтобы блоки отрабатывать. Вот он и помогал. С ним мы и покажем, наработанные нами связки. Как ваши ученики.

— Уволят меня за это и запретят заниматься тренерской работой, — грустно сказал Городецкий. — Подведёшь ты меня Мишка, под монастырь.

— Наоборот, Георгий Григорьевич. Под вашим чутким руководством в секции не пролезут бандиты и хулиганы. А то, вот увидите, через год этих секций во Владивостоке будет пруд пруди. В Артёме уже одна официально действует. Да и по Владивостоку подпольных уже штук десять.

Я замолчал.

— Да-а-а…

Тренер тёр и тёр подбородок.

— Это ведь столько бумаги нужно будет перевести. Уставы, правила, методики тренеровок.

— Устав попробую набросать я. Я видел у мамы. Они что-то похожее делали в институте. Хозрасчётную организацию, что ли…

Тренер хмыкнул.

— Во-во. Хозрасчётную. А фонды где? Это же дополнительная нагрузка на тренеров. Здесь у нас все часы расписаны…

— Поэтому я и говорю, что пока это будет, как факультатив. Потом покажем, чего достигли и дадут денег. На семьдесят восьмой год выделят. Если сейчас начать, можно успеть.

— Предлагаешь прямо сейчас в Москву ехать? — нахмурился Городецкий.

Я кивнул.

— Ну, ты и закрути-и-и-л, Мишка, — проговорил тренер. — Так закрутил, что и не раскрутишь. И ведь прав ты, я чувствую. Прав, что сейчас надо брать руководство в свои руки. Потом поздно будет. Но, чтобы в Москву ехать, деньги нужны. Да и в Федерацию без…

Тренер, глянув на меня, замолчал. Я вроде как не обратил на его запинку внимания, сказал:

— Найдём деньги. Я работаю. Поднакопил уже.

Городецкий махнул на меня рукой.

— Найду я деньги. Ибраев, вон, спит и видит себя инструктором на ставке. И ребята его… Найдём.

Я покивал головой, в мыслях забегая чуть вперёд.

— И не нужны нам японцы, — сказал я.

— Какие японцы? — спросил Городецкий.

— Да, Кутьин сказал, что Штурмин приглашал каких-то японцев. А зачем нам японцы, когда есть Всемирный союз карате, признанный Международным олимпийским комитетом. Этот союз проводит чемпионаты мира. Там есть прописанные правила и критерии оценок. На них надо равняться.

— И это ты у Кутьина узнал за два часа разговора? — подозрительно.

— Есть у нас во дворе один взрослый парень, который в Артёмовской секции занимается у Жирикова. Мы с ним как-то в лесу пересеклись. Он там кроссы бегал, тренировался. И я бегал. Поговорили. Он меня в Артём свозил. Я посмотрел, чем они занимаются. Но ездить туда мне родители не разрешили.

— И как там? Жириков, говоришь?

— Там круто! Очень мне понравилось. Правильное карате. Дышат они все вместе на каждое движение. Очень сильные! Этого парня тоже можно пригласить стать инструктором. Он уже «вырос». Три года там тренируется. Жириков, говорят, в Японии занимался.

— Знаю я, хм, где Жириков занимался, — сказал, хмыкнув, Городецкий.

И я знал, что Жириков занимался не в Японии, а в Европе, «работая» нелегалом под прикрытием. И Жириков в моём мире и стал председателем Приморской федерации карате. Ну и пусть становится. Но потом, когда мы свои, а не Штурминско-Касьяновские правила установим. По их правилам создадут в федерации хаос, приведут к коррупции, а соревнования превратятся к банальному мордобитию и приведут к закрытию секций.

— Ладно, — выдохнул тренер. — Подумаю я. Посоветуюсь…

— Не надо ни с кем советоваться, Георги Григорьевич. — скривился я. — На ходу подмётки оторвут. Особенно, если организовывать карате в том формате в котором предложил я. То есть на базе борьбы самбо. Первый Полукаров в Москву рванёт. Он, кстати, с карате знаком не понаслышке.

— Откуда знаешь? — удивился Городецкий.

— Так он даёт самбо, как карате. Я сам тогда, когда у него занимались, удивился, на сколько его самбо отличается от вашего.

— Ну, да, ну, да, — почесал голову Городецкий. — Комитетские методики.

Я кивнул.

— Вот и я говорю.

* * *

Валерка в школе зыркал на меня волком. Нос у него распух и, судя по торчащим из него ватным тампонам, подтекал кровью. Под ухом за правой скулой виднелся лейкопластырь, придерживающий бинтовый томпон. Видимо, кожа на кости лопнула при попадании туда костяшек. Они у меня уже значительно окрепли и увеличились от ежедневных на них отжиманиях. Я бы в таком виде в школу пойти бы не рискнул, но у Валерки, если он не сдаст пару «топиков» по английскому вырисовывалась двойка в четверти. Вот он и заявился в таком виде.

— Тоже, как Шелест, попал под лошадь? — сразу стал прикалывалться Ерисов.

— Он под Шелеста попал, — сказала Танька Зорина. — Я сама в окно видела, как Мишка ему двумя ударами лицо расквасил.

— Поймаю, убью, — буркнул гундося Валерка, перенаправляя взгляд с меня на Таньку.

— А за меня Мишка заступится. Да, Миша?

Я улыбнулся и подумал, что дело хреновое. До директора точно дойдёт.

— Есть у нас кому доложить, — подумал я и покосился на Мокину. — Вот сама же оторва, каких свет не видывал, а стучит, как на пишущей машинке печатает.

На нашей лестничной площадке работали радио-монтёры. Я их узнал по телеонной трубке с цифровым дисковым номеронабирателем. Видел я такие у телефонистов. В груди у меня дрогнуло, под ложечкой засосало. Я вздохнул. Точно квартиру ставили на прослушкку. Ну, как же… Надо знать, чем дышит Миша Шеоест и его родители. А папа слушал «Голос Америки», да-а-а… И как ему теперь об этом сказать? О том, что слушать сейчас — здоровью вредить…

— Здрасти, — поздоровался я, как делали все дети в это время, встречаясь со взрослыми в своём подъезде.

И стал ключом открывать дверь.

— Здравствуй, мальчик, а мы как раз к вам. Мы телефон вам устанавливаем.

— Что? — удивился я. — Какой телефон?

И тут меня словно ударило.

— Мля-я-я… Это вчерашняя пациентка порешала, — понял я. — Она ещё и не улетела, наверное, а эти уже задание выполнили. Доложат сейчас. Хе-хе-хе-хе…

— Городской, — сказал монтёр. — Мы уже подвели пару. А сейчас можем просверлить отверстие, провести «лапшу» в квартиру и установить у двери розетку. Цена — три рубля. Делаем?

— Конечно делаем.

— Можем и телефонный шнур с вилкой к телефонному аппарату подключить.

— Нет у нас телефона, — сказал я задумчиво.

— Не беда. У нас есть. Можем за трёшку уступить. Новый.

Я вздохнул.

— Почему бы и нет? — подумал я. — Понятно, что заряженный. Зато больше нигде жучков ставить не будут.

Я подумал, что нужно будет «приблуду» сварганить, чтобы жучки выявлять. Хотя бы активные. Хотя… Чего их выявлять. Им нужно подключение к сети. Вот там и искать их нужно… Но… Выявишь ты их и что? Убрать? Они ещё поставят. Болтать не надо лишнего. Вот и весь сказ…

— Конечно-конечно, — сказал я. — Делаем.

Я запустил монтёров в квартиру и они протянули нам телефон в пять минут. Бзынь-бзынь, круть-верть и готово. Я вынул из кармана деньги без сдачи. Они ушли, а я остался с белым дисковым телефоном в руках.

— Дела-а-а… подумал я и телефон зазвонил.

— Здравствуй, Миша, — поздоровалась моя первая пациентка.

Я вздохнул.

— Здравствуйте, добрая фея-крёстная, — сказал я.

На противоположном конце провода послышалось хихиканье.

— У тебя хорошее чувство юмора, Миша. А у тебя была крёстная, при крещении?

— Нет, — сказал я. — Мне сказали, что это не обязательно.

— Тогда твоей крёстной буду я. Хи-хи-хи… Ты не против?

Я снова вздохнул.

— Похоже, у меня нет других вариантов.

— Ха-ха-ха-ха… Точно — юморист. Варианты всегда есть. Будешь сильно сопротивляться, я от тебя отстану, но не надейся, это произойдёт не скоро.

Я чувствовал, что у неё прекрасное настроение. Ну ещё бы. Я бы тоже радовался если бы моя лысина тоже заколосилась.

И тут меня вдруг осенило.

— А у меня к вам есть одна очень серьёзная просьба, — сказал я.

— Да? — удивилась она. — На сколько серьёзная?

— Стратегическая. Всесоюзная.

— О как! — удивились ещё сильнее. — Озадачил ты меня, Миша. Удивил, да-а-а… Давай, вот что сделаем… Я прилечу и позвоню тебе. Или не улетать? Раз всесоюзная и стратегическая…

— А что, можете не улететь? — удивился я.

— Почему нет? На работе я отпросилась на неделю. А толком и не отдохнула. Не с кем.

Я думал лихорадочно, но не долго.

— Могу вас познакомить с нашей бухтой Шаморой. Вода холодная, но вид с территории базы отдыха «Лазурная», прекрасный. Да и нет там никого. Поговорим, на море посмотрим. Шашлыков поедим. У меня замаринованное мясо есть. На выходные готовил.

— Мне вид с твоей сопки понравился. Там такая отличная видовая площадка!

— Тогда я отменяю работу? — спросил я.

— Да-а-а… Видимо, и вправду, у тебя что-то стратегическое на уме…

Она помолчала.

— Знаешь. Не поедем мы на вашу Шамору. Я была там вчера. Лучше ты приезжай в гостиницу. Я как раз ещё не успела из неё выехать. Улечу завтра утренним рейсом. Не люблю возвращаться домой под вечер.

Я пожал плечами, подумав, что так и лучше. Суеты меньше. И мясо останется. С родителями и со Светланой съедим. В лес выйдем на пикничок…

— Отлично. Выезжаю.

— Я машину вышлю.

— Да-а-а… Не-е-е… А, высылайте

Я хотел отказаться, а потом подумал, а чего ради? Гордыня, говорите? Ну-ну… Хе-хе…

* * *

— Значит, говоришь, не нужны нам японцы? — спросила меня «крёстная».

— Не нужны. Они и сами не могут определиться в «своём» карате. На каждом острове своё. И не только. У каждого ученика сэнсэя Гитина Фунакоси своё карате. У кого и чему учиться? У нас у самих есть специалисты. Ощепков привёз в Союз не только борьбу, но и ударную технику. Только она до сего момента не распространялась открыто. А её сейчас собираются отдать любому хулигану на улице. Не правильно это.

— Так ты за запрет карате? Я правда так и не поняла, что это за борьба такая, где бьют руками и ногами. Я видела по телевизору показывали телепрограмму про США. Там был кетч. Жуткое зрелище. Это оно?

— Нет, конечно. Кетч, это жесть!

— Что?

— Жесть! Ну… Жёсткое…

— Жесть, хм, интересное слово, — Молодёжный сленг, да?

Я кивнул.

— Я же филолог по образованию и журналист по профессии. Мне интересно… И всё-таки. Не пойму, что ты хочешь?

— Я не хочу, чтобы карате обрело свою федерацию. Пока не хочу. Как было с дзюдо? Выступали за СССР самбисты. И готовили их к борьбе по правилам дзюдо в сборных командах. А на местных уровнях, боролись, как самбисты с минимальными знаниями про удушающие приёмы. Я сам боролся, знаю. Там, да, есть удушающие приёмы. А их знание — это почти оружие. Можно подойти к человеку и задушить его, перетянув лацканы пиджака или куртки. С карате ещё хуже. Неподготовленного человека можно вырубить элементарно. Что и будет процветать. Вот увидите.

Женщина пожала плечами.

— Я-то вряд ли увижу.

— Я предлагаю оставить карате в Федерации борьбы и под контролем тренеров-самбистов. Большинство из них знает, что такое боевое самбо. А тех кто не знает, отправить на переподготовку на курсы, организованные комитетом государственной безопасности. Со всеми, как говорится, вытекающими последствиями и ответственностью. Не нужна нам массовость. Толку от неё для нашего спорта и престижа СССР — ноль, а негатива — выше крыши.

— Хм! В твоих словах есть резон, но я в этом совсем ничего не понимаю. Тебе бы поговорить со специалистами.

Я скривился.

— Со специалистами поговоритьможно, но не это главное. Главное — не допустить образования автономного органа с правами, но без обязанностей и ответственности.

Собеседница откинулась на спинку мягкого кресла. Посмотрела на меня несколько иным взглядом, нежели до этого.

— Ты, знаешь, Миша, что меня больше всего удивляет в нашей беседе?

Я насторожился.

— То как ты это всё складно излагаешь. Я ведь журналист, понимаешь? Ипривыкла беседовать с разными людьми, интервьюировать… И, скажу тебе без, лести… Из тебя бы получился отличный журналист. И… У тебя прекрасный словарный запас. Ты не пробовал писать статьи?

Я покрутил головой.

— А ты попробуй. Если ты изложишь на бумаге то, что ты мне рассказал, получится неплохая статья, которую можно будет опубликовать в газете «Спорт». Я смогу её, хм, пропихнуть.

Я снова пожал плечами.

— Не вопрос. Будет статья. Я даже название уже придумал.

— Ну, ка…

— А не будет ли мучительно больно?

Собеседница улыбнулась и вокруг её глаз заструились мелкие морщинки. Извела её болезнь, высушила. А ведь она была ещё достаточно молода.

— Да ты совсем молодец! — похвалила она, мелко-мелко кивая головой. — Прекрасное название. Много обещающее. Готовь. Почерк у тебя приемлемый?

— Я напечатаю. У мамы есть машинка. Она лекции на ней готовит.

— Мама у тебя преподаватель?

Я кивнул

— Всё знаете, — улыбнулся я.

— Это всё на поверхности лежит. Но теперь, да… Хм… Но, ты не бойся. На твоих родных тёмных пятен нет. Помнишь, как у Высоцкого? Проверенный, наш товарищь. Хм…

Она посмотрела на меня.

— Ничего, что я с тобой, как со взрослым говорю?

Она пожала плечами.

— Не понимаю, как так вышло. Извини.

— Ничего. Я всё понимаю. Мне же Зара сказала, какого вы полёта…

«Крёстная» хмыкнула.

— Это я её попросила сказать. Думала, ты… Хм… А ты… Да! Кстати! А тебе во всей этой истории какой интерес?

— Мне?

Я усмехнулся и чуть было не сказал банальную фразу, что, дескать, за державу обидно, но…

— У меня очень корыстный интерес. Мне нравится карате и я хочу, чтобы она у нас в СССР стало нормальным видом спорта. Хочу участвовать в чемпионате мира. Году так в восьмидесятом.

Собеседница улыбнулась и покивала головой.

— Тогда всё понятно, — сказала она.

Глава 23

— Я на верху выйду, — предупредил я водителя.

Тот только кивнул и остановил машину на автобусной остановке «Энерготехникум». Закатное солнце спряталось за сопку и у нас, у самого синего моря, стоял уже вечер, куда я спускался в хорошем настроении. Я спускался, а они поднимались. Они — это Женя Рошкаль, Варёнчик, и ещё человек пять личностей, мне не знакомых.

— О, Миха! — сказал Рошкаль. — Давно не виделись. Как сам? Слышал, ты на Союзе победил.

— По юношам, Женя! По юношам! Это разве победа?

Женька округлил глаза.

— Нихрена себе, заявка! Так, мы и есть юноши, пока. Постарше будем, там другой спрос. Я пока не вылажу за зону Сибири. Но первое место в этом году взял.

— Молодец. Повезло мне просто. По Динамо сначала РСФСР взял, потому и на Союз взяли. Ну а там…

— Хе-хе, тоже повезло? — спросил он, улыбаясь и хитро щурясь.

Лицо у него было большое, а нос маленькой вздёрнутой картошечкой.

— Да, нет… Побороться пришлось.

— Да, молодца, чего уж там. С тренировки?

Я кивнул.

— Ну, давай, — сказал он и протянул мне ладонь, которую слишком уж стиснул на моеих пальцах. — А что ты против Сашки Варёнчика имеешь?

Я напряг пальцы, но они застряли в его лопатополобной ладони, как в тиках. Варёнчик выскочил из-за Рошкаля и ударил меня ногой между ног. Я, автоматически, двинул вперёд и во внутрь колено и попал им по Сашкиной икроножной мышце. Его крутануло, он запнулся о Рошкаля и завалился мне под ноги, ловко перевернувшись на руки. Борец, ё*та! Я легонько пнул Варёнчика в бочину, пробив носком ботинка десятое и одиннадцатое плавающие рёбра. Варёнчик охнул и подтянул к животу колени.

Чтобы было удобно пинать Варёнчика я отстранился, и накрыв пальцы Рошкаля левой ладонью, сделал кистью выход вверх на защемление Женькиной кисти снаружи. Резко присев и нажав всем телом на его руку, услышал щелчок. Женька взвыл, как обезьяна ревун и упал на колени. Пробив ему печень носком левого ботинка, я, продолжая держать Женькину руку на болевом, посмотрел на остальных пацанов. Видимо мой взгляд нечего хорошего не предвещал и они, развернувшись, рванули мимо третьего дома.

— Зря ты так сделал, Женя. Сподличал. А я тебя другом считал.

— Пи*дец, тебе! — со стоном произнёс Женька, продолжая стоять на коленях.

— Где-то я это уже слышал, — сказал я.

Вдруг Женька, вывернув кист с захвата, рванулся ко мне, стараясь схватить меня за правую ногу.

— Классик, мать твою, — подумал я и со всей силы, как коршун упал ему на спину, втыкая правый локоть под правую лопатку. Рёв снова разнёсся по району.

— Ох и дурак ты, Женька. Мы потренировались бы, так ты, может быть, на нашу олимпиаду попал, а так сопьёшься, нахрен.

Ещё раз пнув Варёнчика, я продолжил спускаться по тротуару дальше в сторону своего дома. Вдруг напротив меня у противоположной стороны дороги остановилась чёрная «Волга». В открытое окно на меня смотрел «мой» водитель.

— Нормально всё? — спросил он.

Я пожал плечами и скривил лицо, типа: «фиг знает».

— Может довезти?

— Да, дойду. Чего уж там? Сто етров.

Однако меня трясло, как яблоню в колхозном саду.

— Садись уж! Пересиди трясун. Пройдёт, пойдёшь домой. Долго ещё откат колотить будет.

Я подумал и, обойдя машину, сел на переднее сиденье.

— Ловко

— Да лад-д-д-но⁈ — удивился я, стуча зубами. — С-с-с-амоенас-с-с-тоящее самбо. Вас такому не учили, что ли?

— Мне не особо видно было, что ты ему сделал. Большому этому…

— Болевой на сухожилие локтевого сгибателя…

— А-а-а… Тогда знаю. Но это запрещённый приём. Его в секции самбо не изучают. Кто тебе его показал?

— А самому нельзя догадаться?

Водитель покрутил головой.

— Очень вряд ли.

Я пожал плечами.

— Парень инвалидом может остаться.

— Я не сильно ему. Оправиться.

Колотило, и правда, долго. Минут пятнадцать. И почти всё это время мы молчали. Говорить было не о чем. Я думал о том, как избежать войны с бандой Рошкаля. А она у него была.

Женька учился с нами с пятого класса по восьмой и учился плохо. Зато хорошо боролся по греко-римскому стилю. Женька и в пятом классе был большим, а сейчас стал не просто большой, а огромный. Под два метра. Выше меня на олову, а у меня рост был сто семьдесят восемь. Но даже по классическим правилам я его в восьмом классе перебарывал. Знал несколько их приёмов и был цепкий и вёрткий. Благодаря развитым скалолазанием пальцам, я как-то умудрялся его захватить и бросать. Женька сильно удивлялся и ко мне стал относиться с уважением. А до этого обижал, да. Чего греха таить.

И я его уважал за его успехи в борьбе. Он в восемьдесят первом году выиграет чемпионат РСФСР, станет призёром Союза и мастером спорта. В двадцать один год, между-прочим. Но потом сопьётся и сгинет. Мне не хотелось с ним воевать, но теперь ничего не оставалось. Я увидел в его глазах серьёзную угрозу.

— Тебе помощь не нужна? — ещё раз спросил водитель «Волги».

Я снова покрутил головой.

— Такие люди не прощают унижения. А ты его унизил. И как сумел? Это же просто груда мышц! Он борец, наверное?

— Классик, — подтвердил я. — Ничего страшного. Я ему должок отдал. Мы дрались с ним в пятом классе.

— Хм! В пятом классе⁈ Ты шутишь?

— Шучу, — вздохнув, сказал я. — Хреново, конечно, согласен. У них толпа, а против толпы никакое самбо не поможет. Приловят когда-нибудь. Хуже, что Светлану мою могут напугать и…

— Светлана — твоя девушка?

Я кивнул.

— А вы мой куратор? — спросил я и глянул на «водителя».

Тот усмехнулся.

— Нет, я простой водитель.

— Простого водителя не назначат возить дочь председателя КГБ.

Хм! Ну, если ты знаешь, так много, то должен понимать, что наша задача охранять. То есть, мы из другой службы.

— Из девятки. Понятно, — сказал я, прикидывая, что по возрасту «водитель» имел звание не ниже майора.

— Но, раз уж у нас, случайно, сложилась доверительная беседа, скажу, что меня, скорее всего, приставят к тебе. Не знаю, почему, но,э-э-э, она потребовала твоей охраны. Ты кто, Миша? Что в тебе такого ценного? Ты, хм, ей, хм… кто? Какой-то родственник?

Я прокрутил в голове услышанное и постарался не показать своего удивления. Хотя… Я бы тоже приставил к себе охрану. Ценный же кадр! А лучше всего, посадил бы в крепость с высокими стенами. В высокую башню, да…

— И что? Вы сейчас станете меня охранять?

— Непонятно, пока, — спокойно проговорил «водитель». — Поступит команда, возьмём под охрану. Но, ты не думай, что вокруг тебя агенты с пистолетами ходить будут. Охрана охране рознь.

— Это понятно, — кивнул я. — Мне бы от этих избавиться.

Я кивнул в сторону «третьего дома».

— Не то, чтобы я боюсь. Можно ведь и на статью УК нарваться. Покалечу кого-нибудь, или чего ещё хуже приключиться может.

Сказал, а сам подумал, что как раз-таки подвести меня под статью, комитету — самое оно. Осудить и спрятать в «шаражке». В госпитале каком-нибудь… И заставить лечить за дополнительную пайку. Они так и делали, вообще-то.

«Водитель», услышав меня, хмыкнул.

— Побеседуем с милицией. ИДН привлечём. Участкового настропалим. Нагоним жути, короче.

— Эти ребята, пока их га одно место не прихватишь, не верят, что им что-тогрозит. У них мозгов нет это понять. Только с наручниками на лапах они что-то начинают подозревать. А доходит до их только за решёткой.

— Предлагаешь их посадить? — вскинул брови «водитель».

— Говорю это, чтобы вы не обольщались, что после простой беседы, они откажутся от злодеяний.

— Хм! Злодеяний… Грамотно излагаешь. Тебе бы книжки писать.

— Сегодня уже предложили начать со статьи в газету. Обещали опубликовать.

— Да? Понятно. Тебе же шестнадцать лет, а ты рассуждаешь, как взрослый. Как так?

Я промолчал.

— И своих, хм, товарищей, сдаёшь, хм, ментам. Мальчишки твоего возраста так не поступают. Не думай, я не в укор тебе. Просто понять тебя хочу. Ведь нам дальше с тобой работать.

— Не товарищи они мне, — сказал я. — И зачем мне лишаться здоровья? А ещё хуже, зачем на зону идти, если я кого-то покалечу? Вот вы про Рошкаля сказали, что инвалидом может остаться. А ведь мог бы, если бы я в попыхах ему руку ломал. И не стал бы Женька чемпионом РСФСР.

— А он, что чемпион? И почему «не стал бы»? Когда «стал бы»?

Я отмахнулся.

— Метафора. Ладно. Пойду я. До свидания.

— До свидания, Михаил.

* * *

— Это что такое? — спросила мама меня с порога, взяв с полки тахты «Ладоги» телефонный аппарат.

— Телефон сегодня провели, — сказал я.

— А аппарат откуда? — спросил папа из кухни, где ужинал.

— У них был с собой. Я купил.

— С чего бы это нам телефон поставили? — спросила мама.

— Может, у их команда, всем чемпионам телефоны ставить? — предложил ответ папа.

— Может перепутали? — высказал предположение я.

— По квитанции видно будет, — сказала мама. — Галина сильно удивилась. Она себе с трудом телефон пробила. А нам просто так поставили. Мы даже в очереди не стояли.

— Просто так ничего не бывает просто так, — философски заключил папа., смешно шевеля густыми чёрными бровями.

— Что о нас соседи подумают? — всплеснула руками мама.

— А ты не говори никому, — буркнул отец. — Хотя… Разве ж тебя удержишь? Сейчас повадятся ходить звонить…

— Да, я никому…

— Ну-ну-ну… А Валентина-соседка уже знает. Откуда? Меня

— Она выходила, когда монтёры работали, — сказал я.

— Ну, тогда всё. Шило в мешке не утаишь, — вздохнул отец. — Замучают вопросами: как, почему и можно позвонить?

— На меня всё валите, — сказал я. — Говорите, что чемпионам СССР положено.

— Ты говорил, что Бузин тоже стал чемпионом. Ему провели телефон?

Я пожал плечами.

— Думаю, что нет. Это как бы не твои цыгане нам алаверды устроили.

— Садись ужинать, — сказала мама, а сама взяла телефон и унесла его в «свою» комнату.

Есть я не хотел, но поговорить с отцом надо было. Поэтому я вошёл в нашу микрокухню и присел за столом на второй табурет.

— Тебе скажу, пап. Ты знать должен.

Отец глянул на меня и положил ложку в тарелку с супом.

— Я позавчера вылечил одну женщину. Они приехали вместе с той молодой цыганкой. У неё опухоль была. Сейчас нет. Она дочь Андропова. Вот поэтому нам и поставили телефон.

Отец побледнел. Взял ложку и пару раз зачерпнул супа. Дёрнул головой.

— Надо срочно в Губерово ехать, — сказал он. — У тети Маруси опухоль в груди растёт.

Отец поднял на меня взгляд и снова дёрнул головой.

— Вот, дела-а-а… Не было у нас в роду знахарей, а вот брат бабы Тани — дед Афоня, что в Имане, тот травы знал и лекарства из них делал.

— Он же шапки шил, — вспомнил я.

— И шапки, да. На жире барсучьем, да, медвежьем травы настаивал. У Черкашиных были, да, знахари. И по сей день таёжничают. Но чтобы так как ты… Такого не слышал. Хотя, дел Афоня какие-то заговоры знал. Раны заговаривал. Хитрый мужик был. Вот бы тебе с ним поговорить бы. Жаль умер, да…

Да, с дедом Афоней я бы сейчас пообщался. У его дом стоял прямо у реки и с огорода можно было к ней спуститься. Там стояла длинная плоскодонная лодка с которой я ловил рыбу, а дед стрелял речных черепах. Дед и по повадка, походил не на простого деда, а на какого-нибудь весёлого лешего. Но дед умер в прошлом году. Аккурат перед новым годом.

— Готов ехать? — спросил отец, поглядывая на меня с прищуром.

— Хоть завтра, — сказал я.

— Хорошо, — отец расслабленно выдохнул. — Отпрошусь с работы, поедем. В пятницу вечером. На выходные.

— Матери, наверное, не надо говорить? — спросил я.

— Почему? — удивился отец вскинув брови. — Она у нас умная. Всё поймёт.

— Тогда ты ей сам скажи.

— Сегодня и скажу. Что не ешь?

— Накормили.

— Она?

Я кивнул. Отец тоже несколько раз часто, но мелко покивал, что-то себе думая. Ещё бы не думать…

— Пойду лягу уже, — сказал я.

— О чём говорили хоть? — спросил отец.

— Про спорт. Про то, как быть с карате.

— Хочешь моё мнение про ваше карате?

Я кивнул.

— Нас, когда я служил, тоже кое чему учили. Так вот, подписку брали. Что нельзя никому показывать. Сразу тюрьма. А сейчас вы хотите, чтобы все эти удары знали?

— Я, как раз таки и не хочу, — сказал я. — Об этом и просил. Она сказала, чтобы я статью написал. Она в газете «Советский спорт» её опубликует.

— Да, ладно! — не поверил отец.

Я вскинул брови.

— Ладно-ладно! Верю-верю! Ох и мотает тебя в последнее время, Мишка.

— Я и с Городецким на эту тему говорил. Он в Москву скоро летит в Федерацию. Здесь свою федерацию карате откроем при самбо.

Отец улыбнулся и снова с удивлением покрутил головой.

— Ладно. Иди, отдыхай. Целитель…

* * *

Губерово — это деревушка в Пожарском районе Приморского края, которая благодаря железнодорожной узловой станции развилась в небольшой посёлок. Совсем ядом с деревушкой поставили пятиэтажные дома и назвали микрорайон «Новостройкой».

Но тётка Маруся — сестра отца — жила в деревне, в старом деревянном доме, где вырастила четверых детей и сейчас доживала жизнь вместе с мужем. Однако, дети её не забывали и приезжали обрабатывать большой огород.

У тётки во дворе имелся небольшой сад со сливами, яблонями и разной ягодой и пчелиные ульи. Как рассказал мне отец, пока мы шли от станции на дальний край деревни, опухоль в груди тётка обнаружила давно, но к врачам не обращалась. Когда обратилась сказали надо удалять, но гарантировать что это последняя операция, не могли. Тётка на операцию не решилась.

В конце мая все огородные дела уже окончились и селяне занимаются, в основном, домашними работами. Со стороны теткиного подворья раздавался звук распиловки брёвен, который мы услышали от самого перекрёстка. Подойдя ближе увидели высокие козлы, на которых лежало бревно, которое распиливали вдоль большой двуручной пилой Дядька Николай со старшим сыном Дмитрием.

Митя стоял наверху и увидел нас первым. Он привстал, распрямив спину, и сделав ладонь козырьком, посмотрел вдоль дороги.

— Кухню строят, — сказал отец. — Видишь, как мы кстати.

— О! Дядя Вася с Мишкой приехали! — сказал Митя, поигрывая грудными мышцами. — А я думаю, кто это на речку идёт?

Дмитрий был кузнецом и своим спокойствием, телосложением и даже добродушным лицом очень походил на былинных богатырей. По крайней мере, я их себе такими и представлял.

— Василий! — вскричал дядька Николай. — Какими судьбами⁈ А мы мне хоромы строим.

— Так я же знаю, Николай. Мы же в начале мая её начинали. И Сашка был. Думал, вы уже закончили её.

— Закончишь с ним! — буркнул Митя. — Как нижние венцы с вами положили, так он и запил. Только вот, два дня, как отошёл от пьянки.

— Сейчас и выпьем, — радостно сказал дядька. — Маруся! Василий приехал!

— Ну, всё, — сплюнул Митя. — Построили кухню. Ему только повод дай. Он же сейчас побежит до деда Коли Мишкиного и всё, ищи его свищи.

— И пусть бежит. Мы сейчас с тобой…

— Так вы к нам⁈ — обрадовался Митя. — А я думал, к бабе Тани. Она там какраз помидоры досаживает.

— Не, мы к вам. Лекарство матери привезли. Говорят, помогает. Какое-то мумиё. Из Алтая.

Митя махнул рукой.

— Говорили ей когда ещё: «Иди к врачам!», а она всё: «Рассосётся, да, рассосётся»… Рассосалось. Пол груди резать надо.

— Ну, вот, ещё попробуем и,

Отец врал, как по писанному. Но мы, да, мазь какую-то, замешанную на рижском бальзаме, привезли. Пахла она вкусно.

— Василёк, — услышали мы голос тётки Маруси. Она была сильно старше отца и отец почитал её, как вторую мать. — Мишаня! Откуда вы взялись? К бабе Тане приехали? Так, были же в начале месяца. На дне рождения Филипповича же…

— Не-не, мы к тебе. Мазь привезли волшебную.

Тётка изменилась в лице и отмахнулась.

— Какая мазь, Вася! Столько всего перепробовала! Нет такой мази, что не попробовала.

Отец приобнял ей и что-то зашептал на ухо. Тётка быстро-быстро заморгала, глянула на меня, но отец говорил и говорил. Тётка потупила взор.

— Ну, коли так, пошлите в хату.

— Вася приехал, на до бы стол накрыть, — залепетал дядька.

— Во! — сказала тётка и сунула мужу под нос кулак. — Я тебе дам стол! Зараза такая.

Дядька отпрыгнул от жены, как молодой олень и, развернувшись на месте, исчез. Ну, в смысле, побежал вдоль по дороге, в ту сторону откуда мы пришли и где стоял дом моей бабушки и отцовой тёщи Татьяны Васильевны. Дядя Коля с моим дедом Колей были друзья — не разлей вода и закадычные собутыльники.

— Ну, всё, Татьяна сейчас прибежит. Пошли, Миша, в хату. Покажешь, что за лекарство. А ты, Василь, коль приехал, помоги Мите. Только начали ведь.

Она покачала из стороны в сторону головой и пошла через калитку во двор. Тётку попятам преследовали утки и куры, и мне с трудом удалось проломиться сквозь их толпу.

— Кормила я их, как вас услышала, — сказала тетка и высыпала из большой жестяной банки корм уткам.

Утки отстали. Тётка сполоснула руки под алюминиевым рукомойником, похлопав по свисающему клапану, и обтёрла руки о фартук. Я тоже обмыл руки и получил полотенце.

— Видела я у твоего папки шишку на плече. Говорит, что ты вылечил её? — спросила она, -глядя мне пристально в глаза.

Если бы не их серые глаза, всех Шелестов можно было бы смело причислять к цыганам. Такие же смуглые, курчавые, горбоносые, узколицые.

Я кивнул.

— Руки наложил и вылечил. А недавно опухоль в животе у одной женщины убрал. Три дня назад. Может и вашу убрать получится.

— А про мазь зачем сказали?

— Чтобы никто на меня не подумал, — сказал я. — Не хочу, чтобы знали, что я могу. Вы же не скажете никому?

Тётка, глядя на меня внимательно, отрицательно покрутила головой.

— Что делать надо? — спросила она.

— На кровать ложитесь. Я за руку вас возьму, а вы полежите.

— Почему за руку?

Я пожал плечами.

— Вы ложитесь. Сейчас определимся, как и что…

В хате, сразу на кухне слева у окна стояла широкая лавка-лежанка с матрасом, укрытая покрывалом. На неё тётка Маруся и легла. Обрезанные войлочные боты с галошами она сняла ещё на веранде, оставшись в простых коричневых хлопковых чулках.

Я подержал правую ладонь над её телом и почувствовал, что нужно класть руку на центр грудной клетки. Так же как и в предыдущем случае, мне сразу стало понятно, когда процесс исцеления закончился. А до этого я не чувствовал ничего. Если не считать тепла, конечно. Тепло ощущала и тётка, но я его сильно не «разгонял». На процедуру потребовалось около получаса и когда я сказал: «всё» и отнял руку, тётка схватилась за левую грудь, стала её мять и вдруг так разрыдалась, что я не мог успокоить её ещё полчаса.

Она держала мои пальцы своими измождёнными тяжким крестьянским трудом руками и прижимая к своему лицу, поливая их слезами. Потом она села на лежанке, и некоторое время просто смотрела на меня, потом улыбнулась.

— Я вам мёда наберу, — сказала она. — Помоги мне подпол открыть.

— Так мы ещё никуда не уезжаем, — сказал я. — Мы же только приехали.

Пока отец с Митей пилили брёвна на доски, я сходил к бабушке Тани и помог ей высадить в огород помидорную рассаду. Бабушка обрадовалась мне и сначала не хотела пускать в огород, но потом сдалась.

Я носил рассаду, высаживал, прикапывал. Бабушка готовила лунки. Сегодня было двадцать восьмое мая. В начале мая сажали картошку, в конце мая помидоры и огурцы. Огурцами мы после помидор и занялись. Бабушка садила огурцы не семенами, а тоже рассадой.

Потом она накормила меня борщом с фасолью и гречневой кашей с тушёнкой, и я пошёл глянуть, что там делают отец с Митей.

После обеда я заменил отца на пиле, а отец принялся работать ножовкой и рубанком, делая из того, что они уже напилили, половые доски. Физкультура была та ещё! А Митя тягал и тягал пилу, пыхтя, как паровая машина. Я попробовал постоять наверху и сдался. После пятнадцати минут спина встала колом.

— Ох и силён ты, брат, Митрий, — во время краткого отдыха, сказал я напарнику.

— Да и ты молодец. Окреп, смотрю, за год.

— Я чемпионат Союза по самбо выиграл, — сказал я.

— Да ну⁈ — чуть хрипло проговорил Митя. — По самбо? Союза? Это СССР, что ли?

Я кивнул.

— Ничего себе! Да это же… Надо побороться с тобой. Нас тоже учили. Я же во внутренних войсках служил. Мы тоже самбо изучали, да…

— Курток нет, Митя, — усмехнулся я. — Мы же всю одежду порвём.

— А мы телогрейки наденем.

— Завтра, Митя. Завтра поборемся.

— А ты что, устал? — усмехаясь, спросил брат.

— Да, не то, что бы…

Я посмотрел на его коренастую фигуру с грудой мышц. Он был чуть тяжелей меня, но ниже ростом. Думаю, он мог поднять меня на прямых руках. И если он меня схватит, то сорвать его захват можно было бы только с куском телогрейки.

— Ну, завтра, так завтра. Даже если ты меня поборешь, я буду всем говорить, что боролся с чемпионом СССР.

Я рассмеялся.

Завтра был воскресенье. Тетка Маруся летала счастливая, как именинница. Она даже не ворчала на вернувшегося под вечер пьяным в «зюзю» дядьку Николая. Переночевал я у бабушки. А вот она на деда лила свои обвинения нескончаемым потоком, что его, впрочем, не тревожило. Он кое-как прокрался в кладовку и там завалился на лежанку прямо в телогрейке и сапогах. Сапоги, правда, бабушка с него сняла, как

От борьбы с братом мне отвертеться так и не удалось. Отец тоже стал меня подначивать, вот я и решил «рискнуть здоровьем». Мы пошли в сторону речки, котораяносила название «Крутобережная». Она имела хоть и крутые, но очень не высокие берега. Низкие, даже. Кто ей дал такое громкое название, наверное, пошутил. Да и не широкая была речка. Метров десять максимум. Но разливалась изрядно.

Так вот, на бережку нашлась ровная полянка уже покрытая зелёной травой. Полянка была хоть и относительно ровной, но совсем не походила на борцовский ковёр. Об такую полянку если приложиться спиной, то и дух может вылететь.

Потопав босыми пятками, я скептически скривился.

— Мы тут всегда боролись, — сказал Митя.

— И мы, — сказал отец. — Но я не очень хорошо боролся. Руки не очень сильные были, в отличие от ног.

Мы с Митей надели телогрейки, перепоясались кожаными ремнями и встали друг против друга.

— Оторвутся рукава сразу, — сказал я.

— А мы не будем за рукава хватать, — сказал Митя.

— Да? — спросил я.

— Ага, — сказал Митя. — Если они оторвутся…

— Давайте, боритесь уже, — подстегнул нас отец

Ну, мы и дали…

Во-первых, я не давал брату меня схватить, уводя в стороны его руки и крутясь, как уж на сковороде. Тут он мне и попался, сделав резкий рывок в мою сторону. Я же перехватив его правый рукав подсёк его одноимённую ногу и Митя рухнул, как подкошенный. Ну, правильно! На то она и подсечка, чтобы подсекать.

Я пытался удержать Митю, но рукав, и вправду, остался у меня в руке, а брат грохнулся на спину. Земля содрогнулась. Из Мити вырвался «ох» и он потерял сознание. И, вроде, головой не бился, а вот гляди ка.

Мы с отцом перепугались так, что не знали, что делать. Однако, пульс присутствовал, значит Митино сердце билось.

— Сотрясение, — сказал я, держа пальцы на его запястье. — Нокаут. Сейчас очнётся.

Я поддал «жару» и Митя открыл глаза.

— Что так жжётся? — спросил он. — Где я? Что случилось?

— Упал ты, Митя, — сказал я. — Говорил тебе, что не надо бороться. Мы ведь не дети. Такая масса! Сравнили жопу с пальцем. Вспомнили они, как в детстве боролись. Как дети падают и как взрослые… Сила — есть масса на ускорение. Вот и умножьте! Мужик с пяти метров может разбиться нахрен, а ребёнок с седьмого этажа упадёт и может живым остаться.

— Так это ты меня уронил? — спросил Митя, пытаясь перевернуться на бок. — Охохошеньки…

— Может полежишь немного? — спросил участливым тоном отец.

— Встать попробую…

Он приподнялся встав на колени и его повело в сторону.

— Да, полежу лучше, — сказал он и снова лёг на спину.

— А ты не мог аккуратнее? — буркнул отец.

— Вот только меня не надо сейчас… У меня рефлексы. Как у боксёра. Противник раскрылся и получил. Так и я. А как ещё такого бугая забороть? В захват идти? Чтобы он меня разорвал как Тузик грелку?

— Как кто? Ха-ха-ха… Кхе-кхе-кх… Как Тузик грелку?

Я понял, что с его лёгкими не всё в порядке.

— Так. Тихо, — сказал я. — Помолчи.

Я положил ладонь на Митину грудь и сконцентрировался на ней.

— Ты смотри, как тепло, — сказал брат. — Печёт, как горчичник. Это ты так руками можешь?

— Не отвлекай, меня, Митя. Мне надо сосредоточиться.

— Ты колдуешь, что ли?

Я промолчал.

Наконец, я почувствовал пустоту.

— Полегчало, вроде. А то, даже дышать больно было.

— Попробуй встать, — попросил я.

Брат перевернулся на четвереньки и встал на ноги.

— Не кружится. А то тогда чуть не траванул. Точно, сотрясение было. А сейчас…

Он покачал головой из стороны в сторону.

— Ничего, вроде.

Он посмотрел на меня, расширив глаза.

— Так ты и мамку нашу вылечил?

Я молчал.

— А я смотрю она и вчера, и сегодня весь день радостная такая. Даже на батю не злилась. Ну, ты молоток, Мишка!

Митя протянул мне свою гипертрофированную молотом правую ладонь. Левая тоже была большой, но правая, всё же, значительно больше. Я пожал его руку и мы обнялись.

— Напугал ты нас, чертяка, — сказал я и подумал — А смог бы я его достать с того света? Бр-р-р… Не хочу даже думать об этом, не то, что пробовать.

Глава 24

Отец всю обратную дорогу молчал. Когда мы шли к вокзалу по ночной деревне, подсвечивая себе взятыми из дома фонариками, чтобы не вступить в лужу, или в коровью лепёшку, он несколько раз пытался положить руку мне на плечо, но раздолбанная дорога мешала идти рядом, оставляя иногда проходимой только узкую «тропку». В грязь лезть не хотелось.

Потом, когда ждали поезд, отец сказал:

— Большое дело сделал, ты, Мишка! Спасибо тебе.

— Мне-то за что? — искренне удивился я. — Я же не пахал, не сеял, дрова не рубил. Наложил руку и всё. Не устал ни капельки. Даже не почувствовал ничего.

— Ты ничего не чувствуешь, когда лечишь? — удивился отец.

— Я, пап, не лечу, — покрутил я головой. — Не знаю, что там происходит. Сначала ощущаю, что моё тепло во что-то упирается, а потом — бац, и пустота. Значит всё. Конец сеанса. А что там происходит, я не знаю. Наверное, рассасываются болячки.

— Интересно, все болячки рассасываются или…

— Когда-нибудь узнаем, — сказал и вздохнул я. — Посадят меня в какой-нибудь НИИ и будут исследовать.

— Да-а-а… Не хотелось бы жизнь на это положить. На алтарь, так сказать, науки. Я попросил Митю и Марию не распространяться. Но… Про опухоль никто, кроме детей не знал. Митя с Колей мужики серьёзные. Да Коля и не знает, наверное. На Сахалине живёт… А вот Надя с Верой могут и растрындеть.

— Да, кто им поверит? — спросил я.

Объявили о прибытии поезда. Здесь на узловой станции поезд стоял довольно долго, в отличие от других,

В вагоне поезда Москва — Владивосток все спали. Нам достались две боковые полки, где мы и расположились, получив у проводницы стопку с бельём и постелив постель. Во Владивосток прибыли в шесть часов утра, так что, даже едучи на трамвае, я успел и в школу на первый урок. Оставалось два дня до десятидневных военных сборов, а потом каникулы.

Я ожидал от них чего-то волшебного и собирался провести их активно. Митя звал в Губерово, обещая и рыбалку, и охоту на оленя-пантача. Раньше я всегда приезжал на лето к бабушке. Когда был маленькие, — чтобы родители от меня отдохнули, как стал постарше — помочь ей по хозяйству.

На Губерово в этот раз я хотел потратить июнь. Всё равно Светлана будет сдавать экзамены, а память подсказывала, что до середины июля Владивосток накроют туманы и морось. Ради солнца и ягод и отправляли нас с Иркой в деревню от тяжёлых туманов. Сейчас мы уже выросли и ездили на поезде самостоятельно, а раньше кто-нибудь отвозил, да: или тётка Галина, или мама.

В той жизни на охоту Митя меня не брал. Из ружья стрелять давал. Дом стоял на отшибе, а для ружей сейчас и разрешение не нужно никакое. Пошёл, купил в магазине и пользуйся. Правда, лицензия на зверя-птицу требовалась. Но в деревне пор егерей и не знал никто. Браконьерили понемногу все. Взял ружьё у родича, пошёл, взял зверя. Даже рядом с деревней и кабана и оленя было завались. Но сезонность селяне, чаще всего, соблюдали и сами наказывали тех, кто «хулиганил».

Что-то почувствовал во мне Митя в этот раз, что предложил поохотиться. Городской я всё-таки и для них, деревенских, маменькин сынок. И похож я был больше на маму, а не на отца, и задохлик был класса до восьмого. То меня комары закусывали, то пчёлы. А вот после восьмого я тогда повзрослел, да. Ну а сейчас и подавно. Сестра Ирка сказала, что у меня взгляд «волчий» стал. Неподвижный. Только лицо ещё время от времени кривилось, выдавая эмоции. Но я с этим боролся.

Почему я так размечтался о каникулах, хотя планировал трудиться, трудиться и трудиться? Да, потому, что мои директрисы, увидев, как я работаю, уволили своих грузчиков за постоянное пьянство и взяли боле-менее «нормальных». Где они их нашли, кто знает, но нашли-таки. Так я остался без подработки. Да и ОБХСС стал крутиться возле магазинов. Мне ведь денежку не официально платили.

Про перепродажу джинсов и Зару я родителям сказал, и они не стали читать мне мораль. Начитанный папа успокоил маму, сказав: «Не волнуйся. Его пока не посадят».

В тот же понедельник вечером пришла Светлана и принесла сиамского котёнка.

— У соседей кошка окотилась, — сказала Света. — Не возьмёте?

Я вспомнил этого кота. Он у нас пробыл год. Потом по весне спрыгнул с балкона — второй этаж, клумба — и удрал. Мы его искали, нашли. Он снова удрал и с концами. А кот был умный. Ничего не драл и в туалет ходил в унитаз. Папа его приучил.

Мама, увидев это голубоглазое чудо, разомлела и сказала, что никому его не отдаст. Папа только крякнул, но возразить не посмел, опасаясь воя и стенаний. Слишком уж у мамы был категоричный тон.

— А вы себе кого оставили? — спросила мама.

— Мы оставили кошечку, — ответила Светлана.

— Как назвали?

— Микки, — сказала Света и покраснела.

Я подмигнул и она улыбнулась.

— А мы как назовём? — спросила мама.

— Флайтом назовём, — сказал я, вспомнив, как он полетит в свой третий полёт с балкона от папиного пинка. Достал он тогда всех своим весенним гоном. Но маме мы тогда ничего не сказали. И не скажем, ха-ха-ха… Подберёт кто-нибудь. Сиамский же… Они сейчас рублей двадцать стоили.

Кот- то был хороший, но из-за него и я пострадал серьезно. Когда Флайт убежал первый раз и мы его нашли, все в округе знали, что он пропал и нам принесли сиамского кота, похожего на нашего. А наш уже был дома. Ну я с дуру и впустил второго кота в квартиру, думая найти хозяев. Как они сцепились! И как начали носиться по квартире! Короче, схватил я первого попавшегося, а это оказался чужой. А он вцепился мне в правую руку со стороны вен и сухожилий и зубами и когтями. Я так и выкинул его на лестничную площадку с куском своей плоти. Шучу3, конечно, про кусок, но раны получились не шуточные.

Мне коты никогда не нравились, но тут, как говорится, не соскочишь. Но я знал его судьбу и потому был спокоен. И надо же, какое я ему имя дал? Флайтиком кот был у меня и в тот раз, ещё до прыжков с балкона. Но кот был, действительно, хороший. Если бы не его дикий ор по весне. Хотя… Ведь можно ему и обрезание сделать, по самые помидоры, хе-хе… Кастрацию, да… Подумаю я об этом, подумаю. Может и останется нас котейка.

Он у нас очень добрый был. В отличие от того, которого возьмёт тётка Галина. Тот стал просто опасным для гостей. Я лично его по-настоящему боялся. А тётку кот любил, но тоже покусывал за пятки, после того как она его поругает. Потихоньку так. Кусь-кусь, кусь-кусь… Тётка ржала. Она очень была крута. Её не только сиамский кот боялся, а и мцж дядя Саша, и дети: Ирка с Сашкой. А за гостями кот сразу начинал охоту. И не дай Бог когда-то на него цыкнуть. Тот не забывал оскорблений никогда. Так папа как-то попытался призвать кота к порядку. Ну и всё, — стал персоной нон грата. Ха-ха-ха… Не-е-е… Скажу Светлане, чтобы тётке кота не давали.

За год у меня, в основном, были четвёрки. Пятёрки стояли по нескольким предметам: труд, физкультура, английский, история, литература. По химии стояла четвёрка за счёт пятёрки, полученной в последней четверти. У меня в голове, вроде как, стали складываться пазлы знаний о химии, как науке. Однажды что-то щёлкнуло и я осознал, как элементы преобразуются в вещества. Но с химией я бился ежедневно, даже если и не задавали ничего. Терпение и труд перетёрли гранит химической науки в песок и скоро из моих жерновов должна посыпаться мука.

Первого июня мы получили противогазы, сели в кузова военного

На правах чемпиона я выпросил у военрука свободный выход за пределы лагеря для дальних пробежек. Николай Васильевич сначала усмехнулся и сказал, что физических нагрузок мне хватит, но я настоял. И да, морпехи будут грузить нас не по детски. Но я понимал, что без ежедневных дальних пробежек, я «сдуюсь». Ну, как, дальних? Я бегал, примерно, пять километров по пересечённой местности, делая два «оборота» вокруг «моей» сопки. Для этого мне требовался примерно час. Вот его-то я и выпросил у военрука.

На следующий день я понял, что здесь мне и одного «круга» будет достаточно, потому, что морпехам делать было нечего, как и давать нам, салабонам, и они гоняли нас в хвост и в гриву. После зарядки мы завтракали, потом изучали оружейную матчасть, тактику боя, учились окапываться, ползали по-пластунски и ходили строем. После ужина я уходил в лесок, где понаделал себе макивар и занимался «рукопашкой».

Зачем я себя так муштровал? А чем ещё заниматься? Мозг простаивал его надо было чем-то занять, вот я и занимался самосовершенствованием, наблюдая за телом, которое требовало нагрузок. Все свои наблюдения и реакции организма я заносил в журнал. Мне было интересно, что со мной происходит, но ничего необычного за собой я не замечал. Сердце стучало как обычно, лёгкие прокачивали воздух, метаболизм не беспокоил. По всем параметрам я был самый обычный подросток.

Я же помнил себя. На самом деле, грузить тело я начал ещё летом после восьмого класса. Оно, моё тело, вымахало вверх и накачалось мышцами, как-то резко. Мне нравилось самбо и вообще борьба, скалолазание и просто физкультура. Вот тело и вяло своё. И я почувствовал, что могу больше. С началом учебного ода я стал бегать. Зимой вдруг выпал снег и я перешёл с пробежек по лесу к катанию на лыжах. Катался на коньках. Причём, мне нравилось это делать в одиночку. Просто катаясь разными способами.

И вот сейчас я, вроде как, естественно продолжал прост наращивать нагрузки. Если бы не одно «но». Ко всему этому я ещё занимался и с утяжелениями. И тело только «радовалось» тому, что я с ним делал.

Съездили на стрельбище. Отстреляли свои три патрона из автомата. Особой целкости я не показал. Всё, как и тот раз. Девять, восемь, девять. Однако в этот раз со ста метров я видел, куда попадал и я вдруг вспомнил, что зрение у меня уже тогда было «близоруким». Минус ноль-семьдесят, кажется… И в январе зрение было не очень. А сейчас — зрение «поправилось». Значит и у меня «внутре» тоже восстановительные процессы идут.

И тут я понял, что, скорее всего, эти изменения произошли у меня не сами по себе, а после того, как я после успеха с дочерью Андропова, папой и тёткой Марией, попробовал «наложить руки» и на себя. Тогда я испытал тот же эффект, сначала сопротивления, а потом проваливания в пустоту. И снова я ничего во время сеанса не почувствовал. Ни внутри, ни снаружи. И вот теперь я вижу на сто метров отверстие от пули 7, 62 на ростовой мишени. Собственно, потому-то я и выбил третью девятку, что смог скорректировать третий выстрел относительно второго.

Сказав, что стрельбу закончил, я осмотрел перспективу и разглядел на море два маломерных буя. Я знал, что до них отсюда было точно триста метров, как и до танка-мишени, стоящего на противоположном мысу. Этот полигон я знал, как свои пять пальцев. В девяностых годах мы с него не вылезали, стреляя из всего, что стреляло. Даже из крупнокалиберных бэтээровских пулемётов и РПГ-7. Из РПГ болванками, естественно.

Я заметил и дот, стоявший на расстоянии двухсот метров, в амбразуру которого мы забивали болванки, как гвозди.

Прозвучала команда: «К мишеням». Подошли. Посмотрели. Похвалили.

Когда все отстрелялись из автоматов, выдали карабины. Из него можно было стрелять с закрытыми глазами. Навёл, прицелился, закрыл глаза и… Шучу, конечно. Однако с карабина я все пять пуль всадил в десятку. Всегда любил армейский СКС.

— А ну-ка, ну-ка, — сказал начальник полигона, аж целый полковник, наблюдавший за стрельбами. — Я его ещё тот раз приметил, когда он из автомата две девятки и восьмёрку выбил. Дайте ему полную обойму. Перезарядишь сам?

Это он про меня, оказывается. Выщелкнул магазин. Отдал. Дали полный. Вставил, защёлкнул.

— К стрельбе готов.

— Огонь.

Дослал патрон, прицелился, сосредоточился на мишени и снова, как только что, представил что тыкаю пулей, как штыком. Бах, бах, бах… И так десять раз.

— Ох, ничего себе, — сказал полковник.

— Стрельбу закончил, — сказал я, открывая затвор.

— Чисто! — сказал морпех.

— Женя, сфотографируй его мишень, пожалуйста, — попросил наш военрук мальчишку с фотоаппаратом. — Пусть он пройдёт к мишени?

— И я тоже хочу вблизи на это посмотреть.

Для меня ничего удивительного в моей «целкости» не было. Настрелялся я за свою жизнь из всёкого разного оружия достаточно. Да и своё нарезное имелось для охоты. Правда зрение подводило и стрелял я в последнее время в крупного зверя только через оптику. Не хотелось оставлять подранков. А тут сто метров да лёжа с упора… Даже не смешно.

— Стрелял когда-нибудь? — спрослил полковник.

— В деревне брат давал и в тир мы ездили из мелкашки стреляли.

Военрук кивнул.

— Талант у тебя, парень, — кивая головой и думая о чём-то своём, сказал полковник. — Грамоту ему хоть дайте.

— Обязательно дадим.

— И мишень можешь себе забрать, — добавил полковник.

Я пожал плечами.

— Зачем?

— Хвататься будешь, — хмыкнул полковник.

— Чем тут хвастаться? — спросил я. — Ну, попал и попал, подумаешь.

— Мы заберём-заберём, — сказал военрук. — Только автограф свой поставьте, товарищ полковник и печатью заверьте.

— Логично, — сказал начальник полигона.

Глава 25

Военные сборы закончились десятого июня, а уже одиннадцатого я был в Губерово, доехав туда на мотоцикле. Трасса Владивосток — Хабаровск не радовала хорошей дорогой.

У Мити тоже был мотоцикл и тоже «ИЖ», только «Юпитер». Была к нему и коляска. Как без неё охотнику?

Июньская охота на пантачей заканчивалась пятнадцатого, вот я и торопился. Оказалось, что Митя охотился не далеко от Губерово, но не на восточной стороне от шоссе, где у них раньше была пасека, а на западной, куда мы проехали по разбитой тракторами и грузовиками дороге.

Оказывается, Митя охотился с другими нашими двоюродными братьями — сыновьями старшего отцовского брата Ивана. Юрик был на два года меня старше, а Мишка на год младше. Место называлось Чалданка — деревушка, состоящая из двадцати (максимум) домов. Я был ней в этой жизни один раз по детству. Там жила бабушка Юрки и Мишки по матери.

В той своей жизни в зрелом возрасте я был в Чалданке многократно. Мои братья сделали её своими охотничьими угодьями, вот я и приезжал туда охотиться и с ними повидаться. Там же Мишка и пасеку держал. А деревня вся к третьему тысячелетию «вымерла».

Кроме Ивановичей приехал и сам дядька Иван — низкорослый круглолицый и жизнерадостный крепыш — проверить и подкормить недавно выставленных из омшанника после зимовки пчёл.

Я знал, что «бабушкин дом» в Чалданке не был рассчитан на большое число народа и сразу задумался, где мы будем ночевать? Но оказалось, что уже сейчас пустовал соседний дом и мы с Митей размесились в нём.

На пантачей охотятся, карауля их на солонцах. Здесь было три искусственных солонца и три «засидки» на них в виде «лабазов», устроенных между парных деревьев. Эти лабазы' мне были хорошо знакомы и стрелял я с каждого многократно. Но не в этой жизни, да.

Дядька Иван с Митей во время обеда немного выпили самогонки и легли спать. Мы с Юриком и Мишкой сели играть в «тысячу».

На солонцы приходят засветло, садятся в «лабаз» и ждут подхода зверя. Нам с Митей достался самый большой «лабаз», где можно было вполне комфортно поместиться вдвоём. Лабаз стоял метрах в пятнадцати от соли и чуть ниже по распадку, по которому бежал небольшой ручеёк. Я залез, улёгся на живот, положил голову на ружьё, выданное мне Митей, и уснул. Я знал, что зверь, пока не стемнеет, не придёт. Засыпая, я услышал тихий смешок брата.

Проснулся я от треска сухостоя. Было совсем темно. Убывающая Луна в четвёртой фазе — это очень узкий «ломтик», совсем не дающий света. Ну и облака с деревьями… Короче, хрен что увидишь. Вот и мы с Митей ничего перед собой не увидели. Однако, я словно представил трёх оленей-изюбров, и один из них был с весьма кустистыми рогами.

Ружьё уже лежало, направленное в нужную сторону. Оставалось только приподнять его, навести по правильной линии и «жахнуть».

Митя чуть с лабаза не свалился, так подпрыгнул от неожиданности.

— Ну, зачем ты! — застонал он, когда мы услышали шум уходящих через кусты оленей. Стоял такой треск, что казалось уходил целый табун.

— Фонарь бы зажгли и… Эх, ты, Мишка! Теперь можно идти домой.

Загорелся большой фонарь, сделанный из мотоциклетного аккумулятора и мотоциклетной же фары. Сноп света высветил убитого мной зверя.

— Что это там лежит? — спросил Митя. — Изюбр, что ли? Ты, что, изюбра убил?

Митя залился радостным смехом и снова чуть не свалился с «постамента». На выстрел вскоре пришёл дядька Иван. У него был «железнодорожный фонарь» на подобие шахтёрского.

— Ух ты, какого зверюгу убили, — сказал он, увидев, что мы с Митей тащим, как бурлаки за бечеву, тушу. Рога мы сразу отпилили, чтобы не цеплялись за всё подряд, и оставили пока на соли.

— Мишка стрельнул на звук и попал, — сказал Митя.

— Как это? — спросил дядька Иван.

— А Бог знает, — пожал плечами брат. — Он же у нас колдун.

— А? Ну, да, ну, да, — сказал, как о чём-то давно известном, дядька. — Надо же! И тут он горазд. Молоде-е-е-ц, Мишаня. Килограмм на двести телок!

— Куда там! Все двести пятьдесят! У него рога на восемь концов.

— Иди ты! Такие дорого стоят. А если настоять… Сумасшедшие деньги!

Дядька Иван, всю жизнь занимаясь пчёлами, толк в торговле знал. Да и жена его тётка Евгения работала в магазине. Так, что, чувствовалась в нём купеческая жилка. Ещё у отца имелся младший брат. Тот купцом не был, но был ловок в борьбе с социалистической бесхозяйственностью. А мой отец сильно отличался от своих братьев. Ну и я в него пошёл, да-а-а…

Я и раньше стрелял здесь, чаще всего, на звук. Пока пошевелишься, пока фонарь включишь, пока перехватишь оружие, прицелишься… Но сегодня я «видел» именно того изюбря которого убил. Дела-а-а… Сила начинает приносить дивиденды. Да и стрельнул я удачно.

Ниже по ручью, дядька Иван с Митей довольно быстро разделали тушу и мы отправились «домой», где тут же пожарили печень и взрослые «накатили». Вскоре пришли и Мишка с Юриком, но пустые и расстроенные. Зверя видели, но даже стрельнуть не успели. Щелчок выключателя фонаря вспугнул оленей и братья в свете увидели только их задние ноги… Дальше им сидеть смысла не было, вот братья и вернулись.

— Завтра один пойду на дальний «лабаз», — сказал Юрик.

— А мы с Мишкой снова на наш, — сказал я.

— Не придут туда олени, — покрутил головой дядька Иван.

— На то она и охота, что не каждый день везёт, — философски отметил я. — Но не сидеть же дома?

— Не, — сказал Мишка. — Я на наш лабаз пойду. Мы там не стреляли. Туда зверь снова придёт.

— Ну, тогда мы с Мишкой снова на наш пойдём, — резюмировал Митя.

— Но как ты, Миша, в слепую стрелял? — спросил дядька Иван.

— Как в слепую? — спросил Юрик.

— Да, так… В темноте хрустнуло, Мишка хлесь туда. Включили свет. Лежит.

— Ничего себе! — сказал Юрик. — Как это ты смог?

— У меня слух хороший, — сказал я. — Я словно увидел его.

— Как летучая мышь, — сказал Мишка. — У неё эхолокатор. Ты у нас летучая мышь, Мишка.

— Летучий Миш, — пошутил Юрик и рассмеялся.

Хорошо посидели. Мужики за день выспались и угомонились далеко за полночь. Я сломался

Утром я сделал пробежку по лесу и заодно убрал испачканную кровью землю на «нашей» с Митей соли. Дядька Иван спросил, зачем я брал в лес лопату и, узнав причину, удивился.

— Толково! — сказал он. — Тогда зверь может и прийти.

Мишка учился в художественной школе, и взял с собой этюдник с красками и кистями. Они, в отличие от нас с Митей, приехали в Чалданку на поезде из Имана[1]. Дядька Иван работал машинистом маневрового тепловоза, и проезд по местной железной дороге у Ивановичей был бесплатный да и расстояние совсем небольшое. Очень удобно.

Митя завтра уезжал, а я оставался. Каникулы же. Полтора месяца я был готов посвятить отдыху в дикой природе. И если раньше я, обычно, часть лета жил в Губерово, а часть лета в Имане, то сейчас я собирался прокатиться до реки Бикин и немного порыбачить там, побродив по вливающимся в него ручьям на предмет добычи ленка и хариуза.

Понятно, что основная рыба уже поднялась в верховья, но и внизу рыба была. Это я знал точно. А если доберусь до Верхнего Перевала или, что ещё лучше, до Красного Яра, то упрошу аборигенов свозить меня и в верховья. Но это план, так сказать, максимум. Чего меня черти понесли в такую даль, я не размышлял, но похоже, что мне очень захотелось сделать что-нибудь взрослое. Надоела эта детская возня. А мы в той жизни каждый июнь и каждый октябрь ездили в верховья Бикина: или на «батах»[2], или самолётом.

Раньше баты удэгейцы вырубали из ствола дерева. Отличался бат от русских челнов тем, что нос и корма у него были не острые, а поднимались вверх и бат не разрезал воду, а наползал на неё. Управляли батом вдвоём с носа и с кормы шестами.

Сейчас такие лодки не вырубали из ствола, а собирали из досок. На них вешали лодочный мотор. Но всё равно в одиночку аборигены по Бикину не перемещались. Очень коварная река Бикин. Под кучу деревьев, собиравшихся на повороте реки десятилетиями, залететь можно было запросто. Много видел я в этих огромных «кучах дров» разбитых лодок, да-а-а…

Хотел взять с собой ружьё, но Митя мне его оставлять отказался. Оказалось, вот это новость, что гладкоствольное оружие разрешено иметь только членам охотничьих обществ. В семьдесят четвёртом такой указ вышел. Неожиданно. Ну, да ладно. Небось, не напорюсь на медведя или полосатого.

Я собирался доехать до Верхнего Перевала через Федосьевку, а это всего лишь тридцать семь километров. При расходе — пять литров бензина на сто километров и баке в четырнадцать, то одной заправки вполне должно хватить. Но была ещё и канистра. Это если придётся ехать дальше. До Красного Яра было ещё семьдесят пять верст. Можно было бы и дальше в одного, пешком, но без ружья не очень комфортно.

Имел я опыт одиночных пеших путешествий по нашей Уссурийской тайге и в молодости, и в, хм, «зрелости». В зрелости, мой поход едва не закончился летальным исходом. Не рассчитал силёнки. Сорок лет — не малый срок и экспериментировать в этом возрасте глупо. Хотя организм я всегда держал в тонусе. Но тонус тонусу рознь. Как оказалось, спортзальный тонус, это не тонус, по сравнению с таёжным экстримом. Но это другая история.

Сейчас я знал, что мой организм готов к дальнему переходу, но не по тайге, а по хоть каким-то, но дорогам. Но без ружья и по таёжным дорогам лучше не то что не ходить, но и не ездить. Мало ли тигру мотоциклист не понравится. Или наоборот понравится, как добыча. Поэтому дальше Красного Яра я ни ехать, ни тем более идти не собирался. Без ружья…

С ружьём я бы рискнул пройтись. Хотя бы до второго Бикинского моста строящейся дороги Хабаровск — Находка, но не знал, дотянули ли её до Красного Яра или нет. Аборигены рассказывали, что в семидесятых дорога уже была, но кто знает, какая она эта дорога? А там кусок всего-то двадцать пять километров.

Было дело, я увлекался историей освоения Приморского края. Читал Арсеньева, Пржевальского, ходил с группой таких же энтузиастов их маршрутами. А потому, тайгу и особенно в районе реки Бикин, знал неплохо.

Когда дядька Иван уехал, я рассказал о своих планах братьям. Митя взволновался.

— А папка знает? — спросил он.

— Знает, — сказал я. — Да, я же не стану в чащу уходить. Только по дороге. А в Верхнем перевале отцов друг живёт. Он с ним на флоте служил. Вот у меня и записка к нему от отца.

Я вынул конверт и показал Мите. На конверте отцовой рукой был написан адрес и ФИО получателя.

Митя недоверчиво посмотрел на меня и с недовольным выражением лица покрутил головой.

— Не нравится мне это, — сказал он. — А колесо пробьёшь?

— Починю, — пожал плечами я.

— А упадёшь и ногу сломаешь? В дороге всякое бывает. Особенно на мотоцикле. Я сколько раз падал…

— Я потихоньку. Ты же видел, как я езжу.

— Видел, — покивал головой Митя. — Плохо одному.

— А хочешь, я с тобой поеду, — вдруг сказал Юрка. — Призыв у меня осенью. Успеем вернуться.

— Тьфу на тебя, — сказал я серьёзно. — Разве о таком говорят в поход?

— Да, ладно тебе! — отмахнулся Юрик. — Я и ружбайку возьму.

Это был весомый аргумент. Топлива много не возьмёшь, зато…

— Хрен мы тогда далеко уедем, Юрка, — сказал я. — Да и тяжко тебе придётся сзади.

— А вы мой «Юпитер» возьмите с коляской, — сказал повеселевший Митя.

Я понял, что это неплохое предложение.

— Да, поехали, — сказал я.

— Я тоже хочу-у-у… — захлюздил Мишаня.

— Маленький ещё, сказал злорадно Юрик и щёлкнул брата по голове. — Иди картинки рисуй.

— У вас коляска… Я в коляске…

Мишка чуть не плакал.

— Мы с тобой на следующий год поедем, — пообещал я Мишке. — Обещаю!

Мишка улыбнулся.

* * *

Мы лежали с Митей на лабазе и ждали зверя. В этот раз я днём выспался и теперь бдил. И не только бдил, но и пытался проявить свой дар «ночного видения». Луны совсем не было видно, облака скрывали

На соседнем с нами дереве сидел сыч и смотрел, как под деревом шебуршились бурундуки. Потом сыч упал с дерева и снова сел на ту же ветку, но уже с добычей. Держа ещё трепыхающегося полосатика одной лапой, сыч добил его двумя ударами клюва и стал ужинать. Или завтракать?

Олени появились без семи одиннадцать. Моя правая рука, на которой я носил часы, была свободна, и время я отметил точно. Митя лежал справа, и я тронул его за левую руку. Брат вздрогнул. Я поправил ствол его ружья, сдвнув чуть левее. Олени заходили с моей стороны, и мне стрелять было бы удобнее, но…

Митя пошевелился, пытаясь отклонить тело вправо, чтобы прицелиться. Олени встали и совсем слились с кустами.

Сегодня ружьё было у Мити. Мы договорились, что если я снова «увижу» зверя, то укажу направление, а картечь цель найдёт. На дистанции двадцать метров такая стрельбы имела предпочтение. К тому же брат вкрутил суживающее ствол приспособление «конус».

Я тихо царапнул ногтем по доске настила. Митя спустил курок. Бахнуло. Большерогий олень прыгнул в сторону и завалился под куст.

— Хороший выстрел, — сказал я, включая фару. — И олень знатный.

— Ну как ты⁈ — Митя не договорил.

Он смотрел на меня так, что я и в темноте видел его округлившиеся, как блюдца, глаза.

Разделывали добычу мы вдвоём, но я столько раз это делал в своей прошлой жизни, что и сосчитать бы не смог. Поэтому, к Митиному удивлению, справилисьмы с тушей даже быстрее, чем они с дядькой Иваном. А ножи у Мити были знатные. Я похвалил.

— Забирай оба, — сказал Митя.

— Зачем мне оба? — удивился я. — А один возьму. Спасибо.

Ходили к соли три раза. Митя всё поглядывал на меня, как я справляюсь с переходами гружёный по сорок килограммов, а я только улыбался, вспоминая свои пятикилометровые пробежки по утрам с полной выкладкой.

— Удивляешь ты меня, Мишка, — сказал Митя, когда мы с ним умылись, и сели пить чай. — Ты и в том году уже казался здыхлей, но всё равно в тебе за три версты виделся городской мальчик. А сейчас ты… Ты… Взрослый какой-то. Даже Юрик в шестнадцать лет был пацан — пацаном. А Юрик с четырнадцати лет со мной да со своим дядькой Колькой Лазаренко на охоту ходил. А ты впервые на охоте, а изюбра располосовал быстрее меня.

— Я японским дзюдо занимаюсь, а у них есть такое понятие, как дзен. Это обозначает — сосредоточение и концентрация внимание на определённой работе. Чтобы всё остальное не мешало. Вот я и практикую дзен. Сконцентрировал внимание на том, как вы это делали, представил, как это делаю я. Попробовал и получилось.

— Обалдеть, — сказал Митя. — Не увидел бы сам, не поверил. Я ведь не видел нихрена. В куст целился.

— Правильно целился. Я же один раз царапнул. Значит — первый сектор.

Мы помолчали, стёрбая чай в прикуску с пряниками.

— Только давай мы не станем говорить, что снова я увидел в темноте.

— А как?

— Ну… Фару включили. Кстати, нужно было так и сделать. Ты бы приготовился, а я бы включил. Ты бы точно успел стрельнуть.

— Успел бы конечно, — согласился Митя. — Ох вам и работы будет завтра!

— Да-а-а, — подумал я. — Мясо надо переварить. Но хорошо, что у Ивановичей котёл большой есть из нержавейки, типа автоклава, с клапаном подрывным. Мой папа делал. Мы и сегодня варили тушёнку. Прямо в стеклянных банках варили.

Кладёшь мясо в банки, солишь, перчишь, лаврушечку туда, закручиваешь жестяную крышку закаткой и в автоклав. На несколько поддонов. Внизу вода. Сверху крышка на болтах-воротках с клапаном и датчиком давления. Ставишь на плиту, доводишь до кипения, закрываешь клапан и стерилизуешь. Двадцать четыре поллитровых банки за раз, будьте любезны. Но у нас уже два оленя. Две ноги дядька Иван забрал, но ещё варить и варить.

Но ничего. Зато тушёнкой мы теперь с родителями обеспечены надолго. А с ней и макароны и картошку сварить, и борщ… Да, что угодно с таким мясом можно приготовить. Хотя… Если всех посчитать, кому захочется нашей тушёнки, так и не останется ничего, ха-ха-ха…

* * *

Митин ИЖ «Юпитер-3» имел объём бензобака шестнадцать литров. Кроме тушёнки мы наделали и копчёного мяса, распустив его на длинные тонкие полосы. Некоторое количество я так пересушил, что потом оно легко переломалось и разместилось в мешках, как чипсы. Вот его я и взял в наше путешествие по Бикину. Мы с Митей забили коляску полностью. Ещё и шмутьём сверху нагрузили.

Семнадцатого я приехал в Иман, а восемнадцатого мы с Юриком выехали в наше Большое Кругосветное путешествие.

* * *

Конец первой книги.

* * *

[1] Переименован в Дальнереченск.

[2] Бат — плоскодонная длинная узкая лодка удэгейцев и нанайцев.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мельница