Мальчишник

Мальчишник

Новый дом в селе был построен быстро. Хозяин, осторожный столичный чиновник, постарался, чтобы большое, широкое одноэтажное здание по внешнему виду не очень отличалось от ряда старых домов на улице. Живописное место с лесом и рекой находилось недалеко от Москвы. Поездка за город на собственной машине превращалась в приятное состояние отдыха под высоким прозрачным небом, которое, казалось, подпирали высокие ели и лиственницы. Котёл отопления стоял мощный. Через пять минут уютное тепло заливало несколько комнат и веранду, создавая особенный, домашний покой. Анатолий Иванович Столяров посадил во дворе несколько яблонь. Жена с немецкой педантичностью заняла свободную землю участка клумбами цветов. Она предлагала построить во дворе бассейн, но муж отговорил:

— Не надо, не в Испании. Народ кругом нас скромно живёт — сад да огород! Зачем нам выделяться?

— Да, — согласилась жена, рассматривая унылую серую улицу с дорогой без бордюрного камня, цветов и деревьев. Она вздохнула и отошла от большого окна. Не в Испании! Три года назад муж построил дом в Испании. В окружении таких же разноцветных двухэтажных домов с аккуратными кустами алых роз. Владельцы, немецкие пенсионеры, с радостью приняли в своё общество фрау Столярофф, этническую немку из Москвы. Как она радовалась, плавая в большом бассейне и разговаривая с соседями на родном языке! Но в Москве была работа, взрослые дети и маленькие внуки. Приходилось возвращаться в Россию, в четырёхкомнатную квартиру на Ленинском проспекте, по которому с раннего утра до поздней ночи проносились армады легковых машин. Район и село они с мужем выбирали вместе. Улицу и место для строительства дома жена подобрала сама. Не центральную, шумную с магазинами, сельской управой и клубом-дискотекой, а тихую и боковую, около леса. Улица была небольшой, десяток домов с большими земельными участками садов и огородов.

Соседи напротив держали корову, которую каждое утро выводил в общественное стадо хозяин — старик в тёплом бушлате и сапогах. Мужчина был спокойный. С разговорами не приставал и Столярову понравился. Второй старик жил рядом, земельные участки разделял невысокий забор из штакетника. Жена его болела, ходила с трудом, и он целыми днями возился в огороде или в саду, кормил кур и подметал двор. С ним Столяров разговорился сам. Пожилой мужчина назвал себя, но оговорился, что лучше называть его Семёнычем, как называют его в селе все знакомые и друзья. Друзей Семёныча он увидел через день. Они помогали ему занести в дом длинную картонную коробку. Это был владелец коровы, живущий напротив, его звали Михалычем, и третий, такой же старый, сутулый человек, который отзывался на Мироныча. Столяров подошёл к ним и познакомился, отдавая дань старой сельской традиции знать друг друга и обязательно здороваться при встрече. Он откровенно рассказал, что доволен построенным домом и природным пейзажем вокруг, которого не увидишь в городе. Соседи согласились. Столярову нравилась манера их общения. Ненавязчивая, без старческой болтливости или отчуждённой молчаливости. Старики разговаривали с ним спокойно и доброжелательно, не приставая с расспросами о работе, связях и возможностях, что ему очень не нравилось в общении со столичными жителями. Они работали в совхозе, который существовал здесь ранее, теперь все стали пенсионерами. Столяров начал здороваться с ними при встречах, приезжая в загородный дом из Москвы. Кратко поговорив о погоде, здоровье, пошутив по поводу городских новостей, он внимательно присматривался к старым мужчинам, прожившим в своём селе всю жизнь. Один раз, проезжая по улице на своём джипе, Анатолий Иванович специально остановился и, открыв дверцу, поздоровался с Миронычем, подчеркнув ему своё личное расположение.

Стариков-соседей он мысленно прозвал «аборигенами» за сельский небрежный внешний вид, недельную седую щетину на лицах, старую разбитую обувь. Жена с ними не общалась. Улица, на которой стояли дома, была тихая, без движения. Жители старались все свои дела окончить засветло, чтобы ночью никуда не выходить под свет одинокого фонаря — других не ставили. Столяровы жили в Москве, сын не возвращался из-за границы. Дочь тоже предпочитала большую шумную столицу. Стюардесса международных авиалиний не хотела жить за городом, ей было скучно. Мысль о близком знакомстве с аборигенами возникла у Столярова сразу. Дом стоит пустой неделями, а то и месяцами. А соседи всегда присмотрят за порядком, сообщат в случае чего. Он поделился планом с женой. Та поддержала. Дом требовал ухода и внимания.

— Конечно, познакомиться нужно! Но меня от этого мероприятия уволь! Ещё для твоих, деревенских, я не готовила! Сам соберись с ними, по-мужски. Устройте мальчишник. Посидите, пообедайте. Запросы у них небольшие, справишься сам!

Что-что, а вкусно готовить жена умела. Гусь с яблоками, утка со сливами таяли во рту. Бригада плотников-армян, строителей ажурной деревянной лестницы внутри дома, была в восторге от белоснежной рисовой каши, которую хозяйка сварила им на обед.

— Как вам повезло с женой, — веско заметил бригадир, доедая вторую тарелку каши. Столяров посмотрел на заросшую чёрными волосами спину рабочего и ничего не ответил. Вечером, когда они остались вдвоём, он спросил жену:

— Что за рецепт, почему они хвалят?

Она аккуратно вытирала чистым полотенцем помытую кастрюлю и ответила не сразу.

— Рецепта нет! Каша сварена на молоке, а потом я положила в неё сливочное масло и немного сахара. Так готовила моя бабушка.

Супруга, спокойная и самодостаточная, не уважала и не хотела помогать мужу, который ей изменял. Столяров в последнее время избегал встреч с молодой женщиной, которой нравилось за каждое свидание получать букет роз и флакон французских духов. Когда тебе шестой десяток и первые болезни грядущей старости беспокоят всё чаще и чаще, то и частота свиданий растягивается в многодневную паузу. Хорошо, он справится сам. Два больших батона любительской колбасы, которую можно порезать красиво кубиками и замариновать под шашлык. На шампурах, около углей, сало растапливается от жара, колбаса приобретает особенный вкус и тёмно-розовый цвет. Несколько бутылок хорошей водки и разноцветных «Фанты», «Колы», «Тархуна». Что ещё? Да, пожалуй, солёные огурцы с варёной картошкой, шпроты или сардины в масле. Для деревенской компании сойдёт! Пообедать можно в воскресенье. В будни они заняты по хозяйству, а в этот день всё село отдыхает, даже собаки не лают!

Звонок, вежливый и короткий, прозвучал в назначенное время. Столяров, как маску надев на лицо радушную улыбку, вышел во двор открыть калитку ворот.

— Проходите, гости!

Он широко распахнул деревянную дверь и гостеприимно развёл руками, приглашая трёх соседей заходить в дом. Гости были одеты в тёмные вечерние костюмы, светлые рубашки и начищенные до блеска туфли. Хозяин с удивлением увидел многочисленные наградные планки на груди каждого пенсионера и почётные юбилейные знаки отличия. Лица стариков были тщательно выбриты и пахли резким мужским одеколоном его детства и юности.

«Шипр» или «Тройной»?

Впрочем, какое это имеет значение. Семёныч держал в руке сувенир — подарок москвичу, новую красивую сахарницу, а Михалыч — баян для приятного времяпрепровождения в гостях. Они спокойно зашли во двор, и Столяров вдруг почувствовал свою двадцатилетнюю разницу в возрасте. Глупая мальчишеская снисходительность улетала прочь, подобно чёрной вороне, неторопливо летевшей в сторону леса.

— Рад, очень рад!

Он тепло, по-человечески пожимал старые, но крепкие ладони соседей. Слегка приобняв Семёныча за плечи как старшего в компании, Столяров жестом руки указал на раскрытые настежь входные двери дома:

— Милости прошу!

Это старое, архаичное выражение более чем столетней давности почему-то развеселило гостей, сняв напряжённость первых минут визита. Дом им понравился. Они хвалили высокие потолки комнат и широкие светлые окна. Мироныч посоветовал на веранде, залитой светом и теплом, сушить укроп, а после хранить его на сухой полке деревянного шкафа, но лучше в открытом месте.

— Пахнет хорошо, зимой в доме будут запахи лета, — пояснил он горожанину. Столяров быстро укрепил шампуры на мангале и пригласил гостей за стол. Он налил всем водку и встал, держа в руке маленький гранёный стакан «Столичной».

— За вас, дорогие ветераны, за ваше здоровье и долгие годы жизни!

Соседи пили водку спокойно и размеренно, по-крестьянски. Без шуток-прибауток, поспешного желания поскорее запить или закусить. Без алкогольной суетливости, которая не нравилась Столярову в общении со многими городскими знакомыми.

— Хороший дом, — похвалил Михалыч, — крепкий, долго простоит на счастье вам, детям и внукам! А хозяйка ваша где?

— В Москве, приболела.

Он придвинул гостям большое блюдо с нарезанными помидорами и сыром. В углу разогревались шашлыки из колбасы. Запахло луком и уксусом. Больше всего орденов и медалей было у Михалыча. Планки составляли шесть рядов. Знакомые Столярову знаки орденов Звезды и Славы, как у отца, давались за личную храбрость. Одна из таких наград была и у Мироныча. Два одинаковых маленьких прямоугольника замыкали ряд на груди Семёныча, и он поинтересовался у своего пожилого гостя:

— А эти что, одинаковые?

— За отвагу, две медали, — пояснил старик.

Он сказал это просто, мимоходом. Как говорят о дожде или прошедшей электричке, закусывая холодную водку. Москвич становился искренним, играть не хотелось. Столяров принёс горячую колбасу, вилкой снял её с шампуров и сложил горкой на свободное блюдо. Рядом поставил маленькие баночки с аджикой и хреном для остроты вкуса. Гости разбирали аппетитные куски, клали на свои тарелки. Семёныч как старший взял слово:

— За новый дом Анатолия Ивановича, за счастье в нём всей семьи!

Они дружно, легко выпили. С удовольствием и весельем, чокаясь друг с другом стопками.

— Вкусно, — отметил Михалыч, закусывая колбасой, — как вы хорошо её приготовили!

— Да, — подтвердили Мироныч и Семёныч, прибавляя к ней соус аджики. Колбаса действительно была нежная, со вкусом лука и растопленного мелкого сала.

Столяров редко пил водку, предпочитая виски или коньяк. Многолетняя служебная выдержка и самодисциплина ограничивали его застолье двумя рюмками спиртного. Здесь придерживаться своего правила не хотелось, и выделяться среди пожилых гостей не следовало. Хотя на пьяниц они не похожи...

Мироныч спросил Столярова, откуда он родом.

— Из Москвы, мы земляки!

Общение становилось теплее, даже орденские планки гостей заблестели ярче. Семёныч начал хвалить село, в котором они жили.

— У нас хорошо. Дорогу сделали, фонари поставили. Магазин открыли, и молодёжи есть куда пойти. Нам, старикам, конечно, на лавке около дома привычнее. Анатолий Иванович, а ваши родители живы?

— Отца давно нет, а мама жива. Она ваших лет или немного постарше. Очень её люблю, — вдруг неожиданно признался Столяров, как маленький мальчик. Старики заулыбались, а Михалыч торжественно сказал, обращаясь ко всем за столом:

— Очень хорошо! Предлагаю всем налить.

Через минуту он встал и обратился к хозяину нового дома и соседу.

— Давайте поднимем тост за маму Анатолия Ивановича. За почтенную женщину, воспитавшую сына!

Столярову показалось, что свет за окнами зала стал светлее. Или это солнце вышло из-за туч и залило ярким весельем село, лес и дорогу, уходящую в сторону широкого автомобильного шоссе. Неожиданный тост старика-соседа вдруг подействовал сильнее водки. Редко, почти никогда, в компаниях предлагали выпить за здоровье родителей. Он и не помнил, когда это было в последний раз. Волна нежности затопила Столярову грудь, восторженно поднялась в голову.

— Да-да! За маму!

Восьмидесятилетняя мать Столярова работала в храме Девы Марии. Собирала деньги прихожан в большую копилку-коробку и выполняла разные поручения церковного старосты — тихого, благообразного мужчины с бородой, следящего за порядком в церкви. Старушка, воплощение человеческой доброты, обращалась ко всем «милый мой» или «милая моя».

Однажды она пропустила утреннюю службу в храме и подходила к обеденной. Около входных дверей стояли несколько знакомых прихожанок, испуганно заглядывая в затемнённое пространство. Продавщица свечей взяла её за рукав кофты.

— Не ходи! Там хулиган страшный, бандит! Все разбежались!

Мария Ивановна, никому не отвечая, быстро, насколько могли двигаться старые больные ноги, вошла в старинное помещение. В полумрак горящих тонких свечей, освещающих иконы святых на стенах, которые поднимались выше и выше, к узким, длинным окнам храма, построенного в византийском стиле триста лет тому назад.

Священник, замерев, неподвижно стоял в Царских вратах, старосты не было. Посередине зала валялись растоптанные свечи и какая-то храмовая утварь.

— Молятся они! Да плевал я на вас на всех!!!

Отборная грубая брань была заглушена ударом и звоном металлической чаши, покатившейся по каменному полу. Из-за колонны вышел большой, широкоплечий мужчина. Он слегка покачивался, ладони рук были сжаты в огромные кулаки. От злобы и ненависти у него потемнело лицо, на которое падали блики неяркого жёлтого света горящих свечей. Его бешеный взгляд остановился на старушке-божьем одуванчике, едва достававшей ему до плеча. Спокойно улыбаясь, она подошла к нему и всплеснула руками:

— Милый мой! Да кто ж тебя так обидел? Да какие злые люди так с тобой поступили? Красавец ты мой, да как же тебя мучили и довели до такого состояния!

Красавец с перебитым носом и старым шрамом на шее замер, как будто его ударили чугунной кувалдой по голове.

Он с удивлением всматривался в бабушку и вслушивался в слова, которые слышал первый раз в своей жизни.

— Обижали тебя, ох как обижали злые люди. Довели до такого состояния. Такого хорошего, молодого! Жестокие люди!

В её глазах были слёзы. Что-то осмысленное дошло до мужского сознания, кулаки разжались.

— Да, — подтвердил он хрипло, — обижали меня, мать, часто обижали!

— Сирота? — спросила Мария Ивановна. Он кивнул головой. — Милый мой, хороший! Ты ведь хороший, а злоба на тебе — чужая, от злых людей. Я же всё вижу!

Она погладила его по плечу. Старые глаза смотрели с такой нежностью и материнской лаской, что мужчина успокоился и пошёл к выходу. Через несколько минут они шли по церковному двору, спокойно разговаривая.

— Бабушка, злой я на весь мир от такой жизни! Ничего у меня хорошего не было!

— Милый, не давай злобе тебя захватить, а слушай своё сердце, оно у тебя доброе. Вот в церкви всё разбросал, ругался... А зачем? Бог поругаем не бывает!

На улице он остановился, не зная, что ещё сказать. Мария Ивановна быстро перекрестила его большую сильную грудь.

— Вот и молодец! С Богом, мой милый! С ним не пропадёшь!

Подобие улыбки исказило лицо хулигана и, повернувшись, он пошёл в сторону автобусной остановки...

Старики встали, отдавая дань уважения матери хозяина. Пили стоя. Сын им понравился. Человек добрый, не похож на жителей большой расчётливой столицы. Вот взял и пригласил своих соседей на обед. Михалыч расстегнул ремешок, стягивающий меха баяна, весело посмотрел на трёх сидящих за столом мужчин.

— Душа поёт, — сказал Мироныч.

Баянист аккуратно проверил несколько нот и заиграл вальс «Амурские волны». Столяров почувствовал себя счастливым человеком. «Истина в вине» — вспомнилась старая мудрость, но здесь же мелькнула и другая мысль: «А только ли в вине? Почему мне так хорошо сейчас, в компании мужчин, которые по возрасту мне подходят в отцы? Какие подсознательные силы ума и сердца проснулись во мне?»

Михалыч доиграл вальс и предложил спеть.

— Споём, — поддержал его Столяров. Но петь не пришлось. Слов старой казачьей песни он не знал, и гости негромко пели втроём. О войне, о фатализме её законов, заставлявших мужчин умирать. Осознанно идущих на смерть сто, пятьсот лет назад. Почему-то вспомнился погибший отец. Как в песне, у него не осталось могилы.

— Давай что-нибудь повеселее, — посоветовал музыканту Семёныч, — посмотри, Анатолий Иванович расстроился!

Музыкант быстро заиграл весёлую мелодию, и все они дружно подхватили:

— Три танкиста, три весёлых друга, Экипаж машины боевой!..

Потом они пели цыганский романс: «Сколько счастья, сколько муки, ты любовь несёшь с собой...»

Обед продолжался, и очередной тост подняли за детей, за здоровье и счастье молодых мужчин и женщин. Все развеселились, рассказывали о себе. У Михалыча и Семёныча дети жили в Москве. К Миронычу дочь приезжала из Воронежа. Жену он похоронил три года тому назад. Столяров удивился:

— А почему к дочери не поехали жить?

— Зачем? У неё муж, дети. Я пока живу сам, ухода не требую. Друзья рядом, яблони у меня в саду, чёрная смородина. В городе я зачахну. Какой это американский президент в старости память потерял, жену свою спрашивал: «Вы кто, мадам?»

— Рейган, — припомнил Столяров.

— Вот-вот!

Мироныч отпил немного из чашки зелёного тархуна и хотел продолжить обсуждение темы.

Семёныч прервал друга:

— Это с каждым может быть!

— В городе да, — согласился Мироныч. — Там человек от земли оторван, от природы. А здесь зимой рыбу в проруби ловлю, летом в лес за грибами, с вами на лавке вечером посижу — чего не жить!

— Правильно, — поддержал друга Михалыч, — вот и Анатолий Иванович дом на земле построил. Поближе к природе и...

— И к вам! — весело включился в разговор Столяров. Он осмотрел гостей и поднял руку с очередной бутылкой водки.

— Ещё по одной?

— Ну, разве что по последней, по половине, — Семёныч посмотрел на друзей. Михалыч его поддержал:

— По половине самый раз!

Мироныч молча поднял руку, как бы голосуя на собрании «за».

Столяров снова отметил про себя вежливую щепетильность гостей в еде и спиртном. К чаю он достал большую коробку шоколадных конфет. Пока нагревался чайник, Михалыч снова заиграл на баяне и негромко запел:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах...

Семёныч встал и подошёл к стене, рассматривая большую картину, которую Столяровы повесили в новом доме. Это была копия картины «Сельский праздник» Иоахима Бекелара. Репродукция долго висела в книжном магазине, и её никто не покупал. Покупатели ценили природные пейзажи и натюрморты с кистями винограда, грушами и кувшинами вина. Столярову понравились люди в старинных одеждах и дома шестнадцатого века.

— Вот эту, заверните! — показал он на картину.

— Её? — удивлённо переспросила продавщица. Он, не отвечая, уверенно доставал бумажник.

Столяров подошёл и встал рядом с Семёнычем.

— Нравится? Это копия!

Мастера и страну он не назвал. Сосед внимательно посмотрел на фигуры в центре.

— У голландских мастеров даже весёлые сюжеты написаны с какой-то грустью, — задумчиво сказал старик.

Ай да дед! Вот тебе и абориген! Автор, год, сюжет — всё было написано на обратной стороне картона. Он слегка растерялся.

— Это эпоха, время!

— Или они так видели мир? — предположил подошедший сзади Мироныч.

— Да, они много чего видели! — заключил Столяров. Чайник закипел, засвистел, разбрызгивая кипяток из-под крышки.

— Кому чай, кому кофе? — предлагал хозяин, доставая чайные приборы и ставя на стол бутылку «Амаретто». Все столичные друзья предпочитали кофе или чёрный чай с известным ликёром, смакуя необычный вкус.

Дочь любила покурить под такую чашечку чёрного кофе, подражая светской даме с громадного рекламного щита на Тверской улице. Однако соседи-гости дружно отказались от душистого ликёра.

— Баловство, — скромно заключил за всех Михалыч. Столяров быстро убрал красивую квадратную бутылку обратно в буфет. Все выбрали зелёный чай.

Они выходили из дома в ранние сумерки, задержавшись во дворе, чтобы осмотреть цветочные клумбы. Михалыч раньше был агрономом. Он внимательно рассмотрел почву, взял пригоршню земли, растёр её в ладонях и понюхал.

— Хорошая земля, не соленая, — успокоил старик Столярова, — но удобрения добавить надо. Я вам подберу составы. На будущий год весной стволы яблонь надо побелить известью. На метр от земли. Сад у вас потом будет загляденье!

Столяров смотрел на слегка покрасневшие лица стариков. Обычные люди, старые, седые, с морщинами. Мироныч был почти лысый. Ничего запоминающегося. Михалыч осмотрел яблони и добавил, обращаясь к соседу-горожанину:

— Если что с посадками случится — всегда заходите, без проблем! — он открыл входную калитку ворот.

— И в Москве проживая, не волнуйтесь, — добавил Семёныч, — я рядом живу и за домом всегда присмотрю. Да у нас село тихое, не шалят.

На соседнее крыльцо, хромая, вышла седая пожилая женщина, его жена. Она молчала, не желая мешать мужчинам разговаривать, и Семёныч два раза махнул ей рукой, предупреждая, что очень скоро он будет дома. Все вышли на пустую улицу и стали прощаться. Соседи благодарили Столярова за приглашение и хорошо проведённое время общения. Анатолий Иванович хотел пожать им руки по очереди, широко, по-мужски, но вдруг обнял стоящего рядом около него Михалыча и как ребёнок прижался щекой к лицу старого мужчины, который похлопал его по спине рукой. Немного стесняясь своей сентиментальности, он также обнялся с Миронычем и Семёнычем. Михалыч перешёл дорогу, обернулся, ещё раз махнул рукой друзьям на прощание и нажал кнопку звонка на тёмно-зелёной двери своих ворот.

Во дворе Семёныча залаяла собака, приветствуя хозяина, заходившего под навес у деревянного забора.

— Как радуется! — удивился Столяров, обращаясь к Миронычу. Собака виляла хвостом и пыталась встать на задние ноги, ластясь к хозяину.

— На место! — добродушно, но твёрдо показал ей Семёныч на деревянную будку у крыльца дома.

— Вы всегда жили рядом? — спросил Анатолий Иванович старика.

— Да, выросли вместе и работали, — просто ответил тот. Они стояли на пустой улице села. Верхушки больших дубов гордо и высоко уходили в светлое небо.

— Проводить вас домой? — предложил Столяров своему гостю. Хотелось быть добрым, настоящим и делать только светлые, добрые дела. Ах, ну почему нельзя так прожить всю свою жизнь! Состариться, стать тихим, уважаемым человеком. Иметь таких друзей! Будет ли у него такая старость в холодном, расчётливом городе?..

— Спасибо, — услышал он голос Мироныча, — но я дойду. Здесь недалеко. До свидания!

Он пошёл тихо, осторожно, стараясь держаться поближе к заборам и стенам бревенчатых и кирпичных домов, построенных раньше, давно. Выходящих окнами на улицу, не прячась за высокие кирпичные или бетонные заборы с камерами наружного наблюдения. Столяров смотрел ему вслед, пока сутулая, пожилая фигура, пройдя несколько домов по его стороне улицы, не остановилась около красивых зелёных ворот. Старик открыл ключом замок деревянной резной калитки. Мироныч сделал и поставил её специально. Для приятного общения, бесед и отдыха с друзьями-соседями на свежем воздухе летом и ранней осенью. Напротив золотых белоствольных берёз, недалеко от большого густого леса, полного грибов и кустов красной душистой малины.

Муж английской королевы

Пасмурный день был спокоен и нетороплив. Улицу, на которой находилось российское посольство, Соловьев запомнил сразу и быстро мог найти среди потока машин, перекрестков и особняков английской столицы. Кроме натренированной, профессиональной памяти прокурора-криминалиста, сказывался многолетний опыт командировок по городам России, а последний год и Западной Европы, где ему приходилось бывать, расследуя дело о расстреле царской семьи Николая Второго в далеком восемнадцатом году начала века. Дело считалось очевидным, раскрытым. Требовалось идентифицировать найденные в лесу скелеты, собрать и систематизировать все доказательства трагедии. Установить руководителей расстрела и дать событию правовую оценку. Работа предстояла объемная. Поэтому Генеральный прокурор поручил расследование не следователю по особо важным делам, а прокурору-криминалисту центрального аппарата, разрешив Соловьеву докладывать ход следствия лично ему и в любое время. Правительственная комиссия, возглавляемая вице-премьером, организовала межведомственную и финансовую помощь. В Великобританию он приехал для проведения сложной генетической экспертизы. Русский царь и английская королева, а значит, и ее дети, являлись дальними родственниками с общей, совпадающей системой клеток ДНК. Это позволяло научно установить принадлежность останков людей, обнаруженных под Екатеринбургом, к семье императора Российской империи. Расследование вызывало сильный интерес потомков дома Романовых, средств массовой информации и общества. Новая, посткоммунистическая Россия, очнулась от злого, волшебного сна, в котором можно было взрывать церкви и расстреливать людей без следствия и суда. Работа есть работа. Однако необычное уголовное дело выскальзывало, вытекало из привычных процессуальных форм расследования. Впервые, взрослый, опытный профессионал с двадцатилетним опытом работы, почувствовал, что не может справиться с личным, эмоциональным фактором восприятия трагедии, которую он разбирал и доказывал последнее время. Криминалист отрастил бороду и подстриг ее как у Николая Второго. Следователь должен быть беспристрастным. Соловьев, ничем не раскрывая свои симпатии и антипатии к давно ушедшим в историю персонажам, аккуратно собирал из архивов протоколы допросов свидетелей, приобщал к многотомному делу документы и фотографии, назначал необходимые экспертизы. Материалы не засекречивались и тайной следствия не обладали. Все руководители и исполнители расстрела умерли от болезней и старости много лет назад. Прокурор-криминалист подробно отвечал на вопросы коллег по работе и журналистов, рассказывая о сомнениях, белых пятнах в картине сбора доказательств. Два раза следственные действия сильно ударили по нервам, отозвавшись сердечной болью. Руководитель государственного архива Мироненко, активно помогающий сбором документов, нашел и представил Соловьеву письма вдовствующей императрицы, жены Александра Третьего, арестованному царю. Она не верила в смерть сына и продолжала после расстрела писать ему в Екатеринбург. Рассказывал о своей жизни, погоде в Крыму, женщина желала здоровья Николаю и его семье и подписывалась неизменным: «Целую, твоя мама». Соловьев всю жизнь получал письма из Ставрополя с такой же подписью и поэтому дома, вечером, молча поставил на письменный стол около фотографии своей матери, старинную фото-открытку молодой привлекательной девушки. Датской принцессы Дагмары, очень похожей на своего сына большими, красивыми глазами. Так и стояли с тех пор рядом две матери. Работница комбината бытового обслуживания и императрица Российской Империи.

Через два дня Мироненко нашел на складе военную форму Николая Второго. Форму осматривали втроем, с экспертом, для обнаружения на ней возможных следов крови. Спектральный анализ, освещение специальным светом и подробное, через увеличительное стекло, исследование старой материи с поблекшими погонами полковника гвардейского Преображенского полка, ничего не дали. Эксперт разочарованно подвел итог:

— К сожалению, ничего нет!

Это означало, что мундир не становится доказательством, не приобщается к уголовному делу, а навсегда остается в архиве.

Криминалисту почему-то вспомнился далекий эпизод из своей жизни подростка. На первом этаже дома жил старик. Ходил плохо, предпочитая сидеть на лавке около подъезда. Володя всегда вежливо здоровался с ним, а однажды сел рядом на большую зеленую деревянную скамейку.

Они разговорились о войне, но старик почему-то отмахнулся от темы и вспомнил, как в молодости он служил солдатом лейб-гвардии Преображенского полка Санкт-Петербурга.

— И царя видели? — недоверчиво спросил мальчик.

— Видел, — улыбнулся сосед по подъезду, — он часто приезжал к нам в полк...

— А как он здоровался с вами?

Удивлению подростка не было предела. Приятные воспоминания преобразили соседа. Он гордо поднял голову, как тогда, давно, перед Верховным главнокомандующим:

— Здорово, братцы!

Соловьев еще раз внимательно осмотрел форму, старые хромовые сапоги и вдруг, решительно расстегнул пуговицы своей синей служебной рубашки. Через минуту он стоял в мундире человека, смерть которого расследовалась Генеральной прокуратурой. Брюки и китель оказались по фигуре впору, как сшитые на заказ. Сапоги тоже. Он сделал несколько шагов по комнате. Из большого зеркала стенного шкафа на него смотрел Николай Второй.

— Снимай, снимай, — взволнованно заговорили начальник архива и эксперт, заметив, что прокурор зашатался на ровном полу. Соловьев сел на стул, ноги сразу ослабли и стали как ватные. Он медленно, аккуратно передал китель полковника Мироненко. Эксперт молча помог снять сапоги. Двое мужчин отнесли архивный раритет в запасник хранилища. Необъяснимые факты возникали внезапно из уголовного дела, из окружающей жизни. Неизвестный представлялся членом Союза монархистов, называл себя Устином и звонил второй раз. Первый телефонный диалог Соловьев сухо, но вежливо прекратил, предложив агрессивному, возбужденному мужчине прочитать несколько газет и журналов с интервью, где он подробно отвечал на вопросы корреспондентов. Прокурор-криминалист назвал все издания и даты. Через неделю Устин позвонил снова.

— Мне дополнить напечатанное пока нечем, работаем, — ответил Соловьев своему телефонному незнакомцу.

— Послушайте, — бесцеремонно перебил его собеседник, — вы, подлые коммунисты, расстреляли царскую семью, а теперь устраиваете балаган с какими-то костями! Когда я вижу вас по телевизору, то плюю прямо в экран! Как вы все мне ненавистны и ваша мерзкая физиономия...

Юрист отодвинул бумаги на край стола и дослушал крики из телефонной трубки до конца.

— Отвечаю. Я никого не расстреливал и коммунистом никогда не был. Во-вторых, если вызываю такую неприязнь и желание меня оскорблять, так в чем же дело? Завтра приезжайте ко мне на работу. Есть две казачьи шашки. За городом, в присутствии секундантов подписываем письменное обязательство о том, что в результате дуэли не имеем обоюдных претензий. Если боитесь смерти, то бой — до первой крови.

Собеседник резко прервал связь и больше не звонил. Кабинет посла России в Великобритании был хорошо освещен. Свет мягко падал с потолка, струился из боковых декоративных светильников. Ковер под ногами, с высоким нежным ворсом создавал домашнюю обстановку покоя и комфорта. Холеный, рафинированный мужчина волновался. Неожиданно позвонили из резиденции королевы и пригласили к определенному времени, на завтра, трех человек. Елизавета захотела ознакомиться с дополнительными фактами гибели семьи русского царя. Ну почему не позвали его, посла? Он бы так умело сказал Ее Величеству о хорошей погоде и хороших отношениях между странами. О теплом ветре перемен. Затем цитата из Шекспира. К месту, к разговору. Все напрасно! Приглашение было строго официальным, с указанием лиц. Следователь, архивист и переводчик. Посол на мгновение обернулся к большому окну комнаты, скрывая свое раздражение. Он помедлил и обратился к Соловьеву и Мироненко:

— Приглашенные во дворец соблюдают придворный этикет — правила поведения в присутствии королевы Великобритании. Тип обуви — без шнурков. Костюм и галстук не ярких и вызывающих тонов. К королеве обращаться «Ваше Величество». Вопросов не задавать, отвечать кратко, не повышая тона речи. Ничего у королевы не просить, не поворачиваться спиной. Посол прошелся по кабинету и продолжил:

— Не пытаться поцеловать руку! Сувениры не дарить!

Он недовольно осмотрел костюмы приглашенных, остановив взгляд на пиджаке Мироненко.

— Внешний вид должен быть чистым, опрятным. С вами пойдет наш лучший переводчик-синхронист.

Дипломат подошел к столу, поднес телефонную трубку к уху и стал что-то переключать на тоновом пульте связи.

— Товарищ из соседнего ведомства, — тихо, иронично прокомментировал Соловьеву Мироненко, — для перевода и контроля!

Криминалист не ответил. Чиновник демонстрировал свою принадлежность к высшей касте государственных служащих.

— Какие вопросы?

— Надо перевести на английский несколько протоколов допросов и заключения двух экспертиз. Фотографии из дела у меня с собой, — спокойно ответил Соловьев. Пресекая возможные возражения, криминалист добавил:

— Разрешение на предоставление материалов дела получено от Генерального прокурора и председателя правительственной комиссии.

— Сделаем, — быстро заключил посол, нажимая кнопку вызова секретаря. Женщина забрала тексты. Появившийся в кабинете переводчик представился, не подавая руки. Слегка прищурившись, как делают люди, скрывая пренебрежение к собеседникам. Они прошли в одну из комнат особняка посольства, где на журнальном столике лежали красивые, иллюстрированные журналы. Мужчина выбрал один большой, похожий на старый «Огонек», развернул его и начал показывать цветные фотографии во всю страницу.

— Вот королева Елизавета в парламенте. На улице около автомобиля.

Он взял и раскрыл соседний журнал.

— Это ее придворные. Могут присутствовать на встрече. Сын...

Соловьев заинтересовался страницей, где королева была сфотографирована с семьей.

— А это кто? — спросил он, рассматривая высокого пожилого мужчину в военной форме рядом с королевой Великобритании.

— Этот?

Переводчик шариковой ручкой вопросительно указал на офицера. Темная ручка, направленная в центр снимка, была похожа на ствол пистолета, и криминалист молча отодвинул ее в сторону.

— Да, он.

Муж. Филипп. Герцог Эдинбургский. Командор, капитан первого ранга королевского флота. Имеет еще ряд генеральских званий, но они почетные.

Он собрал журналы, накрыл их утренней газетой.

— Завтра утром я заеду за вами в гостиницу. Сразу поедем на прием. Машина отвезет нас назад. Посол вас проконсультировал, мне добавить нечего. До свидания!

Дворец-резиденция королевы Великобритании стоял такой же, как на открытках и рекламных проспектах. Красивый, уютный и сразу узнаваемый. Двое строгих, вежливых полицейских внимательно проверили документы, прежде чем пропустить трех мужчин ко входу в здание. Там ожидали еще двое в штатском и работник в специальной одежде — придворный. Соловьев раскрыл кожаную папку, показывая протоколы допросов. Встречающие сделали понимающие жесты руками. Доставать не надо! Видимо, их предупредили заранее. Внутри лондонский дворец чем-то напоминал Зимний в Санкт-Петербурге. Но прокурор искусствоведом не был и с интересом рассматривал внутренние интерьеры помещения. Дворецкий, кратко объясняя дорогу, привел их в комнату со столом посередине и четырьмя креслами. Тихо предложил сесть. Ждать пришлось несколько минут. Пришедший другой служитель дворца объявил, что приглашенных вместо королевы примет ее муж. Это прозвучало неожиданно.

— Все остается по-старому, — предупредил переводчик прокурора и архивиста, — ничего не меняем!

— Так даже спокойнее, — подумал Соловьев, — муж офицер, а рассказ мой не очень приятный. За час управлюсь. Еще полчаса вопросы и ответы. Потом, как правило, слуги покажут дворец и в гостиницу. Завтра улетим в Москву. Все сделано. Он повернулся к Мироненко, напоминая заранее подготовленный сценарий беседы:

— Если вопросы будут по архивам, я замолкаю. Подключайся сразу.

— Только без сложных, научных терминов, — добавил переводчик, — и не спешите при разговоре!

— Ладно, не первый раз, — заверил его Соловьев. Слуга, стоящий у двери, открыл ее и объявил приход герцога Эдинбургского Филиппа. Гости вежливо встали с кресел. В комнату вошел пожилой статный мужчина с военной выправкой и Соловьев вздрогнул. Черты лица, нос, фигура и даже манера держать себя, незнакомца, очень напоминали двоюродного дядю, казачьего атамана большой кубанской станицы.

Дядя Петя — человек молчаливый и выдержанный. Никогда не махал нагайкой и не хвалился, выпячивая свое казачье достоинство, а форму одевал только на сборы и в праздники. Не всем нравилось такое поведение, но в станице сохранялся общественный порядок. Молодежь занималась спортом и посещала исторические лекции при клубе. Никого не пороли, а виновный добровольно, в знак покаяния, тридцать часов занимался уборкой улиц, или помогал дому престарелых. Зная это, окружной атаман не критиковал станичного и не распекал его на общевойсковом собрании казачьего войска. Петр Соловьев прожил долгую жизнь и умер во сне. В последний день его проводов мрачные свинцовые тучи над кладбищем от сильного ветра раздвинулись, и солнечные лучи осветили ярким светом всю похоронную процессию, темную землю, памятники на соседних могилах и обитый материей гроб. Шумные, нетрезвые казаки притихли, снимали папахи серого и черного каракуля. Жена и дочь, перестав плакать, замерли, последний раз смотря на дорогое лицо...

— Добрый день, господа, прошу садиться, — перевел сотрудник посольства первые фразы хозяина дома.

Рассказывать о материалах дела приходилось постоянно. Потомкам дома Романовых, великим князьям, зарубежным дворянским союзам и собраниям. Для мужчин информация давалась более откровенная. Женщин Соловьев жалел и опускал наиболее кровавые и жестокие подробности массового убийства в подвале Ипатьевского дома. Герцог Филипп кратко поблагодарил делегацию за визит во дворец. Про экспертизу и помощь Майкла Кентского он знал. Его интересовал малоизвестный период жизни царской семьи в последнем доме. Соловьев начал рассказывать неторопливо, чтобы переводчик успел переводить.

— Последнего русского императора вместе с семьей весной восемнадцатого года привезли из Тобольска в Екатеринбург. Вместе с ними были: медик Боткин, повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова, поваренок Седнев.

Соловьев перечислил всех членов семьи.

— Николай, Александра Федоровна, дочери Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Сын Алексей. Для проживания им был подобран дом, реквизированный особняк горного инженера Ипатьева.

Соловьев сделал паузу, пока шел перевод и продолжил:

— Я опираюсь на материалы следствия, проведенного в те года следователем Соколовым в дополнении с архивными документами Советского Союза. Соединяясь, они дают точную картину событий.

Прокурор-криминалист замолчал, почувствовав, что собеседник хочет что-то спросить. Он не ошибся.

— Почему не было суда?

Ответил Мироненко. Документы поражали своим обилием и однообразностью содержания.

— Даже при Временном, буржуазном правительстве, многие общественные партии, собрания, съезды требовали смертной казни свергнутого царя. Резолюции, телеграммы, статьи в газетах — вот исторические свидетели того, что творилось тогда в России. Война, нерешенный земельный вопрос, перебои с продовольствием и денежная инфляция. За все отвечала свергнутая монархия!

Соловьев вспомнил дневники Бунина «Окаянные дни». Как пришедшие и власти большевики ругали Романовых, приписывая им все возможные злодеяния.

Жадно, нетерпеливо, открыли все возможные государственные архивы. Искали. Что же нашли? Ничего! То ли дело, архивы коммунистической партии Советского Союза! До сих пор засекречены, — мысленно продолжил прокурор связь поколений и власти.

Размышления прервал замолчавший архивист, и он снова заговорил:

— Содержание арестованных было плохим. Охраняли семью рабочие. Они демонстративно щелкали затворами оружия. Оскорбляли девушек вопросами, как они сожительствовали с Распутиным. Провожали в туалет. Княжны спали на полу, кроватей не было. Один из рабочих распевал под окнами дома похабные частушки. Начали разворовывать имущество и продукты питания, присылаемые монахинями женского монастыря, в основном, куриные яйца.

Но даже такой режим содержания ухудшился, когда охрану передали члену коллегии Уральской областной чрезвычайной комиссии Юровскому. Комендант Юровский назначил своим помощником тоже сотрудника ЧК Никулина. Расстреливали царскую семью чекисты! Переводчик внезапно поперхнулся воздухом.

— Уралсовет боялся освобождения царской семьи. На Екатеринбург стремительно наступали части Чехословацкого корпуса и Сибирской армии. Они взяли город через полторы недели после расстрела. Но вернемся в те дни. Поваренка Седнева вечером из дома убрали. Остальные слуги сказали, что желают разделить участь Николая Второго. Расстрел произвели в ночь с 16 на 17 июля восемнадцатого года. Заранее подготовили грузовик для перевозки трупов. Для того, чтобы заглушить звуки выстрелов, около дома завели автомобиль «Форд». Ночью Юровский разбудил врача Боткина и предложил всей семье и слугам перейти в угловую, полуподвальную комнату. Арестованные выстроились в два ряда. Царь держал сына на руках. Юровский зачитал резолюцию о расстреле, что-то вроде...

Соловьев подумал, слегка нагнув голову.

— Точно не установлено, но «ваши родственники хотят вас освободить и поэтому принято решение вас расстрелять». Это была очевидная ложь. Николай Второй удивленно спросил: «Что?»

Сразу началась стрельба из двенадцати револьверов. Царица и дочери в лифы зашили бриллианты. Поэтому первые пули не могли пробить одежду и срикошетили. Горничная Демидова закрывалась подушкой, в которой находилась металлическая шкатулка. Пули отлетали в стороны. Убийц охватила истерика. Они стреляли и стреляли. Жестокие люди всегда трусливы. Юровский из своего револьвера убил царевича, другие добивали раненых девушек, которые пытались закрыться и кричали...

Продолжая рассказывать, он внимательно смотрел на герцога Филиппа. Мужчина сидел неподвижно. Лишь тенью по щеке пролетела то ли эмоция, то ли судорога. Ему, офицеру, человеку чести, была неприятна картина расстрела беззащитной, многодетной семьи с подростком-инвалидом.

— Княжну Анастасию и Демидову прикончили штыками. В два часа ночи расстрел завершили. Рассыпанные из окровавленной одежды бриллианты собраны с пола, трупы раздеты, обысканы. Остатки вещей распороты и проверены.

Соловьев сделал паузу, смотря на герцога. Будет ли дополнительный вопрос о княжне Анастасии?

Весь век в разных странах объявлялись женщины, выдаваемые себя за чудесно спасенную дочь царя. Мифы со временем лопались. Двор Романовых и дети великих князей не признавали новоявленную «кузину». Поразительнее всего то, что больше всего востребованность в обретении живой княжны была в Москве. Речь шла не о жалости, или восторжествовавшей справедливости. О законных, наследственных правах. Два раза пожилую женщину показали по телевизору. Она ссылалась на старость, потерю памяти, но живо описывала быт царской семьи, воспитание, слова отца, обеды в Царском Селе и в Санкт-Петербурге.

— Как вы спаслись? — спрашивали старуху.

— Не помню, до семидесяти лет ничего не помню. Проживала в далеком сибирском городке, с какими-то людьми, которые перед своей смертью и открыли мне мою фамильную тайну!

Соловьев знал материалы следствия, собранные до него следователем Соколовым. Они совпадали с найденным скелетом молодой девушки, о чем и сказал журналисту на вопрос о великой княгине. Через день его пригласили в Государственную Думу к заместителю руководителя крупной парламентской фракции. Два афериста с депутатскими значками были веселы и по-свойски деловиты.

— Вы знаете, сколько у Романовых денег в Швейцарии? — спросил Соловьева человек, часто дающий интервью в средствах массовой информации и отличающийся от других депутатов смелой независимостью суждений.

— Понятия не имею, — с улыбкой ответил прокурор.

— Сотни миллионов франков, фунтов стерлингов. Есть и золотые вклады, драгоценные камни. Все это хорошо бы вернуть в Россию.

— Вот и возвращайте. Анастасия погибла. Ваша бабка — самозванка. Завтра я скажу об этом на телевидении.

Он не стал продолжать разговор и ушел из парламента. После передачи с его участием по второму каналу шумиха с Анастасией прекратилась, а женщина подозрительно быстро умерла. Нет, капитан первого ранга спросил о другом:

— А кто в Москве отдавал приказ о расстреле царской семьи?

Соловьев быстро посмотрел на Мироненко и тот подхватил тему разговора:

— В архивах никаких сведений об этом нет. На Президиуме ЦИК Свердлов, как председатель, огласил сообщение Уральского областного совета о расстреле царя. ВЦИК признал решение совета правильным. Правда, следует отметить, что речь шла о расстреле царя. Жену и детей, якобы, отправили в другое место. Это было 18 июля. Мироненко посмотрел на переводчика и Соловьева.

— Телефонограмм, справок, телеграфных лент нет, ничего нет. Может быть, имелось указание по телефону, но даже участники расстрела о нем не говорят и не пишут.

— Ленин... — подсказал Соловьев.

— Да-да, Ленин, — поддержал Мироненко, — на заседании Совнаркома, правительства большевиков, Свердлов рассказал о расстреле. Ленин предложил сообщение принять к сведению и перейти к работе по повестке дня, что-то там о здравоохранении. Вот и все. Такова была в то время организация власти в стране!

Герцог Филипп молча кивнул головой, давая понять, что он все понял. Понял или знал? О мести Ленина царю за брата-террориста. О мемуарах Троцкого и Свердлова, где авторы прямо ссылались на знание Лениным заранее участи арестованного царя. Но мемуары считались литературными источниками, оценивались критически, и к уголовному делу не приобщались. Поэтому приглашенные прокурор и архивист о них промолчали. Соловьев только добавил:

— Советской властью факт убийства всей семьи скрывался до 1926 года.

Мужчины молчали, ничего не комментируя. Мимо окна пролетела какая-то маленькая, красивая синичка. «Смотри-ка, как в Москве», — подумал Соловьев. Мироненко внимательно смотрел на герцога Филиппа, ожидая очередного вопроса, но тот обратился к прокурору-криминалисту.

— А вы уверены в подлинности останков?

— Да, — спокойно встретил он внимательный взгляд собеседника, — это подтверждается рядом доказательств, которые дополняют друг друга и взаимоисключают посторонние. Мы сопоставили все показания участников расстрела, докладные записки с найденными скелетами. Окончательно все решит экспертиза ДНК. Теперь, когда все материалы объединены, установить истину легче. Тем более, наука резко шагнула вперед. В Европе, у вас в Великобритании нам оказана большая помощь.

— Очень хорошо! — негромко сказал мужчина напротив. Криминалист удивленно отметил про себя, что ему симпатичен герцог Филипп. Капитан первого ранга слушал без чувственной эмоциональности и излишней разговорчивости. На переспрашивая, не уточняя подробности. Только выражение глаз выдавало состояние души сидевшего напротив пожилого человека.

— Силен, — подумал Соловьев, — другие реагируют по-другому. Да чего там, другие! Себя вспомни, в начале расследования некоторых дел!

О такой форме снятия следственного стресса не указывалось в учебниках, молчала специальная и художественная литература. Следователи никогда не говорят о ней, как не вспоминают солдаты о водке перед боем на войне. Алкоголь обманчив, но облегчает человеческий нервный шок, вызванный картиной преступления или его последствиями. Большое поле под Москвой, на которое упал пассажирский самолет, быстро оцепили полицейские. Следственной бригаде предстояло собрать обгоревшие головы, руки и тела. Составить протокол осмотра места происшествия. Ноги в резиновых сапогах ходили по тому, что раньше было людьми. Представители авиационной компании привезли водку, хлеб и вареных кур. Строгий начальник следственного отдела и полковник полиции быстро и молча разлили прозрачную жидкость в десяток пластиковых стаканов. Они работали весь день, стиснув зубы и отключив нервную систему...

«С кем я только не общался, — мелькнула мысль, — князья, графы, бароны! Теперь вот герцог! Но ведет себя просто, офицер».

Общение с потомками русской дворянской элиты, после революции эмигрировавшими в Западную Европу, было интересным и познавательным для человека, выросшего в Советском Союзе. Культурные, владеющие разговорным литературным языком, они общались с Соловьевым вежливо. Однако как человек с развитой интуицией следователя, он чувствовал незримую границу, стену, разделяющую его от великих князей и графинь. Дворянство собеседников проявлялось ненароком, в мелочах, помимо желания. В интонационной составляющей фразы с предложением чая или кофе. Важная, самодостаточная прислуга аккуратно разливала чай в тонкие чашки старинного саксонского фарфора. В таких случаях Соловьеву казалось, что сахар в сахарнице белее обычного, а печенье темнее. Возникающая натянутость общения не нравилась, и он стал отказываться от соблюдения не частого чайного ритуала приличия. Поэтому когда старый и болтливый барон Фальц-Фейн, продержав их с Мироненко дома два часа, не предложил даже стакана воды, Соловьев не обратил внимания на эту причуду. Без обид. Это был другой мир. После рассказа прокурор-криминалист передал собеседнику альбом файлов и объяснил:

— Здесь наиболее интересные и точные показания свидетелей, заключения экспертиз. Все переведено на английский язык. Ну и фотографии!

Он сокрушенно развел руками, как бы заранее извиняясь за то, что люди могут увидеть на черно-белых фотографиях из уголовного дела.

— Я все передам жене, — кивнул головой пожилой мужчина, аккуратно положив документы на маленький соседний стол.

Визит был окончен. Ожидая дежурных слов благодарности за печальный рассказ, Соловьев хотел встать с кресла, но дверь напротив внезапно распахнулась и двое слуг аккуратно, но быстро подкатили столики на колесиках к четырем сидящим мужчинам. Один столик был заставлен бутылками виски, водки и коньяка. Ниже, на полке стояли чистые рюмки и фужеры. Второй столик был разноцветным от маленьких бутербродов — канапе с рыбой, мясом, сыром, паштетом и еще какими-то вкусными закусками, предусмотрительно приготовленными так, чтобы не кусать, не крошить, а сразу класть в рот. Хозяин жестом руки отослал слуг.

— Что будем пить? — дрогнувшим голосом перевел переводчик.

— Что вы, то и мы! — быстро нашелся Мироненко.

Герцог согласился и сам стал наливать виски в хрустальные полубокалы-стопки. Это было по-мужски, и гости на мгновение замерли. Так ведут себя боевые командоры, мужественные люди, приглашая в гости, в свой дом, офицеров. Они легко выпили, закусили, и он снова наполнил стопки янтарным напитком с запахом ячменя...

Вспоминая этикет, приглашенные вопросов не задавали. Филипп внимательно посмотрел Соловьеву прямо в лицо и участливо спросил:

— Тяжело расследовать такое дело?

Подобных вопросов в Германии, Франции, Лихтенштейне, да и в России ему никто не задавал. Криминалист отвечал честно:

— Очень. Патологическая жестокость. Убийство невиновных людей вызывает жалость и тяжелые душевные переживания. Как будто все происходит на твоих глазах, но ничего не можешь изменить!

Переводчик, погасив удивление во взгляде, быстро перевел психологические откровения сотрудника Генеральной прокуратуры. Мироненко, вздохнув, опустил голову, поддерживая Соловьева. Одно дело — архивные документы, а здесь...

Хозяин дома, понимая сложность вопроса и ответа, кратко сказал: «Да» и показал рукой гостям на вторую половину стола с закусками, предлагая попробовать какие-то маленькие пирожки. Короткая фраза, обращенная к дипломату, переведенная на русский, прозвучала как «Пожалуйста, кушайте!»

— Спасибо, — вежливо ответил кто-то из приглашенных во дворец. Постепенно они разговаривались на более приятную тему. Соловьев поблагодарил члена королевской семьи за помощь в проведении экспертизы. Он в очередной раз почувствовал, что ему легко разговаривать с необычным, не всем доступным человеком. Командор не пытался понравиться. Он был самим собой. Очарование личности незримо исходило от улыбки, внимательного, ненавязчивого взгляда, манеры общения. И даже от того, что после нескольких порций виски, гостей начало развозить, а он сидел прямо, почти трезвый. В мужской компании всегда возникает своя иерархия отношений. В человеческой простоте общения английского аристократа была возвышенная природная гармония, не выделяемая внешней манерой поведения, но всегда органически присутствующая в памяти и сознании каждого человека, как свет солнца на голубом небе, теплота вечернего летнего моря, прохладный чистый воздух горных вершин. Маленькие, вкусные бутерброды и закуски таяли во рту. Вместе с историческими и литературными штампами о холодной обособленности жителей Великобритании.

— Да, — подумал Соловьев, королевы в выборе мужей не ошибаются. Но как похож на дядю!

Дипломат переводил фразы диалога о сыром климате в Англии и холодном в России.

Герцог широко, по-доброму улыбнулся, когда один из гостей вежливо спросил: «А можно выпить за здоровье вашей семьи?»

Через некоторое время приглашенные стали прощаться, пожимая сильную ладонь гостеприимного хозяина. Максимально собравшись с силами, чтобы походка была прямая, тихо и медленно прошли коридор и прихожую комнату. Переводчик положил руку на сердце. Движение причиняло боль и воздуха не хватало. Перед визитом, профессионально, он принял средство от алкогольного опьянения. Но во дворце дипломатическая привычка экономить зарплату, наедаться и напиваться в гостях, взяла верх. Взаимодействие в организме лекарства и виски непредсказуемо и ему казалось, что сердце вот-вот остановится, а мозг оделся в тяжелую свинцовую оболочку. Трое мужчин вышли на улицу. Провожающий сотрудник двора улыбнувшись на прощание, мягко закрыл за ними дверь. Нереальная страница книги жизни перевернулась. Что это было? Сказка жизни, или жизнь сказки? Криминалист посмотрел на Мироненко. Архивист улыбнулся. За время совместной работы они понимали друг друга без слов и даже иногда думали одинаково. Рядом задыхался сотрудник посольства. Порыв холодного ветра, казалось, унес вежливую, внешнюю маску общения, обнажив профессиональную неприязнь прокурора к офицеру спецслужб. Соловьев, улыбаясь, посмотрел на бледного, держащегося за левую половину груди, подполковника и громко, насмешливо спросил:

— А если ты сейчас умрешь от перепоя? Вот прямо здесь, около дворца! Так тебя, наверное, еще посмертно орденом наградят! «За выполнение специального задания»!

Переводчик не отвечал. Ругаться не было сил. Криминалист, странно похожий на Николая Второго, спокойно разговаривающий с представителем королевской семьи, внушал неясные, смутные опасения. Мироненко взял за руку, успокаивая друга и товарища. Они подходили к служебной машине посольства.

— Посмотри, солнца на улице нет, но светлые блики играют на окнах домов!

— Да, — согласился Соловьев, — удивительный город!

Гуляка Джонни на бутылке шотландского виски, привезенного мне в подарок, был весел и миролюбив. Как и наша встреча с Владимиром Соловьевым за столом моей кухни. Дружили мы в молодости, когда еще вместе работали в транспортной прокуратуре. Изредка увидевшись и поговорив о жизни и ее проблемах, могли выпить пару рюмок коньяка за чашкой кофе. Но во вторник он вернулся из командировки в Великобританию, и мы пили виски.

— Странно, — задумчиво спросил приятель, — неужели предки герцога Филиппа были казаками?

— Он грек, — ответил я, — хотя какое это имеет значение — грек или англичанин! Он — настоящий мужчина, мужик! И ты это понял!

Соловьев, улыбаясь, предложил поднять тост за мужа английской королевы.

— Согласен! — поддержал я Владимира, беря в руку бутылку с яркой, цветной этикеткой, так напоминающей красный двухэтажный автобус на длинной и шумной лондонской улице.

Заложник

Поезд огибал большие холмы, поросшие зелено-желтым кустарником. Звучали гудки, поднимая взлетающих птиц наверх, в темнеющее голубое небо. Город открылся сразу, внезапно. В легкой паутине ранних сумерек он приветствовал пассажиров вагона блеснувшей излучиной реки, потянувшимися вдоль полотна железной дороги цехами завода. Автобазами и складами. Командированный москвич Виктор Угольцов с интересом всматривался в старинное здание вокзала областного

Поезд огибал большие холмы, поросшие зелено-желтым кустарником. Звучали гудки, поднимая взлетающих птиц наверх, в темнеющее голубое небо. Город открылся сразу, внезапно. В легкой паутине ранних сумерек он приветствовал пассажиров вагона блеснувшей излучиной реки, потянувшимися вдоль полотна железной дороги цехами завода. Автобазами и складами. Командированный москвич Виктор Угольцов с интересом всматривался в старинное здание вокзала областного центра России, известного своими деревянными ложками и игрушками. Резными наличниками, ставнями и расшитыми красными петухами полотенцами. Хороши были большие, круглые пироги на витрине и крупные, обсыпанные маком бублики, которые он увидел на открытом прилавке торговой палатки, проезжая мимо на такси. Попросив остановиться, мужчина принес несколько мягких, теплых красавцев в машину. Душистые, аккуратно завязанные ленточкой, они имели какой-то особенный местный привкус, о чем он с удивлением и сказал водителю.

— Да просто кладут в тесто все, что требуется, — отмахнулся таксист. — Это же местная гордость. В Туле — самовары и пряники, а у нас бублики.

«Зря я не хотел ехать», — вспомнил Угольцов свой неприятный диалог в отделе кадров после ознакомления с приказом. Кадровик удивлялся искренне. Отказывается ехать! Это в раннюю-то осень! Двенадцать дней фактического дополнительного отпуска.

— Но почему заранее не предупредили?

Он знал, что прав и спокойно ждал ответа.

— Шефу пришла срочная телефонограмма из центрального ведомства. Направить начальника предметного отдела на учебно-методические сборы. Понимаешь, времени мало, а этим отделом ты у нас заведуешь. С Москвой спорить будешь, или к шефу пойдешь?

Заходить к строгому начальнику после подписания приказа стало бесполезно, и он молча протянул руку за бланком командировочного удостоверения. Здание пансионата находилось за городом, среди деревьев леса, и Угольцову понравилось. В холле-приемной, у стойки регистратуры оформлялись несколько человек, и вновь прибывший вежливо поздоровался с коллегами из различных городов.

— Вы из Саратова? — спросила его полная высокая женщина, одевая очки и доставая документы из дамской сумочки.

— Нет, из Московской области, — ответил, ставя свой чемодан на паркетный пол Угольцов, отметив, что таких, как он и женщина, пока двое. Остальные — молодежь. Он вежливо дождался своей очереди. Девушка, дежурная администратор, понимающе посмотрела на пожилого мужчину:

— Пока поживете один, без подселения. Ваши коллеги все молодые и шумные. Спокойнее будет!

Город и жители вызывали симпатию своей провинциальной вежливостью и добротой, которую встречаешь все чаще и чаще, уезжая дальше от громадной, уродливо расползающейся в разные стороны столицы. Командированный час пролежал на кровати в номере, почитал местные газеты и снова спустился в холл пансионата. Приезжие разошлись, по телевизору шли вечерние общефедеральные новости. Около девушки стоял охранник, внимательно рассматривая паспорт только что вошедшего в здание молодого мужчины с синей корпоративной сумкой.

— Прямых авиарейсов к вам нет, — объяснял вновь прибывший. До Москвы на самолете, а потом на проходящем скором поезде...

Администратор внимательно проверяла списки.

— Но из Чечни не было сообщений о замене, и вашей фамилии у нас нет.

Мужчина забрал паспорт, передал его девушке, пожал плечами:

— Вчера выехал, думал, вам позвонят из Грозного сразу.

Из Грозного? Угольцову показалось, что от стойки с людьми пошла теплая волна радости. Или это огненная любовь к малой Родине, к местам, где ты родился и вырос, горящим протуберанцем снова опалила сердце? Любовь, которую не в силах победить война, терроризм и ненависть боевиков. Высокомерный эгоизм интеллигенции и много всего негативного и разного, что возникло в Чечено-Ингушской АССР бывшего Советского Союза.

Из современных телепередач, документальных фильмов и рассказов людей он знал, что город сильно изменился. Исчезли зеленые парки, цветы и сады.

«Скоро будет типичный арабский город — каменный мешок», — с сожалением заключил земляк, побывавший там в командировке.

— Скоро и Москва будет каменно-асфальтовый мешок, — парировал Угольцов. — Это развитие всех городов и отсутствие культуры, чувства красоты у современных мэров.

Он подошел к стойке. Стоящий у барьера командированный с бородкой на лице спокойно и терпеливо объяснял:

— В последний момент решили сделать замену и послали меня. Вечером все закрыто, но утром вы получите телеграмму, а по факсу командировочное удостоверение. Поэтому меня и нет в ваших списках.

Дежурная еще раз посмотрела паспорт и протянула адресный листок прибытия.

— Заполняйте!

Охранник отошел в сторону и сел на стул около входа с квадратной решеткой — металлоискателем. Угольцов встал напротив прибывшего земляка и, извинившись, спросил:

— Вы из Чеченской республики? Я оттуда родом!

Он улыбнулся, радуясь возможности пообщаться с человеком и еще вчера ходившим по жарким улицам центра города. Мужчина не ответил, медленно заполняя графы служебного бланка.

— Я не был там двадцать лет. Говорят, центр сильно изменился, а мечеть очень красивая.

Чеченец поднял голову, посмотрел на подошедшего человека, ответил: «Да» и снова продолжил писать в листке.

Этот пустой взгляд сквозь собеседника, как будто перед ним стоял манекен, удивил Угольцова своим холодом и вызвал далекие воспоминания начала девяностых годов прошлого века. Так смотрели бородачи с арабскими надписями на косынках голов, как будто перед ними были не люди, или те, кто скоро перестанут быть людьми, а пока временно задержались в этом мире.

— Устали от дороги? Поговорим завтра. Я из московского областного филиала...

Он был вежлив, но почувствовал какую-то необычность в поведении прибывшего. Мужчина, дописав текст, не дослушав Угольцова, встал и подошел к стойке регистрации, протягивая нежно-голубой бланк. Через минуту, получив ключ от комнаты, он взял свою сумку, не обращая ни на кого внимание, подошел к лифту. Беззвучно раскрылись створки дверей.

— Из какого времени он вывалился? — неприязненно подумал Угольцов, провожая взглядом сильную широкоплечую фигуру.

— Неразговорчивый земляк? — поинтересовался охранник.

— Наверное, не хотел ехать на учебу. Скука. Лекции, семинары, — попытался сгладить неловкость сцены Угольцов. Он улыбнулся своим собеседникам.

— Да и город ваш тихий, сонный!

— Ну это как сказать! — обиделась дежурная.

Она посмотрела что-то на своем столе и добавила:

— Вот как раз сегодня проходит акция «Ночь в музее». В городе их два. Краеведческий и художественный. И оба открыты всю ночь.

— А какой лучше? — заинтересовался москвич.

— Краеведческий, — сказал охранник, — там чучела зверей, какие водятся в области, оружие, макеты домов, всякие редкости. Он и больше. Два этажа занимает. А в художественном одни картины. Последний автобус в город будет через десять минут. Около музея недорогая гостиница, бывший дом колхозника. Там можно переночевать, а утром вернетесь перед рейсовым автобусом.

Командировочные, в основном молодежь, разбились на веселые компании и разошлись по разным комнатам. Две пожилые женщины заняли один номер и, наверное, сейчас смотрят телевизор. Одному оставаться скучно. Человек, с которым хотелось поговорить, повел себя странно. Не отвечал, даже не смотря на собеседника, ушел и себе в номер. Вечерние сумерки от окружающих здание больших хвойных и лиственных деревьев, казались еще темнее. Угольцов посмотрел в большое стеклянное окно. Там, близко по дороге, освещенная светом ночного фонаря, находилась автобусная площадка.

— До города двадцать минут езды, — заметил охранник, видя его нерешительность.

Паспорт и деньги — во внутреннем кармане пиджака. Чего он ждет? Вернуться можно и днем, к обеду. Угольцов, улыбаясь, посмотрел на администратора.

— Поеду, посмотрю музей. Отметьте мою фамилию, чтобы не искали. Я из 213 номера!

— Ага, попались! — весело поддержала она его тон, — а говорили — сонный город!

— Он не сонный, он у вас — задумчивый! — вежливо извинился столичный житель.

Полутемная дорога, освещаемая светом фар автобуса, казалась пустынной. Один раз рядом проехала легковая машина. Сверкая габаритными огнями, навстречу стремительно пролетел дальнобойщик. Вечерний ветер затих, и ночной покой опустился на дорогу и лес.

— Провинция, — вспомнил Угольцов, — чтобы понять любую страну, надо пожить в ее провинции. Моя родная провинция прогремела на весь мир. Что за командированный из Чечни? Люди в нашей организации так себя не ведут. Как его фамилия? Кто у них там начальник нашего отдела? Кажется, Абдукадыров. А этот слишком молод и фамилия другая...

Показались огни города, и шофер мягко затормозил. Из салона автобуса вышло несколько человек.

— Вам-то куда? — громко спросил водитель, повернувшись к двум оставшимся в салоне мужчинам.

— Мне к старому стадиону, — быстро ответил пассажир из второго ряда кресел.

— А мне к краеведческому музею, там сегодня открыто всю ночь, — объяснил Угольцов и для убедительности добавил:

— Я приезжий, хочу посмотреть. Мне его хвалили работники пансионата.

Откровенность понравилась, и водитель улыбнулся незнакомому человеку.

— Ладно, я все равно в парк. Довезу вас, это рядом, через две дороги от маршрута.

— Спасибо! Может быть, доплатить? — поинтересовался Угольцов.

— Не надо, — ответил водитель, переключая скорость.

Старые частные дома с деревянными заборами. Все окраины городов похожи. Областной город центральной части России походил на окраину Грозного. Он задумался. Машина времени, часть памяти человека, пришла в движение. Заработала, закрутилась, открыв таинственные коридоры сознания, виды и образы давно минувшего...

В маленьком парке, у фонтана, напротив здания Государственного банка, на земле сидел чеченец и считал патроны своего автомата Калашникова. Парень был молодой, вчерашний школьник. Ему нравились желтые, блестящие продолговатые предметы — игрушки. Некоторые пули около патрона имели красный ободок — трассирующие — и он, улыбаясь, рассматривал легкую, похожую на золото, чью-то будущую смерть. Редкие прохожие быстро проходили мимо, стараясь не встречаться взглядом с представителем новой власти.

Генерал авиации, ставший президентом Чеченской республики, сначала удивил всех эксцентричностью своих суждений. На встрече с рабочими химического завода он заявил, что пенсии больше никто получать не будет, а дети должны кормить и содержать своих родителей. После поездки в нефтяной институт и бесед с преподавателями и студентами, злой генерал объявил, что высшее образование не нужно, а народу для развития несколько классов школы вполне достаточно. Интеллигенция смеялась, люди чего-то ждали. Очень скоро новый президент провозгласил независимость и отделение от России. Это было не ново. Советский Союз разваливался на глазах. Но в Грозном рухнули все государственные институты власти и управления. Парламент расстрелян. Колония строгого режима и следственный изолятор распущены. Все заключенные влились в новые вооруженные силы республики, а власть перешла к националистам, религиозным экстремистам и бандитам. Старая власть исчезла. Памятник Ленину валялся в реке Сунже около автомобильного моста. Казалось, что в мутной, глинистой воде уплыли все принципы и законы существования нормального общества и обычных правил человеческого общежития.

Пропали красные плакаты «Слава КПСС!» и «Да здравствует дружба народов!». Их заменили надписи черной краской на стенах «Чечня — субъект Аллаха» и «Русские, не уезжайте. Вы будете нашими рабами!». Вместо милиционеров на улицах появились группы бородатых людей с автоматами. Они могли остановить любого, проверить документы, избить до крови и потери сознания.

Звонок у входной двери был резким и неожиданным. Не спрашивая, он открыл дверь, держа за спиной руку с топором, единственным оружием, которое могло быть у русскоязычного населения в том страшном Грозном. Приятельница Лена Вишневская, поздоровавшись, быстро, деловито прошла в зал и села за стол со старой выцветшей скатертью. Угольцов молча сел напротив.

— Послезавтра мы уезжаем. Из Минеральных вод два раза в день ежедневно улетает самолет в Тель-Авив. Израиль договорился с чеченским президентом и забирает всех евреев. А что Москва думает? Вы же заложники у этих взбесившихся бандитов!

— А что я могу сделать? — ответил Угольцов. — Он посмотрел на женщину, которую когда-то сильно любил.

— Заложники, — повторил он необычное слово. — Да, я заложник своей честной жизни и работы. Заложник, что верил стране и даже в кошмарном сне не мог представить, что человека можно убить просто так, потому что у него другая вера и национальность...

— Подожди! — перебила она его, — помолчи и послушай меня. Архив еще открыт, у меня печати нотариальной конторы. Новой власти в городе не до бумажек, она занята грабежами и насилием. Я быстро сделаю тебе справку, что твоя бабушка по материнской линии — еврейка. А это значит, что ты — тоже еврей и сможешь улететь с нами.

— Куда улететь? — Он слабо развел руками. — Кому я там нужен, без языка, юрист! Да и ты замужем, ребенку десять лет.

Она нервно закурила дамскую сигарету.

— Мы все без языка, будем его учить, переучиваться. Там работают государственные программы помощи людям. А замужем я потому, что ты на мне не женился. Нахимсон появился позднее.

Угольцов посмотрел прямо в большие глаза и родинку на правой щеке. Сколько раз он целовал ее..!

— Лена, я всегда любил и люблю тебя!

— Я знаю, — тихо ответила женщина, — поэтому и предлагаю уехать со мной!

Где-то на улице прозвучал выстрел. Затем тишину разрезала автоматная очередь. Угольцов потом часто вспоминал этот короткий разговор. Его окончательный отказ и неподдельное чувство боли и сожаления на любимом лице.

Покидать Грозный пришлось быстро. Они с родственницей сидели на заднем сидении старого, облезлого «Москвича». Это было гарантией, что машину не отнимут на первом же перекрестке улиц «бойцы за независимость». Валентина Семеновна, участница Отечественной войны и адвокат, села рядом с седым мужчиной впереди.

Она строго-настрого запретила молодежи выходить из автомобиля.

— Старуху они не тронут!

На выезде из города несколько человек в военной полевой форме цепью стояли около самодельного контрольно-пропускного пункта, не пропуская машины с гражданским населением. Автоматы небрежно болтались на плечах. На поясах мужчин или на бедрах вызывающе висели кинжалы и большие армейские ножи. Люди, не споря, разворачивали свои легковушки и возвращались назад в город, навстречу неизвестности и воскресшему средневековью. «Москвич» остановился у обочины дороги, и Валентина Семеновна подошла к постовым.

— Нет, нельзя, назад!

Старший, даже не глядя на просительницу, небрежно махнул рукой в сторону серой, грязной дороги.

— Ребята, я ведь адвокатом работала, никому зла не делала. Пропустите вы нас, муж болеет. У вас ведь тоже старики есть! Я — фронтовичка!

Она просила долго, почти час. Чеченцы молчали, не обращая на нее внимания, но и не ругались. Наконец один, рыжебородый, устало посмотрев на пенсионерку в старой одежде, разрешил:

— Ладно, мать, проезжай, только быстро!

Стеклянные баллоны с вареньем и солениями почему-то разбились. Около Владикавказа шофер стал сокрушаться и ругать себя за быструю, плохую езду, но его никто не поддержал, тихо и спокойно вытаскивая стекло и смешавшиеся с малиной помидоры из багажника...

— Музей, — весело объявил водитель автобуса, останавливаясь около старинного двухэтажного здания с настежь открытыми массивными дубовыми половинами дверей. В большой комнате первого этажа перед закрытыми кассами за столом в белых халатах сидели двое студентов местного медицинского института, походные медицинские аптечки лежали на соседней тумбочке. Большой пластиковый сосуд с питьевой водой гостеприимно блестел в свете люстры голубыми боками. Людей было много.

— Подождите несколько минут. Всю группу поведет экскурсовод, так интереснее, — доброжелательно посоветовала девушка-медик. Угольцов согласился, сев на свободный стул около стены. Первый этаж занимали маленькие красивые витрины с чучелами животных, обитающих в густом лесу области. Злобные, серые волки с большими клыками, изящные рыжие лисы с золотистыми глазами на узких, хитрых мордочках. Особенно понравился Угольцову лесной камышовый кот. Полосатый, крупный, крупнее домашних, он сидел около широкого куста, затаившись, карауля какую-то беззаботную птичку.

Мужчина остановился. Экскурсовод подошла ближе, по-своему объясняя эту заинтересованность.

— Просили председателя общества охотников не охотиться на котов, их мало осталось. Жаль, если такой экземпляр фауны пропадет!

Кот смотрел хитро, как будто хотел сказать: «Да я еще всех вас переживу!». Изделия народных умельцев поражали своим забытым, языческим искусством. Вот гусли, они играют как в десятом веке, такой же шириной музыкального диапазона. Только табличка на стене возвращают в современность. Сделаны мастером из далекого села, затерявшегося в полях и рощах. А мастер-то кто? Из музыкального училища, консерватории? Нет, всю жизнь проработал трактористом. Дедушка делал гусли. Научил мальчика держать долото и особо, чутко слушать струну. Набор музыкальных шкатулок, привезенных из Германии. Играют разную музыку, а собранные все вместе образуют большое, любящее человеческое сердце. Подарены музею купцом первой гильдии Авдеевым. Почти все подарено горожанами, разными людьми, в разное время. Голос экскурсовода негромкий, но слышался четко.

— А здание под музей городу подарил губернский прокурор. Это его бывший дом. Два сына погибли на войне, жена умерла. Незадолго до смерти он позвал членов городской управы. В их присутствии составил завещание, что дом отдает городу для музея.

Женщина подошла к противоположной стене большого зала, где висели старинные сабли, палаши, ружья и кинжалы.

— Фамильное оружие. Было и золотое. Подарки Екатерины Второй и Александра Первого, но до наших дней оно не дошло.

— А остался его портрет? — вдруг неожиданно спросил Угольцов.

— Да. К счастью, он оказался кисти известного местного живописца и поэтому после революции уцелел. Достали из запасников, пролежал там весь советский период.

Она маленькой указкой показала на крайний портрет из ряда таких же мужчин, внимательно смотрящих из рам на далеких потомков. Экскурсия пошла дальше, а Угольцов почему-то задержался, рассматривая крупное, большое лицо с широким размахом бровей. Лицо — зеркало души. Души широкой, понятной давно, почти двести лет назад и сейчас, в современности. Прокуроры... Почему снова вспоминается Грозный, или нелюдимый командированный коллега, казалось, вновь обнажил старую, давно зажившую рану...

Назначенный генеральный прокурор республики в прошлом работал министром юстиции и председателем Верховного суда Чечено-Ингушетии. Имея высшее юридическое, партийное образование и опыт советской работы, он решил откровенно поговорить с генералом — президентом. За окнами кабинета дышала золотая теплая грозненская осень. Президент сидел в кресле под круглым гербом новой независимой Ичкерии — изображением одинокого, воющего волка с вытянутой шеей на фоне гор. Переговорив о правовых проблемах, генеральный прокурор улыбнулся и, придав своему голосу максимальную доброжелательность, посоветовал:

— Не гони из республики русскоязычных. На всех заводах и фабриках работают русские. Они в сельском хозяйстве, в перерабатывающей и пищевой промышленности. Чеченцы, ты знаешь, работать на заводах не будут!

— Пусть уезжают, — холодно и бесстрастно ответил генерал-президент. Он посмотрел на зеленое знамя в углу комнаты и добавил:

— Наймем иностранцев. Как а Катаре, Саудовской Аравии и прочих! Они будут приезжать и работать у нас!

Генеральный прокурор откинулся в кресле. Собеседник вызывал сожаление. И как он стал генералом! Однако поднятая тема разговора была важной, и он продолжал:

— Никто к тебе не придет! Ты не сможешь столько платить. Сколько в Грозном больших и сложных заводов. Неужели ты уверен, что полуграмотные арабы смогут заменить профессиональных людей из специальных ПТУ!

Он улыбнулся, пытаясь в личной, веселой форме общения повлиять на важнейшую экономическую составляющую независимости Чечни. Однако улыбка прокурора была напрасной. В черных глазах собеседника плескалось безумие.

— Теперь я вижу, кто мне мешает и кто главный противник моей борьбы и нашей свободы.

Прокурор быстро встал и засобирался уходить. Да, надо срочно уезжать от этих сумасшедших!

— Джохар, успокойся. Я пойду. Мы, чеченцы, должны понимать друг друга!

Мужчина быстро уходил из кабинета, приветливо кивнув внезапно вошедшему в кабинет секретарю.

Через день он был в Москве...

— Поднимайтесь на второй этаж, — пригласила экскурсовод и, улыбаясь, добавила, — портрет всем нравится. Он вызывает теплые чувства своей добротой и заботой о людях. Такой особняк, взял и подарил городу!

Угольцов не ответил мраморная лестница вела на второй этаж, на выставку часов, посуды и маленьких копий зданий, построенных и подаренных городу меценатами и крупными промышленниками.

— Больница и церковь от купца Хряпунова. Он так и заявил в старости: «Простите, люди, всю жизнь вас обманывал! Смело и весело, а теперь, перед смертью, страшно мне. А посему — пока жив, очищу совесть свою...». Церковь хотели после революции взорвать, но помещение большое, оставили под склад. Теперь снова церковь, это недалеко от городской мэрии. Больница осталась. Расширили, построили третий этаж. Действует. Экскурсовод, извиняясь, добавила:

— Осматривайте, это все из запасников, мы и сами не знали историю своего города.

Кто-то спросил, скорее, из вежливости:

— А где советский период?

— В художественном музее!

Все промолчали. Второй этаж музея с раскрытыми дверями анфилады комнат встретил посетителей тихой музыкой механического автомата, подарком губернатору от графа Шереметьева. Время летело незаметно, и стрелка часов остановилась на первом часу ночи.

Студенты-медики на выходе всем желающим мерили давление и предлагали лекарство. Состояние покоя, хорошо проведенного вечера не прошло, даже когда дежурная дома колхозника развела руками:

— Все занято, мест нет. Что же вы раньше не пришли?

— Музей у вас необыкновенный, а в пансионат мне ехать поздно, ночь.

— А, так вы на учебе? — она назвала общероссийский учебный филиал.

— Да, — подтвердил Угольцов, — и первое занятие рядом с вами, незабываемое!

Дежурная помолчала, попросила паспорт, указала на старый кожаный диван около входа.

— Плед я принесу, чай пить будете?

Праздник продолжался. Через пять минут он сидел на диване и пил чай в полумраке большой комнаты, восхищаясь городом, воскресающими традициями человечности. После лежал, засыпая, и сознание снова и снова перемешивало настоящее и минувшее.

— Ну почему здесь, в центре России, — устало сопротивлялась воля памяти. Но обе ослабевали, затухали, уступали друг другу...

Работы и денег не было. Сберегательный банк сначала ничего не выдавал, потом прекратил свое существование. «Ваша Москва денег не дает!». Экономика республики остановилась. Угольцов постепенно доел все домашние запасы. Удалось продать холодильник, золотое обручальное кольцо. Другие вещи никто не покупал. Старые, одноэтажные дома прошлого века, в которых проживали пенсионеры, рабочие и мелкие служащие, не грабили. Они не относились к современным и богатым в центре города. Последние два дня он пил только чай. Выручил сосед-чеченец. Неожиданно он принес Виктору вяленую баранину, кукурузные лепешки-сухари и банку серо-белого бараньего жира. Молча, ничего не говоря, ровесник и ученик соседнего класса школы, достал из кармана брюк большой кусок рафинада. Все сложив на столе кухни, негромко прокомментировал:

— Мать тебе передает!

Они вдвоем вышли на улицу, и Угольцов сказал:

— Вам с Розой Сулеймановной от меня сердечное спасибо. Через несколько дней я уеду.

Дом семьи Ибрагима стоял рядом на родной Партизанской. Выросли они вместе, около Сунжи, где любили купаться летом. Только надо скрываться от родителей и после купания ополоснуть волосы головы холодной чистой водой из-под крана, иначе волосы пахли нефтью. Присягать новой власти капитан МВД отказался и очутился на улице. Родственники звали в село. Отсидеться, заняться натуральным хозяйством.

— От этих не отсидишься, — мрачно ответил молодой мужчина пожилому дяде, провожая его до мотоцикла с коляской, на котором тот приехал за ним из горного района. Виктор и Ибрагим остановились под большим тутовым деревом, на котором в детстве вместе ели сладкие ягоды. Что будет дальше?

Ежедневно они узнавали об убийствах и пропажах людей. В субботу вечером в квартиру большого дома на Ленинской улице ворвалась группа молодежи и избила пожилую супружескую пару, цинично пошутив с женщиной: «Жаль, для секса ты старая!» От побоев мужчина через час умер.

— Ты знаешь об этом?

У чеченца потемнело лицо и глаза сузились от ненависти. Он потер ладонью руки лоб.

— Да, мы мечтали о независимости!

Ибрагим сел на уличную лавку, покачал головой, приходя в себя. Когда вернулась возможность говорить, сосед продолжил:

— Никогда, никогда уголовники и преступники не смогут создать самостоятельное государство. Я хорошо учил историю права. Все пиратские республики рухнули. Даже если такие страны и образовывались, то на очень короткий срок.

Угольцов отрешенно смотрел на другой берег реки. Сейчас, в мире жестокости, места таким разговорам не было. как сквозь вату он слышал резкую, гортанную речь друга детства:

— Я уезжаю в Россию. Многие уезжают, здесь жить невозможно. Но мы вернемся и будем воевать с ними. И нас много.

Он помолчал и добавил:

— За другую Чечню!

Ибрагим вернется через несколько лет. В составе одного из чеченских батальонов федеральных войск. Он погибнет в жестокой рукопашной схватке с бандитами около большого села с красивой, чистой рекой, вытекающей из широкого горного ущелья. Подоспевшие машины мотопехоты некоторое время не смогут вступить в бой. Обе стороны восставших будут одинаково одеты и очень похожи, с яростными криками: «Аллах акбар!..»

Дежурная по дому колхозника аккуратно забрала с высокой деревянной табуретки чашку, блюдце с медом. Стараясь не шуметь, аккуратно все вымыла на соседней небольшой кухне. Она выключила радиоприемник, внимательно посмотрела на спящего мужчину и легла на свой топчан за барьером. В тишине громко тикали настенные часы.

Утром автобусы в сторону пансионата почему-то не ездили. Он походил по набережной реки, поговорил с рыболовами-пенсионерами и не спеша направился в центр города на большую стоянку такси. Уличных пробок, как в Москве, не было, и таксист легко и весело закручивал баранку своих старых «Жигулей».

— Э-э, а чего это там? — удивился водитель, останавливая машину перед внезапно возникшим блокпостом дороги, ведущей к пансионату. Вооруженные автоматчики, а за ними тяжелые автомобильные фуры на дороге — что же здесь случилось за ночь?

— Здание окружено полицией, связи нет, без комментариев! — отрезал молодой лейтенант. Водитель такси молча и удивленно рассматривал низкие автобусы спецназа с решетками на окнах. Угольцову показалось, что он смотрит старое черно-белое кино с известным сценарием. Сейчас одна сцена, потом другая. Он подошел к офицеру:

— Я из пансионата, доложите старшему.

Второй офицер поднес ко рту переносную рацию. Громко закаркала ворона на дереве.

— Кто-то из заложников? — удивленно прохрипела в ответ рация, — быстро ко мне!

Большой кузов-салон грузового автомобиля вмещал несколько человек. Офицер и двое в штатском рассматривали схему помещения пансионата, доставленную из бюро технической инвентаризации. Еще трое сидели за столом, что-то чертили и комментировали.

— Три минуты, еще минута, снайперы должны успеть!

Все удивленно посмотрели на Угольцова.

— Как вы смогли выбраться?

Угольцов рассказал о вечерней поездке в музей. Один из офицеров с досадой хлопнул рукой по столу:

— Все же было! тревожные кнопки, подробный инструктаж, занятия! И снова, как кур в курятнике!

Он справился с эмоциональной вспышкой и обратился к приведенному мужчине:

— Вечером вы ничего необычного не видели?

— Пожалуй, поведение коллеги из Грозного, прямо как ретро из девяностых годов!

— А что за коллега? — вдруг заинтересовались штатские, — опишите внешность.

После первых предложений полковник почему-то уточнил:

— А шрам у него был? Вот здесь, около уха?

Угольцов задумался, вспоминая модную бородку мужчины и красноту кожи около виска. Да, это шрам, с ожогом кожи.

— Это не ваш коллега, — спокойно заключил другой штатский. Это разведчик террористической группы. Вот почему охранник и дежурная-администратор ничего не успели передать. Теперь они требуют самолет, а заложниками прикрываются, как щитом. Всё профессионально, повесили на них взрывчатку с контактным взрывателем. За границей учились.

— Сколько их? — тихо спросил Угольцов.

— Человек десять, — автоматически ответил офицер и, спохватившись, добавил, — зачем вам это?

— Вчера зарегистрировалось сорок человек, остальные должны были приехать сегодня, — пояснил он офицерам. Один добавил:

— В переговоры не вступают, требуют автобус. Иначе — будут убивать людей!

Внезапно на потолке самолета загорелась и замигала яркая красная лампочка. Старший — полковник — быстро встал. Звонили из Москвы.

— Я в аппаратную спецсвязи. Все доложу, времени мало!

К Угольцову обратился другой офицер:

— Посмотрите план-схему здания, перестройки есть?

Он внимательно рассмотрел все черточки и тире чертежа, вспоминая свои первые вчерашние впечатления.

— Нет, выходы и входы не изменились. Указаны верно. Вот запасной, пожарный выход.

Вернулся полковник. Все замолчали.

— Действуем по плану. Ни здесь, так в аэропорту.

— Моя группа готова, — быстро доложил майор со шрамом на лице. Просто сидеть и слушать все стало невозможно. Крутящийся калейдоскоп воспоминаний, эмоций, страхов внезапно остановился. Раз и навсегда. Угольцов встал и подошел к полковнику.

— Разрешите, я пойду с вами, силы у меня есть.

Он посмотрел на офицера и, ощущая в себе нарастающую жестокую ярость перед атакой, уточнил низким, хриплым голосом:

— Автомат дашь?

— Ничего не дам, — негромко ответил офицер. — Это специальная операция. Мы не на войне, и вы — не ополченец!

Странно, но никто в штабе не удивился и не стал кричать. Второй, в штатском, подошел близко к Угольцову.

— Пойдемте, — он мягко взял его за локоть, — не надо здесь находиться!

Его отвели за ограждение, а полицейские еще дальше, за стоящие поперек дороги большие грузовики с прицепными фурами. Издалека все казалось как в замедленной киносъемке. Подъехал автобус, в который сели боевики и заложники. Сопровождаемый автомобилями, автобус вырулил на трассу, ведущую к аэропорту. Сразу же ко входу в пансионат быстро подкатили две медицинские автомашины «скорой помощи», погрузив в свои фургоны убитого молодого охранника и девушку-администратора. В освободившееся помещение осторожно заходили саперы с собаками...

На вокзале, в небольшом зале ожидания телевизионная передача прервалась коротким сообщением об освобождении заложников. Один из террористов успел привести в действие взрыватель. Задняя дверь автобуса валялась на взлетной полосе перед самолетом.

Вагон поезда, чистый и пустой, казался из другого измерения. Теплоты и покоя.

— Людей мало. Занимайте купе. До Москвы будете ехать один, — доброжелательно встретила его проводница. Она удивленно посмотрела на отрешённое лицо, но пассажир был трезв и вежлив. От чая отказался, сказав, что устал и будет спать. Заперев дверь купе, стесняясь своей слабости, Угольцов сел, закрыв ладонями рук лицо. В одиночестве человек всегда искренен. Он застонал, как плачут сильные мужчины, когда их никто не может увидеть, услышать, и лишь ангел-хранитель тихо и ласково гладит по голове своим невидимым, невесомым крылом.

Родительский день

Утреннее совещание в детском доме было коротким. Директор внимательно осмотрел весь коллектив воспитателей, охранников, техничек и поваров, собранных в актовом зале, по старой армейской привычке коротко сказав: «Здравствуйте, товарищи!»

Перешёл к обсуждению действий персонала в воскресенье.

В этот день, названный «родительским», детей посещали родственники или знакомые. Родителей у большинства воспитанников не было, либо они были лишены родительских прав. Директор на свою должность был назначен недавно и больше прислушивался к мнению воспитателей, проработавших в детском доме более двадцати лет. Молодой выпускник педагогического института был призван в армию, стал офицером, да так и остался воспитывать во вчерашних штатских парнях спокойных, уверенных в себе солдат, которые не боятся холодной воды, выстрелов и покаянных писем от своих девушек, сразу выходивших замуж. Он дослужился до заместителя командира батальона и армейской пенсии, когда на последних учениях получил контузию и осколок металла в спину. Рота бросала боевые гранаты. Всё было правильно: интервал, ограждение с красными флажками. До этого солдаты долго, до автоматизма отрабатывали движения и броски учебных муляжей. Гранатомёты работали исправно, но метания гранат вручную солдатам были необходимы, как и навыки рукопашного, штыкового боя. Ответственный за учёбу офицер и опытный психолог, он сразу заметил неестественную бледность лица рядового Паршина и особое нервное возбуждение, присущее некоторым мужчинам при общении с боевым оружием.

«Надо снять его с занятий, не готов», — подумал майор Васильев, подходя к старшине роты и командиру взвода, аккуратно достававшим круглые заряды из большого зелёного ящика. Он не успел на одно мгновенье. Лейтенант, внимательно осмотрев, вложил гранату в слегка дрожащую руку солдата. Обычная, армейская, похожая на большой лимон, она не опаснее железной болванки, пока из неё не вынута чека — небольшое устройство, превращающее «лимонку» в сокрушительный взрыв, несущий смерть тому, в кого она брошена. Солдат, не выходя на позицию, привёл гранату в боевое положение и зажал её в дрожащей руке, подняв на двух офицеров испуганно-бессмысленные глаза.

— Размахнись и швыряй её вон туда! — нарочито грубо, приводя Паршина в сознание, приказал лейтенант. Но армейская простота в этот раз не подействовала и рука с «лимонкой» медленно опускалась вниз.

— Всем назад! — приказал Васильев взводному и старшине, ловко схватив руку солдата своей рукой и сжав кулак вместе с гранатой.

— Ты, сынок успокойся, держи её, — ласково улыбаясь, сказал замкомбата, держа мокрую руку парня, едва не теряющего сознание. Сейчас он разожмёт ладонь и... В оставшиеся несколько секунд они успеют только упасть на землю. Прапорщик, лёжа за бруствером, на мгновение поднял голову.

— Рядом окоп пустой, в него бросайте!

До длинной, узкой ямы в земле надо было пройти несколько шагов.

— Пошли! — скомандовал майор рядовому. Паршин не говорил. Страх парализовал волю и он, подчиняясь офицеру, тихо и слабо двигал ногами. Автомат на ремне сполз с плеча и висел на изгибе локтя. Размахнуться и бросить в сторону круглую смерть, мокрую от холодного пота, он не мог. Васильев понял его состояние. Перехватить гранату об этом не могло быть и речи. Оставалось только одно — уронить её в окоп, а там будь что будет! Конечно, часть осколков вылетит наверх, но не настолько, чтобы убить его и перепуганного насмерть солдатика, вчерашнего школьника, чья нервная система не выдержала первого опасного экзамена жизни на холодном мокром поле под равнодушно-серым небом. Они дошли до спасительной земляной ямы.

— Сейчас резко разожми руку и сразу падай, головой в сторону, тебя же учили в роте, — тихо, но отчётливо сказал офицер белой, застывшей маске лица напротив. Маска задрожала.

— Не-е мо-гу! — с трудом ответил солдат.

Майор сильно, уверенно, двумя руками разжал его окаменевшие пальцы и успел вместе с ним броситься на землю под грохот разорвавшейся гранаты.

Они выжили оба, но в госпитале он пролежал два месяца, и из армии пришлось уйти.

— К кому обычно приезжают родственники? — спросил Васильев воспитателей.

Три женщины ответили, что таких нет. Два инвалида, они назвали фамилии, умерли. Тётя близнецов болеет и в детский дом не ходит. Несколько человек проживают в других городах, они звонят или пишут письма. Остальные — спившиеся алкоголики, им общение с детьми запрещено. Перестали ходить после того, как охрана вызвала полицию.

— У меня двое! — подняла руку вверх четвёртая воспитательница Елизавета Соломоновна, обращая на себя внимание директора. Все затихли.

— Катя Иванова и Павлик Серов. Мать у него алкоголичка, но тихая. Сына не расстраивает и все наши предложения, связанные с ребёнком, выполняет, — она встретилась с удивлённым взглядом директора и объяснила детально: — Мы требуем, чтобы в нетрезвом состоянии она не приходила. Мальчик очень её ждёт! — заключила воспитательница, разведя руками.

Отставной майор молча смотрел на неё, и женщина добавила: — Я обычно присутствую на встречах и при необходимости могу вмешаться, позвать охранника.

Это было понятно всем. Васильев встал и сказал своё обычное:

— Если вопросов нет, то совещание окончено.

Вопросов не было. Все разошлись по своим рабочим местам.

В последние годы много писали о злоупотреблениях в детских домах. Выявлялись случаи педофилии и издевательств над детьми. Вот и решило высокое областное руководство изменить кадровую политику и назначать директорами детских домов женщин да отставных офицеров. Действительно, воровства стало меньше, а педофилы, которые устраивались учителями физкультуры и воспитателями, быстро выявлялись персоналом специальных детских учреждений.

Новый водитель хозяйственной машины и руководитель фотокружка — молодой мужчина Слава сразу вызвал подозрение у Елизаветы Соломоновны своим лёгким, раскованным общением с детьми младших групп, которым он обещал принести кролика, сиамского котёнка и дать с ними поиграть.

— А где кролик? — спросили две первоклассницы весёлого мужчину, погладившего сирот по голове и угостившего конфетами. Белого пушистого кролика они видели только в кино и на картинках детских сказок.

— Записывайтесь в кружок, будем фотографироваться все вместе, — сердечно приглашал детей молодой шофёр.

Чувство неприязни к мастеру художественной фотографии усилилось, когда пожилая воспитательница узнала, что Слава не женат, с девушками не встречается.

Может, он религиозен?

Нет, мужчина не молился, в храмы не ходил и обычаи верующих не соблюдал.

«Наверное, болен», — искала спасательный нравственный круг женщина, но на всякий случай профессионально умело стала расспрашивать девочек о занятиях в кружке. Через две недели весёлые первоклашки рассказали, что Вячеслав Игоревич фотографировал их голыми с котёнком на руках. Щекотал пальцами, чтобы они смеялись. В детской наивности девочки показали на себе все места, которые гладил и трогал фотограф, и ей чуть не стало плохо.

— Он нам шоколадки давал и зефиры, — радостно перебивали друг друга подружки. Воспитательница молчала два дня, не зная, как поступить.

Утром ей позвонила медицинская сестра и попросила срочно зайти в кабинет. Сирота Ваня Карасёв, раздетый, сидел за высокой ширмой.

— Начала осматривать ребёнка по его жалобам и решила сразу позвать вас, — взволнованно пояснила ей медработник. Она понизила голос до шёпота: — У него на бёдрах и ягодицах синяки и красные пятна. Я долго работала в городской травматологии и знаю, что от ударов и падений такие следы не образуются. Мальчик какой-то отрешённый, поговорите с ним как педагог!

Елизавета Соломоновна понимающе кивнула головой. Карасёв тоже ходил в фотокружок.

Она велела ему одеться, все сели за стол. Через несколько минут маленький и беззащитный восьмилетний человек, горько заплакав, откровенно рассказал тёте Лизе и тёте Маше всё, что случилось с ним в кабинете занятий по фотографии. Оставив медсестру лечить и успокаивать мальчика, воспитательница сразу пошла к директору, который ходил по кабинету, читая какие-то поступившие руководящие письма.

Он выслушал коллегу, минуту молчал, смотря в пол, покрашенный тёмно-красной масляной краской, потом, вздохнув, попросил секретаря вызвать шофёра и никого больше не впускать. Секретарь, всплеснув руками и схватившись за голову, пошла в приёмную.

Через некоторое время в кабинет вошёл улыбающийся Вячеслав Игоревич. Он вежливо поздоровался со всеми и сел на стул за длинным столом для совещаний. Директор молча подошёл к молодому человеку и ударом в челюсть свалил его на пол. Шофёр-фотограф быстро вскочил и бросился на Васильева, но второй удар ногой в пах отбросил его к стене кабинета. Подняться от боли он не мог и громко стонал. Елизавета Соломоновна не в силах видеть всё это, отвернулась и подошла к окну, выходящему во двор детского дома, куда через раскрытые ворота тихо въезжала полицейская машина.

Отставной майор сел на стул и молчал, рассматривая руководителя кружка. Педофилов в армии не было. Давно, в «горячей точке», после боя солдаты привели бородатого чёрного араба. Он плевался по сторонам и ругался, явно находясь в состоянии наркотического опьянения.

— Куда его вести? — спросил сержант, снимая каску с головы и вытирая грязный пот со лба. Тяжело раненных командира роты и пятерых солдат забрал вертолёт. Трое убитых девятнадцатилетних парней из Твери и Рязани лежали на земле. Легко раненным сделали перевязки, и молодой офицер разрешил дать им спирта. В голове шумело, а пальцы рук противно дрожали после стрельбы из пулемёта. Он не расслышал вопрос, и сержант повторил:

— Куда его вести?

Разговаривать с сухим горлом было трудно, и Васильев молча указал рукой на старую кирпичную стену дома, выщербленную от попавших в неё пуль и осколков снарядов. Почему вспомнился тот далёкий эпизод жизни? Ведь сейчас перед ним не вооружённый убийца и садист. Бывший майор был краток:

— Жаль, что мы с тобой не на войне!

Полицейские забрали заявление. Быстро надели на задержанного наручники и увели его в машину. Директор и воспитательница молча смотрели в окно, как шофёра сажали в зарешёченное отделение фургона. Васильев тихо сказал Елизавете Соломоновне:

— Не обижайтесь! — ему было неловко за свой срыв.

— Я не обижаюсь, — ответила она и, помолчав, договорила: — Пойду в свою группу, скоро приедут родственники.

Он не ответил, наблюдая, как охранник закрывает ворота. Женщина вышла из кабинета и пошла по коридору к лестнице. Снова заболело сердце. Как будто кто-то положил на левую сторону груди груз и надавил внезапно и злобно. Или это груз минувшего и настоящего снова и снова накатывался на человека, как волны времени, предупреждая его о чём-то неизбежном, что ждёт всех людей, плывущих по реке жизни?

— Избегайте неприятных эмоций, — посоветовала кардиолог, выслушав её на медосмотре.

— Куда же от них денешься? — невесело пошутила воспитательница, одеваясь. Врач посмотрела на простое нижнее бельё пациентки. Они были людьми одного поколения, на столе лежали несколько напечатанных листов о вреде стрессов. Реакция больной была вежливой и внимательной, можно было продолжить.

— При вашей работе трудно быть спокойной, но вне работы старайтесь не общаться с людьми, которые вас раздражают.

— Домоуправление и ЖЭКи терпеть не могу! — весело поддержала разговор Елизавета Соломоновна.

— А я органы социального обеспечения, — рассмеялась врачиха. Расстались они дружески. Но больше всего Елизавета Соломоновна не любила ломбардов. Проницательность педагога сразу выявила в очереди два вида людей: преступников, сдающих краденое и награбленное, и остро нуждающихся в деньгах, готовых приносить сюда последние вещи и семейные ценности. Как-то раз она сидела в длинной приёмной с бабушкиным золотым кольцом. Соседка, молодая женщина, доверительно рассказывала:

— Ликвидировали наш НИИ. Мы ждали, надеялись, что кого-либо оставят. Нет, всех выгнали на улицу!

Она показала женские серебряные украшения с голубыми камнями и продолжила:

— Вот хочу заложить, дадут за них что-нибудь?

Серьги и кольцо были красивые, играли блеском камней, и Елизавета Соломоновна поспешила утешить свою новую знакомую.

— Они у вас молодёжные, красивые. Такие ценятся!

Соседка улыбнулась, вспомнив, как дарил ей эти сувениры несколько лет назад её поклонник в далёкой жаркой Ялте. Вечером они гуляли по набережной, и он, оставив её на улице, быстро зашёл в ювелирный магазин. Макс вышел из светлого павильона, держа на ладони красивые, ажурные дамские вещички с предусмотрительно оторванными ценниками.

— Серебряные, с голубыми опалами, под цвет твоих глаз, — душевно сказал парень, помогая ей вдеть серьги в уши. Кольцо ей тоже подошло по размеру, создавая необъяснимый шарм, усиленный шумом и синевой вечернего темнеющего моря.

Вот к окну приёмной подошла молодая чеченка. Воровато оглянувшись по сторонам, она достала из большой сумки десяток бархатных футляров с наборами серебряных рюмок, стаканов и фужеров, явно награбленных у жителей Грозного. Чеченцы не употребляли спиртных напитков, не имели в домах такой посуды.

Коробки с серебром передавала глубоко в окно, на край стола, чтобы никто не видел сдаваемого товара. Расписавшись и получив деньги, она, не смотря ни на кого в очереди, вышла из коридора. Как будто молчаливые, металлические свидетели из бывшей «горячей точки» могли ей крикнуть вслед суровую правду о себе и о своих бывших владельцах. Подошла очередь соседки. Приёмщица аккуратно протёрла украшения ваткой в каком-то растворе, рассмотрела камни через специальные очки и, снисходитёльно улыбнувшись, возвратила стальной сплав с цветными стёклами клиентке. Краска стыда окрасила щёки и уши молодой женщины, и она тихо спросила:

— А вы не ошиблись?

— Нет! — сухо отрезала работница ломбарда и, пресекая дальнейший диалог, громко добавила:

— Следующий!

Следующей была Елизавета Соломоновна. Она достала кольцо и, стараясь не встречаться с соседкой взглядом, протянула его в светлое окно. Уходя через пять минут, женщина услышала вслед властное:

«Перерыв на двадцать минут!» и растерянный, тихий ропот очереди.

В родительский день воспитанники детского дома были особенно тихи и грустны. В воскресенье учёбы в школе не было, домашние задания выполнены, и дети оставались наедине со своим одиночеством, воспоминаниями и холодной пустотой окружающего мира, который они узнавали гораздо раньше своих счастливых, живущих с родителями ровесников.

— Необходима эмоционально-зрелищная инициатива! — научно советовали детские психологи столичных центров. Воспитатели проводили турниры по игре в шашки, конкурсы по чтению стихов, но по необходимости всё знать, узнавали, что Вася Зайцев из первой группы половину дня просидел у окна, смотря на дорогу, а Лена Белкина из третьей снова плакала в спальне. Такие фамилии обычно придумывались тем, чьи родители были неизвестны. Елизавета Соломоновна зашла в оранжерею большую светлую комнату, где на столах в горшках и ящиках росли цветы, а на подоконниках рассада лука и тюльпанов. Большая, полная техничка, помыв пол, доставала с полок стеллажей баллоны и большие бутылки с водой для полива маленького цветочного рая, созданного руками воспитанников. В детском доме всех взрослых требовалось называть по имени и отчеству, но шестидесятилетнюю женщину с круглым, добрым лицом дети и воспитатели называли баба Дуся. Ей помогал семиклассник Рягузов, к которому никто и никогда не приходил и поэтому он добровольно, считая себя почти взрослым, часто вызывался быть дежурным по детскому дому. Дежурный поливал цветы, выполнял мелкие поручения воспитателей и смотрел за поведением самых маленьких. Дисциплинированный, молчаливый юноша старательно относился к своим обязанностям, особенно после того, как новый директор при всех похвалил его, пообещав парню помочь поступить в военное училище и стать офицером. Никита с бабой Дусей переливали отстоявшуюся от хлорки воду из баллонов в банки для полива растений, и она сердито выговаривала напарнику по работе:

— Много ты понимаешь! Вот у нас в городе случай был давно, я его хорошо помню. Молодая девушка, одинокая, родила мальчика, сама заболела, ребёнок заболел. Ей и сказали, что сын, дескать, умер.

— Как это, сказали! — недоверчиво переспросил дежурный.

— А так и сказали! А как в жизни бывает?

Баба Дуся разговаривала с ним на равных, и это особенно убедительно действовало на Рягузова. Он, слушая её каждой своей клеткой, перестал поливать цветы.

— Отец ребёнка, по подлости, всё сделал! Не хотел на ней жениться и сына не хотел. Мальчик выжил, попал в детский дом. Она и не знала, поплакала да уехала. А через двадцать лет мать — богатая, красивая актриса — приехала из Москвы к нам в город и по медальону на шее узнала его.

— По медальону?

— Да, искала и нашла. Обнялись, заплакали оба: «Здравствуй, дорогой сын! Здравствуй, дорогая мама!» Вот как бывает, и в сказке такого не придумать!

— А если не будет искать? — задумчиво спросил юноша.

— А не будет, ты её сам найдёшь! Может быть, больная твоя мать, может малограмотная, а ты ей всё равно нужен! — веско заключила диалог техничка.

У каждого человека есть несколько любимых книг и художественных фильмов. Кинофильм по пьесе Островского «Без вины виноватые» очень нравился женщине в юности, зрелости, да и теперь, в пожилом возрасте. Его недавно ночью показали по телеканалу «Культура», и она знала, что это произведение не входит в школьную программу по литературе. Елизавета Соломоновна улыбнулась бабе Дусе, как своей союзнице, вышла из оранжереи в коридор, где у окна стоял её воспитанник Серов.

— Я маму жду, обещала подойти, — поспешил он объяснить строгой воспитательнице причину своего нахождения в пустом коридоре.

— Так спускайся во двор, там лавки, можно зайти и в столовую, — предложила она подростку, по привычке осматривая его внешний вид. Нет, замечаний не было. Чистая, светлая рубашка, причёсанный, а начищенные туфли блестят, как лаковые.

— Мне отсюда видно всех, кто подходит к воротам!

Через проходную с хозяйственной сумкой в руке прошла бабушка Кати Ивановой. Она остановилась около цветочной клумбы, пока охранник пошёл звать девочку. Чтобы приехать к внучке из села, ей надо было встать в пять часов утра, испечь пирожки, сесть на рейсовый автобус. После трёх часов пути ещё долго ехать на городской маршрутке до окраины города, где был детский дом.

Павлик с окна третьего этажа более часа всматривался в дорогу, ведущую к воротам детского дома.

Наконец-то!

Он сразу узнал мать в старом плаще и с чёрной дамской сумкой. Мальчик стремительно сбежал с третьего этажа вниз, перебежал двор и, задыхаясь от радости, обнял её, насколько хватило рук, прижавшись головой к её животу. Женщина поцеловала его в макушку головы. Они сели на скамейку около проходной. Мать гладила сына по щеке.

— Вот и хорошо! Вот и увиделись! Как тебе здесь, ты не голодный?

От неё кисло пахло вчерашним вином. След от недавнего удара кулаком синел под левым глазом, плащ был мятый.

Она тоже обняла сына рукой, и они оба, как страстные любовники, замолчав, сидели на широкой деревянной лавке посетителей под высокими, раскидистыми ветвями старинных лиственниц. Павлик любил её больше всего на свете, и от осознания счастья, что мама снова с ним рядом, не мог говорить, закрыв глаза и касаясь щекой старой материи верхней одежды.

Охранник позвонил в комнату воспитателей, девочку сразу нашли в её любимой библиотеке.

— Катя, к тебе бабушка приехала!

Глаза девочки засияли, заблестели, а интересная книга сказок с разноцветными картинками была отложена в сторону. Мир вокруг посветлел, развеселился. Засмеялись лампы дневного света, смешную умору состроила голубая деревянная дверь. Захотелось подпрыгнуть и полететь туда, во двор, где её ждёт пожилая седая женщина, так похожая на папу! И такая же ласковая, как мама. Охранник закрыл ворота, прошёл по двору и зашёл в свою комнату на проходной.

Что это за пара у ворот?

Он внимательно рассматривал телевизионный экран. Нет, прохожие прошли мимо. Кто-то молча и сильно бил по закрытой двери, пытаясь её открыть. Дежурный знал, что делать.

— Нет, нельзя. Вы в нетрезвом состоянии. Уходите или я вызову полицию!

Он подумал и добавил для убедительности:

— Это приказ директора детского дома!

Мужчина в чёрной форменной одежде замолчал, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Через минуту после недовольного: «Ла-а-дно!», он открыл дверь и внимательно смотрел вслед высокому человеку, который, пошатываясь, дошёл до автобусной остановки, сел на лавку и заснул, прислонившись к боковой стенке навеса от дождя, обклеенного разными объявлениями. Утром бывший инженер решил пойти проведать сына. Взяв немного денег, он вышел из своей холостяцкой квартиры гостиничного типа на первом этаже большого старого дома. В магазине напротив бутылка креплёного вина стоила столько же, сколько коробка конфет. Под осуждающими взглядами прохожих он быстро выпил всю бутылку из горлышка и сел в подошедший городской автобус. Город был залит солнечным светом, и в автобусе было тепло. Его быстро развезло от сладкого спиртного.

— Детский дом! — объявил динамик маршрутного транспорта. Улица с зелёными кустами куда-то плыла. Она то поднималась вверх, то начинала извиваться, как змея. Кирпичные стены детского дома парили в воздухе и издавали какой-то странный звон. В узком застеклённом проёме двери проходной лицо охранника показалось ему очень большим, и он в страхе остановился. Охранник что-то говорил и пугал полицией. Денег на штраф не было, да и полицейские обычно пьяных били. Мужчина, махнув рукой, пошёл назад к остановке автобуса, к широкой пустой лавке, на которой можно полежать, отдохнуть от всех неприятностей жизни.

Бабушка достала из сумки пакет с пирожками.

— Кушай, твои любимые, с яблоками!

Катя сидела на лавке, весело болтая ногами, не достававшими до земли. Два пирожка она аккуратно завернула в жёлтую бумажную салфетку и положила в карман своего форменного сарафана.

— Нине, моей подруге!

Она помолчала и объяснила бабушке, доставшей из сумки банку с домашним компотом:

— К ней никто не приезжает!

Бабушка помнила девочку-сироту, чья кровать была рядом с кроватью внучки. Катя надкусила сдобный пирожок и радостно спросила:

— А как там Васька и Зойка?

Большой полосатый кот Васька и белая игривая коза Зойка были лучшими друзьями в селе, куда привезли её маленькой девочкой после смерти отца и матери. Васька был ласковый, спал в ногах и позволял себя носить на руках. Коза весело трясла головой и любила гулять вместе с девочкой за домом, по тихой просёлочной дороге и в небольшой берёзовой роще, где воздух казался светящимся от белых стволов деревьев и солнечных лучей, падающих с неба сквозь зелёную листву. Бабушка поздоровалась с Елизаветой Соломоновной, севшей недалеко от них на свободную лавку, и ответила внучке:

— Я утром сказала коту: «Еду к Кате, от тебя привет передам». И Зойке сказала, что Катю увижу и скажу, что у вас всё хорошо и вы её помните!

Девочка перестала жевать пирожок.

— А они что?

— А они посмотрели на меня очень внимательно, всё поняли и как бы тоже просили тебе передать привет!

Внучка радостно улыбнулась и кивнула головой. Бабушка вспомнила прошлогоднее сырое лето. Она заболела, легла в больницу, а девочку сразу передали в детский дом. Ах, если бы не смерть сына и его жены! Как сразу на неё обрушились все горести, но теперь она чувствует себя лучше, и надо поговорить с внучкой о главном.

— Катенька!

Она заботливо дала ей второй пирожок, погладила по русой голове, с нежностью осмотрев её тонкую шею и маленькую худую фигурку.

— А ты не хочешь вернуться домой? Все вместе и будем жить!

Девочка задумалась, потом решительно подняла на старую женщину серые глаза.

— Здесь я учусь. Уроки вместе делаем, и Елизавета Соломоновна мне помогает.

Бабушка вздохнула. Она уже старая, сильно скучает без внучки.

— В селе тоже школа есть. Дети здесь все разные, есть и большие. Тебя обидеть могут.

— Нет, бабушка. Мы, девочки, ходим все вместе и с нами воспитательница.

Десятилетняя внучка очень старалась убедить бабушку, что ей хорошо и взяла её за руку.

— У меня друзья появились, я книги читаю.

Старая женщина аккуратно наливала компот в стеклянный стакан, который она тоже достала из сумки.

— Ну, как знаешь! Но я, Васька и Зойка очень по тебе скучаем. Кот спит только на твоём диване, а коза, как скажу про тебя, всё головой кивает! Помнят они тебя и любят!

Катя молчала. Сладкие пирожки внезапно стали пресными и потеряли вкус. На глаза набежали слёзы. Они сидели молча, потом девочка с усилием произнесла:

— Учусь я хорошо. Вот класс закончу и меня на целое лето домой отпустят. Мы сразу уедем!

Маленькая детская слеза, задрожав на реснице, капнула на щёку, и старая загорелая рука вытерла её своим платком.

— Успокойся, осталось немного времени. Сразу сядем и поедем! — повторила она слова внучки. — Пей компот, вишнёвый! Помнишь два дерева около калитки? Снизу да с боков я всю вишню собрала, а на макушке дерева тёмно-красные остались. Мы с тобой всё потом соберём!

Внучка повеселела, выпив душистый компот.

— А Зойке мы капустные листья дадим, и ещё коза кочерыжки любит!

— Капусты я много посадила, до сарая и половина огорода.

— И насолим, и Зойке дадим!

Елизавета Соломоновна встала и пошла в здание. Здесь всё нормально, а что там, в игровой комнате? Собирают ли мальчики конструктор из сборных деталей, читают книги, или смотрят в окна на Павлика и Катю?

Девочек утром увезли в краеведческий музей. Религиозная благотворительная организация обещала провести подробную экскурсию и организовать для сирот чай с пирожными. Для детей это праздник, которых так мало в серой череде будней в пятиэтажном здании, огороженном забором.

Время шло. Незаметно наступили ранние сумерки. Яркий день грустно потемнел, успокоился и затих ветер. Листья деревьев устало замерли, поддерживая наступающий покой природы. Светлые сумерки сменились тёмными, перешли в ночь, которая как одеялом укрыла дом, детей с их странными, тяжёлыми судьбами. Согревая и обещая, что завтра, в новый день всё будет по-другому, лучше и счастливее. Так как и должно быть в мире с голубым небом и большим солнцем, которое щедро светит для всех людей.

Елизавета Соломоновна внимательно осмотрела спящую палату девочек, поправила графин с водой на столе и тихо вышла из спальни, аккуратно закрыв за собой дверь. До выхода на пенсию оставалось совсем немного. Кадровик, директор и представитель городской мэрии дружно будут удивляться, качать головами и надолго запомнят её трудовую книжку всего лишь с двумя записями «Принята на работу», «Уволена с работы». Две записи с интервалом в тридцать пять лет.

Молодая выпускница педагогического училища пришла воспитателем в детский дом. Он заменил ей семью и своих детей. Забрал почти всё свободное время, взамен наградив её любовью маленьких и взрослых людей, проживающих в различных городах страны и присылающих поздравительные открытки. Разноцветные карточки из Москвы и Саратова, Хабаровска и Смоленска, поступающие ещё несколько лет после её смерти, племянница аккуратно будет складывать в деревянную шкатулку тёти с её фотографиями, медалью и почётным знаком «Отличник народного просвещения»...

Воспитательница зашла в кабинет дежурной медсестры. Тёмные ветви деревьев за окном, казалось, заглядывали в белый кабинет с никелированной медицинской посудой и деревянным кроватью-топчаном, накрытой белой простынёю.

— Дети спят, я буду у себя в комнате, — устало сказала она медсестре, заполнявшей свои медицинские журналы. Та выключила телевизор.

— Только что приходил вахтёр, просил успокоительное. Этот родительский день сплошная нервотрёпка и взрослым, и детям. К Серову снова мать нетрезвая приходила. Так он с ней рядом все полдня и просидел! Почему таких матерей не лишают родительских прав?

Молодая женщина была уверена в своей строгой правоте, но пожилая только покачала головой. Лишить родительских прав любую женщину очень тяжело, особенно если в суде присутствуют её дети. Они прощают матерям всё. Материалы органов опеки и попечительства, показания соседей, жёсткое заключение прокурора всё то, что юридически подводится к решению судьи, навсегда отделяющего их от пьяной, неряшливо одетой женщины. В процессе, на последний вопрос дети всегда отвечают:

— Нет!

Начинают плакать, не желая больше ничего объяснять. Начинает плакать и мать, подчиняясь иным законам, которые невозможно записать в кодексе, изменить, или отменить даже самым умным, всё знающим людям.

Объяснять было сложно, все устали. Сухо пожелав коллеге спокойной ночи, дежурная воспитательница пошла в свою комнату. Где-то далеко залаяла собака, и протарахтел трактор. Детский дом спал. Спали лиственницы во дворе. Охранник обошёл всё здание, осматривая тёмные окна спален и слабоосвещённые этажи коридоров.

— Кажется, всё нормально, — сказал он негромко сам себе. Камеры видеонаблюдения были включены, и он пошёл на свой пост на проходной.

Лунный луч, осторожно заглянув в высокое окно палаты, скользнул по лицам спящих детей. Одна девочка недовольно, сонно отвернулась к стене, другая накрылась одеялом. Кате снился сон. Она сидела на солнечной веранде старого бабушкиного дома и гладила по полосатой спине кота Ваську. В раскрытую дверь заглядывала коза Зойка. Её большие глаза были веселы и полны задора. Зойка лукаво повела головой с рожками, как будто приглашала девочку на прогулку в прекрасный мир зелёного поля и огорода. Где летали бабочки, жужжали пчёлы, а на грядках заманчиво дремали крупные головы белокочанной капусты.

Наваждение

Новые, с лаковым покрытием игральные карты легли веером на полированную поверхность дубового стола.

В магическом салоне госпожи Ольги было темно, и только несколько маленьких разноцветных лампочек освещали кисти рук гадалки, бубнового короля, под которого длинные пальцы женщины ловко подложили несколько карт и начали его аккуратно обкладывать по кругу знаками судьбы картами колоды, которые она легко и профессионально держала в руке. От карт Таро клиент отказался, отдав предпочтение обычным, которые он знал детства.

Сергей Иванович последнее время был в плохом настроении. На работе не всё получалось, как и в личной жизни. Днём он решил прогуляться по своему району Новокосино и случайно нашёл открывшийся салон гадания и белой магии. Сеанс познания своего будущего стоил недорого. Салон-офис был уютным, стены, оклеенные вишнёвыми обоями, ему понравились. Некоторое сомнение внушала хозяйка салона. Женщина средних лет, одетая в строгое вечернее платье и курящая сигарету в длинном дамском мундштуке. Уж слишком сильно она была похожа на «ночную бабочку» с Тверской, которую тогда ещё молодой милиционер Сергей, лет двадцать тому назад, часто видел в своё дежурство. Она садилась только в дорогие автомашины. Но прошло много лет, из милиции он давно ушёл. Висевшие на стене дипломы хозяйки академии белой магии, эзотерических знаний и ещё какого-то мистического учебного центра, написанные на английском языке, внушали суеверное почтение. Договорились они быстро.

— Просто погадать на картах, без руки и магии?

— Да, хорошо погадать!

— Я принесу гадальные карты.

Госпожа Ольга повернулась и пошла в соседнюю комнату. Он внимательно посмотрел ей вслед. Да, она! Та же красивая фигура и походка.

Ему стало смешно, но от улыбки предостерёг большой эзотерический змей на дипломе. Обвивающий какую-то решётку с узорами, он смотрел на клиента строго, как будто предостерегая: «Поозоруй у меня!»

Последний раз он видел её в группе таких же жриц любви, после облавы доставленных в ОВД «Тверской», где он служил. Время было около полуночи, и дежурный по отделу привычно объявил декольтированным красивым молодухам:

— Так, девочки, а сегодня у нас субботник, поработаем бесплатно!

Проститутки привычно вздохнули. Дежурных сотрудников милиции был десяток, два патруля это ещё четыре. Их пятеро, мужчин четырнадцать, не так уж и много! Но майор Степанов собирался увольняться в отставку и заниматься политической деятельностью. Портить отношения со своими будущими избирателями он не хотел и поэтому строго, по-отечески, внёс коррективы:

— Взять швабры, вёдра и помыть полы во всех кабинетах и коридоре. Подмести улицу около отдела милиции. После этого все свободны!

Это было слишком!

Будущая владелица салона возмущалась больше всех:

— Да вы совсем озверели! Беспредельщики!

Но будущий депутат Федерального Собрания был по-государственному справедлив:

— Согласен! Принудительный труд запрещён!

Знание Конституции всех приводит в замешательство. Женщина замолчала, а милиционер продолжил:

— Вы лично будете доставлены в комнату привода до утра. По закону!

Это означало утром получение не только штрафа за проституцию, но и административный арест за мелкое хулиганство. Судя по сильному, специфическому запаху, комната привода находилась за углом длинного коридора и была заполнена пьяными бомжихами с разноцветными синяками на лицах. Как они обрадуются новой соседке по деревянным нарам — красотке, как будто сошедшей с обложки глянцевого журнала, модно одетой, с нежным запахом французских духов! Патрульный наряд, не выдержав, рассмеялся.

Студентка философского факультета МГУ с бессильной злобой посмотрела на весёлого двадцатилетнего милиционера. Родинку на правой щеке она готова была выцарапать своими длинными сильными пальцами! А потом хорошо бы вырвать у него клок светло-русых волос! Этот синеглазый милиционер раздражал её больше всех. Может быть, и потому, что и остальные девочки тоже посматривали на молодое румяное лицо! Однако философия хорошо объясняла существование окружающего мира, а жизнь дополняла. Через некоторое время молодые женщины, брезгливо взяв тряпки, швабры и вёдра с водой, начали мыть комнаты отдела милиции.

Шатенка с бешеным взглядом ему очень понравилась и запомнилась. Неяркое освещение магического салона вернуло воспоминание о быстрой и весёлой спецоперации в центре Москвы. Две девушки успели убежать, брюнетка уехала с клиентом. Четыре задержанные покорно, молча сели в спецавтомобиль. Пятая, самая красивая, которую он давно заметил, спокойно что-то положила в дамскую сумочку, щёлкнула замком и, предупредительно выставив вперёд ладонь, строго заявила:

— Только без рук! Я этого не люблю!

В очередной раз удивившись непостижимости женской натуры, сержант милиции вежливо открыл перед ней дверь служебного автобуса с решётками на окнах...

Сергей Иванович моргнул, возвращаясь к действительности и слушая пояснение значений соединения карт.

— Теперь посмотрим, что у вас в остатке, сухо объявила гадалка, убирая со стола «малую дорогу, небольшие деньги и пустые хлопоты». Она закурила новую длинную тонкую дамскую ароматизированную сигарету, и запах фиалки поплыл по полумраку офиса. В остатке оказались «неприятное известие», «болезнь» и «смерть». Мужчина засомневался:

— Не ошиблись ли вы, может, чего перепутали?

— Карты не ошибаются, — презрительно парировала хозяйка салона. Она поднесла свой мизинец с лакированным ногтем к тузу и десятке пик, лежащих около короля, на которого шло гадание. Больше говорить не о чем. Расплатившись, он поспешил на улицу мимо большого объявления услуг салона «Белая магия. Гадание. Возвращение мужей. Европейское качество».

Настроение было испорчено. Как относиться к гаданию и вообще к картам?..

Гришка-Косой недавно вышел из колонии. Летним утром он собрал всех подростков большого московского двора и стал учить играть в «настоящую зековскую» игру, в «буру». Игра была не сложная, но азартная. Надо было набирать больше карт-очков. Туз шёл за одиннадцать, десятка — десять, король — четыре, дама — три, валет — два. Остальные карты очками не считались, но козыри были как в подкидном дураке. Три козыря на руках была бура — все отдавали счастливчику свои карты. Три карты одной масти назывались «молодка», но требовали своей очереди хода. Час они играли на вылет, подсчитывая очки. Косой внимательно осмотрел компанию картёжников. Старшему было двенадцать лет, а младшему восемь. Ему — девятнадцать.

— Только фраера гоняют порожняк, а правильные пацаны играют на деньги!

Правильными пацанами были все, и игра развернулась с новой силой. Гришка обыграл всех за двадцать минут.

— Есть Бог! Есть Бог! — приговаривал он, хлопая картами по столику, после чего, довольно ссыпая мелочь в карман, деловито объяснил восьмилетнему Серёге, проигравшему рубль:

— Завтра принесёшь! Карточные долги священны!

Вернуть рубль так и не удалось. Ночью Косого забрала милиция за соучастие в грабеже на соседней улице. В Москву он не вернулся, став главой религиозной секты где-то в Сибири. Обманывать больше никого не пришлось, так как члены организации несли ему всё сами: еду, одежду, деньги, слушая почтенного бородатого мужчину, рассуждающего о грехе и нравственной жизни.

Но то было в детстве. А это предсказание близкой смерти? Странный, холодный взгляд гадалки как будто пронизывал насквозь, ввинчивая в сознание обречённость конца. Сергей Иванович услышал, как в голове у него кто-то засмеялся и сказал:

«Скоро, очень скоро ты умрёшь!»

Мужчина в это время проходил под большой аркой между домами. Людей не было, и он вздрогнул, когда перед ним внезапно появились два человека. Прохожие были небриты и небрежно одеты. Один, верзила с косым глазом, сразу встал сбоку, а второй весело попросил закурить. Это был явный повод для грабежа, не имеющий теперь никакого значения.

— Я сегодня умру или завтра, — спокойно сказал Сергей Иванович встречным браткам.

У бокового здоровяка косой глаз вдруг стал нормальным. Кулаки разжались.

— Слышь, я на мокруху не подписывался, — угрюмо сказал он своему подельнику. Замер и желающий покурить. Весёлость пропала, и нож доставать не хотелось. Странный, спокойный взгляд встречного лоха почему-то пугал, надо было быстро уйти.

— Ты, мужик, иди по своим делам. Мы же тебе ничего не сделали. А курить нам уже не хочется!

Они быстро, как тени, прошли мимо, а приговорённый гадалкой к смерти тихо и не спеша пошёл в сторону леса, в конце Новокосино.

Длинная автомобильная дорога обычно была свободна. Каждые пять-десять минут по ней в разные стороны проезжали два маршрутных городских автобуса. Он начал переходить дорогу по направлению к лесу, не заметив быстро приближающийся большой чёрный автомобиль. Для человека, ожидающего в любой момент смерти, событие не страшнее укуса комара. Водитель посигналил заранее, потом резко с визгом затормозил и остановился.

День не удался с утра, и Паша Котов был зол на весь свет.

Жена нашла записанный телефон любовницы и устроила истерику. Тёща, поедая сырники со сметаной, которые она принесла с кухни на тарелке, сразу поддержала в скандале свою дочь. С ненавистью глядя на цветущего, стокилограммового зятя-спортсмена, Нина Ивановна внесла свою вескую лепту в семейный спор:

— Собачиться хочешь? Да я тебе!..

Она зло надкусила вставными железными зубами последний сырник, разжевала и снова укусила вторую половинку творожного жареного кругляша. Зубы были большие, светлые и блестящие, и Паша сразу почувствовал внезапную слабость, как будто его уже схватили металлическими протезами за горло. С тёщей шутки были плохи. Первый муж поварихи железнодорожной столовой был посажен, с её слов, за побои и грубиянство. Второй с ней развёлся, оставил всё имущество и старался не попадаться ей на глаза в небольшом подмосковном городе. Проведать дочь она приезжала часто, к радости внучки-пятиклассницы и страху хулигана Сидорова из параллельного класса, которого она обещала задушить, если он ещё раз обидит Танечку. Большая пятидесятилетняя женщина с девочкой нашла трёх подростков в соседнем подъезде. Двоечники курили наркотики. На что ей пожаловалась внучка неизвестно, но заведующая производством быстро подошла к обидчику, ловко и опытно взяла его своей рукой за горло, как тушку курицы перед разделкой в мясном цеху. Впервые в жизни хулиган Сидоров понял, что такое сила и ненависть и как легко задушить человека.

— Если ещё раз внучка на тебя пожалуется!...

Повариха недоговаривала вид и размер карательных санкций, но противнику всегда и всё было понятно. Испугались и два приятеля хулигана, на каком-то подсознательном уровне решившие, что не стоит оскорблять женщину с большим загорелым лицом и крепкой, широкой фигурой.

— Я, я пошутил, я больше не буду, — то ли прошептал, то ли прохрипел молодой балбес. О сопротивлении не могло быть и речи. Она протёрла его спиной стену и отпустила подростка. Молча взяла внучку за руку и вышла с ней из подъезда. Дома дочь нервно вскочила с дивана.

— Мама, может быть скандал!

Зять сидел с каменным лицом. Дочь ему ничего не говорила. Женская солидарность!

Пожилая женщина уверенно придвинула к себе блюдо с салатом, переложила в тарелку несколько нарезанных кусочков огурцов, аппетитно захрустела.

— В обиду вас никому не дам!

Выяснять отношения с женой не могло быть и речи.

У неё такой союзник! Голова пылала огнём. Котов готов был разорвать всех. Нервно сигналя, он обгонял все машины на своём пути. Серая лента асфальта стремительно летела под колёса его большого джипа, рычащего сильным двигателем. Показавшийся вдали на дороге пешеход переходил трассу предельно медленно. В том месте пешеходного перехода не было, и затаённая неприязнь любого водителя к любому пешеходу вспыхнула в Паше ярким пламенем. Человек должен остановиться и пропустить машину либо быстро перебежать свой участок пути. Пешеход не сделал ни того, ни другого, спокойно перемещаясь по полосе движения Пашиного автомобиля. Ну, придётся воспитывать! Коротко, но убедительно. Шофёр снял с верха салона деревянную бейсбольную биту и нажал ногой на педаль тормоза.

Сергей Иванович дошёл до пешеходной дорожки и, услышав резкое мужское «Подожди!», остановился. К нему шёл молодой, широкоплечий мужчина с деревянной палкой для битья людей.

— Нарушаем? — для приличия спросил мастер спорта Котов. Далее должны были последовать удары по ногам, рукам, мягкой части так некстати встреченного человека. Обычная практика на окраине Москвы.

— Мне сегодня умирать, или сейчас, — равнодушно ответил пешеход.

Паше показалось, что на него вылили ведро холодной воды. Голова, пылавшая гневом, отключилась от всех мыслей, а рука с битой бессильно повисла вдоль тела. Поднять её он не мог, ничего не мог и сказать. Парализованный язык беспомощно застрял во рту. Словно в тумане, он медленно повернулся к своему железному коню. Осторожно и тихо положил руки на руль, а ноги поставил на педали.

Машина на малой скорости поехала дальше в сторону поворота, до кольцевой дороги. В себя он пришёл только на Носовихинском шоссе.

— Привидится же такое! — пробормотал он, вытирая холодные капли пота со лба.

Иван-Глоток и Сеня-Святая рука вдвоём сидели на лавочке около леса. Утром они распили большую бутылку портвейна, и поэтому весь наступивший день стал весёлым, светлым, без всяких проблем. Мягко шелестела листва, ласково зеленела трава около большой тёплой деревянной скамьи. Ивану Медведеву врач категорически запретил употреблять спиртные напитки.

— Доктор, ну хоть глоток-то можно? — жалобно спросил пациент.

Врач посмотрел на большой, красный с фиолетовыми прожилками нос. Выступившие на глазах суровые мужские слёзы говорили без слов и молодой медик смягчился.

— Не более двадцати градусов, и один глоток, — подавленным голосом ответил он больному, чувствуя, что совершает должностное преступление.

Большой глоток, не отрываясь от горлышка, опорожняет ровно треть бутылки. Об этом знали все пьяницы Новокосино, и Медведева так и прозвали Иван-Глоток. Семён Задорожный, пенсионер и инвалид, был уважаемым человеком. Нервное расстройство, усугублённое алкоголизмом, проявилось у бывшего слесаря механического завода необычным способом. У него всё время дрожала правая рука, наводя необъяснимое мистическое уважение на многочисленных собутыльников.

И хотя один спившийся семинарист как-то сказал, что трясущаяся рука — расплата от провидения за многолетние кражи болтов, гаек и остального перечня продукции завода, которую можно было быстро продать и купить выпивку, ему никто не поверил. А Сеню почтительно прозвали «Святая рука».

После двух стаканов сладкого креплёного вина рука почти не дрожала, и Задорожный вспоминал свою прежнюю трудовую деятельность.

— Прихожу на работу и обязательно должен что-то украсть! А если ничего не украду, то прямо плохо мне — и голова болит, и всего ломает!

Глоток согласно кивал головой. В рабочей среде никто не говорил о социалистическом соревновании, но все дружно расхищали государственную собственность. Темы разговоров были исчерпаны с утра, при открытии бутылки с вином, и проходивший мимо знакомый мужчина с их двора вполне подходил для бесед и приятного времяпровождения. Они, не сговариваясь, замахали ему руками, приглашая мужика к себе в компанию довольных жизнью людей. Приглашённый грустно улыбнулся, сел на край скамьи.

— С утра-то похмелялся? — заботливо спросил Иван-Глоток, доставая из сумки литровую бутылку, в которой оставалось граммов сто тёмно-жёлтого, пахнувшего виноградом и спиртом вина. Поступок истинно царский по величию и доброте! Вот так, за здорово живёшь, дать прохожему допить из своей бутылки?!

Сеня Задорожный великодушно молчал, с гордостью вспомнив о своих дворянских предках.

«Третьего не дано!» — говорили в древнем Риме граждане, принимая нужное решение.

«Третьим будешь?» — повсеместно звучало в городах и сёлах.

Прохожий допивать портвейн не стал, негромко сказав, что он сегодня умрёт. Сначала приятели не поняли, в чём дело.

— Скушай стаканчик, так и умирать веселее, — парировал Сеня Святая рука, протягивая ему мятый пластмассовый стакан. Мужчина был трезвый, без синдрома похмелья. Он был спокоен, и Сенина рука снова задрожала.

— Когда умрёшь? — спросил он скорее машинально, чувствуя, что трезвеет каждое наступающее мгновение жизни.

— Сегодня! — тихо ответил прохожий. Пить он не стал и к стакану не притронулся. Глоток почувствовал холод в животе. Как тогда, давно, когда работники охраны поймали его с ворованным набором инструментов.

Все неприятности в жизни начинались с этого проверенного годами чувства. Жизненный опыт неоднократно битого собутыльниками человека подсказывал, что в такой ситуации лучше всего молчать. Сеню трясло всё сильнее и сильнее.

И если он умрёт прямо здесь, где они пили вино? Пришёл, сел и умер! Кто же ему поверит!

Глоток состоит на учёте в психиатричке, два раза лежал в больнице, когда объявил себя братом президента страны. Значит во всём виноват будет он, Задорожный! У него же три судимости. За хищение и хулиганство. Будет ещё одна. За убийство. Сеня молчал, а святая рука постепенно переходила в святое плечо и всю правую половину тела.

Сергей Иванович вздохнул и посмотрел вдаль. Там, впереди, начиналось кладбище. Ограды и памятники, казалось, звали своего будущего клиента. Сейчас он пойдёт в сторону вечного покоя, а там будь что будет! Речь к протрезвевшим приятелям вернулась через пять минут, когда фигура их гостя скрылась за кустарниками леса.

— Ну, вообще! — только и мог сказать Глоток.

— Мракобес! — резюмировал трясущийся товарищ, вспомнив далёкие политинформации парткома о сущности международного империализма.

Кладбище встретило обречённого пустыми аллеями, гвалтом птиц в зелёных шапках деревьев. Многочисленные кресты и памятники, казалось, выглядывали из кустов сирени, травы и длинных, высоких цветов, которые называли золотыми шарами из-за их необычного внешнего вида. Сергей Иванович постоял, осматривая аккуратные сухие букеты цветов и венков на могилах и сел на маленькую лавку около артезианского крана-колонки. Тишина. Только ветер шелестел листвой деревьев да чирикали воробьи. Почему-то стало легче.

— Извините, вы не поможете мне принести воды? — услышал он приятный женский голос.

Мужчина повернулся. Хозяйка голоса стояла около него с большой зелёной лейкой для полива. Она приветливо улыбнулась.

Закатанные рукава блузки и подвёрнутые снизу штанины джинсов в сухой земле свидетельствовали о прополке травы и посадке цветов. От работы она раскраснелась, на лице играл румянец, а маленькая прядь волос у виска намокла от пота. Вся её фигура так дышала радостью выполненного труда, что Сергей Иванович не стал рассказывать ей о своей грядущей роковой участи. Он быстро взял у незнакомки лейку, подставил её под трубу, и сильная серебристая струя чистой воды гулко ударила в жестяное днище садового инвентаря. Ограда была недалеко. Мужчина аккуратно и быстро полил две клумбы и зелёный дёрн на длинной гробнице. Женщина засобиралась уходить, сложила лопату и лейку в большую матерчатую сумку, стряхнула пыль с брюк. Одному оставаться не хотелось, и Сергей Иванович неожиданно для себя предложил проводить её до остановки автобуса. На аллее при выходе на поляну они познакомились. Её звали Надеждой.

— Красивое имя! — сказал Сергей Иванович, мне оно сейчас особенно нравится.

Он рассказал про гадания и магический салон.

— Вот оно что! — рассмеялась новая знакомая. — Эзотерика и уровни сознания! А она на вас как-то особенно не смотрела, а руками вот так не делала?

— Да, что-то было! — неуверенно подтвердил он, вспомнив плавные пассы руками госпожи Ольги.

— Гипноз! — весело заключила женщина. Наваждение отступало, мыслей о смерти не было. Подъехал пустой автобус, и они сели в середине салона.

— Мне ехать три остановки, — спокойно сказала Надежда.

— Мне тоже, — обрадованно добавил Сергей Иванович. Ему стало легче, захотелось разговаривать на другие темы, смеяться и рассмешить свою новую знакомую, так быстро и уверенно уничтожившую его страх и парализованную волю. Выходя из автобуса, они веселились оба, «Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать!»

— Вот мой дом! — показала попутчица на двадцатиэтажную башню.

— А вот мой! — весело отозвался он, показывая длинный шестнадцатиэтажный дом.

— Через дорогу этаж восьмой, а окна вон те!

Сумка с садовыми инструментами казалась воздушной, когда они дошли до светлой металлической двери её подъезда. Ох, как не хотелось расставаться, он даже вздохнул. Попутчица внимательно посмотрела прямо в синие глаза.

— Можно погадать правильно, без магии!

— Ваша доброта беспредельна! — вспомнил он комплимент из какой-то старой книги.

Квартира была светлая и просторная. Ощущение чистоты и света усиливалось бежевой мебелью и большим жёлто-красным напольным ковром в зале, где он сел за стол. Хозяйка вышла из соседней комнаты в домашнем халате и с картами в руке. Она ловко перетасовала колоду и предложила сдвинуть гостю несколько карт сверху. Бубновый король снова стоял в окружении малых денег и пустых хлопот. Однако теперь около него оставались дама и туз.

— Ого! — подняла левую бровь гадалка. — Поздравляю, Вас ждёт большая любовь!

— Большая любовь! — повторил он, с нежностью рассматривая лежащие на поверхности стола карты — даму с красным сердцем и такого же туза. Сердце в груди быстро-быстро застучало, как будто навёрстывало холод и оцепенение прошедшего дня.

«Да чего это оно так разошлось?»

Он ладонью погладил левую часть груди, и это не прошло мимо внимательных глаз напротив.

— Рюмочку коньяка?

— Лучше медицинское, и для сердца!

Он пытался шутить. Хозяйка согласно кивнула головой.

— У вас был тяжёлый день, садитесь в кресло. Лекарство я вам сейчас принесу. Поговорим, посмотрим телевизор. Кстати, чем вы занимаетесь в жизни?

Карта на столе была очень похожа на Надю. После лекарства с водой и наступившей сонливости он, вежливо улыбаясь, отвечал на её вопросы, перемежая свой рассказ шутками.

— Ладно, не утомляйтесь, Вам сейчас станет легче!

Она взяла пульт телевизора и села рядом, в соседнее кресло.

И чего он сразу не пошёл на кладбище? В новой знакомой нравилось всё: взгляд, любые движения, фигура. Надя тем временем нажимала кнопки пульта, переходя с программы на программу. На одном канале шёл фильм «Братаны-3», на другом «Мент в законе-5», ещё на одном «Ментовские войны». Недовольно прикусив нижнюю губу, женщина включила «Смертельный удар» и «Битву драконов». Пришлось уйти с кабельного телевидения. На общегосударственном канале показывали «Убить Билла-2». В это же время на другом началась программа новостей.

— Вот и послушаем, — облегчённо вздохнула хозяйка, обращаясь к гостю.

Молодая, обаятельная дикторша приятным мелодичным голосом рассказала о взрыве в шахте, наводнении в Сибири, о неудачном запуске космического спутника. Отдельно был подготовлен репортаж об уничтожении на Северном Кавказе группы террористов. Несколько молодых мужчин, заросших бородами, валялись на поляне перед сожжённым домом. Вздохнув, ведущая новостей перешла к темам о задержании педофилов в детском саду и драке в парламенте. В конце программы, очаровательно улыбаясь, она сообщила, что у слонихи в зоопарке родился слонёнок. Новости большой страны с тысячелетней историей закончились. Далее значилась передача о проведении в Москве парада гомосексуалистов и лесбиянок. Больше проблем в Москве, видимо, не было.

Вздохнув, Надежда выключила телевизор. Гость спал в кресле. Тихо и спокойно, как спит в крепости-укрытии усталый солдат после боя. Беззащитно свесившаяся рука касалась пустого стакана с запахом валокордина, который он аккуратно поставил на пол около себя. Из нагрудного кармана пиджака, висевшего в прихожей, виднелся белый кусочек социальной карты москвича. Хозяйка квартиры быстро достала её, посмотрела фотографию, имя и фамилию владельца и вернула её на своё место. Сергей Иванович, проснувшись как-то внезапно, извинился за свои десять минут небытия. Прощаясь перед входной дверью, он обернулся и, глядя в её смеющиеся глаза, спросил:

— Вы позволите мне позвонить вам?

— Конечно, — отозвалась весело она, — мы же не закончили разговор о влиянии магии на жизнь человека!

— Я обязательно позвоню!

Жизнь наполнялась смыслом. Он понял, что теперь эта необычная женщина будет играть большую роль в его судьбе.

Сергей Иванович ещё раз улыбнулся и слегка наклонил голову, благодаря свою новую знакомую за гостеприимство и гадание.

Она плавно закрыла за ним дверь, прошла на кухню и решительно набрала чей-то номер телефона...

Через час мужчина был дома, после тёплого душа сидел на диване, завернувшись в свою любимую тёмно-зелёную банную простыню. По комнате плыл запах чёрного кофе, сваренного по-турецки. Стакан чистой воды стоял рядом на столе. Жизнь была прекрасна!

«Позвоню ей через три дня, приглашу в ресторан. Недалеко открылся новый, китайский. Хотя нет. Соседи говорили, что после открытия ресторана господина Ли в районе исчезли все бродячие собаки, а коты, выпускаемые на ночь погулять, обходят это заведение за квартал! Тогда пойдём в Кусково, в историческую усадьбу Шереметевых. Там сейчас выставлены столовые сервизы Наполеона. Рядом с музеем есть хорошее кафе с шампанским!»

Чёрный кофе был крепкий, вода холодная.

«Интересно, что она сейчас делает? Наверное, стирает. Женщины любят стирать!»

Но Сергей Иванович ошибался. Надежда не стирала. Ей только что позвонил её брат, сотрудник московской милиции, и она с удовольствием слушала подробную автобиографическую справку о своём бубновом короле.

Так, не судим, на учётах не состоит. Работает, понятно. Разведён. Ясно-ясно. Да, верно. Нормальный, обычный человек. Спасибо, братец, жене от меня привет!

Она положила трубку, чему-то улыбнулась, достала карты из кармана халата и аккуратно убрала в шкаф разноцветные карточки. Первые впечатления самые верные. Новый знакомый сразу понравился ей, когда ещё тихо, с задумчивым видом подходил к кладбищу.

Конечно, кладбище не совсем удобное место для знакомства. Там нет суеты и спешки. Человек предстаёт таким, какой он есть на самом деле. Странно, но женщины в этом печальном месте всегда кажутся красивее, а мужчины благороднее и умнее. Трудно объяснить изменения в человеке среди могил и памятников. Наверное, ушедшие люди на прощанье призывают нас быть настоящими, быть лучше и передать эстафету человечности другим, сменяющим нас в хороводе вечного движения жизни.

Медовые водопады

Они почти не разговаривали последние три дня. Срок путёвки в санаторий подходил к концу. Большие корпуса серого ещё сталинских времён санатория министерства тяжёлого машиностроения, со статуей первого наркома около лечебного корпуса, отображали всю мощь и величие бывшей империи, рухнувшей от бремени вооружения и непосильно тяжёлой идеологии. Но санаторий был хорош своим местом расположения на горе, в знаменитом Кисловодском парке, около долины роз и различных пешеходных маршрутов, уходящих то вниз, к нарзанной галерее, то далеко вверх к серпантинам дальних, с запахом травы и цветов, гор.

Серов старался лишний раз уходить в парк, жена читала в номере книги или сидела на скамейке около фонтана и клумб разноцветных пионов, роз и египетских ирисов. Её раздражение, вызванное отказом мужа уехать в Америку к успешной дочери, вышедшей замуж и разбогатевшей, только усилилось здесь, в санатории, где она отдыхала ещё в юности, с родителями.

Вот и в этот раз Нина Антоновна, только что вышедшая на пенсию, уговорила мужа, до этого ни разу не отдыхавшего на Кавминводах, приехать в этот райский уголок, где так любили отдыхать её родители высокопоставленные ответственные работники бывшего союзного министерства. Она надеялась, что муж в новой комфортной обстановке, отдохнувший от столичной суеты, изменит своё решение, высказанное в диалоге с ней в день отлёта в Минеральные Воды.

— Что тебя здесь держит? Твоя пенсия? Она ничтожна! Там у тебя будет всё! Сергей, подумай, мы так помогли дочери и мужу наладить бизнес, что вправе рассчитывать на спокойную, обеспеченную жизнь в Соединённых Штатах.

В семейный бизнес дочери и его расширение было вложено действительно много. Супруги Серовы продали особняк с земельным участком под Москвой и квартиру родителей Нины Антоновны, большую советскую четырёхкомнатную квартиру, около одной из центральных станций городского метро.

Серов отказывался уезжать. Америка была далеко, на другом конце земного шара. Он спокойно отвечал жене:

— Если бы в Европу, в Германию, то я бы поехал, она рядом, я там в армии служил, в ГДР, видел много городов: и Берлин, и Дрезден, и Магдебург! Мне шестьдесят один год. Старых людей, как и старые деревья, нельзя пересаживать с одной почвы на другую! Они просто засохнут и должны расти там, где росли всю жизнь!

В спокойных, с улыбкой, доводах, приводимых мужем, была своя правда, и Нина Антоновна это понимала. От окончательного разрыва отношений и развода спасал только лёгкий характер Серова, который с юмором мог парировать доводы жены и на весёлой ноте прекращать любой серьёзный спор.

Тогда, очень давно, в институте, в студенческой среде именно этим весёлый, добрый провинциал, бывший солдат, смог понравиться красивой, рафинированной москвичке Нине, часто привозимой в институт на служебной чёрной «Волге» отца. Он был старостой их учебной группы, немного старше сокурсников, и отличался от столичных мальчиков-студентов, вчерашних школьников, мечтавших после окончания института остаться в Москве, устроиться на работу в министерство и выгодно жениться. С таким юношами, детьми сослуживцев, её несколько раз знакомила мать. Ребята были правильно-умны и вежливы, но не настолько, чтобы скрыть своё разочарование от вида её несколько полноватой фигуры — следствие занятия музыкой и чтения художественной литературы. Мальчики вежливо разговаривали о Ремарке и последних музыкальных новинках, обещали позвонить, пригласить в кино — и пропадали. Староста студенческой группы был спортивен, играл на гитаре и долго мог рассказывать о красивой стране Германии, где в городе Потсдаме стоит памятник географическому центру Европы — атлант, держащий на плечах земной шар. О дворце Сан-Суси с его беседками, павильонами, зеркально-паркетными полами и картинами. Когда Нина рассказала об отношениях с двадцатитрёхлетним сокурсником, мать возмущённо замахала руками.

— Ни в коем случае! Он же провинциал, и ему нужна столичная прописка!

Отец, суровый заместитель министра, задумался, а потом предложил дочери привести будущего жениха домой для знакомства. Сергей понравился её родителям. Он не пил спиртных напитков и не курил, прошёл армию и работу в родном совхозе Воронежской области, где жила его большая семья, состоящая из отца, матери и двух сестёр. Сергея проводили до порога, после чего они собрались в большом кабинете.

— Подумай, дочка, парень он серьёзный, — веско сказал отец, — и тебя любит!

Мать поджала губы и промолчала. Парень действительно был скромный и хорош собой, пусть дочь решает сама! Через год они поженились. На свадьбу был приглашён министр, друг и начальник отца невесты. Мать Нины Антоновны стеснялась новых сельских родственников, одетых в провинциальные чёрные костюмы и туфли. Отец жениха волновался, он никогда не был в рыцарском зале столичного ресторана «Прага» и вытирал платком худое загорелое лицо. У матери жениха, кроме обручального кольца и небольших серёг в ушах, не было никаких женских украшений. Министр, седой пожилой мужчина, почти ничего не пил и в середине шумного застолья разговорился с отцом Сергея. Гости притихли после вопроса: а кем он работает?

Отец смотрел спокойно на человека, лично знакомого с руководителями страны.

— Я комбайнёр, убираю хлеб с полей!

Министр протянул ему руку, пожал её и предложил тост за отца жениха, за человека труда и земли.

Кто-то захлопал в ладоши, его поддержали. Через минуту весь стол стоял и аплодировал, приветствуя воронежского комбайнёра из широких золотых пшеничных полей России.

Главный почётный гость свадьбы вспомнил свою бедную молодость, когда он, инженер, днём работал на заводе, а вечером подрабатывал слесарем в домоуправлении. Как не хватало денег на содержание двух маленьких детей, и он экономил на одежде. Много чего было в его жизни, пока он не сел в министерскую «чайку», которая стала отвозить его на работу в центр Москвы.

Министр обнял своего нового знакомого механизатора сельского хозяйства за плечо, и они разговаривали о жизни, о детях, обо всём, о чём могут поговорить двое взрослых серьёзных мужчин.

Эта свадьба и тёплое отношение «самого Виктора Павловича», как почтительно отзывались о министре все гости, во многом предопределило дальнейшую свадьбу Сергея Серова. Он был терпелив, как все крестьяне, спокоен, работу выполнял добросовестно, не торопясь на большую деревенскую дачу жены на берегу подмосковной Истры.

— Почему ты так поздно приезжаешь домой? — недовольно спросила его молодая жена.

Сергей виновато развёл руками и стал убеждать свою красивую рассерженную супругу:

— Ты же знаешь, строим форсированно, но качественно. И то нужно, и это нужно!

Она не поверила и уточнила у отца. Тот подтвердил слова мужа.

— Сейчас у них много работы, план работы жёсткий. Твой Сергей на хорошем счету у руководства, всё правильно!

Но какая весёлая жизнь началась, когда они смогли вступить в жилищный кооператив и через год въехали в свою собственную двухкомнатную квартиру пятиэтажного дома на окраине Москвы. В те годы покупать квартиры было нельзя, также запрещено было строить личные дома более одного этажа в высоту. Поэтому человек, имеющий в своей личной собственности московскую кооперативную квартиру, входил в число тех, кому в жизни повезло. А раз тебе повезло, то будь весел и смотри на жизнь легко! Так же думали и соседи по дому молодой семьи Серовых, у которых только что родилась первая девочка. Дочь заснула, и Нина за столом на кухне перебирала детские вещи для стирки. Был полдень душного московского лета, и окно её квартиры было открыто. Молодая мать увлеклась, и представьте себя на её месте, если в ваше окно третьего этажа вдруг заглядывает молодой чеченец и спрашивает:

— Здравствуйте, это какой этаж?

От сердечного приступа её спасло то, что она раньше видела его и помнила, что этот сосед живёт на пятом этаже.

— Это третий этаж! — еле смогла ответить Нина.

— Извините!

Он полез выше, за окном виднелись его ноги в узких модных брюках, через мгновение оттуда донеслось:

— Двери захлопнул, а балкон у меня открытый!

Казбек был гордый человек и всего в жизни добивался сам. Сам с отличием окончил школу в Ачхой-Мартановском районе Чечни, сам поступил и окончил Политехнический институт в Москве. Жена с детьми уехала к родственникам в горы. Уходя на работу, он захлопнул дверь квартиры, оставив ключи на столе. Ломать новую красивую деревянную дверь не хотелось, пьяный слесарь из домоуправления мог открыть дверь только вечером. Просить никого о помощи Казбек не хотел и поэтому спокойно, как большая ловкая кошка, полез по балконам и жёлтым газовым трубам с первого, нижнего этажа на свой пятый. На четвёртом этаже жила супружеская пара. Отставной военный с женой. Он всегда, на всех собраниях и сборах жильцов представлялся:

— Я полковник, а это моя жена!

Полина, жена полковника, была рыжеволосая, с пышной грудью и очень скандальным характером буфетчицы привокзального ресторана, где она работала, пока не встретила офицера, который после отставки перевёз её в Москву. Женщина была общительной, с соседями в хороших отношениях, но ругались они с мужем часто и громко, к весёлой потехе жильцов всего подъезда.

— Ты мне всю жизнь загубил! — кричала мужу тётя Полина после третьей рюмки водки, когда солёная капуста и жареная картошка с мясом были почти съедены.

— Молчать! Молчать! — строго приказывал жене старый полковник.

Слыша всё это, Казбек даже не стал отдыхать перед последним рывком домой. Он быстро подтянулся на руках, упёрся ногой в газовую трубу и перелез на свой балкон. Это восхождение по балконам дома, кроме Нины, видели и две пенсионерки, сидящие в тени деревьев около подъезда. Через несколько дней об этом заговорил весь дом.

Однако рекорд и лавры смелого человека через пять месяцев молодому инженеру с пятого этажа, забывшему ключи дома, пришлось разделить с таким же молодым прорабом Петром, который проживал на первом этаже с женой, детьми и злой тёщей.

Пётр относился к категории мастеров «золотые руки» и умел делать всё. Поэтому, когда председатель кооператива пожаловался ему на плохое водяное отопление, он, не задумываясь, ответил, что проблема в воздушной пробке, которая мешает циркулировать тёплой воде по всей системе дома. Вместе с председателем они осмотрели схему отопления и вычислили, что пробка могла образоваться на пятом этаже второго подъезда дома. Они оказались правы. Хозяйка квартиры, ещё не старая работница сферы обслуживания с цепким, внимательным взглядом, сразу впустила в квартиру председателя кооператива и симпатичного соседа с первого этажа для спуска воды и воздуха из своей тяжёлой чугунной батареи в центральной комнате. Немного погодя, когда председатель за столом составил акт для правления, она попросила Петю починить кран в ванной комнате. Так они и познакомились. Как дальше и как долго развивались их отношения, неизвестно, но спустя какое-то время, вечером, жена Петра поднялась и уверенно позвонила в дверь пятого этажа, где проживала одинокая соседка. Звонок не работал, и звуки резких и тяжёлых ударов в дверь заполнили тишину подъезда кооперативного дома. Медсестра хирургического отделения не шутила и настроена была решительно и грозно.

— Открывай, открывай, я знаю, что он у тебя, открывай... — далее было добавлено много чего такого, что впоследствии сосед по лестничной площадке, постоянно нетрезвый автослесарь Арушанов, на все нетерпеливые и страстные расспросы соседок по дому, как-то странно улыбался и неопределённо отвечал:

— Симфония!

Он всегда выражался ёмко и кратко, вызвав своим лаконизмом восхищение даже у следователя, который расследовал факт недостачи и хищения продуктов питания в депутатском зале Курского вокзала Москвы. На вопрос майора, пила ли французский коньяк по утрам заведующая залом, отвечал вежливо:

— Освежалась!

Но теперь он наблюдал в дверной глазок за крупной фигурой медсестры и ждал, что будет дальше.

В этот раз Нина была на балконе, доставала из шкафа стеклянные банки с солёными огурцами для салата. Известно, что прыгнуть в окно с пятого этажа невозможно, и Пётр аккуратно спускался по балконам с пятого этажа на первый. Нине снова чуть не стало плохо, как в случае с Казбеком.

— А вы не упадёте? — только и могла сказать она, видя, как мужчина, аккуратно балансируя ногами, подвис на четвёртом этаже.

— Ничего, не волнуйтесь! — вежливо ответил ей новоявленный альпинист, перебираясь на балкон третьего этажа. Он спустился до второго этажа, спрыгнул на землю и не спеша пошёл в свою квартиру показать тёще свой своевременный приход с работы домой и ошибку жены, устроившей скандал с незнакомой посторонней женщиной, живущей на пятом этаже. Они прожили в этом доме много лет, пока Серов не стал директором крупного треста и они не переехали в загородный дом с садом и бассейном, где так любили купаться обе дочери.

Времена изменились, трест стал акционерным обществом, работы стало больше, как и денег, и Серовы смогли позволить себе отправить одну из дочерей на учёбу в Америку, где она вышла замуж. Она изменилась, сильно похудела, два раза приезжала в Москву и очень просила родителей уехать вместе с ней, обещая быстрое получение вида на жительство — у мужа были большие связи. Нина Антоновна настаивала, Серов отказывался, они не ругались, но холодная стена отчуждения росла и расширялась, заполняя повседневную жизнь, быт и так давно сложившиеся хорошие, спокойные отношения людей, проживших вместе больше тридцати лет.

С женской мстительностью Нина Антоновна пыталась вспомнить все обиды от мужа, ей хотелось обосновать их будущий разрыв отношений.

Как учёный и преподаватель вуза она знала, что в любой науке главное — собрать факты и обобщить их до нужного вывода. Здесь же обобщать было нечего. Серов всю жизнь работал, не пьянствовал и не обманывал жену. Он вёл себя так, как его родной отец, всю жизнь проработавший трактористом, а потом комбайнёром в воронежском совхозе. Мать Серова, учительница начальных классов сельской школы, никогда не ругалась с отцом — не было повода, и только старые яблони их сада могли рассказать один случай ссоры нервной беременной молодой жены со своим уставшим, запылённым от земляных работ мужем.

После завтрака Серов и Нина Антоновна вышли в холл и подошли к сидящей за столом женщине в окружении рекламных буклетов, плакатов и афиш с фотографиями артистов, концертов и различных экскурсий.

«Медовые водопады» — прочитал Серов надпись над красочной картиной скалистых горных круч, с высоты которых низвергался белый поток воды в бурную горную речку, петляющую среди высоких острых камней. От картинки веяло такой свежестью прохладной горной реки, что он не удержался и повернулся к жене, рассматривающей афишу концерта Ирины Аллегровой.

— Нина, как тебе эти Медовые водопады?

Экскурсовод оживилась, она достала прейскурант и развернула его перед мужчиной.

— Посмотрите, какая прелесть: рядом с Кисловодском и стоит недорого. В дороге вы не устанете, а красота какая!

— А почему они называются Медовыми? — спросила жена. Ей тоже было скучно, и на концерт идти не хотелось.

— Из-за воды и природы, — сразу ответила женщина, — вода чистейшая, с гор — пить можно, воздух чудесный. Вообще не пожалеете, как раз на завтра имеется два билета!

Скуку последних дней хотелось как-то скрасить, и Серов достал свой бумажник:

— Давайте!

Она радостно кивнула головой, отрывая два розовых билета и прибавляя к ним небольшой рекламный буклет с цветными фотографиями горной дороги среди голубых утренних гор.

Маленький автобус с пятнадцатью туристами не спеша выехал за границу города.

Экскурсовод, ещё не старый мужчина, бывший учитель, пропустив пустые здания неработающих предприятий, сразу перешёл к описанию села Учкекен и большого поля:

— Бывшая площадка известного конезавода...

Лошади и сейчас, впереди и сбоку от автобуса, возили туристов, в основном молодых женщин, радостно и гордо восседавших на мягких кожаных сёдлах.

— Приехали! — объявил водитель. — Дальше пешком!

Автобус остался на стоянке, а группа туристов обошла большой холм и кругами стала спускаться к берегу горной реки.

После третьего поворота по пути вниз они услышали шум воды и увидели два водопада высотой до двадцати метров, падающих с огромной скалы противоположного берега бурной и быстрой реки. На берегу было большое кафе и музей, аккуратные деревянные беседки нависали прямо над берегом реки, куда можно было спуститься по извилистой лестнице, чтобы походить около воды, а потом по мостику перебраться на противоположную сторону, встать рядом с водопадами или за ними, в пещере, и сфотографироваться на далёкую память, когда ты был такой молодой, сильный и смелый, что не боялся диких красот горной природы.

Экскурсовод обвёл рукой панораму гор, водопадов и зелёных маленьких горных кустов и деревьев. Слова были не нужны. Водопады говорили сами, показывая себя во всей своей вечной красоте. Они наполняли воздух шумом, какой-то особенной земной радостью, пьянящим холодным, свежим воздухом и запахом цветочного мёда. Это пахли мёдом кусты и цветы на горе, орешники и фруктовые деревья. Сладкой патокой струилась вниз горная вода с пеной, брызгами и водоворотами у больших камней.

— Здесь можно пить чай без сахара, — тихо сказал пожилой экскурсовод.

— Это идея! — поддержал его Серов.

Он обратился к восхищённо-молчащей жене:

— Нина, вот та беседка прямо над рекой нам очень подойдёт для чаепития!

Он посмотрел на ровесника-экскурсовода и добавил:

— Приглашаем вас за наш стол!

Экскурсовод смущённо поблагодарил. Он кратко попросил группу туристов не переходить на другой берег, как это делают неорганизованные туристы, и ни в коем случае не становиться под струи водопадов, которые только на внешний вид такие лёгкие и весёлые.

— Походите около берега, зайдите в кафе, здесь хороший чай и пироги, спиртное желательно не пить — горы есть горы! Через час мы уезжаем назад!

Люди разошлись. Часть туристов спустилась вниз, к воде, две пары сели в соседнюю беседку с видом на водопады и махнули рукой официанту, молодому парню в белой куртке. Жена выбрала себе место с видом на реку и горы. Серов с экскурсоводом сели по бокам стола.

— Чай, только чай, — предупредительно поднял он ладонь руки. Они разговорились непринуждённо и быстро, с той курортной лёгкостью отношений, когда человек становится на отдыхе спокойнее, отходя от суеты повседневной жизни с её проблемами, борьбой и столкновениями интересов, раздражающими бытовыми мелочами.

— Долго учительствовал в школе, потом пенсия. Дома сидеть скучно, вот и пошёл в экскурсоводы. Кисловодск — моя родина.

Он отпил глоток чая, посмотрел на растущий на другом берегу орешник и продолжил:

— Красивый город. Он, как и эти водопады, вечен!

— Хорошо, что его пощадили и революция и Вторая мировая война, — сочувственно сказала Нина Антоновна, — в центре всё старинные дома, а в парке есть деревья, которым по двести лет!

Мужчина повеселел, с симпатией посмотрев на свою коллегу — преподавателя института. Тема ему явно нравилась своей необычностью.

— Во время гражданской войны в город вошли красные, но расположение города в тупике горной долины, с одним входом-выходом оказало им плохую услугу. Были и другие пути отхода, через горы, на лошадях, но не всем такой путь подходит, да и проводников у них не было. Сразу за красными в Кисловодск пришли белые.

Красные заняли Нарзанную галерею, в её окна и двери выставили пулемёты и заняли круговую оборону. На войне как на войне!

— В этом памятнике архитектуры, построенном европейцами, — ахнула от удивления Нина Антоновна, — с мраморной статуей Венеры и фонтаном, с тремя видами нарзана в арках и христианской часовней в углу? Это немыслимо!

— Мыслимо! С их точки зрения всё было объяснимо! Это была не их культура.

Экскурсовод грустно улыбнулся и посмотрел на Серова, который внимательно слушал лекцию, которая никогда не рассказывалась отдыхающим курортникам.

— Красные ничем не дорожили, в их песне есть строки: «...весь мир насилья мы разрушим до основанья». Белые знали, что галерея не выдержит боя. Они удивились и, пожалев всю эту красоту, просто предложили «бойцам революции» уйти из города, обещая, что не будут по ним стрелять.

Так и получилось. Галерея и город уцелели.

Он замолчал и вдруг тревожно посмотрел на один из водопадов. К нему сбоку, по каменистой гряде поднимались две женщины в светлых шортах, соломенных шляпах от солнца, с фотоаппаратами руках. С ними была небольшая девочка-подросток с пакетом в руке и в такой же соломенной шляпе, в тёмных очках. Он нервно показал рукой супругам Серовым на эту беззаботную женскую тройку.

— Вот посмотрите, ну разве так можно: без инструктора, без сопровождающего, да так легкомысленно подняться к самой площадке под водопадом?! Типичные дикие туристы, приехали сами и самостоятельно всё осматривают! Ничего не боятся, потому что не понимают!

Он сокрушённо покачал головой. Серов предположил, что, наверное, они здесь не первый раз и поэтому так уверены в себе!

— Возможно! — с долей сомнения в голосе ответил экскурсовод. Официант принёс блюдечки с мёдом, аккуратно поставил перед посетителями кафе.

— А во время Второй мировой войны, не помню, немцы были в Кисловодске? — спросил Серов.

— Были, комендант расположился в санатории «Красные камни», на горе в парке. В начале июня в нашей местной газете были опубликованы воспоминания старого ветерана, жителя города, о немецкой оккупации Кисловодска. Вся торговля и общественное питание были в руках грузин, которые окружили захватчиков таким гостеприимством и весельем, что немцы удивились. Шашлыки, песни, музыка, нарзан! Прибавьте сюда услуги различных санаториев — немцы попали на курорт!

— Странно, — удивился Серов, — за такое сотрудничество с врагом Сталин обычно выселял целые народы!

Экскурсовод улыбнулся странному калейдоскопу исторического прошлого страны.

— Не мог же он выселить грузин, людей одной с ним национальности! — он помолчал и добавил: — Да и приход наших войск торговцы и шашлычники встретили так же радостно, с музыкой, вином и жареным мясом!

Нина Антоновна громко рассмеялась, Серов тоже улыбнулся — время всё ставит на свои места и всем даёт свою самую верную оценку. Экскурсовод нахмурился. Он внимательно смотрел на отчаянную женскую тройку, которая добралась до площадки и, весело смеясь, фотографировалась на фоне падающих с высоты тонн воды. Они переходили из одного конца площадки к другому, наводя друг на друга свои фотоаппараты.

Старый учитель допил свой чай. Он отодвинул пустое блюдечко, в котором был принесён мёд, посмотрел на часы и спросил Серовых:

— Вниз пойдём?

— Нет! — ответила Нина Антоновна, — отсюда всё видно, а вода — она везде вода! А что же было дальше?

— После войны мы все сильно удивлялись, что немцы пожалели город! Они, отступая, всё взрывали — было специальное указание их руководства, но Кисловодск остался целым, уцелели даже стёкла в окнах домов, — он пожал плечами, посмотрел вниз, где на деревянном полу беседки были рассыпаны маленькие орехи, и с неохотой добавил: — До сих пор некоторые историки спорят о причинах такой гуманности врага. И как ни странно это звучит, многие склоняются к тому, что именно грузинское гостеприимство остановило их!

В беседе наступила пауза, только шум водопадов и горной реки могли прокомментировать слова пожилого экскурсовода, так неожиданно показавшего ранее закрытые страницы истории курорта. Он поднялся с лавки беседки.

— Спасибо за чай! Я спущусь вниз посмотреть, как там наша группа, вдруг пойдут вверх, как вон те, трое.

Он махнул рукой в сторону водопадов и стал спускаться вниз по лестнице к шумной и сильной речке, бьющейся между тяжёлых и острых камней.

— Почему ты не хочешь ехать? — снова спросила Серова Нина Антоновна.

Она говорила это весело, в манере мужа. Он молчал, и она продолжила дальше в шутливом тоне:

— Там ты увидишь Ниагарский водопад! Там нет ни белых, ни красных, грузин и немцев! Там всё другое!

— Ниночка!

Серов знал за долгие годы совместной жизни, что жена очень любила, когда он её так называл, она добрела, становилась веселее, и всё раздражение или плохое настроение отступало назад перед нежным словом мужа и любимого человека. Он повторил, шум водопадов заглушил слова:

— Ниночка! Я не против Ниагары. Посмотреть и вернуться. Дочь ведёт жизнь миллионерши, катается на яхте, и я счастлив! Вторая дочь замужем и живёт в Санкт- Петербурге, и я тоже счастлив!

Он не хотел ссориться с женой, но она насмешливо посмотрела ему прямо в глаза, всю жизнь оставаясь дочерью большого мегаполиса, города-космополита.

— Будем скучать по берёзкам?

— Терпеть не могу этот штамп! Берёзы растут везде в Европе: в Польше, Германии и даже во Франции. Пойми, ну был бы я молодой — с радостью уехал бы в другую страну. Но мне ведь уже седьмой десяток лет! Я никого там не знаю, что я буду делать, кроме как купаться в бассейне дома дочери! А у неё и мужа своя семья, свои интересы, я им буду просто мешать, да и ты тоже!

— Я тебя не понимаю — там наши внуки!

— Ниночка! Я постараюсь тебе объяснить...

Он замялся, подбирая доходчивые слова. Здесь, около ниспадающих водопадов, Серов вдруг понял, что нужно сказать своей рассерженной жене.

— Здесь всё моё. И немцы, и грузины — я могу это слушать и обсуждать. Плохо мне или хорошо, но эти водопады, которые я вижу в первый раз в жизни — тоже мои. И вот те женщины с фотоаппаратами...

Он не закончил свой монолог, показывая жене площадку в горах. Девочка-подросток подошла к самому краю, совсем рядом с ней лился с высоты хрустальный столб водопада. Одна из женщин пыталась сфотографировать её на фоне струй воды. Вдруг внезапно большой камень под ногами её дочери сдвинулся и полетел вниз в бурный, похожий на кипяток поток горной реки. Она была не очень широка, не более десяти метров в ширину, сильное течение свободно переворачивало в реке большие пни деревьев, приплывшие откуда-то сверху, из тёмного ущелья скалистых гор. Девочка, не успев даже крикнуть, упала в реку. Серов, не договорив фразу, перепрыгнул через низкую боковую стенку беседки на мокрую землю с пятиметровой высоты. Ещё через мгновение он стоял около речной воды, напряжённо всматриваясь в водяные завихрения течения, вылетающие из-за больших камней поворота реки.

Сначала он увидел соломенную шляпу, которая легко неслась по волнам и вертелась в воде, как заведённая детская юла. Потом и девочку. Она видимо умела плавать, и пыталась подплыть к берегу, но мощное течение било её о камни русла реки, переворачивая в воде, захлёстывало волнами, как будто река, древняя и сильная, жаждала языческой жертвы от людей в легкомысленных шортах и шляпах, которые веселились и фотографировались на её берегах много и много лет.

Серов быстро вошёл в воду по колено, и ледяной холод горной реки сжал, как тисками, живот и сердце.

«Ничего страшного, сейчас всё будет хорошо!» — подумал он и, стиснув зубы, бросился в воду, рассчитав момент, когда она будет проплывать мимо него. Течение закрутило, но он успел схватить девочку за рубашку и, подтянув её к себе, изо всех сил загрёб свободной рукой и ногами к берегу. Вода швырнула их, как два резиновых мячика, сильно ударила его спиной и головой о большой донный камень, и у него потемнело в глазах. Из последних сил он подгрёб с ней вместе к берегу и вытолкнул её на большие камни, к которым уже бежали люди. Но новая волна, не желая отпускать его на спасительную сушу, вновь подхватила Серова и понесла по течению. Он выбрался из воды ползком после второго удара о лежащий на дне большой кусок скалы. Голова кружилась, и солнце светило как-то неестественно ярко, как будто в лицо ему направили большой армейский прожектор. Внезапно он погас, уступив место чёрной кромешной ночи...

Серёжа встал на поваленное в лесополосе дерево и стал махать отцу руками, привлекая его внимание. Рядом, на пне, застеленном старым чистым полотенцем, лежал обед тракториста, с утра вспахивающего поле, которое они называли «воронья рябь». Ворон там не было, но чернозём цвета вороньего крыла лежал маленькими кусочками и волнами.

Так и прозвали по внешнему виду большой земельный массив, десяток лет лежащий под парами. Серов-старший, оставив трактор в поле, шёл к нему в телогрейке и старых кирзовых сапогах. Он устало сел на поваленное дерево и подставил свои красные натруженные ладони, в которых был кусок мыла, под струю воды из алюминиевого бидона, который аккуратно придерживал сын, поливая отцу на руки. Картофельное пюре с луком, порезанное солёное свиное сало и несколько сваренных яиц отец ел медленно и долго, как обычно едят очень усталые от физической работы люди. Он закрыл глаза, пока сын убирал маленькую кастрюлю с остатками еды в сумку и наливал отцу из старого китайского термоса большую кружку горячего сладкого чая.

— Сергунь, ты чего это приуныл? — спросил его отец, беря чай и осторожно делая маленький глоток.

— Повеселишься здесь! Пока доберёшься до тебя на этом драндулете. Дороги сырые, колёса в земле вязнут!

Сергей недовольно показал в сторону обшарпанного, залепленного грязью велосипеда. Отец молча пил чай. Они были вдвоём в пустынной лесополосе, на краю большого поля, под серым холодным весенним небом. Неподалёку на пашне урчал трактор.

Иван Серов показал рукой на большой клин поля, уходящий в сторону леса.

— До вечера надо закончить, дома буду поздно. Воду мне оставь, у меня закончилась.

Он внимательно посмотрел на Сергея — со старшим, пятнадцатилетним сыном отец был откровенен.

— Осенью, после уборочной, получу премиальные. Купим матери новое пальто, а тебе мотоцикл. Какой тебе нравится?

— Самый красивый — чешская «Ява», — сказал Сергей, вспомнив яркий, красно-белый, никелированный мотоцикл, всеобщую мечту всех парней совхоза.

Отец посмотрел на вспаханное поле, на небо с далёкой тучей и вздохнул: работы сегодня было много.

— Ява дорогая, а младшей нужно новую школьную форму справить. Давай купим «Восход», он тоже хороший, и по нашим дорогам у него проходимость лучше. Договорились?

Сын обиженно молчал. Отец встал и пошёл по рыхлой земле к своему трактору.

Серов смотрел, как он открыл дверцу, чтобы сесть в кабину. И вдруг далёкое воспоминание юности совместилось с настоящим. Сергей понял, что ему за шестьдесят лет, мотоцикл — какой мотоцикл, да он сам может купить отцу любую автомашину, положить его на лечение в любую больницу или купить путёвку в санаторий, но ведь отец давно умер!

Он подбежал к краю поля.

— Батя, батя, подожди! Не уезжай!

Он хотел крикнуть это громко, но спазмы сдавили горло и вместо сильного крика он смог только прошептать эти слова, обращённые к отцу, который уезжал на взревевшем большом гусеничном тракторе куда-то в даль распаханного им большого поля.

Серов снова захотел крикнуть, но смог только что-то негромко сказать и проснулся. Он лежал в больничной палате на первом этаже. Рядом были две пустые, аккуратно заправленные койки. Из окна виднелся небольшой двор с подстриженными кустами сирени, чуть дальше по крыше сарая важно ходил разноцветный петух.

«Где я, почему здесь?»

Болела голова, глаза сделались как свинцовые, тяжёлые, с резью от дневного света. Он пошевелился и с трудом повернул шею.

Рядом на тумбочке Серов увидел стакан воды, покрытый салфеткой, сбоку стоял маленький колокольчик. Он аккуратно взял колокольчик и потряс им.

Мелодичный звон был приятен и достаточно громок. Через минуту в палату вошла пожилая медсестра.

— Ну, молодец! Сейчас врач придёт, а жена твоя поехала в санаторий за документами, скоро приедет!

Она вела себя уверенно, как мастер своего дела, и Серову сразу стало легче и спокойнее в её присутствии.

— Где я? — спросил он медсестру, которая сразу закрыла штору.

В окно ярко светило летнее солнце.

— В сельской больнице, вчера тебя привезли...

Она не договорила — в палату вошёл молодой врач в белом халате. Поздоровавшись, он сел на край кровати и спросил Серова, что его беспокоит больше всего.

— По-моему, голова! — ответил врачу Серов.

— Согните руки, поднимите. Как плечи?

На плече был большой кровоподтёк, но руки и ноги гнулись без боли при сгибании. Врач быстро ощупал живот, слегка надавил на грудную клетку, аккуратно пощупал шею. Он был доволен.

— Кажется, без переломов, но ещё сделаем рентген. У вас сотрясение мозга! Надо попытаться встать, возьмите мою руку!

Серов опёрся на сильную, мускулистую руку врача, голова кружилась, но двигаться он мог. Он сделал два шага от кровати, потом снова лёг. Память возвращалась постепенно, фрагментами, они складывались в общую картину недавнего прошлого.

— А что с девочкой, что упала в водопад?

— У неё перелом руки, увезли в Ставрополь, а с вами жена завтра хочет улететь в Москву, чтобы там лечиться. До самолёта вас довезём, но во Внуково обязательно должна прибыть скорая помощь и отвезти вас в больницу. Направление я подготовлю.

Серов кивнул головой — разговаривать было трудно, он мог только улыбаться.

Жена сидела рядом и читала книгу. Самолёт, казалось, висел неподвижно в голубом чистом небе. Муж спал после успокоительного. Нина Антоновна несколько минут рассматривала его бледное лицо, потом, намочив платок, аккуратно протёрла его лоб, виски и шею — в салоне было душно. Серов открыл глаза. Он лежал в конце ряда кресел на двух смежных местах. В иллюминаторе самолёта где-то далеко-далеко виднелись узкие полоски облаков. От жены тонко пахло духами, и он потихоньку погладил её руку, она поправила ему подушку под головой. Говорил тихо:

— Свежо, как хорошо пахнет, как там, на Медовых водопадах!

— Да, водопады прекрасны!

Нина Антоновна впервые за месяц поцеловала его в щёку, улыбнулась и добавила:

— Когда ты поправишься, мы ещё раз поедем с тобой на Медовые водопады, обязательно!

Он поднёс ладони жены к своим тёплым губам. Она наконец-то поняла его!

— Давай возьмём туда дочь с мужем и детьми, пусть посмотрят на эту красоту, подышат этим воздухом,

У него кружилась голова, и говорить было трудно — все вместе, очень хорошо!

Она слегка погладила его по голове, не желая утомлять разговорами.

— Спи, до Москвы ещё целый час, конечно поедем! Все вместе и поедем!

Он закрыл глаза и задремал. Нина Антоновна отложила книгу в сторону и посмотрела в иллюминатор. Полоска облаков постепенно приближалась. Они были разные — выше и ниже самолёта, освещённые солнцем, как большой небесный водопад, и женщина весело, с интересом всматривалась в них, как в близких и хороших друзей, встречаемых при возращении домой из далёкого путешествия, откуда люди всегда привозят сувениры, новые впечатления и что-то своё, сокровенное в глубинах сердца, позволяющее им любить, быть умнее и добрее в громадном окружающем нас мире.

Жрица любви

До приезда на дачу с большим деревянным домом за городом оставался десяток километров. Серые асфальтовые дороги и поток встречных машин сменил цветной,тихий деревенский пейзаж. Они проехали последний маленький городок области, и светлый джип Олега Перовского с матерью и приглашённой молодой женщиной Наташеймягко поехал по земле утрамбованной сельской дороги.Запахи трав и деревьев через открытые окна наполнили салон машины. Городских ворон и голубей сменили маленькие разноцветные птички, летающие над соседним полем. Они пролетали над крышей автомобиля и, успокоившись, летели прочь от железнойрычащей машины. Веселозаискрилась в лучах солнца маленькая, тихая речкас прозрачной до дна водой.Молодой тридцатилетний мужчина за рулём выключил радиоприёмник, улыбнулся и спросил сидящих рядом и сзади попутчиц:

— Дамы, вы не устали?Мы почти приехали!

Машина въезжала в дачный посёлок бывшего большого союзного министерства. Некоторые владельцы вместо деревянных домов построили кирпичные особняки. Другие достроили вторые этажии расширили бывшие садовыедомики до уровняшироких и удобных сельских домов. Садово-дачный участок супруги Перовские получили давно, специально выбрав место подальше от шумнойстолицы, но с хорошими дорогами — автомобильной и железной. После смерти мужа Вера Георгиевна осталась одна и замужне выходила. Проблему пенсионерки не было. Дочь и сын часто приезжали и помогали маме по хозяйству, облегчая решение бытовых вопросов.Старшая дочь замужем,а вот сын Олег всё никакне мог себе найти жену. Мама взяласьза его личную жизнь основательно и серьёзно. Брачные объявления сразу были отвергнуты, у всех знакомых дочери и внучки замужем либо ходили в невестах. К Наташе из своего пенсионного отдела пожилая женщина присмотрелась давно. Спокойная, вежливая сотрудница с обручальным кольцом на левой руке нравилась тем особенным чувством, когда один человек хорошо понимает другого либо узнаёт в нём свои черты характера и темперамента. Пару раз пенсионерка специально приходила на приём по надуманным предлогам: пересчитать пенсию на предмет получения дополнительной надбавки, получить консультацию по якобы непонятному ей вопросу. Наташа тоже выделяла из числа посетителей свою словоохотливую интеллигентную знакомую, как-то пригласившую её в гостина чай. Дом был недалекоот работы, и она согласилась. Горячие, только что испечённые пирожки с капустой и сладким яблочным джемом аппетитной горкой лежали на большом блюде около самовара.Вера Георгиевна налиласебе и гостьечай, придвинула ей вазочку с вареньем. Разговоро работе как-тонезаметно перешёл на личную жизнь,вечную женскую темуфизического и душевного одиночества.

— Такая молодая, симпатичная и не замужем? — несколько театрально, но внутренне-радостно удивилась хозяйка большой трёхкомнатной квартиры на втором этажевысотного дома. Наташа в ответ процитировала Омара Хайяма, что лучше быть одному, чем вместес кем попало.

— Да, правильно! — согласилась пенсионерка. Всё она так и думала, не ошибаясь в темноглазой шатенке, так уважительно ведущей себя с пожилой женщиной. Вера Георгиевна легко встала, поправила шёлковый халат, расшитый жёлтыми китайскими драконами, и быстро ушла в соседнюю комнату. Она вернулась с небольшим настольным портретом молодого мужчины с русыми волосами и лёгкой улыбкойна свежем здоровомлице.

— Мой сын!

Молодая женщина рассматривала цветную фотографию несколько дольше, чем требуют правила приличия. Лёгкий румянец выступил на светлых щеках, что очень понравилось матери.

— Симпатичный!

Гостья ответила кратко и вежливо, но иногда лаконизм убедительнее любого красноречия, и Вера Георгиевна решилась претворить в жизнь свой давно задуманный план устройства личной жизни любимого сына. Пенсионерка сердечно улыбнулась и предложиласобеседнице:

— Наташенька, а поехали с нами в субботу на дачу. У нас два этажа и места всем хватит. Отдохнёшь от суетной Москвы, а в воскресенье вечером вернёмся обратно. Живёшь ты в соседнем доме, а сын нас отвезёт и привезёт!

Пресекая её волнение и нерешительность, она добавила:

— Сын у меня хороший. Похож на тебя. Такой же порядочный и спокойный. Много работает. Он со мной два раза приходил, ты его видела в коридоре?

— Спасибо, я поеду, — тихо ответила молодая женщина.

Проводив гостью с пакетом пирожков, Вера Георгиевна сразу позвонила сыну на работу и попросила срочно приехать к ней вечером. Теперь она была по-матерински строга и бескомпромиссна.

— Очень хорошая кандидатура для серьёзных отношений.

Была год замужем, развелась. Детей нет.

Сын Олег сидел за кухонным столом и пытался что-то возразить, но она понимающе махнула рукой, что знает заранее все его доводы.

— А тебе молоденькая шлюшканужна? Все твои друзья успели развестись со своими непорочными девами. Иждивенки, по сути характера — содержанки. А Наташа порядочная, работает, самостоятельная. На таких и надо жениться! Тебе тридцать лет! В субботу утром поедемна дачу. Присмотрись, пообщайся.

Она слегка пристукнула сжатым кулаком по столу.

— Хватит! Борщ кушать будешь?

— Буду, — единственным словомответил сын, улыбаясьи радуясь за свою маму-командиршу. Действительно, а почемуне познакомиться? Мама плохого не пожелает. Женщина из соседнего отдела после трёх месяцев общения попросила на ней жениться и стала просить покупатьей дорогие вещи. Повези на море, повези за границу!.. Но когда приходишь в пустую холостяцкую квартиру, то так хочется, чтобы тебя встретил свой, родной человек. Надо ехать и знакомиться!

Дачный посёлок выглядывал из-за деревьевлеса, манил прохладой, сельским комфортом тишины, чистого воздуха, запахами разнотравья и полевых цветов. Узкая улица-дорога терялась между заборами, поверх которых выглядывали фруктовые деревья, кусты сирени и пышная листва вьющегося растения, которое все называли диким виноградом.

— А вот и наша фазенда! — весело объявила через пять минут Вера Георгиевна, когда джип, проехав две улицы, подъехал к большому деревянному дому из бруса под тёмно-красной крышей из металлочерепицы.

Сын открыл ворота, помог обеим женщинам выбраться из машины и аккуратно проехал небольшой двор, устанавливая машину под навесоколо забора. Сухой дом — первый этаж находился высоконад землёй — встретил хозяев и гостью тёплымвоздухом нагретого дерева.Светлая деревянная мебельбыла чиста и опрятна, а старинный оранжевый матерчатый абажур над лампой большой комнаты напоминал далёкое детство или послевоенные чёрно-белые кинофильмы. После необходимых мелких работ, обычно выполняемых дачниками сразу по приезду, Олег повёл Наташу показывать клумбы с цветами, теплицу, финскую баню. Вера Георгиевна села за пианино, и звуки Шопена полились из комнаты на залитую солнцем открытую веранду, дальше во двор, на улицу, затихая в берёзах и густых ветвях елей. Старое пианино вздыхало, иногда проглатывало ноту, сухо отзывалось стуком клавиши на мелодию музыки. Но капризы музыкального инструмента почему-то обрадовали и развеселили всех. Стало уютно и хорошо, как при встрече с давно знакомым другом, весёлым старичком. Наташа качалась в гамаке, читая какой-то журнал. Вера Георгиевна долго разговаривала с соседкой через забор, обсуждая темы удобрений, охраны и текущегоремонта, а Олег установил спутниковую антенну и починил старуюэлектроплитку. Потом они бродили с Наташей по дачному посёлку, и он показывал ей дома известных в Москве композиторов, писателей и артистов. Вечером, после ужина Перовский позвал маму и Наташу на второй этаж дома. Посидеть, поговорить, посмотреть на вечерний пейзаж и вид ночных домов,освещённых разными фонарями или гирляндами небольших лампочек. Молодая женщина весело согласилась. Он уточнил:

— Мама, ты пойдёшь с нами?

— Нет, я посмотрю сериал.

Вера Георгиевна включила телевизор. Деревянная лестница кругом уходила вверх, но перила по бокам были тверды и основательны. Мужчина и женщинапрошли комнату и сели на балконе-лоджии. Позднийвечер переходил в ночь, и где-то в конце улицы замерцал первый дорожный фонарь. Летняя теплота застыла, сменяясь лёгкой прохладой леса из темноты деревьев и земли, укрытой высокой травой.

— Как тихо, все спят? — удивилась Наташа. Олег улыбнулся, объясняя гостье:

— Здесь ложатся спать поздно, а отдых активный. Завтра и мы шашлыков пожарим!

На улице послышались голоса мужчин и женщин. Весёлая компания дружно проходила мимо дома. Зазвучала гитара, и кто-то запел негромким баритоном:

Мой костёр в тумане светит. Искры гаснут на лету.

Ночью нас никто не встретит, Мы простимся на мосту...

Раздался смех, и молодой голос весело позвал всех:

— А пойдёмте чай пить! С малиновым вареньем!

Яркие летние звезды короткой ночи, казалось, были веселы и беззаботны, как окружающей мир загородного отдыха. Они спустились на первый этаж. «Панасоник» бесшумно мигал экраном. Хозяйка дачи заснула в кресле под своё старое снотворное — телевизор.

— Мама вам постелила в соседней комнате,рядом. Сын аккуратно и тихо помог Вере Георгиевне перебраться на соседний диван, потушил свет и включил ночники в комнатах, пожелал спокойной ночи.

— Наташа, если утром захотите, то пойдём вместе к роднику. Все дачники, да и соседнее село там берут чистую воду!

Мужчина ей нравился всё сильнее и сильнее, и она просто ответила:

— Конечно, пойдём!

Деревянный дом в лесунавевал сон. В углу громкотикали старинные часы-ходики, отсчитывая последние минуты уходящего дня. Стараясь не скрипеть, Перовский тихо поднялся на второй этаж. Спать не хотелось. Олег тихо включил приёмник и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз. Света на первом этаже не было, мама и Наташа спали.Весёлая музыка радиостанции сменилась аналитическим обзором, и он быстро заснул под монотонную мужскую речь об экономических проблемах Европы.

Наташа проснулась утром. На стене виселибольшие цветные фотографии. Олег привёз сувениры из Голландии и Франции.Задумчивые парочки стояли у воды канала. Дети на площади кормили голубей. Добродушная собака пыталась лизнуть фотографа. Молодая женщина почувствовала себя как дома. Пенсионерка и её сын стали понятнее, как бывают понятны близкие люди. Она выглянула в окно.

Перовский аккуратно поливал из резинового шланга большую клумбу с цветами в центре двора. Приготовленное ведро и металлический бидон для родниковой воды стояли рядом на земле. Увидев гостью в окне дома, он весело помахал ей рукой и кивнул головой, здороваясь на расстоянии. Наташа, тоже улыбаясь, махнула ему рукой и подумала: «Как хорошо здесь!»

Через некоторое время они вдвоём пошли по дороге в поле и дальше, к роднику. Над травой висела едва заметная белёсая пелена.

— Poca большая, — негромко сказал Олег, подавая руку Наташе на узком деревянном мостике — они переходили через ручей. Он добавил, быстро посмотрев на небо: — День будет тёплый! Вам нравится здесь?

— Очень! — отозвалась женщина, проведя рукой по высокой зелёной траве луга.

Тропинка расширилась, превратилась в небольшую дорогу, по бокам которой росли жёлтые и голубые полевые цветы. Балка, под которой был родник с небольшим широким колодцем-водосбором, появилась внезапно, как будто выросла из земли. Они набрали холодную, как из холодильника, воду и пошли назад вместе с женщиной и сыном-подростком, несущим вдвоём полную алюминиевую флягу.

На веранде дачи под пение, свист и цоканье лесных птиц Вера Георгиевна чистила картошку, рядом в тазу отмокали грибы. Наташа не суетливо, но основательно включилась в работу. Она ловко, профессионально, вместе с мамой занялась приготовлением пищи. Вот лук зазолотился на горячей сковороде, а чистые грибы варились рядом в кастрюле.

«Как будто мы знакомы всю жизнь, — подумал Перовский. — Права мама: надо продолжить знакомство».

В тот день еда казалась ему особенно вкусной, а шашлык можно было представлять на международный конкурс поваров.

— Я такой не ела, — откровенно призналась Наташа, — что вы сделали с мясом?

— Хороший маринад и хорошие угли! Берёза и немного хвои.

Перовский понял, что у Наташи такие же эмоции и чувства, как у него. В Москву поехали вечером. С двумя большими букетами пионов. Олег хотел срезать ещё треть клумбы, но женщины замахали руками:

— Хватит! Оставим на следующий раз!

Он включил в машинекондиционер, нашёл негромкую музыку для облегчения пути.

«Настоящее чувство любви — это как родник чистой воды», — внезапно подумалось мужчине, когда громадный город начал возникать по обеим сторонам шоссе. Перовский аккуратно обогнал грузовик и перешёл на скоростную полосу. — «Да-да, родник, свежий и натуральный!»

Мама и Наташа дружно обсуждали цветы, бутоны и вспоминали, как дольше сохранить красных и розовых красавцев на высоких стеблях.

— Вот цветы — прямо гвардейцы, — весело заключила Вера Георгиевна.

— А я служил в гвардейской части, — поддержал тему Перовский, но наш генерал любил розы. Мы целую площадку поса

— Скорее, жена генерала любила розы, — весело поддержала беседу Наташа.

— Верно! — Олег перестроился по ходу движения, пропуская вперёд мигающегофарами сзади лихача.Наташа обратилась к своим новым хорошим знакомым:

— Теперь я приглашаю вас домой в следующие выходные!

Водитель сделал встречное предложение всем сидящим всалоне.

— В субботуможно на концерт пойти, билеты я достану.

— Сходите вдвоём, — быстро вмешалась Вера Георгиевна, — я все концерты смотрю по телевизору. Да и хожу я медленно, — добавила пожилая женщина, как бы извиняясь за старость и разницу в возрасте. Машина въехала во двор, остановилась у крайнего подъезда. Олег подал руку Наташе,довёл её до подъезда, вручив один из двух букетов цветов. Они на мгновение остановились.

— Я позвонючерез пару дней!

Перовский старался быть ненавязчивым, зная, что такая форма общения очень нравится приличным, культурным женщинам. Она ответила: «Да», посмотрев мужчине прямо в глаза, и Перовский снова подумал: «Как хорошо с ней. Мама права!». Он вернулся в машину,легко сел за руль. Уезжатьне хотелось. Мама пересела на переднее сиденье.

— Она похожа на тебя характером, удивительно! — Вера Георгиевна посмотрела на закрытую дверь подъезда и добавила: — Всюжизнь я и твой покойныйотец дружно работали. Наша семья не имела бытовых проблем, а вы с сестрой получили хорошее образование и дорогу в жизнь. Это так важно — иметь около себя достойного человека!

Джип мягко тронулся с места, проехал мимо детской площадки с разноцветными качелями, летним сказочным домиком и круглой песочницей. Олег продолжал тему беседы.

— Рассудительная, спокойная. С такой хорошо общаться... — он не закончил фразу.

— Ты не на работе, — сухо возразила ему мать, — и вы не сослуживцы! Она тебе понравилась?

— Очень, мы продолжим общение, и очень скоро.

Олег не стал рассказывать Вере Георгиевне, как разговаривал с Наташей на разные темы — верный способ проверить развитие человека и его нравственные ориентиры в жизни. Женщина с удовольствием поддерживала диалог. Он понимал, что ей так жеприятно и интересно общаться с ними он собеседнице небезразличен.

Два дня пролетели быстро. Перовский позвонил Наташе на работу. Они поговорили несколько минут, но очень тепло и радостно. Да, всё остаётся по-задуманному. В субботу вместе идут на концерт. До встречи, до свидания! Наташа положила трубку телефона и задумалась. Серьёзный, хороший мужчина. Перспектива замужества. Мать всё устроила для знакомства и дальнейших отношений. Там, на даче, прошла маленькая репетиция семейной жизни. Олег близок ей по тому человеческому складу симпатий, интересов, характеров, что заставляет мужчин и женщин в жизни быть вместе.

Первый её опыт семейной жизни прошёл очень неудачно. Молодая провинциалка, студентка последнего курса института вышла замуж за однокурсника. После года совместной жизни в браке муж начал принимать наркотики открыто. Таблеток не хватало. Героин стоил дорого. Ночью супруг работал на кухне, что-то подогревал, смешивал и выпаривал на маленькой сковородке. Разговоры о лечении яростно пресекались. Он был уверен в себе.

— Мне так жить легче!

— С наркоманом я жить не буду, — тихо, вымученно ответила молодая жена. — И шприцы не разбрасывай где попало!

Алкоголики и наркоманы, в силу своего психологического состояния, очень эгоистичны. Они ценят домашний уют, кухню, привнесённые в жизнь близкой женщиной. Для этого они будут просить, умолять, обещать невозможное. Доведут жену до слёз жалости. После чего можно напиться, принять наркотики, отгородившись от окружающего мира пеленой порочного блаженства. А вернувшись, потребовать чистое бельё, еду и уход за собой, как за больным, несчастным человеком. Дорога в пропасть, с которой надо сойти и пойти дальше своим путём.

Наташа видела тупик отношений, лечиться муж не хотел. Он сидел на диване, в трусах и носках недельной давности. Откровенный разговор подошёл к концу. Доводов хитрости, интеллектуального мудрствования и воззваний к совести жены уже не было. Мужчина с ненавистью смотрел на молодую, красивую женщину, не решаясь её ударить. Кружилась голова, и он боялся упасть на полкомнаты. Наташа поняла его состояние и отошла в другой конец комнаты.

— Разводимся, я сам тебя бросаю!

Он цинично процедил сквозь зубы последний мужской довод, как удар в спину, приготовленный заранее.

— Ты холодная, не сексуальная. Не можешь возбуждать мужчину, вызывать в нём любовь...

— А ты не мужчина,— быстро парировала Наташа, — а скоро превратишься в существо среднего рода!

Они разъехались в разные квартиры разных районов Москвы, но презрительная оценка больно хлестнула по женскому самолюбию. Осталась в памяти, как иногда помимо человеческой воли остаются в памяти многие неприятные вещи.

В отделе наступил обеденный перерыв. Сотрудницы включили чайник, микроволновую печь, достали бутерброды и маленькие закрытые чашки, контейнеры с домашней пищей. Молодая женщина вышла на улицу, прошла квартал и зашла в неприметный магазин, в который очень любят заходить юноши и старики, но очень редко женщины. Наташа быстро прошла мимо аптечного стола витрины с различными настойками и таблетками синего цвета. Миновала механические приспособления, синтетические куклы мужчин и женщин. Вот, кажется, то, что ей нужно! Большая книжная полка. Разноцветные лаковые обложки книг на все случаи жизни.

Молодая женщина взяла в руки крайний том, с трудом прочитала название «Ватьсьяяна — Кама Сутра». На обложке мужчина в старинной яркой одежде, выкатив глаза, смотрел на кружащуюся танцовщицу.

Любящие женщины не озабочены способами любви и pacсматриванием эротических средневековых иллюстраций. Но сколько надо иметь моральных сил или жизненного опыта, чтобы устоять против постоянной рекламы различных эликсиров-хранителей чувственности. Не слушать опытных сексуальных психологов с блудливыми глазами и порочными лысинами.Пропускать мимо ушей рассуждения аферисток в белых халатах — врачей, рассказывающих... Впрочем, вы сами всё слышали и знаете. Проходя по грязной улице, самый аккуратный человек запачкается. Не по своей воле, особенно если он молод и спешит жить. Наташа была молода.

Быстро подошедшая сбоку продавщица-консультант понимающе прищурила глаза и понизила голос:

— Раскрепощающее руководство для людей, кто хочет научиться управлять своим телом, разумом и эмоциями. Книга помогает сохранить семейную жизнь и укрепляет брак!

Покупательница молча, сухо рассматривала содержимое книги. Неужели наркоман был прав? Оставаться в торговом зале одной среди мужчин не хотелось, и она быстро бросила девушке:

— Покупаю!

Наташа положила книгу в тёмный пакет и поспешила на работу. Перерыв подходил к концу. О, восточные владыки Кушанского царства! Ленивые, пресыщенные жизнью. Полные риса со специями, мяса и щербета. Зачем вы учите мать-природу, забывая, что последствия такой науки могут быть непредсказуемыми? В назначенный день вечером Перовский и Наташа вместе вышли из киноконцертного зала. Вечерняя Москва пустела, расширялась перед глазами просторными, длинными дорогами, широкими улицами с таинственно мигающими светофорами на перекрёстках. Музыка в памяти сливалась с тихо шелестящей листвой деревьев и коротко прозвеневшим пустым трамваем, спешившим куда-то по своему маршруту движения.

— Не хочется расставаться! — честно признался Олег своей темноглазой спутнице, о которой думал все последние дни.

— Мне тоже, — вырвалось у неё признание.

Приглашение на кофе и согласие были взаимно радостными и счастливыми, как продолжение логического развития отношений между мужчиной и женщиной. Перовский и Наташа пили кофе с тортом, смотрели друг на друга, как в первый раз.

— Я помогу!

Он вместе с ней понёс чашку и сладости на кухню. Поставил всё на стол, стал подаватьпосуду хозяйке под струю тёплой воды из крана и они начали целоваться. Счастливо, со страстью и жаждой, как пьёт в пустыне прохладную воду в жару путник, истосковавшийся по живительной влаге.

Олег проснулся в пять часов утра. На тумбочке феерично светились электронные часы. Уличные фонари выключили, и ранний слабый свет несмело заглядывал в спальню через широкое окно. Стараясь не разбудить спящую рядом женщину, он тихо встал, оделся и вышел в холл коридора. Замок английский, накладной. Мягко захлопывается, запирая входную дверь. Можно уйти тихо, не разбудив хозяйку квартиры. Как обманчивы бывают внешний вид и манеры поведения человека! Да это же просто жрица любви! Странно, что она не заговорила о деньгах. Как будто снова побывал в Латинской Америке или в Таиланде с пожилыми весёлыми европейскими туристами — искателями приключений. Как всё знакомо и жаль, что вернулось так неожиданно. Дверь за ним мягко и плавно закрылась. На улице Перовский ещё раз посмотрел на окна четвёртого этажа. Удивительно, но в квартире нет эротических картин, ярких обоев. Запахов афродизиаков, дымящихся ароматных палочек и прочих искусственных возбудителей темперамента и обострения чувств.Хотя какое ему дело до чужой личной жизни. На жрицах не женятся. Они служат себе и храмам. Как на древних, вырезанных из камня, барельефах старинных стен, найденных в зарослях джунглей.

«Пора ехать домой и на работу,— буднично подумал мужчина, садясь за руль джипа,и с горечью отметил; — а машин-то, машин на улицах появляется всё больше и больше!»

Графиня

ГРАФИНЯ

Ресторан большого круизного океанского лайнера был залит ярким электрическим светом. Он мягко падал из хрустальных люстр и боковых светильников, отражаясь на светлой посуде саксонского фарфора и мельхиоровых – под серебро – столовых приборах ножей и вилок. Дежурный администратор провёл молодожёнов – Луизу и Андреса Амадо – по ковру широкого салона, подвёл к круглому столу с букетом цветов в центре.

– Прошу вас, сеньоры! Это столик пассажиров вашего класса.

Он вежливо отодвинул стул для молодой дамы, аккуратно вручил мужчине альбом меню и добавил:

– С вами будет сидеть дама из люкса напротив, графиня! Пожилую сеньору через пять минут к столику подвёл другой администратор. Супруги слегка привстали, поздоровались и представились своей соседке.

– Мария Альбани, – ответила женщина и, осмотрев стол, заметила сотруднику ресторана. – Здесь нет фруктового ножа!

– Одну минуту, сеньора, – вежливо склонился мужчина перед седой, почтенной особой в вишнёвом костюме и рубиновом гарнитуре украшений – кольца, серёг и ожерелья на шее.

Новые знакомые, обменявшись десятком фраз о погоде, теплоходе и приятном соседстве, начали обедать. Прошло несколько дней. Корректное, спокойное поведение графини вызвало расположение и вежливое уважение супругов Амадо.

В её поведении не было психологических крайностей, свойственных людям пожилого возраста – замкнутости или излишней общительности. Луизе и Андресу понравилась привычка соседки после обеда сразу не уходить от стола, а некоторое время посидеть и спокойно поговорить на какую-нибудь тему, хотя бы об особенностях ранее поданных блюд. Вечерами молодожёны ходили в бар танцевать, в салонах играли в шахматы. Знакомиться с другими пассажирами не хотелось. Им хватало друг друга для весёлого, счастливого общения.

Соседка вызывала неподдельный интерес, особенно у Луизы. Одежда, подобранные по тонам украшения, дамские сумки и туфли свидетельствовали о хорошем вкусе женщины, а руки, шея и лицо – о тщательном внимании и уходе за собой. Вечером, когда длинный ролик рекламы остановил весёлую телевизионную комедию, молодая женщина обратилась к мужу:

– Андрес, нам следует ближе познакомиться со светской женщиной. У меня, да и у тебя никогда не было знакомых графинь!

Муж выключил звук телевизора, отложил пульт управления в сторону:

– Женщины все неравнодушны к титулам и званиям! И если бы нашим соседом был граф или барон, то я бы очень сильно волновался!

Он развеселился, взял жену за руку:

– Я шучу, мне тоже нравится пожилая сеньора. Не будем ли мы с тобой в её глазах навязчивыми людьми...

– Не будем, если вежливо предложим выпить кофе и пообщаться, – перебила его Луиза. – Надо только узнать, что ей интересно на нашем лайнере!

Реклама закончилась, и снова один герой фильма догонял другого...

Разговор супруги решили начать вечером. Андрес вежливо спросил даму:

– Сеньора Мария, какие у Вас планы на вечер? Здесь недалеко есть восхитительный зимний сад с цветами чуть ли не со всего мира!

Собеседница быстро посмотрела на маленькие золотые наручные часы. Вздохнула, как люди, у которых мало времени либо надо куда-то уходить.

– Сегодня у меня массаж и ещё пара физио процедур. Сами понимаете, после них не погуляешь, надо лежать в каюте. Но вот завтра вечером, – она слегка задумалась, что-то вспоминая, потом обратилась к Амадо:

– Да, завтра вечером у меня ничего нет, и мы можем выпить кофе в угловом маленьком баре-кафе, сбоку от библиотеки. Знаете это место? Давайте там, в семь.

– Конечно, я брала там журналы, – радостно ответила Луиза. – Далеко от наших кают, но место тихое. Конечно, в семь вечера!

Помощник капитана по работе с пассажирами, молодой мужчина Хуан, второй день не спускал глаз с блондинки из второго класса. Женщина держалась скромно, обособленно, в ресторане не танцевала и ни с кем не знакомилась. Она явно путешествовала одна, но почему? Перенесла душевную травму после развода с мужем или ей изменил любимый человек?

5Синеглазый, стройный брюнет, морской офицер пассажирского флота всегда готов залечить душевную рану у молодой, красивой сеньоры! Хуан пару раз, улыбаясь, вежливо поздоровался с ней, назвал себя и свою должность.

– Сеньора, готов Вам показать корабль. А вечером, на стоянке около очередного острова, – и командный пункт управления! Только бы развеять вашу печаль!

На такое заманчивое предложение обычно соглашались все женщины.

– Спасибо, сеньор! – сухо ответила молодая дама. – Не беспокойтесь!

Они свернули в коридор второго класса, и Хуан проводил её до каюты.

– До свидания, сеньор помощник! – попрощалась пассажирка, не глядя на него и закрывая перед ним дверь. Нет. Жаль, но дальше общаться не нужно. В прошлом году одна, такая же лесбиянка, пожаловалась на него капитану. Хорошо, что папа раньше работал с шефом. Старик суров и сразу бы уволил Хуана с работы.

– Разбирайся в людях! – строго предупредил сеньор капитан. – Не веди себя как мартовский кот. Ты – мой помощник! Последнее предупреждение. Иди!

Хуан вышел подышать на палубу после трёх танцев подряд с дамами в ресторане. Он прекрасно делает свою работу. Впереди ещё коктейль в баре, а завтра – две большие обзорные экскурсии по кораблю с посещением капитана. Офицер стоял в тени у самого края палубы, держась за металлический поручень. Он случайно оглянулся и увидел строгую молодую блондинку, явно спешащую на верхнюю палубу. Скорее из праздного любопытства, Хуан решил узнать, к кому спешит такая неприступная, суровая особа.

Следующая палуба – технический этаж. Значит, выше, в люксы! К богатым мужчинам. Вот ответ её поведения с помощником! Он быстро вошёл в боковой служебный проход для команды, поднялся и, не включая свет, из темноты прохода наблюдал за пустым освещённым коридором.

Женщина, оглянувшись по сторонам, решительно постучала в один из угловых номеров люкс. Хуан удивлённо замер. Это же номер одинокой богатой дамы, кажется, графини! Да, правильно. Напротив – молодожёны, а ещё – три люкса с семейными парами на его стороне. Но супруги сейчас в ресторане, танцуют, он их видел. Хотя, капитан прав. Нельзя быть распущенным циником и видеть в людях только... Может быть, они выйдут вдвоём и пойдут веселиться. На корабле всё – для отдыха!

Однако молодая женщина вышла через пять минут. Одна. Она собранно, деловито и быстро подошла к лифту, нажала кнопку вызова.

– Странно, – подумал Хуан. – На любовное свидание не похоже, на психологический сеанс помощи – тоже! Лечение? Нет, пяти минут мало. Зашла по ошибке? Да какая здесь ошибка – другой этаж, другой класс?! И чего только не увидишь на круизах с богатыми, успешными людьми! А ему надо работать! Молодой мужчина поправил тёмный галстук и начал спускаться по крутой служебной лестнице.

Днём на обеде Андрес вежливо уточнил:

– Сеньора, ваши планы на вечер не изменились?

Луиза поддержала мужа:

– Мы вчера договаривались вечером пойти в кафе!

– Нет, – улыбнулась графиня Альбани. – Погода прекрасная, а солнечный закат из открытых окон описать словами невозможно – надо видеть самому или сфотографировать на память! Я обязательно приду. До встречи!

Тёмно-зелёный костюм пожилой дамы так гармонировал с изумрудными украшениями.

Молодожёны пришли в кафе без опозданий. Графиня сидела за столиком, пила кофе и смотрела на вечерний океан. Лёгкий ветерок слегка шевелил маленькую прядь волос, выбивающуюся из изящной летней соломенной шляпки, которую многие дамы носят, спасаясь от жары и прямых, жарких лучей солнца. Она обрадовалась знакомым, заулыбалась, когда они, тоже весёлые от встречи, садились за столик.

– Я люблю это кафе. Оно маленькое, уютное, здесь мало людей и много природного простора, чистого воздуха, что так не хватает нам – жителям больших городов! Мой муж был прав!

Женщина внезапно достала маленький белый платочек из дамской сумочки и вытерла веки глаз, расстроенно добавив:

– Бедный мой Бруно! Как жаль, что он не видит всей красоты нашего мира! Вот уже пять лет я вдова.

– Вы одна? – вежливо спросил Андрес. – А ваши друзья? Родственники?

Графиня убрала платок обратно, улыбнулась:

– У друзей свои семьи, даже родная сестра Эстела живёт миром своей большой семьи. Мы встречаемся, общаемся, но своё время я провожу или в пригороде Рима, в своём доме, или путешествуя по Европе.

Официант принёс кофе и мороженое.

– Сеньора графиня, – тихо обратилась к пожилой даме Луиза, – мы с мужем хотели выпить немного лёгкого светлого вина и были бы рады, если бы Вы разделили с нами хороший вечер!

Мадам Альбани сделала глоток кофе.

– Здесь хороший херес, сухой. Уверена, он вам тоже понравится!

К столику подошёл официант:

– Извините, сеньоры, но бармен спрашивает, можно ли включить музыку?

В зале с несколькими столиками никого, кроме них, не было. Графиня Альбани спокойно ответила:

– Как молодёжь, так и я!

– Поставьте, но негромко, чтобы можно было говорить, – порекомендовал Андрес.

Херес оказался жёлтым с золотистым оттенком. Он переливался в бокалах бликами заходящего за горизонт диска солнца. Расстроенную женщину так хотелось утешить, и Луиза мягко спросила:

– А чем занимался ваш муж?

– Античным искусством, он по образованию был архитектор, в Европе много его домов. Но в свободное время изучал античные свитки книг, даже в библиотеке Ватикана. Вам интересно?

– Очень! – ответил Андрес, а Луиза повторила вслед за мужем:

– Очень интересно!

Старая графиня допила своё вино в бокале.

– Последние годы он искал «Милетские рассказы» – несохранившееся произведение греческого писателя II века до новой эры Аристида Милетского. Как предполагали, они имели эротическое содержание. Об этом сборнике упоминали древние современники – Апулей, Лукиан, Овидий и Плутарх, как о любовных историях.

– А до наших дней тексты не дошли? – спросил Андрес. – Многое ведь сохранилось!

Сеньора Альбани слегка развела руками в стороны:

– На латынь их перевёл римский историк Сизенна, но до нас дошли незначительные фрагменты. Настолько маленькие, что судить по ним о характере книги невозможно! Но муж всегда подчёркивал, что даже в эротике видна история страны, культура взаимоотношений людей и уровень духовного развития общества.

– Верно! – поддержал Андрес, но смутился под строгим взглядом молодой жены. Графиня, снисходительно улыбнувшись, продолжила:

– А сколько богатого этнографического, бытового материала можно найти в любом литературном памятнике прошлого... Да и не продержалась бы слава рассказов более двух тысяч лет на одной эротике! Наше мороженое как раз к месту и к разговору!

Подошедший официант поставил на стол десерт, уточнил:

– Сеньоры, могу предложить вам взбитые сливки. С сиропом или без!

Он быстро отошёл, услышав краткое: «Нет, спасибо!», не желая мешать людям продолжать беседу. Луиза поддержала интересную для всех тему:

– Я читала историю обнаружения статуи Венеры Милосской. Когда крестьянин нашёл её на поле, перепродали разным владельцам, у неё были руки! Одной рукой богиня любви снимала с себя одежду, а во второй руке протягивала партнёру яблоко. Потом, в борьбе за статую турок и французов, мраморные руки отломали, и где они – неизвестно.

Молодая дама посмотрела на пожилую.

– Мы с мужем Вас не утомили?

– Нет, – весело ответила графиня Альбани. – Поверьте, мне так приятно общаться с вами, как будто получила неожиданный подарок на нашем корабле. Вы не спешите домой? Нет? Вот и прекрасно! Вечер такой тёплый и чудный! Побудем вместе!

Андрес и Луиза Амадо были очарованы вечерней собеседницей. В общении не было вежливой вымученности разговора, подбора тем. Общение со старой графиней протекало в обстановке человеческой доброты, мудрого знания жизни и энциклопедических знаний античной истории.

– Я всю жизнь помогала мужу!

Они перешли на тему современности. Весёлые истории и диалоги сменяли один другой. Отдых, настоящий отдых для всех собеседников.

Графиня Мария Альбани говорила легко, не навязывая собеседникам свою точку зрения. Мастерство общения, отточенное в аристократических кругах, захватило молодых людей. Время остановилось, и они готовы были слушать пожилую сеньору, не перебивая её мягкое «Друзья мои» и «Согласитесь», подкупающе личное «Ах, если бы я могла знать!».

Андрес рассказал о своей работе, а Луиза – о возможных проблемах будущего материнства. Человеческое участие пожилой женщины было искренним и доброжелательным. Разговор незаметно затянулся до наступления первых признаков ночи, появления ярких, близких звёзд на тёмном, казалось, влажном небе. Стало заметно прохладнее, и туристы засобирались в свои каюты.

– Прекрасный вечер! – согласилась сеньора Мария, прощаясь со своими молодыми знакомыми в коридоре и открывая ключом дверь своей каюты.

– До завтра! Мы так рады встрече и знакомству с вами! – радостно попрощался с ней Андрес Амадо, пропуская жену вперёд.

Женской наблюдательностью Луиза сразу почувствовала, что в апартаментах кто-то был. Занавеска на большом, центральном иллюминаторе-окне была резко отодвинута в сторону, стул за столом в центре каюты стоял немного криво. Уборщица? Но она работает утром, меняет полотенца и застилает постель.

– Андрес! – обратилась она встревожено к мужу. – Что-то не так, кто-то у нас был.

Молодой мужчина быстро прошёл в спальню, резко сдвинул со стены репродукцию картины, за которой в стене находился маленький сейф.

– Лу! – позвал он женщину. Впрочем, всё было понятно и без слов. Дверь сейфа открыта, содержимое пусто. Шестьдесят тысяч евро, пара бриллиантовых серёг, колье и перстень пропали. Вор не побрезговал и двумя золотыми зажимами для галстуков молодого мужчины. Они быстро проверили шкаф и свои чемоданы. Платья, костюмы и прочие вещи были на месте. Молодожёны обессилено сели на диван и некоторое время молчали, как все люди, слегка шокированные в первые моменты обнаружения кражи своего имущества.

– Отдохнули в круизе! – тихо сказала Луиза. – Говорила мама: «Не бери с собой ценности!». А я, дура... Как же, вечерний приём у капитана, светская жизнь!

Муж поднялся. Минута слабости прошла, и он взял себя в руки, твёрдо сказав жене: «Сиди спокойно, ничего не трогай. Я пойду к дежурному помощнику капитана, по инструкции». Через пять минут он был в дежурной каюте около блока рулевого управления и радиорубки теплохода.

– Кража? – удивился помощник и сразу переключил телефон на системе управления – пульте, мигающем разными лампочками.

– Сеньор Васкес, прошу подняться ко мне!

– А что случилось? – хрипло ответил динамик в стене. Хозяин голоса, видимо, спал.

– Донато, поднимись, кража в апартаментах люкс у супружеской пары. Только что обнаружили, – объяснил ему в микрофон мужчина в белой форменной рубашке морского офицера.

– Пусть идут к себе, я сейчас подойду!

Старший помощник капитана Донато Васкес оказался полным черноусым мужчиной пятидесяти лет. Однако грузная, широкоплечая фигура легко и свободно прошла в двери, бесшумно по коридору подошла к каюте и также легко, непринуждённо появилась в гостиной комнате перед расстроенными супругами Амадо. Они познакомились.

– Уполномоченный от имени капитана проводить дознание на теплоходе, – представился он потерпевшим, доставая из кармана белой форменной рубашки своё служебное удостоверение.

– Со мной два матроса! Ничего не трогайте! Что пропало и где?

Молодая женщина, как в трансе, молчала. Ответил Андрес:

– Только содержимое сейфа. Деньги и драгоценности, более чем на сто тысяч евро. Сейф и входную дверь не ломали, открыли ключами...

– Это, сеньоры, предоставьте судить мне. Со слов факты не запишешь!

Он кивнул головой своим помощникам. Один сразу сел за стол писать протокол осмотра места происшествия. Второй с листом чистой белой бумаги подсел к расстроенной Луизе и, с её слов, начал зарисовывать пропавшие украшения. Сам Васкес надел тонкие, мягкие перчатки, открыл большую складную лупу – увеличительное стекло, и принялся осматривать замок сейфа. Он попросил включить максимальный свет в каюте. Полный мужчина встал на колени перед сейфом и медленно, тщательно через увеличительное стекло изучал дверцу сейфа около номерного замка.

– Я так и знал, – удовлетворённо констатировал дознаватель через пять минут. – Сеньор владелец, пожалуйста, подойдите, но аккуратно и руками ничего не трогайте!

Андрес склонился и через увеличительный фокус стекла увидел на металле две еле заметные расплывчатые точки.

– Это следы от присосок электронного ключа для взлома сейфа. Самоделка, но эффективен на 70% успеха.

Он назвал сложное название прибора и добавил, обращаясь к матросу за столом:

– Внеси в протокол! Что у тебя, Мигель?

– Рисунки готовы, сеньор Васкес, – доложил второй матрос и добавил, – Ничего эксклюзивного, обычная работа!

– Это-то и плохо, – недовольно буркнул старший помощник и громко добавил:

– Осмотри замок двери с пинцетом!

Он сел за стол, продолжая диктовать протокол осмотра, указывая количество похищенного и его размер. Матрос от двери возвратился быстро.

– Открывали отмычкой, профессионально. В замке дополнительная смазка, центральный механизм немного смещён. Свой ключ такого не сделает, только отмычка.

– Хорошо! – согласился Донато со своими помощниками. – Дописывайте протокол и поднимайтесь ко мне, там всё и подпишем. Пошли, сеньоры, мне необходимо получить от вас подробные объяснения о времяпровождении вашего вечера. Вы были одни?

– Нет, с нами была графиня Мария Альбани, – тихо сказала Луиза, вставая с дивана и возвращаясь в действительность.

Старший помощник удивлённо показал на стену, отделяющую одну каюту от другой. Он знал таких пассажиров.

– Ваша соседка из апартаментов, пожилая сеньора? Что же, придётся и ей подняться с нами!

Теперь смутился Андрес, он попросил Васкеса:

– А удобно ли беспокоить сеньору? Она весь вечер была с нами и никуда не отлучалась. Мне кажется, это просто неприлично, нам стыдно перед ней!

Большой полный мужчина согласился:

– Неудобно! Но, сеньор Амадо, правила поиска и дознания устанавливал не я, а закон! Ещё не очень поздно, и беседа наша пройдёт быстро. Разрешите, я спрошу её первой, чтобы сразу отпустить? Заодно всех сфотографирую!

Стучать пришлось долго, пока заспанная графиня Альбани открыла входную дверь. Женщина была возмущена:

– Где вы научились таким манерам, сеньор моряк? Я только что заснула!

Услышав рассказ о краже денег и украшений, и увидев расстроенную пару своих молодых друзей, дама смягчилась, пожалела вслух Луизу:

– Бедная девочка! Хорошо, сеньор старший помощник, заходите в номер, я Вам дам объяснение!

Она раскрыла двери шире, но Васкес вежливо, но строго возразил:

– Извините, графиня! Вам следует проследовать ко мне, это рядом, на соседней палубе. Я покажу Вам фотографии различных людей, вдруг Вы кого-то узнаете...

Пожилая женщина решительно застегнула халат:

– Это просто безобразие! Ваш теплоход мне рекомендовали очень солидные люди. Только из-за моих юных друзей я иду с Вами!

Стена каюты-кабинета дознавателя на теплоходе была увешена стеклянными шариками с разноцветными глазками.

– Сувениры и нервы успокаивают, – объяснил он приглашённым и кратко предложил Марии Альбани, указывая на стул за столом напротив себя:

– Прошу Вас, садитесь. Во сколько Вы встретились на палубе с супругами Амадо?..

Графиню он отпустил быстро, но молодых людей опрашивал долго, уточняя, кто из троих людей отлучался во время чаепития в кафе на палубе.

– Никто? Вы хорошо помните?

Он был озадачен, уточнил про ключи, кто знал про драгоценности. Тоже никто?

– Теплоход на рейде до утра. Всё передадим в полицию вместе с вашим заявлением. Поверьте, мне очень жаль!

Он встал, задумчиво потрогал пальцами руки один из шаров, доверительно сказал Андресу и Луизе:

– Вор на корабле, до утра он не сможет сойти на берег с вашими вещами.

Внезапно он посуровел, вонзился взглядом в лицо молодого мужчины:

– Если только не вы сами инсценировали эту кражу для получения страховых платежей!

Луиза вмешалась:

– Украшения не застрахованы. Мне их подарила семья мужа и Андрес совсем недавно. Я ничего не получу!

Старший помощник слегка смутился, нервно переложил папку с документами с одного стола на боковую тумбочку.

– Извините, сеньоры, тоже погорячился. Капитан вне себя. У нас очень давно не было таких случаев. Отдыхайте!

Супруги ушли к себе в каюту, а старший помощник Васкес включил компьютер и стал звонить на берег в отдел полиции. Он быстро связался с дежурным инспектором по скайпу.

– Неужели ни одного свидетеля? – удивился полицейский. – До утра у вас есть время, проверьте ваши камеры видеонаблюдения! Информацию по лицам я передам в течение часа. До связи!

Прошло ещё два часа. Просмотр записи плёнки ничего не дал. Спать не хотелось. Позвонил капитан, говорил кратко и раздражённо:

– Завтра днём обо всём узнает пресса. Компания будет очень недовольна таким понижением рейтингового имиджа теплохода. Тем более, наши конкуренты постараются раздуть происшествие. Васкес, Вы меня хорошо поняли?

– Да, сеньор, до утра у нас ещё есть время...

– Не у нас – у вас, сеньор старший помощник!

Капитан резко положил телефонную трубку. У Васкеса внезапно заболела голова. С чего начинать? Молодожёны ни с кем не общались, весь вечер были на палубе, у третьей женщины – бесспорное алиби. Случайного вора-«гастролёра» он не найдёт. Нельзя же обыскать всех пассажиров и весь теплоход! А если вор – член экипажа? Загадок становилось всё больше. В дверь кто-то постучал.

– Войдите, – устало пригласил ночного гостя Васкес. В каюту вошёл молодой помощник по работе с пассажирами Хуан. Старший молча жестом показал ему на стул, стоящий около стола.

– Садись, ты по краже?

Молодой мужчина сел, заинтересованно стал рассматривать фотографии супругов Амадо и графини Альбани, лежащие на столе.

– Мне рассказал дежурный помощник капитана. Я сразу и решил зайти к Вам, сеньор Васкес, я посмотрю внимательно. Эти люди из люкса? Нет, они держались очень обособленно, ни с кем не общались!

Он положил фотографии на стол, задержавшись взглядом на пожилой сеньоре. Васкес ткнул в фотографию пальцем, объяснил ситуацию.

– Она не графиня. Старая воровка и мошенница Джулия Эскобар. По данным интерпола последние пять лет на покое.

– На покое! – повторил Васкес. – Ты веришь в волчицу-вегетарианку? Я вот тоже не верю. Но у неё алиби – весь вечер провела вместе с ними...

Хуан улыбнулся, взял карточку в руку:

– Старая любительница молодых девчонок...

– Каких девчонок? – быстро переспросил его старший помощник. Хуан отмахнулся от бытового эпизода личной жизни богатой пассажирки круиза.

– Два дня назад к ней в каюту ночью заходила девица. Я видел её из коридора. Так странно, на пять минут. Для любви – мало, для ошибки – много. Да и какая может быть ошибка? Девица из второго класса, но живёт в каюте одна...

Старший помощник вскочил, стул с грохотом обрушился на деревянный пол каюты. Хуан удивлённо замолчал.

– Ты сможешь её показать?

Молодой помощник подтвердил, он был удивлён:

– Да, я знаю номер её каюты!

Васкес срочно звонил по внутреннему телефону, рука у него от волнения задрожала.

– Марита, пожалуйста, надень форму и поднимись ко мне. У меня Хуан и позднее подойдёт мой помощник Мигель. Вечером в апартаментах произошла крупная кража, но, кажется, мы выходим на подозреваемую.18

Сильная, спортивная заведующая радиостанцией и радиоузлом теплохода Марита была в каюте через десять минут. Они с Хуаном выслушали план действий, предлагаемый Васкесом. Женщина засомневалась, нерешительно заговорила:

– Донато, у тебя нет доказательств, голый блеф! А если ты ошибаешься? Нас с Хуаном и матросом накажут, а тебя уволят с работы. А если две женщины пожалуются на тебя прокурору, то ты сам знаешь, что бывает за необоснованные действия дознавания и подрыв репутации невиновных граждан!

Старший помощник в отчаянии ударил кулаком по столу.

– У меня нет времени на маневры. До окончания стоянки осталась ночь!

Он посмотрел на часы и уточнил:

– Не ночь, а шесть часов. После семи утра никто ничего не найдёт. Я возьму всю ответственность на себя! Согласны?

Двое мужчин и женщина молчали. Марита поправила белый воротник форменной блузки, ответила за всех:

– Согласны!

Четверо людей в морской форме спустились на палубу второго класса. Хуан подошёл к двери первый, постучал. Тишина. Он постучал сильнее. Через некоторое время молодой женский голос ответил:

– Кто там?

– От капитана теплохода! Откройте! – строго сказал Васкес. Замок двери щёлкнул и моряки, не спрашивая разрешения, быстро вошли в каюту. За ними зашла Марита.

– В чём дело, что вам надо? – удивлённо и зло спросила молодая женщина. Она была одета и не спала, во втором часу ночи.

В углу помещения мерцал телевизор ночной программой для людей, страдающих бессонницей. Донато Васкес представился сам и членов своей группы...

– Ну и что? – перебила его пассажирка.

Он с трудом сдержал своё раздражение и острое желание схватить её за шею и сильно тряхнуть. Нет, он не слабак!

– Сеньора, предлагаю вам добровольно выдать все похищенные ценности и деньги из апартаментов – люкс! У нас имеются неопровержимые доказательства, что это преступление совершено вами!

Он внимательно всматривался в молодое лицо, пытаясь поймать в глазах то неуловимое выражение страха или смятения, которое часто является прологом к установлению вины и наказания преступника. Но в тёмных глазах пассажирки была злость и вызов команде моряков, ночью пришедших в её каюту.

– Я сейчас позову соседей, других членов команды! Ваша наглость будет иметь для вас последствия!

Васкесу стало очень спокойно, как в молодости, когда плавая в акваланге среди рифов, он столкнулся нос к носу с большой акулой. «Иногда просто нельзя бояться», – вспомнил он слова своего отца, тоже морского офицера. Молодой Донато со всей силы ударил акулу по голове кинокамерой, стараясь попасть в глаз. Глаза акула особенно бережёт. Даже при атаке на жертву, кусая, перекусывая её, глаза закрывает специальной защитной пластиной. Морская хищница метнулась от него с таким сильным испугом, что его отнесло в сторону.

Вот и сейчас, если он ошибётся, то через два дня окажется на улице. Это равносильно смерти. Ему – пятьдесят лет. Даже матросом никуда не возьмут. В женском лице внезапно, – или ему показалось? – проступило что-то очень хищное, животное, и Васкес понял, что он не ошибается.

– Мы имеем право обыскать вашу каюту, а вас изолировать в отдельное место. Кроме того, наша сотрудница вас обыщет. Мы всё равно всё найдём!

Внезапно он стукнул кулаком по столу.

– Бросьте валять дурака! Вы молоды, ошиблись. Выдайте всё добровольно, раскаяние учитывается и полицией, и судом! Это сильно смягчает вину!

Марита вышла вперёд и встала перед молодой женщиной, спокойно и выжидательно смотря ей прямо в глаза. Пассажирка села на стул, нервно поправила скатерть на столе.

– Вы ошибаетесь, я ничего не знаю и не понимаю, о чём вы говорите!

Хуан, нервный, эмоциональный, вдруг сухо и спокойно возразил женщине, которая ему раньше очень нравилась:

– Мы говорим о вашей дружбе и ночном визите к женщине, которая выдаёт себя за графиню Марию Альбани. И о том, что мы сейчас всё найдём, но будет поздно! Начинаем обыск?

Пассажирка встала и подошла к кругу иллюминатора, откуда смотрела тёмная ночь. Она помолчала, потом с трудом сказала:

– Деньги в чемодане. Драгоценности, отвернитесь, я сниму с тела! Выдаю всё добровольно, раскаиваюсь.

Луиза и Андрес не спали до утра. За час до выхода на берег тихо звякнул внутренний телефон около входной двери в каюте. Помолчав, позвонил ещё раз.

– Сеньор Амадо? – услышал в трубке молодой мужчина усталый голос старшего помощника Донато Васкеса. – Нашлись ваши деньги и драгоценности. Пачку банкнот по пятьсот евро мы вскрыли, проверили, вся сумма цела. Сто евро так и оставили в банковской упаковке! Заходите ко мне, подпишем акт опознания, заверим фототаблицы для уголовного дела в полиции.

Они сидели в большом полицейском катере с Хуаном и Васкесом. Матросы вывели на палубу молодую женщину из второго класса и повели её к трапу, ведущему на катер.

– Это – воровка, – тихо объяснил молодожёнам старший помощник Васкес. Её посадили между двух мужчин в форме. Потом привели графиню. Она молча, презрительно отворачиваясь от всех людей, села на предложенное ей место.

– Вперёд! – отдал команду офицер полиции, и катер направился к берегу. Супруги Амадо старались тоже не смотреть на пожилую женщину. Через два часа все необходимые формальности в полиции были выполнены. Молодая и пожилая женщины остались в здании с решётками на окнах. Луиза и Андрес с двумя моряками поспешили на теплоход. До отправления по маршруту круиза оставалось немного времени.

– Странно, – сказал молодой помощник Хуан. – Что заставляет молодую, красивую женщину вести такую жизнь?

Никто ему не ответил. Садясь в большую моторную лодку, Донато Васкес обратился к супругам Амадо:

– Она вам очень понравилась своей образованностью и культурой поведения. Комиссар полиции очень удивил меня. Старая Джулия состоит в далёком родстве с известными графами Мануцци!

Все удивлённо молчали. Теплоход встретил спокойной, размеренной жизнью отдыхающих. О краже в апартаментах никто не знал, команда профессионально отвечала: «Не знаем». Двое очень важных, богатых мужчин потребовали у капитана разъяснений о причине появления полиции на судне и задержании двух дам.

– Какие-то долговые, налоговые обязательства, сеньоры, – буднично объяснил им высокий, седой мужчина.

– Хорошо, – согласились туристы, – женская часть общества будет удовлетворена вашим ответом!

Через день разговоры среди пассажиров стихли. Круиз продолжался. Белый теплоход вышел в океан. Навстречу сине-зелёной, искрящейся хрустальными брызгами воде, казалось, сливающейся с голубым бескрайним небом.

Болтун

Мужчина внешне почти не отличался от постояльцев отеля. Удлинённые шорты, закрывающие колени, белая футболка с карманом для солнцезащитных очков и телефона. Весёлое, беззаботное выражение лица, как у большинства туристов, отдыхающих на Канарских островах. Спокойная, расслабленная манера поведения в ресторане, на экскурсии и в лифте гостиницы, так и осталась бы незамеченной, если бы не привычка всё время разговаривать по телефону. Негромко смеясь, убеждая невидимых собеседников разделить с ним его впечатления от пейзажа, вкуса еды или просто весёлого солнечного настроения, под стать окружающей природе. Человек был один, ни с кем не знакомился и не разговаривал, вежливо пропуская двух женщин из соседнего номера вперёд, уступая им лифт, понимая, что не всем нравится постоянно разговаривающий сосед. Его спокойная, снисходительная манера поведения не была в обществе вульгарной, но запоминалась, как запоминаются людьми не совсем обычные вещи.

На третий день утром повар в ресторане обратился к менеджеру, наблюдавшему за порядком в зале и завтракающими туристами:

— Что-то не видно нашего говоруна. Вчера за столиком он так восторженно описывал несколько тарелок с пищей перед ним, что я почувствовал свою профессиональную гордость! За приготовленную мною пищу!

Менеджер весело улыбнулся в ответ молодому товарищу и коллеге по работе в отеле.

— Хуан, а ты не допускаешь, что тема разговора могла быть о прекрасной сеньоре, с которой он познакомился. Посмотри, какой цветник роз, гвоздик и хризантем проходит перед нашими глазами. Иногда и колючий осенний шиповник! Но он хорош по-своему.

— Предпочитаю молодые фиалки, — важно сказал парень, аккуратно укладывая на блюдо порционное варёное мясо и продолжая беседу. — Нет, Мигель, я с тобою не согласен!

Он аккуратно слил бульон в соседнюю большую миску и подвёл итог спору:

— Человек тщательно жевал, пробовал пищу и рассказывал свои впечатления от вкуса по телефону. Нас этому учили в школе поваров и именно так вели себя наши преподаватели, старые повара, проверяя приготовленные блюда. Особенно наши, национальные!

К ним подошла официантка Кармен. Туристы из зала почти все ушли, инвалид на завтрак не пришёл, и работы у неё не было. Девушка села рядом за маленький столик.

— Смотри-ка, — обрадовался менеджер, — а вот и наш красавец! Сегодня в наушнике и с микрофоном. И снова разговаривает!

Девушка внимательно посмотрела на туриста и предложила свою версию:

— У него раньше, наверное, был обет молчания, который истёк. Вот он и компенсирует религиозный запрет. Мой дядя в Мадриде два года назад дал такой обет и молчит до сих пор. И очень счастлив!

— Представляю, как его довела жена, — съязвил менеджер и ловко отошёл в сторону — официантка хотела его незаметно ущипнуть за бок. Повар развеселился:

— Добавить бы ещё обет, чтобы женщины не требовали денег от мужчин! Все мужчины его бы поддержали! Во всём мире!

Он победно посмотрел на молодую женщину, но та иронически улыбнулась в ответ, поправив чёрные волосы на голове:

— О’кей! Мы согласны. Но тогда и мужчины пусть ложатся спать одни. В обнимку со своими деньгами!

Она встала, насмешливо-вызывающе положила ладонь руки на бедро.

— Сдаёмся, сдаёмся, — примирительно заверил её менеджер, — посмотри, твой старичок с палочкой пришёл.

— Я работаю!

Кармен быстро взяла меню и пошла к пожилому мужчине, приветливо улыбаясь инвалиду, севшему за ближайший стол. Мужчина с наушником отключил телефон, доел завтрак. Выходя из зала, приветливо кивнул менеджеру и направился в свой номер переодеться перед экскурсией на яхте на соседний остров. Подходя к двери своей комнаты, говорун достал телефон и, дождавшись ответа, радостно кого-то приветствовал. Он включался в диалог сразу, как будто только что расстался с далёким собеседником из другой страны, забыв сообщить ему нечто важное и значительное из жизни Канарских островов.

В номере сотрудница отеля пылесосила ковровую дорожку. Он быстро ответил на её вежливое: «Доброе утро, сеньор!», прошёл к шкафу с вещами, открыл его, рассматривая и выбирая рубашки и обувь для дальнейшего времяпровождения. Женщина выключила пылесос, быстро свернула провод. Ну, что же, она зайдёт попозже. Не будет никому мешать. Сеньор турист так любит телефонные переговоры, это известно всему персоналу отеля. Аккуратно закрывая за собой входную дверь, она подумала, что голос у него негромкий и мягкий. Значит, характер не злой.

— Перезвоню через час! — заверил мужчина невидимого собеседника, отключил телефон и начал переодеваться. На яхте, в пути к месту экскурсии, он сидел на палубе и смотрел на бескрайнюю водную гладь вокруг. Человек не пытался найти туристов-соотечественников и просто, весело познакомиться с ними. Узнать, где они были, что видели. Рассказать о своих впечатлениях и посоветоваться о ценах на другие экскурсии. Выключенный телефон лежал в боковом кармане разноцветной летней рубашки и мужчина иногда, мельком, быстро прикасался к нему пальцами руки, проверяя, не потерялся ли он. Остров из далёкого, в голубой дымке, быстро приближался, обрастая громадными скалами, чёрным песком и ещё чем-то неуловимо особенным, что заставляло людей, затихнув, всматриваться в новый, возникающий перед ними пейзаж. Туристы группой сошли на берег. Женщина-экскурсовод, сказав: «Внимание, дамы и господа! Начнём наше знакомство с...», заговорила с чувством и интересом, показывая и объясняя стоявшим вокруг людям сказочный, родившийся из вулканов и поднявшийся со дна океана мир, на котором можно было стоять и оглядывать другой мир — подвижный, бескрайний и пугающий. Они прошли по берегу, удивляясь его кромке, поднялись на невысокие холмы, пощупали почву, похожую на инопланетную.

— А воздух, какой необычный воздух, — обратила внимание экскурсовод. Она развела руками в разные стороны, привлекая внимание, профессионально дополняя жестом свою лекцию.

— Здесь роза ветров. Соберитесь, вы почувствуете разные ароматы. Запахи водорослей, йода — от воды. И внезапный, жаркий ветер. Это африканский ветер «сирокко — жаркое дыхание Африки».

Мужчина с телефоном вспомнил старую песню своего детства о любви и караване в пустыне.

Много дней дует знойный сирокко, Но он слёзы мои не осушит. Караван твой в пустыне далёкой...

Он по-мальчишески улыбнулся, подставив лицо тёплой струе воздуха: «Здравствуй, сирокко! Вот и встретились через столько лет. Ты никогда не дуешь на заснеженных улицах моего города. Я мечтал о встрече с детства!» Память улетела назад, в прошедшее, и снова включила старую песню, которую давно не поют:

Возвращайся, я без тебя столько дней,

Возвращайся, мне тяжело без любви твоей...

Лекция продолжалась.

— Холодный, чистый воздух из глубин океана, прилетевший за сотни километров, из западного полушария нашей планеты...

Мужчина с телефоном быстро вставил в ухо наушник, мягко нажал кнопку включения. Он отошёл от разноцветной группы мужчин и женщин и негромко заговорил о чём-то по телефону с очередным абонентом международной связи. Впечатлений было много. Экскурсовод рассказывала о необычной горной породе под ногами. Некоторые туристы присели и изучали руками пористую, похожую на пемзу, сушу.

— Пожалуйста, не расходитесь далеко, — предупредила всех экскурсовод, — через час у нас обратная дорога!

Она обратила внимание на человека с телефоном. Ей понравился его интерес к теме и быстрый пересказ всех впечатлений другим далёким людям. Когда яхта, тяжело стуча двигателем, уходила в открытый морской простор, женщина отыскала взглядом телефониста на противоположной стороне палубы. Подходить к нему не следует, но можно улыбнуться издалека и он подойдёт сам. Ещё не старый, с добродушно-открытым выражением лица. После лекции всегда возникают вопросы. Их можно обсудить здесь, в баре, в ресторане. Он ведь один и она одна. Давно одна.

— Да, слушаю Вас!

Пара женщин из Германии благодарила за очень интересную лекцию. Мужчина продолжал с кем-то разговаривать по телефону, ответив ей улыбкой на улыбку. Он сидел, смотрел на убегающие в разные стороны, белые буруны воды от винтов судна и чему-то рассмеялся, получив заряд веселья от своего невидимого собеседника. Супружеская пара из Швеции пригласила экскурсовода в бар выпить кофе.

— У вас специальное образование?

— После университета я преподавала географию в школе, но лекции меня увлекли сильнее. Пишу статьи, я себя нашла!

Пожилые муж и жена согласились, покачивая головами:

— Так важно делать работу, которая вам нравится, отвечает характеру и интересам жизни.

Ну что же, он не хочет выпить кофе? Ведь они ещё оба не старые. Вот мужчины взяли пиво, пьют прямо из бутылок. А женщина в белой шляпе осторожно пробует чай с лимоном. Нет, не горячий!

— Я как-то больше интересовалась почвоведением. В Швеции никогда не была и вообще севернее Австрии не путешествовала.

Все заулыбались. Только неисправимый эстет мог уехать с Канарских островов путешествовать. Она прошла, поставила чашку на поднос маленького судового бара, откуда был обзор всей палубы. Турист молча сидел рядом с двумя пожилыми пенсионерками, задумчиво смотрел на воду и приближающийся порт. Через пять минут все туристы прощались с экскурсоводом, улыбаясь на прощание.

Он тоже с акцентом по-испански сказал: «Большое спасибо, сеньора!» и быстро направился к выходу. Она была вежлива, стараясь не смотреть ему вслед. В вестибюле гостиницы говорун встретился с женщинами из соседнего номера и так же, в свойственной ему манере молчаливой вежливости, уступил им большой лифт, предназначенный для пяти человек. В номере мужчина внимательно прочитал этикетки на двух купленных бутылках вина, записал себе в записную книжку поручение о покупке открыток и включил телевизор. Он посмотрел новости, переключал каналы, смотря то спорт, то мелодрамы. Передачи не гармонировали с пальмами, солнцем и океаном вокруг. Смотреть цветной мелькающий экран не хотелось. Говорун внезапно вспомнил внимательный, быстрый взгляд женщины-экскурсовода на острове и её улыбку на яхте! Хотя здесь все улыбаются вокруг. Улыбается персонал отеля, официанты, шофёра и моряки. В одном из ресторанов вечером повар выходит в зал в белом фартуке, в колпаке на голове и поёт, как настоящий артист! Канарские острова надо назвать островами улыбок.

Но женщина-экскурсовод! Брюнетка с тонким прямым носом. А очарование ровного загара на её матовой коже! Почему не подошёл? Не знаешь испанский? Лекцию она говорила на английском. Наверняка смогли бы поговорить. Решено, завтра он снова пойдёт на яхте в океан. Скажу, что не всё понял, хочу уточнить. Первое образование у него геологическое — поиск полезных ископаемых в недрах Земли. Вот и тематика общения подобрана. А по телефону три часа не поговорю — перенесу разговоры на вечер. До ужина ещё есть время почитать, отдохнуть. Мужчина переоделся в лёгкие шорты, снял с балкона высохшее на солнце банное полотенце, посмотрел вниз. Двое подростков забрали у третьего мяч и ловко бросали его друг другу через голову младшего брата.

— Отца позову! — надоело маленькому.

— Забирай, зануда! Лови, он твой!

Мяч взлетел вверх. Старший и средний братья разбежались в разные стороны. Третий поймал мяч, недовольно топнул ногой:

— Куда вы убежали! Отца позову!

Мужчина постоял на балконе, посмотрел на клумбы цветов, столики летнего ресторана на набережной и зашёл в комнату.

В одном из номеров длинного коридора третьего этажа мисс Мур и мисс Дэвис пили ежедневный вечерний чай. Мисс Мур аккуратно накрыла фарфоровый чайник чистым кухонным полотенцем, обратилась к подруге, сидевшей за столиком напротив:

— Согласитесь, моя дорогая, что чай, предлагаемый нам в баре, на пляже и в ресторане отеля несколько отличается от приготовленного своими руками!

— О, да! — с удовольствием согласилась мисс Дэвис, отмечая ухоженные пальцы рук собеседницы и тонкий старинный золотой браслет на запястье её руки. В раскрытом настежь пространстве балконной двери, казалось, звенел ветер океана с пролетающей где-то далеко белоснежной чайкой.

— Вам нравится наш отдых? — спросила одна дама другую, раскладывая на столе чайный сервиз номера, сахар, сливки и печенье.

— Очень! Я вообще люблю европейские курорты, где мало объедающихся и обпивающихся. В нашем отеле приличные люди, семейные пары. Да и пожилой мужчина с молодой спутницей достаточно симпатичны... Давайте, я Вам помогу!

Она переставила сахар и чашки в центр стола, увидела этикетку чайной упаковки, улыбнулась, как делают люди, встречаясь со старыми друзьями.

— Чай из Шри-Ланки. Старый, цейлонский чай нашего детства. Дядя привозил его из Индии и советовал пить без добавления молока, чтобы почувствовать аромат и необычный вкус!

Мисс Дэвис вспомнила холодные ветры севера Англии, ранние сумерки и низкое, северное небо своего детства и повела плечами, радуясь солнечной теплоте настоящего. Мисс Мур наливала чай в тонкие жёлтые чашки с нарисованными на стенках лимонами, похвалила персонал отеля:

— Люди вежливые. Ни один из них не стал со мной спорить ни в баре, ни в ресторане, хотя мне трудно угодить! Попробуйте! Мисс Дэвис, моё печенье. Оно домашнее и просто тает во рту!

— Благодарю вас, мисс Мур. Я так рада. Мы познакомились с вами в аэропорту и после продолжили знакомство в самолёте. После отдыха здесь, на острове, я жду вас к себе в гости, в Лидсе. Да, печенье просто восхитительное, с тмином!

Мисс Мур аккуратно придвинула подруге узкую, высокую чашку со сливками.

— Утренние каши, особенно овсяные, хороши. При моей диете приходится быть очень

разборчивой в еде, особенно вне дома. Обе женщины какое-то время молча пили чай с печеньем, добавляя в него сливки и помешивая сахар. Мисс Дэвис подала подруге белую салфетку и продолжила разговор:

— Вечером, после прогулки по берегу океана, хорошо собраться в номере с друзьями и поиграть в карты. Жаль, у нас нет надлежащего общества или знакомых.

Мисс Мур согласно кивнула головой. Они были людьми одного возраста и понимали друг друга. Казино, рулетка — это не для них! Там царят азарт, жадность, страсть. Но так приятно посидеть в кругу знакомых. С лёгким волнением перекладывать разноцветные картинки-карточки по скатерти стола, ощущая лёгкий адреналин в крови, приятное волнение, эмоциональную вспышку настроения!

— А как Вы находите поведение нашего одинокого соседа? Она сделал лёгкое движение рукой в сторону стены и продолжила:

— Он ещё не старый мужчина, но манера его поведения по-моему очень эгоцентрична. Эта самоуглублённость, постоянные телефонные переговоры. Я, конечно, в первый день приезда, тоже позвонила домой и сообщила, что благополучно добралась до отеля. Поинтересовалась, как там поживает мой любимый кот Чарльз. Но надоедать близким постоянными телефонными разговорами — это слишком для воспитанного человека. Мне кажется, он просто болтун!

Мисс Мур поставила чашку на стол, умилённо посмотрела на собеседницу. Тема её взволновала.

— Я тоже скучаю по своей маленькой Бэтти. Как мне не хватает её ласкового «мур-мур-мур» по вечерам. Ах, мисс Дэвис, когда взрослые дети покидают тебя, только маленькое преданное существо навсегда остаётся рядом! А в отношении соседа Вы совершенно правы. Поверьте, моя дорогая, этот человек — не джентльмен. Я не спорю, он не навязчив и не пытается заговорить с нами. Но и не здоровается с двумя женщинами, соседками по холлу и этажу! Нет! Нет, спасибо! — предупредила она движение руки мисс Дэвис, — эти сливки для меня слишком густы и жирны!

Подруга взяла с вазы печенье, на мгновенье задумалась, внимательно посмотрела на мисс Мур, продолжила чайный диалог.

— Очевидно, он из Восточной Европы. Я случайно услышала его речь.

Мисс Мур радушно предложила:

— Возьмите ещё печенье, мисс Дэвис. Вот эти, нижние, с изюмом и орехами. По рецепту моей бабушки. Они испечены в старинной жаровне, поэтому у них такой необычный внешний вид!

В соседнем номере на кровати лежал, закрыв глаза, мужчина, которого заочно назвали болтуном. Сейчас он полежит и пойдёт на берег. Будет сидеть и молча слушать диалог волн и ветра.

Так приятно побыть наедине с бездонной, сливающейся синевой воды и воздуха, почувствовать себя маленькой песчинкой, блеском света на волне перед лицом вечности и бескрайнего, громадного океана. Он улыбнулся своим мыслям. Отдых, полный отдых от всех впечатлений, купаний, еды и напитков в окружающем раю души и тела. А особенно для языка! Переговорил сегодня со всеми и язык устал больше всех. Он снова улыбнулся, представляя себя со стороны, пожал плечами. Иногда не человек, а обстоятельства определяют его манеру поведения и отдельные поступки. Мужчина пересел в кресло, вытянул ноги, предаваясь отдыху и воспоминаниям.

Телефонный звонок вечером от старого товарища очень удивил. Всегда спокойный, со сдержанными манерами поведения, коллега по работе попросил приехать к нему домой для серьёзного разговора.

— Да, конечно, завтра я буду у тебя. В одиннадцать рано? Хорошо, в час дня.

В назначенное время болтун был в гостях. После обычных фраз о радости видеть друг друга, о хорошей погоде и близости станции метро как дополнительного преимущества района города для жизни, они перешли к причине встречи. Товарищу предстояла операция на сердце, шунтирование. Это неожиданное событие удивило, расстроило, зашатало прочные основы, на которых обычно основывается человеческая жизнь. Гость внимательно выслушал рассказ об обследовании, рекомендациях врачей. Даже о сомнениях — необходимости шунтирования или стентирования. Он несколько раз посмотрел на лицо собеседника. Всё стало понятно. Товарищ боялся операции. Её неизвестности и возможных последствий. Страх в растерянной улыбке и тревожном взгляде дополнялся нервными движениями рук, когда он ставил на стол чайные чашки, бокалы для сухого вина. Он усиливался одиночеством жизни, равнодушием взрослой дочери, живущей на другом конце города и годами не видевшей отца. Мужчины выпили вина, и болтун весело рассмеялся.

— Брось свои печали! Успокойся, сейчас шунтирование хорошо делают! Врачи имеют хорошую практику, а это — главное! Ты — здоровый, сильный мужчина. Я к тебе в больницу приеду и вместе с дочерью тебя оттуда и заберём!

Хозяин положил на стол фрукты и сладости, с благодарностью посмотрев на гостя, осторожно добавил:

— Разрез грудной клетки и всё под глубоким наркозом... Предтавляешь...

Собеседник понял, что обычные, общепринятые слова успокоения легковесно разлетятся, как осенние листья на дороге, которую он проходил полчаса назад. Гость улыбнулся и развёл руками — жест откровенности, открытости перед слушающим тебя человеком.

— У нас, у мужчин, в жизни всё по-другому. Вся история развития человека — война. Приходится прятать свои сомнения и, — он на мгновение остановился, подбирая нужное слово, — опасения и уходить воевать, даже когда этого очень не хочется. Наши предки, получая в бою удар штыком или саблей в грудь, часто были обречены на смерть от раны и потери крови. Мы же, — он специально отождествил себя и товарища, — ложимся в больницы, нами занимаются врачи, которые рядом, лечат нас и борются за жизнь. Разве можно сопоставить угрозы жизни там и здесь!

Он разлил сухое вино по бокалам.

— Не волнуйся, всё будет хорошо! Тебе же в больницу через месяц? На днях я улетаю на Канарские острова. Буду звонить, всё рассказывать. Говорят, испанские женщины очень красивые. А потом, когда поправишься, вместе поедем, и сам посмотришь! Только сейчас не унывай!

Больной улыбался, купаясь в оптимизме собеседника. С ним никто так не говорил в больнице, на консультациях в поликлинике. Даже соседи по лестничной клетке-площадке, когда он им всё рассказал, встревожились, сочувственно стали его жалеть неизвестностью дальнейшей жизни. Он отрицательно убедил старого товарища:

— Нет, мне больше пить нельзя. Давай сам. За моё здоровье!

— Правильно, — легко и весело согласился болтун, поднимая бокал. — Пока нельзя, а я тебе испанские вина привезу. После операции, как врачи позволят, отметим твоё выздоровление. Вместе с дочерью и дамой сердца!

Он посидел ещё немного, весело, непринуждённо пересказывая все известные ему положительные случаи лечения сердечников. Предложил позвонить дочери и переговорить с ней. На всякий случай...

— Пока не надо! — отмахнулся больной и облегчённо спросил: —А откуда ты знаешь про сердечные болезни?.

— Так у меня все родственники болеют, борются, не хандрят, — парировал гость и задал товарищу встречный вопрос: — Звонить-то тебе можно? С островов?

— Конечно, звони. Я так рад встрече с тобой!

Он был откровенен и благодарен, прощаясь с ним на лестничной клетке около лифта высотного дома. Отдыхающий ещё раз посмотрел на бутылки красного сухого вина. Да, надо бы обернуть их в мягкие вещи и положить в разные места в чемодане, чтобы они не ударились и не разбились. Вот два десятка цветных открыток для парализованной младшей сестры. В автомобильной аварии большой грузовик легко, как бумажную, прижал и раздавил легковую машину с супружеской парой. Муж умер мгновенно. Потерявшую сознание женщину лечили долго. Сознание вернулось, руки слабо заработали, но она навсегда села в инвалидную коляску. Взрослые дети приезжали к матери по очереди. Ухаживающая женщина живёт в одной квартире в соседней комнате. Перед отлётом брат приехал к сестре, привёз любимый с детства чернослив, груши. Аккуратно подкатил коляску к окну. Осеннее, неяркое солнце мягко золотило маковки крыш церквей и верхушки жёлтых деревьев. Он восторженно оглянулся на сестру.

— Какой вид из твоего окна! Справа панорама города, а слева — области! А дорога — прямая, широкая! Теряется за горизонтом в далёком лесу. Так бы и смотрел целый день! А я весь день смотрю в компьютер и печатаю скучные бумаги. Скучные, но важные!

— Ты мне позвонишь?

Голос её дрожал. Мужчина погладил женщину по руке, поцеловал в щёку.

— Постоянно буду звонить. А ещё привезу открытки с видами Канарских островов. Будем сидеть и сравнивать с твоей коллекцией, которую мы собирали с детства. Помнишь, как нам подарили набор открыток с видами Сочи и Геленджика?

— А потом мы сами начали собирать, — радостно вспомнила парализованная. — Коллекция была общей, но ты её всю подарил мне на день рождения, на 8 лет!

— Конечно, — согласился брат. — Двенадцатилетнему мальчику — и собирать открытки! Мои товарищи подняли бы меня на смех! И я перешёл на значки. А сейчас твоя коллекция — одна из лучших в городе!

Он весело показал рукой на альбомы в книжном шкафу, сел рядом с ней, взял её руку в свою и продолжил:

— Знаешь, Ниночка, я буду звонить и рассказывать тебе про пейзажи. Островные и океанские, как будто мы вместе всё это видим... Самые интересные сниму на телефон и вместе просмотрим у тебя на компьютере.

Она разволновалась, и он снова ласково погладил её по руке, успокаивая больную женщину.

Сестра попросила:

— Приезжай как-нибудь на весь день! Мне так хорошо с тобой!

— Обязательно! — заверил её брат. — В декабре буду заезжать как всегда, а вот Первого января приеду на весь день. Отметим Новый год, а днём будем смотреть прямую трансляцию концерта Венского филармонического оркестра по телевизионному каналу «Культура».

— Из «Золотого» зала любителей музыки, украшенного цветами из Сан-Ремо, — мечтательно добавила сестра. Она успокоилась, и он радостно подхватил и продолжил тему разговора:

— Вальсы, балетные миниатюры! Мы смотрим концерт каждый год и ждём твою любимую весёлую «Польку без забот» Штрауса.

Скрипнула входная дверь. В комнату с сумкой продуктов вошла няня. Парализованная развеселилась, музыку она любила.

— И обязательно будем хлопать в ладоши вместе с залом. В конце, когда оркестр будет исполнять «Марш Радецкого».

За её спиной женщина делал рукой знаки брату, что больной пора кушать, делать уколы и отдыхать. Исполнять режим дня и жизни. Одинокой, внезапно сузившейся до размеров квартиры и визитов детей и брата. Весёлого, заботливого человека, как луч солнца в утреннем окне с видом на лес.

Старая девяностолетняя, ослепшая подруга умершей матери очень обрадовалась его телефонному звонку.

— Нет, нет, не помешал! Ничего не делаю, нет, не кушаю. Очень рада тебя слышать!

Она внимательно, не перебивая, выслушала его сообщение о поездке на Канарские острова и попросила:

— Если можно, позвони мне один раз оттуда и расскажи про испанскую национальную кухню. Какие салаты, соусы и зелень? Мне очень интересно.

У него сдавило горло. Тётя Валя, как он её называл с далёкого детства, всю жизнь проработала поваром. Сколько он ел её пирожков, мясных блюд, а торт «Наполеон» был вершиной кулинарного искусства. Но-но! Мужчина не должен быть сентиментальным.

— Тётя Валя! Я позвоню вам несколько раз. В отеле блюда из шведского стола, но я ещё буду ходить и в рестораны, а там очень большой выбор. Морепродуктами, вы знаете, я не интересуюсь.

— И правильно! — поддержала его старая повариха. — Все эти раки и ракушки — не мужская еда, несолидная. В море хороши рыба и морская капуста! В общем, звони, рассказывай. Рада буду всё узнать!

— Не только узнать, а ещё и попробовать, что-либо хорошее я обязательно для вас привезу, — закончил он разговор, прощаясь.

Болтун встал с кресла, прошёлся по комнате, потёр ладонью руки затылок. Так, никого сегодня не забыл, со всеми переговорил. Скоро на ужин. Надо принять душ и переодеться. Выражение его лица с весёлого и беззаботного стало спокойным и усталым. Жалко людей! Нельзя объять необъятное, но он, как может, будет помогать, веселить, поднимать им настроение обычными телефонными звонками и небольшими рассказами-репортажами из этого рая на Земле.

Хорошо, что телефонная фирма Канарских островов предоставляет туристам дешёвый тариф переговоров со своими странами. Он мельком посмотрел в окно на безбрежную даль океана. Что-то сегодня он недоделал?

Болтун сел в кресло и закрыл глаза, вспоминая свой день. Да, вспомнил! Позвонить сегодня соседям по дому, чья маленькая дочка просила привезти ей ракушку с шумом моря. Мужчина улыбнулся, представив, как обрадуется первоклассница. Красивую, большую ракушку он вчера купил в лавке сувениров, попросив продавца написать на бело-розовой закрученной поверхности уменьшительно-ласковое женское имя, которым обычно обращаются к семилетним девчонкам.

Пение волков

Пение волков

Когда муж предложил поехать на несколько дней в гости к старому дяде-леснику в отдалённый район области, Людмила Павловна сразу согласилась. Несколько лет она не работала. В Москве было скучно. Однообразие и привычку окружающего мира не могли заполнить ни дом, перестроенный из дедовской дачи, ни сотня телевизионных каналов на большом плоском плазменном телевизоре. Последние несколько месяцев она встречалась с бывшим сокурсником по институту Левиным — стройным, не по годам спортивным и весёлым мужчиной. Он давно развёлся со своей женой и звал бывшую студенческую возлюбленную замуж. Старая любовь вспыхнула внезапно, ярко и жарко, как огонь на красных, тлеющих углях костра. Людмила Павловна снова ощутила себя двадцатилетней безнадёжно влюблённой девушкой, готовой бросить всё и последовать за любимым человеком.

Развод и раздел имущества не сложны. Трудно внезапно прекратить многолетнюю совместную жизнь с человеком, который не сделал тебе ничего плохого.Вместе вырастил и воспитал дочь. Создал необходимый комфортный образ жизни уюта и покоя, так ценимый всеми людьми. Для серьёзного разговора и последующего расставания необходимы не только основание, но и обстановка. Это жена понимала хорошо и не хотела обсуждать неприятную тему дома, где она прожила столько хороших дней со спокойным, порядочным мужем. Но другое дело обсудить всё в деревне, у дяди мужа. В чужом месте, с малознакомыми людьми.Всю дорогу в поезде она была суха,грустна и смотрела в окно на пролетающие мимо станции, поля и посёлки.

— Люда, чего это ты такая смирная, здоровье как? — заботливо спросил муж, сидевший напротив за столиком вагонного купе.

— Осень, — отшутилась она, закрывая глаза, и задремала под стук вагонных колёс.

Дядя, пожилой лесник, встретил родственников на железнодорожном перроне. Поцеловавшись с племянником, мужчина с седой бородой уважительно и тихо пожал руку красивой столичной женщине, которую видел второй раз в жизни. Через много лет после шумной московской свадьбы, когда племянник был ещё молодой, а не большой грузный мужчина, аккуратно присаживающийся на потёртое сиденье старого легкового армейского «газика». На дальней сельской станции пахло свежей землёй, травой и мягкой прелостью опавших пожелтевших и покрасневших листьев. Воздух пьянил своей чистотой, лёгким запахом и чем-то ещё необъяснимым для жителей столицы, несколько часов назад ходившим по асфальту, бетону и какому-то серому пластику, тщательно уложенному на полу вокзала. Мужчины разговорились. Малая родина обрадовала мужа. Он повеселел, на щеках появился румянец. Не удержавшись, весело похлопал ладонью ствол старой большой берёзы около автомобиля, будто здоровался с ней, как со старой знакомой.

— А я ведь тебя помню, приятельница. Как прятались мы под ветками, пережидая дождик...

Машина осторожно и медленно проезжала привокзальную площадь. Большие кирпичные дома сменились одноэтажными с заборами, почему-то выкрашенными голубой и зелёной краской. Людмила Павловна обратилась к леснику.

— Почему везде два цвета?— удивилась она,рассматривая голубой дом под зелёной крышей. — Это что, мода такая в вашем районе?

Дядя смущённо прыснул. Понимающе заулыбался и муж. Старый мужчина объяснил несложные законы местной жизни.

— В вагонном депо, которое здесь находится, в наличии всегда только два цвета для покраски вагонов.Зелёный сверху. Голубой внутри. Вот народ и пристроился. Ведь почти все в депо и работают!

Старик махнул рукой, не желая продолжать.

— А почему позвонил? Да больной стал,на пенсию ухожу.Скоро замена придёт. Друг детства. Витька? Помер, уже лет пять. На майские выпил самогону банку и инсульт! Жену оставил с двумя детьми.Конечно, зайдём, проведаем, Витьку помянуть надо.

Муж задумался, посмотрел в светлую даль луга, который они проезжали.

— Добрый был человек. Сколько мы с ним грибов собирали! В речке купались!

— Грибов и сейчас много, — отозвался мужчина за рулём. — Недавно я из леса полную корзину белых принёс. Вот сейчас и покушаете со сметаной. Да сами-то вы как живёте?

Людмила Павловна слушала краткий пересказ мужем совместной жизни и с тревогой подумала, что очень скоро нарушит его жизненное спокойствие. Как бы это лучше сделать? Надо постепенно выбрать момент и аккуратно подвести разговор к тому, что семейная жизнь превратилась в обычную привычку. Чувства ушли,а они ещё не старые... Новая любовь. Сердцу не прикажешь!

Рассказывать, как краска попадает в посёлок, не было необходимости, и разговор перешёл на бытовые темы. За городом муж изменился. Людмила Павловна тоже с удивлением осматривала зелёное море вокруг, тронутое осенней желтизной увядания.

— Дядя Федя, а картошка уродилась?

Племянник вспомнил, как они выкапывали её по десять мешков. Капусту собирали три телеги. А свёкла,морковь!

— Так семьи-то какие были! — ответил дядя. Не соберёшь — зимой голодать будешь. А ещё огурчиков насолишь, да яблок мочёных заготовишь две бочки — чего не жить! А сейчас людей в деревне стало мало. Работать некому. Да и нам с бабкой много не нужно. Копаемся в огороде немного.

Жена спокойно молчала, а мужчины обменивались простыми новостями сельской жизни.

— Молодые все в город уезжают. Только дачники и выручают. Раскупают старые дома, сажают яблонии цветы. Летом какая-никакая, но жизнь идёт, а зимой...

Машина скрипела, казалось, всеми своими железными частями. Село встретило ровной дорогой и лаем собак. В соседний двор важно заходила стая гусей.

— Смотри-ка, ничего не изменилось, — радостно отметил москвич, оглядывая главную улицу с Вечным огнём, сделанным из красного туфа, около памятника солдатам, не вернувшимся с войны с Германией.

— Нет, смотри внимательно, — ответил дядя, — вот и пустой постамент. Видишь?

— Убрали? — сухо спроси лмуж.

— А кто стоял? — вмешалась в диалог Людмила Павловна. — Ленин или Карл Маркс?

Ей стало скучно и захотелось поговорить. Дядя снова кратко рассмеялся. Он был рад приезду родни.

— Трактор «Фордзон-Путиловец». В честь первых колхозников. А как колхоз развалился, то и ржавый памятник на металлолом сдали.

Дома около накрытого стола ожидала жена лесника. Она повела всех мыть руки с дороги, достала новые чистые полотенца.

— Хорошо-то как, сказал муж, обнимая хозяйку за плечи и с нежностью осматривая её постаревшее лицо.

— Тётя Клава, а чего ты в Москву не приезжаешь? Пожила бы у нас, места много.Подлечилась, отдохнула!

Дядин дом, большой и просторный, с русской печью понравился Людмиле Павловне. Полдень и сумерки наступили незаметно во время осмотра домашнего хозяйства, птичника, огорода и нескольких альбомов со старыми чёрно-белыми фотографиями. За вечерним чаем, придвигая к гостям блюдо с творожным пирогом, лесник попросил племянника:

— Петюнь, завтра с утра поедем на отдалённый пост? Мне надо кое-какие вещи забрать, ну и прибраться перед передачей имущества новому леснику.

— Это не тот, что за Николиным оврагом? — переспросил муж. — Давно я там не был. А крыша наша как, не течёт?

— Куда ей течь! — довольно ответил дядя, мы ведь с тобой и Семёном неделю с ней возились. Мохом обросла и всё!

Людмила Павловна рассматривала цвет чая в стакане, удивляясь, пробовала на вкус.

— Травяной сбор, — пояснила хозяйка и, указывая на тёмно-жёлтую душистую массу в тарелке на столе, добавила, — а мёд гречишный, плотный, с сильным запахом!

Мёд пах летним полем.«Нет, нет, поговорим после. В другом месте, мелькнула быстрая мысль.Подожду, время придёт».

Утром хозяин сидел в жёстком деревянном кресле, поясница была обмотана тёплым пуховым платком. Он смущённо развёл руками, здороваясь с племянником и его женой, которые спустились со второго этажа.

— Не судьба. Ночью поясницу прихватило. Вчера болела — терпели думал, что всё пройдёт.Ладно, потом с соседом поеду!

Муж сел напротив, поправил спадающий на пол угол оренбургского платка.

— Это вчера тебя на машине растрясло. Дядя, давай я сам поеду и всё привезу. Дорогу-то я знаю.Вечером буду дома, делов-то!

Лесник обеспокоенно покачал головой.

— Да как же ты один, в лесу? Ружья и рации недостаточно! — Он сокрушённо посмотрел в окно, добавил: — Напарник нужен, а я приболел!

— А вот мой напарник, — мужчина указал рукой на Людмилу Павловну. — Люда, поедешь со мной? И природу посмотришь, и прогулка хорошая!

Сельская тишина успокаивала, наливала силой. Нервы, стрессы,эмоции города спрятались. Легко и плавно улеглись, как волосы, причёсанные массажной щёткой после жаркой водяной бани.

— Поеду! — мягко и весело ответила женщина, заметив, как обрадовались дядя и племянник её быстрому решению.

Через полчаса муж заливал бензин в бак машины, укладывал ружьё, рацию и флягу с водой на заднее сиденье рядом с сумкой с едой, собранной тётей.

— Через овраг не проезжай,вдруг там на дне сырость.Застрянешь! Лучше в обход, через Заячью губу, мимо дубовой рощи. А там краем держись, — напоминал лесник дорогу. Муж уточнил:

— А дубы?

— Роща левее будет, прямо перед лесом.

— Вспомнил, за губой налево?

— Правильно, там почва твёрдая, не размытая, спокойно и доберёшься!

Ей стало спокойно. Вот по дороге обо всём и поговорим. Он открыл дверцу машины и шутливо пригласил:

— Леди, прошу в кабриолет!

— Благодарю вас, мистер, — поддержала она игру. Они выезжали со двора. Вслед громко захрюкала свинья, в сарае загоготали гуси.

— Идиллия! — тихо сказала Людмила Павловна. — Время здесь остановилось, живи хоть столет!

Муж аккуратно объезжал яму перед дорогой,уходящей куда-то в сторону пролеска и темнеющий большой дубовой рощи, за которой расстилался лес.

«С чего начать? — подумала женщина. — С того, что Левин внезапно позвонил маме и попросил её телефон? Или с безумной любви на первом курсе и строгого запрета родителей парня с ней общаться? Запрета без объяснения причин».

— Прости, но мать и отец категорически против наших отношений. Я не могу пойти против. Невесту они мне нашли, — добавил он, понизив голос.

Молодая девушка почувствовала себя униженной.

— Ну что же я — вещь, которой можно попользоваться, а потом выбросить?

Это был единственный вопрос, который она задала своему юному возлюбленному и на который так и не получила ответа.

Левин женился, при встречах они не здоровались. Прошло более двадцати лет другой жизни, брака с коллегойпо работе с рождением дочери.Любовь вспыхнула сразу,против её воли,как тогда, очень давно. Или это реабилитация за неудачу в юности?«

— Осторожно, держись!

Машина ехала по неровной земле, и муж максимально сбавил скорость подпрыгивающему на ухабах газику.Деревня скрылась. Вокруг плыло осеннее море деревьев, накапливались запахи хвои.

— Сейчас свернём, пойдём по берегу оврага, будет спокойнее, — обрадовал водитель.

«Интересно, начнёт он кричать или ругаться? Правда не всем приятна и надо найти универсальный ключ к теме разговора. Поговорим о любви. Кто кого любил и какое чувство осталось в сердце человека. После этого можно перейти на свою любовь. Она всё объяснит».

— Я у дяди всегда жил летом. Дачи у нас в Москве не было. Детство, да и юность здесь провёл. На огороде работал, в саду. И в лесу помогал. Леса окрестные все обошёл. А сколько мы дикого меда собирали на дальней заимке! Ах, я тебя, рыжая! Люда, посмотри!

Впереди, левее дороги, бежала молодая лиса.

— Живая? — удивилась Людмила Павловна. — Какая красота!

Лиса быстро оглянулась, золотисто-яркие глаза на мгновение блеснули опасливым любопытством. Прыжок, ещё прыжок — и только хвост мелькнул в высокой траве.

— Это она мышковала, мышей ловила, — пояснил муж, переключая скорость. Газик натужно рычал, поднимаясь по зелёному холму.

— Через овраг не рискую, вдруг там на дне вода.

Она снова задумалась, перепроверяя себя и своё настроение перед началом прекращения семейной жизни.

— Любовь? — переспросил обыденно муж. Он мельком посмотрел на сидящую рядом женщину, но увидев молчаливый кивок головой, продолжил:

— Отец нас бросил. В детстве меня воспитывала бабушка и её сестра. Мама работала и училась в заочном институте. По-настоящему я и узнал-то её в восемь лет. Многие мужчины и женщины хвалятся друг перед другом, скольких они любили и много ли им признавались в любви. По-моему,они смешивают одно с другим. Меня любили три божественные женщины. Моя мама и две бабушки. И я любил и люблю, хотя их давно нет в живых

Автомобиль внезапно остановился, а мотор загудел и завыл, как в свободном падении с большой высоты. Он стоял, не подчиняясь командам человека, нажимающего педали и переключающего скорости.

— Неужели? — пробормотал мужчина, выключая двигатель старого маленького джипа и быстро выходя из брезентовой кабины. Он поднял крышку капота и с досадой хлопнул себя рукой по бедру.

— Так и знал! Ремённая передача полетела!

Людмила Павловна, ничего не понимая, тоже заглянула в открытый горячий двигатель машины, откуда муж аккуратно вытаскивал из железных частей мотора обрывки какой-то плотной серой ленты.

— Это она? спросила женщина мужа.

— Она, будь неладна, — ответил Пётр,осматривая куски и показывая на небольшое замеревшее круглое колесо.

— Одна у нас удача. Машина маленькая и лёгкая, справимся. Садись за руль, я буду сзади её толкать. Домик здесь недалеко, и дорога ровная. Руль прямо держи — путь прямой будет. Давай дяде позвоним!

Она показала на рацию, но муж отрицательно показал головой.

— Это же не телефон, рация. Связь у нас по плану через два часа. Да и подключиться к большой антенне надо. А с ровной площадки не возьмёт диапазон действия у неё маленький. Ладно, поехали!

Добираться до домика пришлось долго, более трёх часов. Два раза дорога, или то, что они считали дорогой поверхность земли опускалась вниз, и женщине приходилось с силой давить педаль тормоза, чтобы машина не уехала в сторону и не разбилась о большие камни-валуны или стволы деревьев. Рация хрипела, свистела, но связи не было. Они внимательно, по очереди слушали динамик, приложив его к ушам и надеясь что-либо расслышать, но тщетно! Муж отдыхал каждую половину часа. Усталый,он сидел рядом с женой и пил воду из металлической фляги.

– Надо успеть до сумерек добраться и переговорить о помощи. Хорошо, ты со мной.Одному в лесу нельзя!

– Конечно, хорошо, – согласилась Людмила Павловна, жалея его потную фигуру и прилипшие ко лбу волосы. Избушка по казалась внезапно на широкой поляне, залитой светом заходящего солнца.Она была сложена из толстых брёвен,с таким же основательным крыльцом и маленьким застеклённым окном. Крыша, высокая, заросшая мхом, со слуховым окном чердака почему-то умилила женщину.

– А это для чего? – указала она на части городской архитектуры в глубоком лесу. Муж проветривал большую комнату с печью, кроватью и деревянными полками, на которых лежали тёплые одеяла. Чайник и газовый баллон с плиткой стояли в углу около кровати.

– Крыша высокая, чтобы осадки быстро скатывались. Чердак для воздушной подушки и лишнее препятствие для сырости. А люк для тепла.

Он протёр тряпкой табличку на двери входа. «Лесничество области. Пост №2». Вставленный в рацию конец проволоки, уходящей вверх на чердак и дальше к молниеотводу крыши, оказал магическое воздействие. Динамик вдруг заговорил дядиным голосом. Тихо, со скрипом и помехами, но связь заработала. Он выслушал племянника. Муж прижал рацию к уху и громко крикнул в микрофон:

– Говори громче, дядя Фёдор!

Людмила Павловна наблюдала, как супруг внимательно слушал, изредка комментируя.

– Так, так, понятно, хорошо,так и сделаем! Всё, до связи!

Он выключил тумблер, поставил рацию на стол около ружья, повесил пояс-патронташ на стену и буднично объяснил жене:

– Придётся переночевать здесь! Сумерки ложатся, в лесу рано темнеет. Сосед Тимоха – молодой парень, на мотоцикле может заблудиться. А утром подъедет и ремень привезёт.

Она смотрела испуганно-округлёнными глазами и молчала.

Муж тихо, успокаивающе усадил её на кровать.

Запрёмся в доме. Вода и бутерброды у нас есть. Ружьё есть, ночник запалим. Вон, в углу лампа стоит с керосином. Дом тёплый, да и ночи пока не холодные. Пошли за одеялами!Он старался её успокоить, говоря просто и буднично о необычной ситуации в до сих пор спокойной, размеренной жизни, в комфортных городских условиях.

– Как, как ночевать? – у неё перехватило горло от волнения перед непонятным, грозным, что начинало темнеть в ста метрах от дома. Армией больших высоких деревьев, кустов и ещё чего-то молчаливого и таинственного. Муж сел рядом, взял её за руку.

– Успокойся, дом крепкий. Места здесь глухие, людей не бывает,природа вокруг. Я подростком, да и взрослым,с дядей часто сюда заезжал. Ездили на велосипедах, потом на мопедах.Сегодня мы на машине приехали!

– А звери? – женщина больше не могла говорить.Как он спокоен!

– Звери? Это тоже природа. К нам они не войдут. Посмотри, дом да дверь такие – медведь не справится. И хватит! – прибавил он твёрдо, пресекая дальнейший нервный диалог, который мог привестик истерике. – Люда!Все разговоры про леших и духов, фей, оставим героям приключенческих и фантастических фильмов. Ты взрослая женщина. Хорошо, хорошо, если сильно волнуешься, то ружьё я заряжу!

Он заулыбался, принёс лампу, поставил её на стол, чему-то развеселился, пытаясь рассмешить и жену.

– Честно говоря, мне иногда в Москве страшнее, чем в лесу.

– Не знаю, – недовольно отозвалась Людмила Павловна, расстилая одеяла на деревянной кровати. Она механически пощупала две старые высокие подушки и с удивлением констатировала: «Сухие». Есть не хотелось. Чай, caxap, варенье в банке стояли на верхней полке.

Небо потемнело внезапно, как в театре перед началом спектакля. Засов входной двери был большой и тяжёлый, обитый листовой жестью, звякнувшей о тёмные, кованые скобы. Два раза щёлкнул механизм внутреннего дверного замка.

– Не ржавеет, дядя его сливочным маслом смазывает, – донеслось из сумерек комнаты. Лампа с прикрученным фитилём заняла своё место на столе, озарив комнату неярким светом ночника.

– Почти как дома, – довольно сказал муж, укладываясь рядом. Он похвалил воздух деревянных домов, зевнул и пожелал жене спокойной ночи.

Она не ответила, сердито отвернувшись в сторону.

– A-a! – устало вздохнул рядом мужчина, несколько часов толкавший машину, и сразу заснул. Людмила Павловна не спала. Неприятные эмоции любого человека, связанные с темнотой, здесь,в лесу, усилились до необъяснимого страха. Она посмотрела в чёрный квадрат окна и ей стало ещё страшнее. Сон не шёл. Голова была ясная, как будто она только что проснулась рано утром в розовой спальне своего уютного дома.

Мрак и тишина ночи оживили далёкие, подсознательные чувства, когда человек, часть природы, понимал опасности ночного леса, мрачной пещеры, пустынной реки.

«А ну-ка спать!» – приказала себе женщина, закрывая глаза. Внезапно стало очень страшно,она открыла глаза,приподняла голову и осмотрелась. Нет, комната была заперта, ночник ровно горел на столе. Страх усилился, он превратился в непонятные звуки за стеной дома.Они гудели, потом заплакали. Что это может быть? Звук раздался снова. Женщина такого никогда не слышала, и поэтому он входил в память и сознание непонятным, древним страхом, останавливающим сердце. Может, кажется? Сейчас всё пройдёт, надо успокоиться! Но звуки раздались сильнее и ближе. Кто это? Стекло окна толстое, а если это не звери,а люди? А если и не люди,и не звери... Кто живёт здесь, в лесу, далеко от последней деревни района? Память быстро напомнила книги, фильмы,телевизионные передачи о загадках природы,о непознанных силах земли.

Женщина прислушалась, ужас охватил её с новой силой. Почти бессознательно она вцепилась в руку спящего мужа и начала трясти её.

– Проснись, Петя, прошу тебя, проснись, я сейчас сознание потеряю!

Мужчина открыл глаза, сонно посмотрел на жену и тёмное окно сторожки. Он молчал, прислушиваясь, коротко зевнул, стараясь отвернуться от света ночника на столе.

– Волки воют. Спи. Сюда они не войдут, да и к дому не подойдут.

Муж повернулся на другой бок и снова заснул. Спокойный тон, невозмутимость поведения несколько успокоили Людмилу Павловну. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Вой нарастал. Угрюмый и низкий, он сменился на нежно-высокий с подвыванием, как будто кто-то пробовал разные ноты. Явно выла волчица. Её поддержал другой член стаи – молодой волк. Звуки переливались с высоких на низкие с подлаиванием. Женщина почувствовала, что у неё кружится голова.Голоса тёмного леса пугали невиданной силой, парализовали волю. Впервые в жизни москвичка почувствовала древний, подсознательный страх жертвы, от которого слабеют ноги и останавливается дыхание. Ледяной рукой она взяла мужа за плечо.

– Мне очень страшно!

Пётр проснулся, вздохнул, сел на кровати, прогоняя остатки сна, провёл ладонью по лицу. Звуки плыли по комнате. Они то затихали, то звучали с новой силой, переливаясь полутонами чарующей древней песни природы, и Людмила Павловна вдруг почувствовала неведомую магическую красоту и силу невидимых зверей в сотне метров от своего места сна.

– Волчица, – безошибочно определил муж, вставая с кровати и подавая руку перепуганной жене. Они вместе подошли к окну и стали смотреть в темноту леса, где около кустов двигались горящие огоньки волчьих глаз.

– Пятеро, – сказал муж и добавил, отвечая на громкий шёпот: – Почему воют? Метят территорию, зовут друг друга. Нас предупреждают. Да кто их знает?У них тоже целая жизнь. И гибнут также от холода и голода.

Он обнял её за плечи, и она радостно прижалась к большой сильной фигуре. Муж негромко продолжал:

– В детстве я их часто слышал, но эта волчица, – он едва улыбнулся, – по человеческим, певчим оценкам – солистка Большого театра!

Спокойный тон, уверенность в себе удивляли. Он смотрел в окно с непонятным сожалением.

– Как-то зимой один худющий волк пришёл в деревню. Хотел овцу или собаку утащить в лес, но ослабел от голода, силы не рассчитал. Так дедушке и дяде и стрелять не пришлось. Лопатой и вилами забили. Однако раз ты боишься...

Муж повернулся, прошёл в центр комнаты, взял ружьё, лежавшее на столе и снял висевший на стене патронташ. Она судорожно вскочила с широкой деревянной кровати.

– Куда ты?

– На крыльцо. Я быстро!

Он открыл дверь, вышел за порог, встал под навесом крыльца и дважды выстрелил в ночное звёздное небо. Грохот и молнии взорвали тишину и осветили ярким светом смерти небольшую поляну перед домом.Огоньки глаз пропали.Успокоительно звякнул засов двери, запирая мир людей от волков.

– Теперь будем спать спокойно!

Мужчина сонно посмотрел на часы на руке и, засыпая, предложил: «Если боишься, ложись к стенке, а я лягу с краю».

Людмила Павловна прижалась лицом к плечу мужа, а рукой обняла за талию. Чувство уважения, покоя и счастья, что большой, сильный человек с ней рядом и не оставит в беде, охватило её сознание радостью. Муж сразу заснул, слегка похрапывая, а женщина смотрела в тёмный квадрат окна, вспомнив последнюю встречу с Левиным в его большой квартире. В ту среду она второй раз убедилась, что рубашка любовника пахнет незнакомыми женскими французскими духами. Надо закрыть глаза и спать! Низкий слабый вой запомнил комнату. Он был обижен, тосклив и даже чем-то расстроен. Ему ответил второй, эмоциональнее и короче. Людмила Павловна слегка потрясла руку спящего мужа.

– Я не могу спать.Они снова воют!

Мужчина открыл глаза, погладил жену по голове,успокаивая, как маленького ребёнка. Звуки нарастали. Знакомые ноты волчицы влились в дуэт зверей, зазвучали симфонией невиданного оркестра. Древние песни парализовали волю и тело. Она в страхе закуталась в одеяло. Муж вздохнул, встал с кровати и подошёл к столу. Он сделал свет лампы ярче, рассматривая жёлтые патроны.

– Так, где же они? Ага, вот.Картечь!

Он зарядил ружьё, объяснив белой, неподвижной маске лица на кровати.

– При выстреле свистит, с визгом. Теперь им будет страшно, как тебе!

И добавил с досадой, возводя курки:

– Не могли в другом месте собраться и выть, дураки!

Через минуту два огненных,гремящих выстрела снова распороли тишину ночи. Зашумели, залетали около деревьев испуганные птицы.Лес, казалось, проснулся, ожил звуками, встревожился перед чужаком-человеком, так легко, уверенно обозначившим свою власть здесь,в глухом таёжном краю. Мужчина перезарядил ружьё, внимательно посмотрел в темноту и не спеша вошёл в дом. Жена прильнула к окну, пытаясь что-то увидеть во мраке обступившей ночи.

– Никого не видно. И глаза пропали.Разбежались! Ты по ним стрелял?

Он положил ружьё на стол,сел рядом с ней на кровать, улыбнувшись, посмотрел на Людмилу Павловну, стараясь всем видом и поведением показать обычность жизненной ситуации.

– Нет, выше. Я их сильно напугал,но они поняли. Они умные. Давай спать!

Вой пропал, исчезли огоньки глаз. Неподвижная ночь, казалось, ещё плотнее укутала своим мраком и тишиной лес, поляну и деревянную избушку под высокой зелёной крышей. Сразу стало тепло, уютно, захотелось спать под приятные запахи дерева, кожи и едва слышный дух стрелявшего ружья.Людмила Павловна теснее прижалась к тёплому боку мужа и спокойно заснула с ощущением полной безопасности.

Проснулись они от треска и рычания мотоцикла под дверью.

Тимоха привёз ремень для машины и набор инструментов.

– Ну вы и спать мастера! радостно приветствовал супругов молодой сосед дяди, время-то уже вон сколько,скоро одиннадцать утра будет!

Услышав рассказ, удивлённо покачал головой.

– Да, интересный концерт они вам закатили!

Пока двое мужчин возились с двигателем, Людмила Павловна вскипятила чайник. Вещи были погружены в машину, а дверь избушки тщательно заперта и припёрта снаружи старым бревном – меткой лесника, которую мог нарушить только его новый коллега.

– Палыч, куда стрелял-то? Пойдём, посмотрим, предложил деревенский, быстро снимая своё ружьё с плеча.

– Не ходите, – всплеснула руками Людмила Павловна, – вдруг они там!..

Она не договорила, встретившись взглядом со снисходительными улыбками мужчин, быстро повернувшись, вбежала в дом и также скоро выбежала, держа в руках заряженное ружьё, котоpoe подала мужу.

– Бережёного бог бережёт! весело вспомнил молодой парень известную пословицу, и они втроём пошли к кустам опушки леса. Женщина остановилась, а муж с Тимохой прошли дальше, где ночью горели глаза волков.

Двое мужчин подробно и внимательно осмотрели траву и ветви кустов, комментируя каждый предмет.

– Нет, трава не помята, листьев вокруг нет, земля не взрыхлена.

Она не понимала все эти многочисленные «нет», пока муж не

объяснил:

– Никого не ранил, следов поражения зверя нет, всё чисто, – и повеселевшим голосом добавил: – и хорошо!

Молодой мужчина, встав на колени, нашёл на земле очертания .... изящного следа и подозвал горожан:

– Волчица, вот и лапа её. Это, Палыч, они с Чёрной балки пришли, там эту стаю видели!

– Что же они, везде ходят? – спросила Людмила Павловна. Ей внезапно стало холодно, как зимой. Тимоха посмотрел в глубину леса уверенно, по-хозяйски.

– Много не походят. По снегу всех и возьмём, со щенками. Сейчас на них заказчиков много, только предложи!

Они вернулись к дому, мотоциклист объяснил:

– Поеду вперёд, короткой дорогой, вы за мной! Овраг пересох, внизу сухо и дорога ровная.

Двигатель газика приятно заурчал. Они объехали старую постройку, пристраиваясь за мотоциклистом на небольшую дистанцию. Обратная дорога была короче, удобнее,втроём и веселее. Муж внезапно спросил Людмилу Павловну, внимательно рассматривающую сухие полевые цветы около границы леса.

– Ты хотела о чём-то поговорить со мной?

Жена, не отвечая, смотрела на далёкие раскинутые кусты напротив дома. Какие они были, волки? Облезлые, со свалявшейся шерстью? Или серые, с белой грудью? Она вспомнила переливные рулады голосов, но почему-то сейчас, днём, не почувствовала ночного страха, лишь удивившись сохранившимся в памяти незнакомым звукам жизни и страсти из другого мира.

– Нет, тема исчерпана, – быстро ответила женщина мужу и тихо добавила: – всё прошло и не вернётся!

Звонко трещал впереди мотоцикл. Тимоха иногда поднимал руку вверх, предупреждая о яме на дороге или большой кочке земли. Они ехали медленно. Дно оврага было сухое, но мягкое. Мужчина почему-то улыбнулся и свободной рукой на мгновение приобнял жену за плечи.

– Вчера спросила о любви,и мне почему-то стало очень грустно. А сегодня я счастлив и продолжу наш разговор. Ты – четвёртая любовь моей жизни. После бабушек и мамы. Последняя – и навсегда!

Он внимательно смотрел на дорогу. Людмила Павловна не ответила. Вчерашние психологические заготовки и тема разговора казалось наивными и пустыми. Она снова становилась взрослой женщиной, матерью дочери-студентки и женой. Машина поднялась по склону. Овраг они проехали, вокруг проплывали зелёные деревья, а высокое голубое небо струилось прозрачным хрустальным воздухом. Там, позади, в лесу остались волки, которых пожалел и не стал расстреливать большой, седеющий мужчина. И именно его она должна была забыть через несколько дней, отложив в сторону, как старую прочитанную книгу своей жизни. Людмила Павловна тоже улыбнулась, ласково посмотрев на мужа. Книга жизни оказалась велика, красива, даже необъятна. Она будет читать её дальше, открывая для себя всё новые и новые страницы. Загадочные и необычные. Как пение волков в ночном безбрежном лесу.

Случай в самолете

Авиарейс «Москва Минеральные Воды» подходил к концу. Пассажиры самолёта, весёлые и раскованные после обеда, выпили кофе, чай, а кто и красного сухого вина, предлагаемого стюардессами. В салоне было душно, яркое ставропольское солнце после холодного, серого неба московского Внуково, весело заглядывало в круглые окна лайнера. Голубое небо с редкими белыми облаками обнимало самолёт, и он, казалось, плыл в синеве бездонного воздушного океана, и только там, где-то внизу, начинала усматриваться разбросанная панорама гор-лакколитов Кавказских Минеральных Вод. Объявленная в салоне метеосводка по городам-курортам только развеселила и обрадовала пассажиров. Ну, ещё бы! В Минводах плюс тридцать два градуса, в Пятигорске тридцать градусов, в Кисловодске двадцать восемь градусов тепла.

– А это потому, что Кисловодск находится в горах, километр над уровнем моря, почти круглый год солнечная погода, несколько видов минеральной воды, а воздух, особенно для сердечников – лекарство! пояснил своей симпатичной загорелой соседке Андрей Павлович, бизнесмен из Москвы.

Соседку он приметил ещё в Москве, в аэропорту, и очень обрадовался, когда их кресла оказались рядом. Но разговора не получалось. Женщина всю дорогу дремала, или делала вид, что дремлет, не желая знакомиться с полноватым, седеющим мужчиной, от которого пахло коньяком. Но теперь самолёт подлетал, через полчаса должен был сесть, все пристегнулись, она читала книгу.

– А вы отдыхать летите? – снова поинтересовался Андрей Павлович.

– Нет, – сухо ответила соседка, не поднимая головы от книги, в чтение которой она углубилась десять минут назад. Знакомства не получилось. «Ну что же, в конце концов, не все в этом самолёте отпускники, – подумал он, – кое-кто летит не в санаторий, а на похороны, на суд».

Курортные городки так же кипят жизнью, только она не видна из-за красивых зданий, здравниц, парков, шашлыков и экскурсий.

Ладно, через пару часов он будет в Железноводске, в очень хорошем санатории, где женщины не уступают во внешнем виде этой эгоцентричной особе!

Последние месяцы у него всё хорошо получалось, деньги пошли рекой, жена прекратила ругаться по мелочам, дети жили отдельно, и он наконец почувствовал то блаженное состояние уверенности в себе, когда понимаешь, что жизнь удалась, и тебя ничего не пугает, как ничего не может пугать мужчину средних лет – ни жизнь с её трудностями, ни работа, ни проходящие мимо пустые страсти и лишние эмоции.

Но старый врач-уролог, выписывая его из больницы, не был так оптимистичен. Аккуратно написав все назначения приёма лекарств, и прибавив пару брошюр о работе почек, он некоторое время внимательно рассматривал ещё не старое лицо больного с предательскими мешками под глазами. Бизнесмен, понимающий людей, вежливо спросил:

– Что-нибудь ещё, доктор?

– Да, я посоветовал бы вам санаторий Железноводска на Кавминводах, – ответил ему врач, – там два вида воды, Славяновская и Смирновская. Ваша – Смирновская. Город маленький, но гулять есть где, гора Железная. Лечение вам очень подходит.

Врач продолжал, убеждал его сложными медицинскими терминами, которые Андрей Павлович начинал понимать, пролежав три недели в большой московской больнице. Вопрос с путёвкой быстро решила его коммерческий директор. Утром, во Внуково, от радостного осознания предстоящего отпуска, он не удержался и выпил коньяка. Последний раз! Жена обещала приехать через две недели. Ого, целых две недели, один, в красивых итальянских рубашках! Он закрыл глаза, в мечтах мысленно воздвигая между собой и соседкой в салоне каменную, высокую стену дорожного холодного отчуждения.

Стюардессы, молодые женщины, Нина и Света, проверив, все ли пассажиры пристегнулись ремнями перед посадкой, убрав все чашки в высокие пеналы-шкафы, заняли свои места. Одна в первом салоне, перед входом в кабину лётчиков, а вторая в конце, около технического отсека в хвосте самолёта.

Сбоку от неё сидел молодой пассажир, который дремал весь полёт, опустив голову на грудь, мужчина был тихий, от предложенного обеда он отказался лёгким кивком головы, выпив маленький стакан минеральной воды. Нину он почему-то раздражал. Очередной роман с пилотом экипажа Мишей закончился разрывом, они наговорили друг другу много неприятных вещей. Они – двое таких молодых, уверенных в себе, красивых людей, просто не захотели уступать любимому человеку, считая это слабостью. И вот снова, в который раз, пустота и женские проблемы со здоровьем. Стюардесса очень хотела сделать резкое замечание соседу-пассажиру, но от него веяло таким покоем и человеческой отрешённостью, что она удержалась, с раздражением подумав про себя: «Блаженный какой-то!».

Андрей Павлович радовался: это же целый период молодой, холостой жизни, в санатории, где женщин всегда больше, чем мужчин. Он задумался, глядя в круглое окно на слегка покачивающееся в полёте крыло рейсового ТУ.

Его соседку, Веру Сергеевну, совсем не занимал «полный пошляк», явно нетрезвый, по-хозяйски расположившийся в соседнем кресле. Двадцать лет, двадцать, они прожили с мужем в мире и согласии, имея двух детей-студентов.

Она родилась и выросла в селе Солдатское Ставропольского края, в семье староверов, и всю свою взрослую, столичную жизнь сохраняла в поведении те основы народной нравственности, которые присущи любой стране, где дети выросли в религиозных семьях. Вера Сергеевна не курила, не пила спиртных напитков и не изменяла мужу, хотя за красивой зеленоглазой шатенкой многие пытались ухаживать. Она горько усмехнулась. Слишком многие. Партнёры по бизнесу в Москве, все эти тренеры по плаванью, фитнесу, массажисты и даже друзья её балбеса-сына. И вот, за все годы верности, чистоты и порядка в семье, в доме, секретарь мужа, за обещанное ею повышение и руководящую работу в одной из её дочерних фирм, подробно рассказал ей о месте встречи с другими женщинами. Это её особенно поразило. И если бы муж влюбился в женщину и встречался с ней, это было бы по-человечески понятно. Но там, в бассейне загородного дома, он пьяный плавал сразу с двумя молодыми голыми девицами, судя по всему – студентками из группы сына. Личный шофёр Веры Сергеевны был обязан ей всем своим материальным благосостоянием, учёбой детей в престижных школах, лечении жены. Двухметровый бывший спортсмен выполнял любое указание своей начальницы, владелицы нескольких фирм. Он и в этот раз по-военному ответил ей: «Есть», залез в бассейн прямо в одежде, выловил одну голую студентку и, держа её за голову, как нашкодившую кошку, вышвырнул за дверь дома, прямо на улицу, бросив ей вслед вещи. Вторая девица бросилась убегать, но так же была схвачена за голову и, парализованная страхом, молча смотрела на широкое и злое мужское лицо. Равиль был из Казани, жил по законам своей религии, но Веру Сергеевну очень уважал за порядочность. Вторая обнажённая русалка, вместе с одеждой, полетела на улицу вслед за первой. Из дома был выход и во двор, но обе любовницы мужа были выброшены на сельскую улицу, вызвав крик соседки и восхищённые замечания её пьяных мужа и брата: «Вот дают новые русские! Совсем с жиру бесятся, посмотри, чем швыряются!»

Шофёр молча, как от комара, отмахнулся от пьяного мужа и, выполняя очередное указание хозяйки, ушёл в машину.

Утром они собрали семейный совет. Только теперь ей стало понятно, почему он покупал им все эти «Феррари» и «джипы», оплачивал каникулы в Лондоне и на Багамских островах. Они вежливо, но дружно обвинили мать в отсутствии внимания к отцу. Его тяжёлая работа в бизнесе требовала разрядки, эмоциональной разрядки – в этом особенно старалась дочь студентка-психолог. Сын молчал – девицы были из параллельной группы, нуждались в деньгах, и он привёл их к папе. Да, не зря муж для детей был открытый банк – бери любую сумму! Эта лицемерная продажность, так знакомая по окружающему миру, вдруг больно ударила её от собственных детей.

– Предатели! – она закрылась в своей спальне и проплакала весь вечер, а утром объявила, что на две недели улетает к родителям на Ставрополье.

– Вот вернусь, и решим, как жить дальше! – добавила она, глядя на мужа.

Теперь пускай у них болит голова. Совместный бизнес, несколько квартир: на Кипре, в Париже, в Москве два дома, счета в банках Европы. Многое принадлежит ей лично. Вот теперь пусть подумает, как плавать с девочками, имея такую ещё не старую жену, которая ох как может испортить финансовое благосостояние после развода! Любовь с мужем прошла, но остались общие привычки, бизнес, дети, налаженный комфортный быт. Захочет ли муж ломать всё это? Ладно, вернусь в Москву – видно будет, а сейчас надо положить отца в больницу, поменять им в доме крышу, полностью заменить забор. А сосед сбоку, в самолёте, просто смешон! Неужели он совсем не разбирается в людях? Да у неё серьги, два кольца на руке и браслет, который она небрежно бросила в свою дамскую сумочку перед полётом, стоят столько, сколько весь его бизнес в Подмосковье! Впрочем, ладно, лететь осталось недолго и она навсегда забудет его сегодня вечером! Улетала она быстро, и в первом классе мест не было, пришлось лететь в общем салоне. Расстроенная Вера Сергеевна всю дорогу старалась отвлечься от нехороших воспоминаний, дремала, читала какой-то женский любовный роман современной модной писательницы. Пустые, красивые фразы отлетали от ума, не трогали сердце, а лакированная, гламурная любовь героини к подчинённому, конечно же, молодому и красивому вызывала смех. Сколько она видела в столице этих альфонсов, ищущих богатых невест и женщин. Как-то раз после работы она со своими заместителями, тоже женщинами, поехала в знаменитый клуб на Тверской, где был мужской стриптиз. Клуб был женский. Около входа стояли десятка два молодых парней, почти мальчиков, в надежде, что их возьмёт с собой на представление какая-нибудь богачка из множества подъезжающих сюда на автомашинах с личными шофёрами и охраной. Стриптиз ей не понравился, а истеричные прыгающие дуры за соседними столиками, вызвали лишь презрение. Вера Сергеевна уважала себя. Сорокалетней женщине смотреть на голых кривляющихся ребят, годившихся ей в сыновья? Нет и ещё раз нет!

Проституция женская как-то объяснима, но мужская противоречит самой природе. Не зря её в детстве бабушка и дедушка учили, что окружающий мир изначально пал.

Они подлетали к Минеральным Водам, и вызов в кабину пилотов был неожиданным и резким. Света быстро открыла дверь и вошла в небольшую, светлую комнату, полную приборов, над стеклянным потолком плыли белые облака. Командир авиалайнера, Александр Семёнов, большой моложавый брюнет, сидел в белой рубашке с форменным галстуком, в кресле за штурвалом самолёта, был подчёркнуто спокоен.

– Значит так, у нас заело правое шасси, не выходит из камеры, «земля» в курсе. Сесть пока не сможем, будем кружить над аэропортом – надо сбросить горючее, да и гидравлику будем постоянно запускать, пока не сработает. Действовать по наставлению, паники в салоне не допускать, Нине тоже передай мой приказ держаться!

– Есть, командир! – механически ответила стюардесса.

Света почувствовала, что кровь отхлынула от лица, ледяным страхом ударила в живот, во внезапно похолодевшие ноги. Вот оно! То, чего она так боялась в свои девятнадцать лет. Невыпущенное шасси – это отказ гидравлики, крушение при посадке, пожар, когда самолёт превращается в запаянную алюминиевую банку, из которой невозможно спастись. Может быть так, а может… И ещё один вариант посадки возник у неё перед глазами. Она посмотрела на второго пилота – Мишу. Тот, закусив нижнюю губу, сосредоточенно держал второй штурвал, внимательно смотрел на показания приборов. Она повернулась к выходу, почему-то задержав взгляд на большом форменном кителе командира и его широких золотых полосках на погонах. Ноги сдавали, они сделались как каменные, когда она подходила к Нине.

– Посиди-ка здесь, в конце салона, успокойся, ответила ей напарница после её короткого, испуганного шёпота на ухо о продолжении рейса. Да, теперь надо говорить пассажирам, что временно не принимает аэропорт Минеральные Воды, не принимает, но примет. На Свету надежда плохая, как бы не расплакалась в истерике, не упала бы в обморок. Она почти с силой усадила её на служебное место, но заметила её скованность действий. Нина спокойно пошла по салону, оглядывая людей, делая вид, что проверяет, все ли застегнули ремни кресел. Нет, пока всё хорошо, никто ничего не знает, паники нет, а это самое главное в таких обстоятельствах. Семёнов вёл самолёт спокойно, по аварийному сценарию и маршруту. Он знал: там, внизу, заработала большая сложная система. Люди делали необходимые, свободные от полётов коридоры, задерживали рейсы на вылет. К полосе выдвигали пожарные и медицинские машины. Чуткие приборы и десятки профессиональных глаз следили за его «тушкой». Диспетчер аэропорта был подчёркнуто сух и деловит, и это успокаивало.

– Держаться, держаться! – сказал Семёнов пилоту Мише. Тот кивнул головой. Совсем недавно, пару месяцев назад, они отрабатывали на тренажёре подобную ситуацию. И инструктор, и председатель комиссии поставили задачу: «Не работает шасси». Семёнов предложил динамику и переключение, хотя это рискованно. С ним согласились. Но это в теории, а как на практике поведёт себя самолёт? Не повлечёт ли это по цепочке других неисправностей? И может ли он, имеет ли право экспериментировать здесь и сейчас, с полным бортом людей?

Света сидела у иллюминатора. Вот она, земля – видна. Не так до неё далеко! Перед глазами закружился калейдоскоп воспоминаний.

За обедом она сказала отцу и матери, что хочет стать стюардессой, конкурс она прошла. Родители молчали, не зная, что сказать единственной дочери.

– А ты не боишься, всё время в воздухе, мало ли что может быть? – как-то тихо, осторожно, но отчётливо сказал отец.

– Нет, не боюсь. Работа хорошая, форма красивая. Общество лётчиков, пассажиров, всё время на виду. Что мне в посёлке делать – на ферму в доярки идти? А там я, – она посмотрела на мать, как на союзницу в тяжёлой женской жизни – там я и замуж выйду! – понизив голос, ответила Света. Мать сразу оживилась.

– Летают ведь все, и ничего! А дурной случай – тьфу, тьфу, он везде случиться может. Вон Нюра, со второй бригады, козу домой загоняла, поскользнулась и упала. Два месяца болела! А коза, гулёна, сама бы домой пришла, козёл то старый. Да, на стюардесс приятно посмотреть, такие они все стройные, красивые, всем нравятся. Полетай, дочка, глядишь, и жизнь свою с лётчиком устроишь! А не понравится работа – уйдёшь! – трезво рассудила мать.

– Ну, раз так, то и я не против, – сказал отец.

Мысль о возможности удачного замужества любимой красавицы-дочери его явно обрадовала. Они с матерью переглянулись, отец продолжал:

– Ты, дочка, работай спокойно, а как человека хорошего найдёшь, ну, с перспективой, намекни ему аккуратно, что ты у нас не бесприданница, у тебя половина дома есть, с отдельным входом и двором, и машину сразу купим, и мебель, а как же!..

Света закусила губу, чтобы не закричать от ужаса. Неужели она их больше не увидит? Отца, такого доброго и простого, тихого человека, которого уважал весь посёлок. Мать с её вечным огородом, продажей помидоров и огурцов на базаре, и постоянным откладыванием денег ей на свадьбу и дальнейшую семейную жизнь! Как всё хорошо складывалось, как она была счастлива в своей недолгой жизни! После окончания учёбы на курсах стюардесс Света получила назначение в экипаж Семёнова. На сборах стюардесс она познакомилась с более опытными коллегами и расспрашивала их о своём командире.

– Семёнов? Очень хороший человек, тебе повезло! Спокойный, не кричит, а самое главное, к девушкам не пристаёт, не бабник, – рассказала ей стюардесса-напарница. Другие закивали головой. О Семёнове все были хорошего мнения как об опытном пилоте во втором поколении. В этот день она познакомилась и с командиром, и с экипажем самолёта. Семёнов ей понравился, характером он был похож на отца, такой же спокойный и примерно такого же возраста. Миша ей сильно понравился, но Нина, вторая стюардесса, на пять лет старше её, сразу пресекла все её вопросы, касающиеся молодого, красивого пилота.

– И не думай! На чужой каравай рот не разевай! – Нина впервые посмотрела на неё строго.

– Да я просто так, вместе же работаем, – схитрила Света, сразу поняв, что «каравай» Миша предназначался для рта Нины. Нина ей тоже понравилась, красивая, с сильной женской фигурой. Она всё знала, была уверенна в себе. Пилоты относились к ней, как к равной. Такой авторитет надо было заслужить.

– Поработаешь с моё, такая же будешь, – учила её Нина, – экипаж у нас хороший, а командир – золото, а не человек. В других экипажах всё бывает, а у нас премии да грамоты.

Нина отрешённо смотрела в окно. Теперь вся надежда на командира, на его опыт, на везение, на судьбу.

Семёнов тоже думал. Все приборы работают слаженно, но шасси – шасси упорно не хотело выходить из своей камеры. Он физически, сжимая ноги и руки, давил в себе нервное возбуждение, раздражительность, которая, как он знал, всегда возникает перед истерикой и слабостью человека. Нет, нет, и нет! Он ещё полетает!

Отец был пилотом гражданской авиации, тоже здесь, в Минеральных Водах.

Как-то раз он взял сына с собой в рейс, маленький Саша целый час провёл в кабине пилотов и навсегда заболел небом. Штурвал, приборная доска, прозрачные стенки и потолок кабины унесли его в другой мир. В мир неба, загадочный и красивый.

Второй пилот, старый друг отца, посадил его на своё место и надел ему на голову наушники. Треск в наушниках, летящие навстречу кабине облака поставили окончательную точку в определении будущей профессии жизни: лётчик, только лётчик, как папа и его хорошие друзья! Чай с булками и конфетами, которыми его угостили стюардессы в салоне самолёта, были завершающим счастливым итогом выбора. В школе он хорошо учился, занимался спортом и сразу поступил в училище гражданской авиации. Отец ему помогал, подсказывал, как учиться, как себя вести в коллективе курсантов. Ему было легко, он шёл по проторённой дороге отца, дороге опыта и знаний.

Но один разговор с отцом, один урок старого пилота Александр Семёнов запомнил на всю жизнь и всегда мысленно благодарил отца за эти, на первый взгляд, странные советы.

Тогда, давно, они праздновали окончание им училища и назначение на работу в аэропорт Минеральные Воды. Александр был счастлив – его мечта сбылась и он встал в строй рядом с отцом и его друзьями-пилотами, налетавшими, как они сами шутили, не один миллион километров. Вечером, открыв окна квартиры и двери балкона настежь и любуясь вечерней панорамой города, отец стал как-то задумчив и молчалив. Потом, когда мать унесла на кухню чашки с остатками домашнего торта «Наполеон», он внезапно обратился к сыну.

– Саша! Теперь ты лётчик. Я рассказывал тебе о любых аварийных ситуациях, как из них выходить. От этого будет зависеть и твоя жизнь, и жизнь твоих пассажиров. Но есть одно главное условие работы пилота. О нём тебе никто не скажет, но все лётчики это знают. Относись к своему самолёту, как к живому существу, знай его, понимай. Никогда не ругайся, особенно в воздухе. Подружись с ним, и он тебе ответит тем же. Только пустые, случайные люди относятся к своим лайнерам, как к бесчувственным машинам, и небо от них избавляется, – отец сделал паузу, посмотрев на дальние огни аэропорта, и добавил: – по-разному, но избавляется!

Семёнов отлетал на «аннах», «илах», «тушках» весь свой стаж лётчика. Он учил молодых пилотов, считался хорошим наставником, но слова отца он мог передать только сыну, который скоро тоже должен сесть за штурвал самолёта. И теперь его охватывало предчувствие, что всё равно, во что бы то ни стало, он посадит самолёт, без позёрства, пустой бравады, а спокойно и холодно. Так, как должен делать настоящий мужчина свою настоящую работу. О том, что могло быть с самолётом, приземляющимся на одно шасси, он знал. Знал все последствия такой «одноногой» посадки, но старался о них не думать, аккуратно включая и выключая механизм выпуска шасси и колёс. Второй пилот волновался, мокрый пот заливал его рубашку, лицо и даже руки. Но все команды Семёнова он выполнял быстро, ничем не показывая своего волнения.

«Надо успокоить парня», – подумал командир.

– А ты с Ниной помирись, летаем-то вместе, чего нам делить?! Вот приземлимся, сразу и помирись. Ладно? – как-то равнодушно-обыденно обратился он к своему молодому напарнику. Тот ошарашенно кивнул головой:

– Помирюсь!

– Вот и молодец! – похвалил его Семёнов, слушая в наушниках голос диспетчера.

– Да, да, вас слышу, – ответил он своим позывным номером. Теперь он, командир, не имеющий права на трусость или слабость, вёл самолёт, мысленно упрашивая его, как старого друга: – «Ну давай, давай, срабатывай». Он даже слегка постучал пальцем по приборной доске, как бы напоминая своему «Ту» о его забывчивости или капризности.

Как там, в самолёте, справляются ли девчонки с толпой людей? А вдруг начнётся паника? Возможны любые срывы на фоне нервного стресса, даже безумия. Света совсем ребёнок, а Нина – одна. Они отлетали несколько лет, стюардесса всегда была спокойна. Не боялась пьяных и хамов, но такой ситуации у них не было. Послать в салон Мишу было нельзя – пассажиры сразу догадаются об аварийной ситуации.

Рейс длился более объявленных двух часов. Наиболее нетерпеливые пассажиры, смотрящие в окна «тушки», заметили, что поля внизу, панорама гор вокруг самолёта, стали периодически повторяться, как на колесе обозрения.

– Почему мы кружимся? – этот громкий вопрос большого нервного мужчины, сидевшего в середине салона, прозвучал, как разрыв гранаты перед боем. Все внезапно зашумели, заговорили, пытаясь рассмотреть из иллюминаторов причину задержки приземления самолёта. Андрей Павлович, в прошлом неплохой инженер, разобрался в этом один из первых, но молчал. Он несколько раз внимательно всматривался в крыло самолёта через стекло и заметил странные движения створок камер шасси. Сначала он подумал, что ему это показалось. Нет, люки то открывались, то закрывались, но колёс не было видно. Он сразу протрезвел, отлично понимая, чем это всё может закончиться в ближайшие десять минут.

А если и дальше откажет весь блок гидравлики, а потом и система электроснабжения? Андрей Павлович стал трезв, как будто его облили с ног до головы холодной водой. Соседка сидела рядом, читала или делала вид, что читает книгу. Красивая, молодая, она даже и представить не могла, сколько осталось ей жить! Страх смерти иногда творит чудеса, и мужчина вдруг почувствовал, что эта женщина ему очень-очень нравится. Его просто потянуло к ней со всей страстью влечения, которой он давно, очень давно не испытывал – со времени медового месяца с молодой женой почти тридцать лет назад.

– Уважаемая соседка! – тихо обратился он к Вере Сергеевне, – не кажется ли вам, что наш полёт затянулся?

– Вы так полагаете? – также тихо ответила ему Вера Сергеевна. Мужчин она терпеть не могла, соседа тоже. Такая сухая, безразличная форма ответа ни о чём не говорила и её вполне устраивала. Она быстро посмотрела на часы. Да, действительно странно, самолёт давно должен был приземлиться в Минеральных Водах. Что же случилось? Мужчина, смотря на неё, улыбался.

– Мне кажется, причина очевидна, вот посмотрите в окно, вот туда, под крыло самолёта. Стойки шасси нет.

Она посмотрела, да, люк двигался, но механизм выпуска не работал, колёс не было.

– Что это значит? – спросила Вера Сергеевна соседа.

– А это значит, что у нас большая проблема, – ответил ей сосед. Он изменился, исчезла развязность, весёлая болтливость, он как-то подобрался, лицо стало серьёзным и даже красивым. Вере Сергеевне это понравилось, и она с интересом внезапно подумала: «Ну-ну, а что же будет дальше?»

Известие о неполадках в работе самолёта и осознание того, что он может просто разбиться при посадке, в какой-то степени взволновало её. Но многолетняя профессиональная выдержка и что-то глубокое, наследственное, то, что заставляло её далёких предков сжигать себя, «принимать гарь», не подчиняясь диктату грешного мира, не позволили ей расслабиться, кричать, да и просто нервно, бессознательно хватать соседей руками, как это делала женщина в параллельном ряду кресел.

Но сосед, в отличие от других, не нервничал, он стал спокоен и даже ироничен.

– Как вы смотрите на проблему современного шаманизма в районах севера Российской Федерации? Особенно воздействия на предметы?

– Положительно! – так же с юмором ответила ему Вера Сергеевна.

– Тогда я начинаю шаманить, и вот увидите, всё будет хорошо! – с улыбкой сказал сосед. Сейчас я буду приказывать колёсам шасси!

Холодная стена отчуждения рушилась, разлеталась на куски. Он начинал ей нравиться своей уверенностью и мужской смелостью. Мужчина внимательно посмотрел на крыло самолёта и сделал резкое движение рукой сверху вниз. Ей стало весело. И впервые она обратила внимание, что глаза у него карие, а лёгкая седина подходит к короткой спортивной причёске.

– Теперь, соседка, посмотрите вы, взгляд у вас строгий, колесо шасси наверняка испугается и выйдет из-под крыла.

Она хотела резко возразить ему, но вдруг улыбнулась и, сделав нарочно строгое лицо, посмотрела в окно салона.

– Вот и отлично! Больше я вас не беспокою, теперь справлюсь сам. Главное – без паники! Я рядом!

Но паника удушливой волной заполняла самолёт. Большинство пассажиров сидело пока спокойно, некоторые жали кнопки вызова бортпроводников, просили воды. Какая-то женщина громко спрашивала у другой женщины:

– А в чём причина, почему не объясняют причину?

– Почему не садимся? – громко спросил Нину другой пассажир. Все ждали ответа.

– Скоро сядем, это аэропорт, успокоила его стюардесса. Тихий диалог Андрея Павловича и Веры Сергеевны слышал пассажир, сидевший в переднем ряду. Он так же внимательно смотрел в окно и всё видел. То, что лох кадрил лоховку, его не интересовало, но чего это пропала вторая стюардесса?

Напряжение, пока безмолвное, царило в самолёте. Поломка шасси! Узнай все об этом – факт послужил бы искрой огня, стартером вспыхнувших страстей и эмоций, неуправляемой стихии страха.

Андрей Павлович повторял слова:

– Давай, выходи, давай! – говорил он, делая резкие движения рукой, как бы заклиная механизм самолёта сработать. Локтем он коснулся её груди. Вера Сергеевна хотела сказать ему: «Руки!», как обычно говорят женщины мужчинам, но почему-то промолчала, растерянно подумав про себя: «Чего это со мной?»

– Не волнуйтесь, – он был даже весел.

– Я не волнуюсь, – улыбнулась Вера Сергеевна, но вижу, вам не хватает места для творчества!

– Хватит, соседка, хватит! – обнадёжил её Андрей Павлович. Сосед в первом ряду презрительно отвернулся. Солидный мужик и солидная тётка, что они, сразу не могут договориться? Прямо как дети!

Павел Филиппов, или в своих кругах – Паша Филин, летел в Лермонтов к знакомой. Надо было отсидеться в покое несколько месяцев после удачного проведения дела. Да, надо хорошо отдохнуть. Два дня назад на подмосковной даче шеф поделил с ними пачки зелёных долларов, розовых евро и красных российских «пятёрок». Денег было много, очень много. И он коротко и властно приказал всем:

– До осени в тину, чтобы в Москве никого не было. На курортах не бакланить – не фраера.

Да и зачем ему, Филину, напиваться и устраивать драки – бакланить? Ему уже тридцать лет, за плечами две ходки по солидным статьям. Человек он с понятиями и не лох. И вот теперь все перспективы роскошной жизни летят к чёрту, из-за этого дурацкого самолёта, который кружит над аэропортом. Он видел в жизни многое: и ножи, и полицейские пули, и ещё много чего. Но так?! Как кролику запечься в этой духовке? Нет, Бог не фраер, Он всё видит. Паша обхватил себя за голову обеими руками, сдавил виски. «Думай, Филин, думай!» Погоняло правильное, птица филин мудрая. Вспоминай, что было, что читал, что видел, и кто что сказал по этой теме. Да он всё читал, всё знает, он же не баклан и не лох, как эти сидящие в самолёте расфуфыренные дураки. На всех фотографиях авиакатастроф он видел одну и ту же картину. Разбитые, обгоревшие части самолёта и везде отдельно торчащий на земле хвост. Хвост всегда оставался целым. Он отрывался, отламывался от самолёта, который по сумасшедшей инерции нёсся вперёд, взрываясь, загораясь и исчезая навсегда вместе с экипажем и пассажирами.

Филин быстро встал с кресла и стремительно, как на «деле», прошёл через весь салон, подошёл к туалету.

– Откройте, – спокойно обратился он к Свете, растирающей себе левую сторону груди, место, где было сердце. Когда стюардесса подошла, он спиной загородил её от салона, вдавив женщину в узкое пространство. Она удивлённо посмотрела на него, но тут же увидела около лица острую, как бритва, заточенную металлическую пряжку ремня, которая опустилась до уровня её шеи.

– Быстро открывай хвостовой отсек, или полосну по горлу, – тихо сказал Филин и поднёс два растопыренных пальца к её глазам, добавил:

– Кричать будешь – зенки выколю!

Она не могла говорить, спазмы сдавили горло, во рту пересохло – и только послушно кивнула головой, доставая из кармана форменной юбки маленький железный ключ от двери хвостового отсека. Солнце из весёлого и ласкового превратилось в злой ослепительный луч, бивший то в левый, то в правый ряд окон самолёта, слепя людей то вспышками райского света, то блеском адского пламени. В салоне начиналась неуправляемая паника. В десятом ряду, около прохода, с места вскочил мужчина и громко закричал:

– Мерзавцы! Сажайте самолёт, чего вы кружитесь?

Терские казачки женщины смелые. Стюардесса Нина знала все инструкции и предписания, и то, как она должна себя вести в такой опасной ситуации. Но успокаивать этого полоумного от страха бугая нужно было иным словом:

– А ну сядь! – громко закричала она, став перед ним и подбоченившись. Он ничего не понимал.

– Чего разорался, трус несчастный. Снимай штаны, снимай штаны, я тебе юбку дам. Ты же весь мокрый от страха! И…

Неожиданно зазвучавшие в салоне скандальные слова пьяных жителей станицы Галюгаевской как-то отрезвили от страха пассажира. Он ничего не ответил и сел на своё место. Нина повернулась к салону лицом и, глядя на белые маски лиц, продолжила:

– Повторяю – это задержка аэропорта Минеральные Воды. Сидеть всем тихо, скоро мы приземлимся, экипаж делает всё необходимое, соблюдайте спокойствие.

Слова прозвучали механически-заучено, но они как-то снизили накал перед готовой вот-вот вспыхнуть массовой истерией. Она быстро пошла в конец салона. Света сидела на своём месте, плача и растирая руками колени и икры ног. Её молодые, сильные, красивые ноги превратилась в посторонние предметы, части тела, в какой-то непонятный рудимент, и осознание этого паралича пугало её сильнее возможной будущей авиакатастрофы. Головой она показала на дверь хвостового отсека, но Нина видела Филина – как он вошёл в запрещённое для авиапассажиров место и закрылся изнутри. Там пустой металлический отсек, нет ни приборов, ни проводов. Есть люк, но он не сможет его открыть. Ладно, пусть посидит, а после видно будет. Нина погладила напарницу по голове, как маленькую девочку, вытерла слёзы платком.

– Успокойся, не плачь, мы ещё на твоей свадьбе погуляем. Это нервы. Сиди тихо, а я пошла к пилотам.

На условленный стук в дверь второй пилот Миша быстро открыл небольшую полукруглую дверь кабины «тушки».

– Что? – не отрывая взгляда от приборной доски, спросил её Семёнов.

Нина говорила спокойно, почти буднично:

– Паники в салоне нет! В хвосте заперся какой-то уголовник, у Светки от нервного стресса свело ноги, сидит в конце салона и ходить не может. Я в порядке.

Она стояла в кабине спокойно, даже расслабленно, ничем не показывая свой страх. Пилоты оценили это. Семёнов никогда не фамильярничал с подчинёнными, но теперь и случай был особый, неизвестно, что ещё будет.

– Молодец, держись, сестричка! – ответил он ей кратко, а второй пилот Миша вдруг остро и обречённо почувствовал, как сильно он любит эту красивую женщину и не может жить без неё даже в эти последние десять минут, отведённые ему судьбой. Стюардесса вернулась к пассажирам и села на первый ряд, лицом к ним, всем своим невозмутимым видом подчёркивая обычность ситуации.

В эту минуту Андрей Павлович всё время напряжённо смотрел на крыло самолёта и вдруг радостно, во весь голос закричал:

– Вышло, вышло шасси!

Шасси действительно выходило, медленно, медленнее, чем следовало бы, но выпрямилось и закрепилось под крылом самолёта. Все радостно зашумели, кто-то нервно засмеялся. Показатели прибора горючего предательски стояли около нуля. Лётчики максимально развернули самолёт и, подчиняясь командам диспетчера, опускали его вниз, к жаркой равнине аэропорта, к взлётно-посадочной полосе, уже видневшейся вдали. Семёнов отдавал команды.

– Есть, есть, есть! – докладывал об исполнении второй пилот. Они снижались всё ниже и ниже. Вот далёкие горы стали ближе, они заполнили уровень окон, вот они стали выше и закрыли окна.

– Командир, левый двигатель не работает, подачи топлива нет, – доложил Миша.

Семёнов работал штурвалом, не отрывая взгляда от показателей горючего. Правый двигатель чудом работал, создавая столь необходимую тягу и силу для посадки. «Тушка» садилась на белую ленту полосы, когда он тоже замолчал внезапно и резко, как уставшее больное сердце человека. Самолёт коснулся колёсами бетона и катился по нему почти неуправляемый. Он был похож на большую, смертельно уставшую птицу, молчащую, с большими дрожащими раскрытыми крыльями. Птица села на землю, и казалось, у неё уже никогда не будет сил снова взлететь туда, к небу, где лишь солнце, ветер да белые облака могли оценить её красоту, силу и жажду жизни. Самолёт остановился в самом конце полосы, и люди, всего лишь двадцать минут тому назад обезумевшие и готовые в ярости броситься на пилотов, стюардесс и друг на друга, дружно и радостно захлопали в ладоши, закричали «браво», весело вскочив со своих мест, начали собирать вещи.

По-лётному быстро ехали пожарные машины, два самолётных трапа, машина скорой помощи, полицейский УАЗ.

Семёнов погладил штурвал лайнера, как будто они оба, он и самолёт, знали что-то общее, тайное и сокровенное, но, как истинные рыцари неба, хранили обет молчания.

Пилот Миша сразу вышел в салон самолёта помогать стюардессе. Они посмотрели друг на друга и все ненужные, глупые обиды разлетелись с порывом ветра, ворвавшегося с поля аэродрома в открытую дверь салона. Они страстно обнялись.

– Люблю, люблю! – быстро сказал Миша Нине.

– Очень люблю! – так же быстро ответила Нина.

Они встали по бокам выхода из самолёта, для контроля за спешащими людьми.

Филин спускался с трапа, стараясь затеряться в потоке пассажиров. Полицейская машина стояла рядом со «скорой помощью». До спасительного автобуса, довозившего пассажиров к зданию выдачи багажа, оставалось десять метров пути.

– Это он! – прозвучало сверху, как кара. Филин поднял голову. Красивая, статная стюардесса в синем костюме, властно, как античная древняя богиня, показывала на него рукой трём вооружённым полицейским, внимательно рассматривающим его и его ручную кладь.

– Судьба! – тихо сказал себе под нос Филин, – от неё не уйдёшь!

В прошлом году они с «братвой», богатые, сытые и пьяные, поехали к известной московской гадалке и прорицательнице. Ещё не старая брюнетка, с жульническими глазами и замашками сводни, встретила их в своём доме, на стенах которого висели иконы, магические картины, а на столе лежал большой разноцветный шар.

Она быстро предсказала кому смерть от ножа, кому длительную жизнь, а кому бояться чёрного человека. С Филином она возилась долго, разбрасывала карты на столе, крутила разноцветный, светящийся шар, после чего объявила:

– Бабы тебя погубят, молодые бабы!

Уточнять, толковать и переспрашивать старую аферистку Филин не стал, это было не по-мужски, но предсказание запомнил. И теперь, вспомнив блеск шара на столе, он с тоской зарычал, как загнанный собаками и окружённый ружьями охотников волк.

Пассажиры продолжали спускаться вниз, лишь на минуту пропустив медиков с носилками для парализованной стюардессы. Пожарные обходили самолёт, осматривая все его видимые поверхности, особенно присматривались к двигателям. На носилках вынесли Свету. Когда её проносили мимо полицейских и стоявшего с ними в наручниках Филина, она подняла голову и подтвердила: «Да, это он!». Филина сразу увели в машину.

Автобус был полон, он отъезжал спокойно, уверенно, по твёрдой, хорошей земле, с которой никогда не упадёшь. Все радовались, а кто-то утирал слёзы с лица.

Андрей Павлович стоял рядом с Верой Сергеевной, держа её и свою сумки ручной клади. То лёгкое чувство мужского интереса, возникшее к соседке там, во Внуково, и в самолёте, теперь вспыхнуло в нём огнём страсти. Ему, как подростку, нравилось в ней всё: лицо, фигура, волосы. Её красивые загорелые руки и даже то, что она, прекрасно понимая его, стыдливо, по-женски, не смотрела на него, опустив глаза вниз. Мужчина с самоиронией подумал: «Ого, есть ещё порох в пороховницах!». Автобус остановился, они шли рядом к стеклянному залу прилёта для получения багажа. Он не удержался и, понимая всю нелепость своего поступка, взял её за руку. Она не отняла руку, и новая жаркая волна радости опалила его.

– Мы увидимся? – спросил Андрей Павлович свою спутницу. Вера Сергеевна кивнула головой. Да, они увидятся, и не раз и не два. У неё есть право на личную жизнь, право, которое было добровольно принесено в жертву мужу и детям, которые так ответили ей после двадцати лет совместной жизни.

Заработал механизм выдачи багажа, и разноцветные чемоданы и сумки поехали по кругу багажной карусели, невысоко над полом зала прилёта.

В двери здания заглядывали таксисты, доносилось: «Кисловодск, Пятигорск, Железноводск». Так водители объявляли свои маршруты движения.

Семёнов стоял внизу. Не соблюдая субординации, он обнял за плечи Мишу и стюардессу. Они, улыбаясь, смотрели на командира. Сейчас было возможно всё!

– Больше не ссориться, жить дружно, меня и его, – он кивнул на самолёт, – не раздражать!

– Есть, командир! – весело ответил Миша.

– Будет исполнено! – деловито доложила Нина.

Последним по трапу самолёта спускался протестантский священник. Он был молод, родился и вырос в Кисловодске. Совсем недавно стал духовным наставником небольшой общины, в скромном храме которой читал проповеди, а после вместе со всеми пел псалмы. Сейчас, спускаясь по лестнице, аккуратно держась за поручни трапа, он был весел, и от счастья у него кружилась голова, ибо Тот, Кого он любил всем сердцем и Которому страстно и самозабвенно молился все два с половиной часа полёта, в очередной раз через муки страха и душевного испытания явил ему и всем пассажирам Своё великое милосердие и прощение, а теперь гладил его тёплыми и мягкими солнечными лучами, ласково обвевал прохладным ветром с высоких, видневшихся вдали зелёных и синих кавказских гор.

Экскурсия в горы

Юркин телефон я искал долго, проверял все свои блокноты, тетрадь с записями и составами лечебных травяных сборов, пролистал даже маленькие, тонкие книжечки «Лечение сердечно-сосудистых заболеваний на курортах Кавказских Минеральных Вод». Всё напрасно! Телефон Юрия Ивановича Петрова, моего одноклассника и друга детства пропал. Неужели я забыл его в Москве? Это было очень обидно — Юрка был женат на нашей однокласснице, Вале Семёновой, первой красавице класса. Они поженились совсем молодыми и прожили в браке почти тридцать лет! Я дружил с ними ещё в школе и очень давно помог сохранить их семейную жизнь, когда она могла разбиться из-за Юркиной измены. В те годы мы жили в маленьком, тёплом, зелёном городе Ставропольского края. В семье Петровых недавно родился их первый сын. Эти три года были тяжёлые — ребёнок, заботы о семье, жена мало уделяла ему внимания, и Юрка нашёл себе весёлую учительницу физкультуры в соседнем доме. Он забегал к ней периодически, после работы или в обед, как он выражался, «отдохнуть душой». Но душа связана с телом, а женскую интуицию не обманешь. Валя как-то выследила мужа, расспросилв соседей, установила квартиру обольстительницы, и пришла ко мне с разработанным планом действий. Моя мужская солидарность и дружба с Юркой не могли устоять перед древним благородным институтом семьи — Валю я решил поддержать. Она была казачка из старой станицы с укладом и обычаями юга России. Такие женщины не будут оголяться и ходить по барам и ресторанам в надежде найти себе жениха с дорогой машиной и большим особняком, но и отдавать своего хорошего, работящего мужа, как она выразилась, «какой-то лахудре», Валя не собиралась. Ждать нам пришлось недолго. Сидящая около подъезда пенсионерка, за коробку шоколадных конфет, вручённых ей накануне, сразу позвонила Вале с кратким сообщением: «Твой пришёл, у неё!» Город был маленький, Валя тут же перезвонила мне, и через десять минут мы вдвоём были в подъезде большого пятиэтажного дома. Преступная квартира находилась на третьем этаже. Валя спряталась внизу, а я, приняв внешне равнодушно-хамоватый вид, стал перед дверным глазком входной двери.

На мои первые два неторопливых звонка никто не ответил. Потом за дверью возник небольшой скрежет замка, и молодой женский голос спросил:

— Вам чего?

Дверной глазок был широкопанорамный, человек был виден до пояса, и я этим воспользовался, показав ей маленький чемодан.

— Горгаз! У вас здесь утечка газа, надо посмотреть соединение труб, там, видимо, щель, и газ поступает в вашу кухню!

Работал я за городом, она меня не знала, приехала к нам недавно после распределения из Ростова-на-Дону, а квартиру снимала. Валя толкнула дверь и ворвалась в квартиру сразу, едва щёлкнул второй нижний замок границы, отделяющий обитель порока от возмездия. Я поспешно вошёл следом. До этого обсуждая все варианты развития событий, я убедил Валю не драться, не выражаться нецензурно, кричать громко, но только об измене, а для эффекта разбить несколько тарелок или стаканов об пол гостиной или кухни. Так всегда поступала в семейных скандалах моя мать, и отец пугался, замолкал, испуганно втягивая голову в плечи. Но жизнь опрокинула и посмеялась над нашими планами. «Лахудра» оказалась маленькой блондинкой. Она бессознательно поправила очки на носу, через которые видела на голову выше себя ростом гневную брюнетку и около неё здорового мордоворота, и быстро бросилась убегать из квартиры, вот заскрипела входная дверь, и её лёгкие шаги пропали внизу на лестнице. Мы вошли в зал. Юрка сидел на диване, голые по колено ноги были в тазу с тёплой водой. Кричать и бить посуду Вале не пришлось, муж был напуган, его круглые глаза и открытый рот очень напоминали тщательно написанную букву «о».

— Ва-ва-Валечка! — тихо сказал Юрка, заикаясь от страха перед нами двоими, стоящими перед ним в ярости справедливого гнева, во-о-т, сей-ча-час но-ги по-парю и домой пойду!

Номер телефона я нашёл в боковом кармане кожаной сумки, где лежали мои основные денежные средства отпуска. Всё верно — старая дружба очень ценная вещь! Даже ценнее этой пачки банкнот.

По телефону голос у Вали оказался молодой, как будто и не прошло двадцати лет после нашей встречи. Мы поздоровались, и я, не называя себя, для сюрприза, спросил, как они поживают с Юркой.

— Ой, вам, наверное, маму надо! — смутилась моя собеседница на другом конце телефонного провода соседнего региона страны.

— Валька, не валяй дурака! — ответил я, испытывая некоторое сомнение, но услышал в трубке отдалённое: «Мама, это тебя!» Понял, что разговаривал с её дочерью Ниной, которую видел последний раз пятилетней девочкой, радостно всплеснувшей руками при виде моего подарка больших, сладких московских конфет в разноцветных обёртках с белочками, мишками, ласточками и красными маками. Наш радостный разговор продолжался десять минут. К счастью, я совершенно случайно застал их с дочерью на старой квартире, куда они периодически заезжают из Теберды, где Юра работает лесником в лесничестве, а она врачом в санатории. У них там дом около леса.

— Побудь на телефоне, у тебя мобильный, не отключайся, сейчас Юра тебе перезвонит!

Старый друг перезвонил через пять минут.

— Надо обязательно увидеться, хочешь, я заеду за тобой? Хорошо, подъезжай сам, выходные погостишь у нас, а потом я тебя отвезу в санаторий! Ничего не надо! Ты с ума сошёл! Да у меня здесь всё есть, чего тебе в Москве и не снилось! Хотя нет, сладкого творога в пластмассовой упаковке действительно нет! Хорошо, что юмор ты ещё понимаешь! Отлично, ждём в пятницу вечером, никаких проблем у меня в доме нет. В горах Тебердинского заповедника неудобств ты мне и жене не создашь! Хватит, старина, ты уже стал настоящим москвичом, это скучно! Обнимаю, ждём!

Я вспоминал место, куда пригласили меня друзья. Около Тебердинского заповедника, перед Домбаем, находились санатории для лёгочных и туберкулёзных больных. Горный воздух, пропитанный запахами хвойных деревьев, чистая река Теберда, воду которой можно было пить прямо из русла из-за её холодной чистоты и прозрачности, делали тот район незабываемым местом. Сюда же прибавьте большой заповедник, где даже днём можно увидеть оленей, зайцев, больших орлов и горных баранов! Экскурсия от нашего санатория была как раз в пятницу, и я поспешил купить билет на автобус.

Далёкие горы, заполнявшие горизонт, в котором терялась автомобильная дорога, быстро приближались, как врата древнего старинного мира со своими сказаниями, феями скал и ущелий, принцессами рек и принцами снежных вершин, гордо и грустно взирающих на суетных людей, нарушающих их тысячелетний сонный покой. Вот они обступили автобус, пропуская в свою волшебную страну тепла, чистого воздуха и снега, прикоснувшись к которым, человек сразу сделал эти места своим местом отдыха и лечения. В Теберде воздух был немного другой, чем на равнине, он был наполнен запахом хвои и прохлады. Село, около которого я вышел из автобуса, казалось, было опустевшим. Яркий свет горного солнца заливал пустую улицу с ленивой, лежащей посередине дороги, большой собакой. Она посмотрела на меня, чужака, и спокойно отвернулась в другую сторону. Ей было жарко, не хотелось даже лаять, а незнакомый полный мужчина в белой рубашке на вора не был похож. Я тихо пошёл по улице, высматривая людей — стучать в ворота и калитки, вызывая вполне понятную неприязнь сторожевых собак, не хотелось. Наконец на тутовом дереве я увидел подростка, сидящего на ветке и с жадностью поедающего чёрные, длинные, похожие на гусениц ягоды тутовника, или, как его ещё называют, шелковицы. Чуть повыше сидел другой мальчик, поменьше возрастом. Они ели с удовольствием, губы и подбородки были окрашены тёмным цветом спелого, сладкого, липкого сока тутовника. Да, ребятки, до завтрашнего дня не отмоетесь, по своему детскому опыту знаю, а сейчас немного сожалею, что не могу, подобно вам, блаженствовать на старом ветвистом дереве!

— Бог в помощь, — обращаюсь к поедающим тутовник новым знакомым. Они перестают есть, внимательно смотрят на меня. Обратился я правильно, так говорят их родственники и знакомые, но вид у меня городской. Я с улыбкой продолжаю:

— Подскажите, где дом лесника Петрова Юрия Ивановича! — Дети к Юрке всегда хорошо относились, а уж к леснику!

Кто может подарить маленького лисёнка или барсучонка, кто принесёт в шапке несколько птенцов перепёлки, мать которых так и не вернулась, уйдя от гнезда в этот огромный мир. Наконец, кто ещё даст редкую траву с альпийских лугов, отвар которой так поможет отцу от болей в желудке! Только лесник дядя Юра. Они быстро спустились с дерева. Юркина доброта, как ключ, открывает их детские сердца перед незнакомым человеком. Надо идти до конца села, потом повернуть, дом дяди Юры в стороне, но его видно, а сбоку начинаются холмы. Лучше мы вам покажем!

Мы втроём уверенно идём по улице села. Они уважительно смотрят на мой живот, наконец, старший несмело спрашивает:

— А вы, дядя, тоже лесник?

— Почти что! — отвечаю я. Не хочется огорчать мальчиков, так сердечно помогающих мне найти нужный дом.

Хозяева встречают меня перед воротами, увидели издалека, пока мы шли по дороге. Юра и Валя почти не изменились — любовь и жизнь на курорте творят чудеса! Я вежливо спрашиваю друга детства, можно ли поцеловать его жену. Она смеётся.

— Валяй! — снисходительно разрешает Юрка, — теперь уже можно!

Они живут все вместе, старший сын женат, с семьёй занимает половину дома, дочь не замужем, тоже врач, живёт с родителями, но скоро выйдет замуж. Эти новости я узнал сразу, сидя на веранде с кружкой холодного кваса, в котором плавают сухие изюминки мелкого душистого винограда, растущего во дворе. Мы говорим, рассказываем друг другу о течении жизни, спрашиваем о знакомых, день тёплый, на веранде прохладно, с гор дует ветерок.

— А Витька уехал в Англию, жена настояла, теперь скучает и хочет вернуться назад!

— Ася большая начальница, ей два раза предлагали в Москву, на повышение — не хочет. Твоя бывшая снова вышла замуж, но что-то не особо довольна, ну хорошо-хорошо, раз тебя это не интересует, не надо.

Они рассказывают мне все новости. Я как будто вернулся в юность, рассказываю о себе и тоже подробно. Они довольны.

— Молодец, старина, ты состоялся в жизни, а вот цвет лица у тебя не очень — настоящий московский. Валя, надо подобрать травы, — обращается Юрка к жене, и добавляет для меня:

— Попьёшь месяц — как горный орёл будешь летать!

— Сейчас обед, — вставляет своё веское слово Валя, — потом отдых после дороги!

— А после осмотр дома и всех достопримечательностей, — добавляет Юрка. Они понимают друг друга с полуслова.

Большой деревянный дом лесника стоял в стороне от селения, у подножья высоких холмов, за которыми молчаливо высились горы, покрытые лесом. Все фруктовые деревья он посадил с внешней стороны забора и около единственной небольшой дороги из села, по которой никто не ездил. Это был тупик, его дом, за которым начинались кусты и деревья леса — рабочее место лесника Петрова. На большом широком дворе гордо гуляли индюки, за перегородкой в хлеву лежала большая свинья и десяток тёмных полосатых поросят явно другой породы.

— Третий раз! — объяснил Юрка — это изобилие скоро в город отвезу, знакомым всех раздам.

Свинья появилась в доме неожиданно. Валя работала заместителем главного врача и, кроме всего прочего, отвечала и за санаторные правила. В санатории оставалось много пищевых отходов. Врач Петрова подумала, вспомнила своё детство в казачьей станице. Вместе с мужем они поехали на свою малую родину и привезли оттуда маленькую свинку. Как лесник и должностное лицо Юрка постоянно общался с директорами окрестных санаториев, поэтому договориться о вывозе остатков каши, борща, хлеба и салатов проблемы не было. Свинка в течение года превратилась в белую, пышную, роскошную красавицу. Резать её не хотели. Чтобы животному не было скучно, лесник с сыном сделали в центре двора небольшую канаву с водой, и белая симпатяга целыми днями принимала свои лечебные процедуры, с удовольствием переворачиваясь в мокрой грязи, как аристократка в ванне с шампанским. Её назвали Матильдой, но весёлая свинья нравилась не только семье лесника.

С большого зелёного холма, возвышавшегося в стороне над домом, за ней часто наблюдал большой чёрный дикий кабан с высоким спинным загривком и лихо закрученными клыками. Один раз он даже громко захрюкал, наполнив сердце объекта своей страсти непонятным волнением. Потом дочь и сын лесника вспоминали, что вечером Матильда долго гуляла в дальнем углу двора и лежала на земле. Ночью громко залаял Мухтар — немецкая овчарка. Лесник с сыном взяли фонарь, ружьё и пошли вместе с собакой к хлеву. Да, со страстью не шутят! Дверь хлева была проломлена, как от удара мощного тарана, такой же пролом был в стене забора. Свиньи нигде не было, а следы кабана во дворе не оставляли никакого сомнения в том, кто похитил домашнюю любимицу. Днём они с сыном быстро всё починили, а Валя и дочь определили, что раз Матильда нашла своё счастье, то пусть так оно и будет. Лесник промолчал, он хорошо знал повадки животных, места их кормёжки и проживания. Через неделю вместе с Мухтаром они тихо подкрались к дальней опушке, где стояла большая копна ранее заготовленного ими сена. Ветер переменился и подул с их стороны. Кабан вскочил с сена, готовый драться, но лай собаки и выстрел в воздух из ружья двенадцатого калибра внезапно лишили его храбрости, и он бросился бежать в лес, через мелкий ручей, из которого они совсем недавно пили чистую горную воду. Грязная, похудевшая от романтики любви и отсутствия сытного питания Матильда сидела в сухой траве и, дрожа, смотрела на подходившего к ней хозяина. Она имела такой жалкий вид, что даже Мухтар не стал её облаивать.

— Ну, нагулялась, теперь пошли домой, — сказал ей Юрка, — Мухтар, веди её!

Пёс оскалил зубы, всем своим видом показывая свинье, что любовное приключение закончилось и надо возвращаться на свой двор с гордыми индюками, важными гусями и новым фаворитом хозяйки павлином с большим разноцветным, ярким хвостом — завистью всех птиц не только двора, но и окружения леса и ближайших гор.

Через какое-то время Матильда принесла десять крепких, мясистых тёмных поросят с полосками. Лесник и его семья жили в гармонии с окружающим миром. Они не стали трогать копну сена на поляне. Холм, с которого кабан страстно наблюдал за Матильдой, также стал неприкосновенным природным местом. Раз в три дня сын лесника оставлял около сена пищевые отходы и часть подстилки Матильды, а ещё спустя какое-то время свинью просто выпускали в лес и нашли через несколько дней на старом, прикормленном месте, которое так понравилось её лесному кавалеру. После ужина я прощаюсь и поднимаюсь на второй этаж, в гостевую комнату. Через пять минут стук в дверь. Юрка, мы столько не виделись с тобой, да ладно, с ней, с ночью, поговорим вдвоём, по-мужски.

— Почему ты ушёл с мясокомбината?

— Знаешь, мы друзья с детства, никому другому ни за что бы не рассказал! Даже жена не всё знает! Тебе скажу!

— Юр, ты не обиделся за тот случай с учительницей? Я вас с Валькой очень люблю, ведь вы могли развестись!

— Всё правильно, ох и напугался я в тот день. А мясокомбинат ты наш хорошо помнишь?

Кто же его не помнит, это была целая эпоха в жизни города, эпоха такая же, как и та жизнь. Мясокомбинат жил своей активной жизнью, он снабжал мясопродуктами город, но особенно рабочих разделочных цехов, которые после смены уносили спрятанные центнеры мяса. Наиболее отчаянные работники обвешивали свою грудь крест-накрест сосисками, как революционные матросы Балтийского флота лентами с патронами. Увидав первый раз такое, Юрка не выдержал и пропел куплет старой песни:

Есть у революции начало, Нет у революции конца!

За что на много лет получил кличку «Студент». Работавшие на технологических процессах женщины, обычно худой или средней, нормальной комплекции, уходя с комбината домой, тоже были на удивление пышногруды, как актрисы модных телесериалов. Какой же вахтёр рискнёт щупать женщину за грудь, да ещё и при всём честном народе, отыскивая там спрятанное мясо! Но администрация тоже не дремала, и среди контролёров проходной, кроме мужчин, появились две властные шатенки, после чего бюсты работниц приобрели свой нормальный вид. Известно, что женщины работают более старательно и добросовестно, чем мужчины. Женщины контролёры проходной, бывшие служащие МВД, обладали оперативным чутьём и сразу выявили «несунов», которые после товарищеского суда подверглись штрафам, лишились всех премий. И высмеивались в стенной печати. Двум новым сотрудницам было по пятьдесят лет, мужчины их не интересовали, а необходимые им для дома фарш и грудинку они покупали в заводской столовой. В обеденный перерыв несколько работников цеха собрались в курилке.

— Что делать? Это не люди — мракобесы! — взволнованно говорил мастер Потапов, хотя не понимал значения этого слова. Две женщины держали в напряжении весь комбинат, который начинал активно увеличивать объём выпуска продукции.

— Что думаешь, студент?

Юрке было под сорок лет, и пять пар глаз смотрели на него с мольбой о помощи.

— Только одно средство может остановить их, — подумав, изрёк мой товарищ. Учёные утверждают, что наш мозг работает на десять процентов своих возможностей. Когда дело касается воровства, мозг человека работает на всю мощность! И дело не только в мясе! Через день возле проходной, в большом зале мясокомбината собрались много рабочих и служащих, задержавшихся и ожидающих автобуса. Одна из контролёров сразу заметила смущение на лице старого грузчика Орлова — седого, полного мужчины с тёмно-красным носом. Рукой он незаметно что-то поддерживал за пазухой и старался боком быстро проскользнуть мимо женщины в чёрной форме работника охраны.

— Постойте! — голос её был звонок и строг. Покажите, что у вас спрятано в куртке!

— А ничего не спрятано! — так же громко и с вызовом ответил ей грузчик. Женщина ловко, как кошка, подсунула кисть руки ему за лацкан верхней одежды и нащупала там укрытый кусок мяса.

— А что это? — торжествующе спросила она, загораживая грузчику дорогу к выходу из здания проходной.

— Ничего, пустите, мне щекотно, — громко ответил на удивление всем трезвый Орлов, придерживая что-то рукой, не давая охраннице это забрать.

— Придётся задержаться! — она с трудом вытащила у него из-под куртки кусок мяса, подняла его вверх над головой, чтобы все видели, и громко позвала начальника охраны, сидящего за соседней стеклянной стойкой.

— Иван Иванович, ещё один, идите сюда, будем составлять протокол, здесь и свидетелей много!

Однако в зале большой проходной наступила мёртвая тишина, а её подруга вдруг быстро опустила глаза вниз. Контролёрша по инерции подняла голову вверх к выявленному куску похищенного мяса. У неё в руках был большой и чистый бычий фаллос, которые рабочие долго выбирали, а потом тщательно побрили и помыли в марганцовке для придания ему свежести и первозданной силы. Отход, едва ли субпродукт, по терминологии мясного производства, казалось, насмешливо смотрел на обеих женщин и дружески подмигивал рабочим, которые возились с ним весь свой обеденный перерыв! Сильная, эмоциональная женщина в этот момент была очень похожа на языческую жрицу храма божества священного быка Аписа древнего Египта. Божества, дающего мужскую силу, а женщинам избавление от бесплодия, для радости материнства. Наверняка, её далёкой, древней прабабушкой была жрица Ильханамур, к которой приходили молодые египтянки, финикийки и даже молчаливые ассирийки. Жрицы не имели детей? Трудно спорить, особенно если в соседнем храме жил и работал молодой, красивый и культурный жрец! Все знают, что наследственность наших далёких предков часто проявляется непостижимым образом. Обе женщины сразу уволились с мясокомбината и устроились на работу охранницами в... городской родильный дом! А Юрка из «студента» стал «своим мужиком». Но его душевный кризис приближался, пробираясь сквозь сытое, обеспеченное благополучие, гирлянды сарделек и глыбы ветчины.

В тот день первая смена мясокомбината готовилась покинуть место работы. Вдруг в технические цеха, в холодильник и даже на склады готовой продукции быстро вошли представители профсоюзного комитета предприятия. Они были деловиты и строги.

— Всем в актовый зал, на суд. Кто не пойдёт — будем наказывать и лишать премии. Охрана с территории никого не выпустит.

Все уже загрузились мясом и мясопродуктами, используя для этого все естественные впадины и укромные места человеческого тела, фигуры работников первой смены были тяжеловаты, одежда на людях сидела плотно, но отказываться было нельзя. Это была выездная сессия городского суда. Мелкие хищения социалистической собственности никого не волновали, но оператор Фомичёв покусился на святое — украл десять килограммов сырокопчёной колбасы высшего качества и столько же сарделек, предназначенных для буфета областного комитета коммунистической партии. В партийно-государственную кормушку «слуг народа» самому народу лезть было запрещено, и здесь закон всегда работал на полную силу. Рабочие, тяжело гружённые мясом, рассаживались в большом актовом зале с красным плакатом на стене «Наша цель — коммунизм!». Этот плакат висел раньше на здании отряда военизированной охраны и очень сильно смешил стрелков, но потом по решению отдела агитации и пропаганды горкома партии был перенесён на мясокомбинат. Молодая судья вела процесс очень активно. Фомичёв, к удовольствию всего зала, не поддавался на хитрые и прямые вопросы прокурора и народных заседателей. Он умело, со знанием жизни, всем отвечал: «Не помню, был выпивший!». В зале было душно. Пахло мясо, спрятанное под одеждой, потели люди, и судья быстро завершила процесс. Фомичёву дали два года условно с учётом его многочисленной семьи и рано начатой трудовой деятельности. После суда все поспешили быстро разойтись, унося на себе виды продукции родного предприятия. На Юрку процесс произвёл неприятное впечатление. Фомичёв был обожравшийся хам, который ничем кроме партийных деликатесов не питался — это знали все. Просто в этот раз сменился его друг, охранник, которого срочно вызвали в милицию, а новый, поставленный на замену, Фомичёва не знал.

Юрка сидел на кухне, поедая мясное изобилие, приготовленное женой: мясной борщ, мясной паштет на закуску, котлеты, два раза повернул вилкой холодец, но есть не стал и с раздражением подумал, что если бы это было возможно, то жена сварила бы из мяса и компот. На душе было скверно, он рано ушёл спать и заснул тяжёлым усталым сном. Ночью ему приснился Юлий Цезарь. Он стоял на проходной, смотрел на Юрку презрительно и отмахивался от мух зелёной лавровой веткой с крупными листьями.

— Подумать только! Ведь ты, Петров, был лучшим студентом исторического факультета и первым на курсе прочитал мои записки о войне с галлами. Я к тебе, варвару, не знающему латыни и греческого, испытывал даже какую-то симпатию! А теперь Рубиконом — рекой моего Отечества — ты называешь проходную мясокомбината, перед тем как проносить через неё спрятанный у себя между ног большой кусок мяса! Мало того — ты обнаглел настолько, что вечерами пьёшь мясной бульон на диване, воображая себя командиром Африканского легиона! Да легионеры этого легиона, пусти я их на ваш мясокомбинат, в ярости перебили бы вас всех — сборище воров и мошенников, подмешивающих в мясной фарш соевые добавки, а в колбасу и сосиски вообще неизвестно что!

Юрка стоял перед ним по стойке «смирно». Цезарь снял с головы золотой шлем, потёр рукой свой высокий античный лоб. Взгляд его был спокоен и холоден.

— А два дня назад ты со своим напарником по работе, таким же презренным плебеем, перебросил через забор полную сумку мясной вырезки и при этом посмел даже процитировать меня: «Жребий брошен!» Даже киликийские пираты не позволяли себе такого цинизма! Нет, Петров, тебя надо бросить львам на арену театра.

Мой друг застыл от ужаса. Цезарь оглянулся, чтобы позвать центурионов и ликторов, а Юрка проснулся в холодом поту. Был третий час ночи, все спали. Осторожно, чтобы не разбудить жену, он прошёл на кухню и выпил холодной воды. Спать не хотелось, до утра он просидел на кухне, размышляя о своей жизни, а утром решил, что уходит с мясокомбината и будет работать лесником в Теберде, куда его давно звали родственники. Ушёл он своевременно, через два года грянула перестройка, ещё через два года мясокомбинат приватизировали представители местной власти, и разгульная сытая жизнь рабочих и служащих закончилась. Работники обкома партии стали крупными бизнесменами, одновременно оставшись у власти, которая теперь называлась по-другому.

Новая работа не могла не понравиться, но надо было знать породы деревьев, правила их посадки и ухода. Пришлось позаниматься всерьёз, по учебникам и по специальной литературе, где новый лесник нашёл старое выражение Петра Первого о том, что лес — дело воровское, дело тёмное. Однако старинный красавец-лес берегли, и Юрка вздохнул с удовольствием — второго сна, с императором Петром, он не перенёс бы.

— Юра, ты бываешь высоко в горах. А приходилось видеть что-либо необычное?

Мы сидели с ним около большого открытого окна, ночь в горах холоднее, чем в поле или в лесу, и только большие яркие и низкие южные звёзды заботливо возвращали нас на землю из мрака сонного безмолвия.

— В горах всё непонятное и необъяснимое случается внезапно и сразу, да так, что не знаешь, что и подумать! — с неохотой ответил мне лесник Петров. Было видно, что эта тема ему не нравится. Скоро, очень скоро я убедился в справедливости Юркиных слов. Через день, рано утром мы должны были уехать в санаторий, но с утра втроём с его сыном, решили искупаться в горных ручьях.

Так они называли маленькие горные речки с холодной прозрачной водой. Мы прошли рощу на холме и перешли на небольшую, поросшую лесом покатую гору, у основания которой росли кусты орешника. Маленькая речка, изгибаясь, текла под горой, и здесь моё сердце рыболова замерло.

Над речкой, против течения воды, выпрыгивали, падали в реку, плыли и снова выпрыгивали небольшие, в ладонь человека, узкие рыбки.

Форель! Не та, похожая на широкую жареную котлету в кафе и ресторанах, выращенная в форелевых и рыбных прудах. Это была настоящая, речная, так называемая «королевская» форель с нежным, почти сладким мясом удлинённого полупрозрачного рыбного тела. Именно такую рыбу поедал какой-нибудь очередной Людовик, утомившись после возни с фавориткой и прочих важных государственных дел.

Не веря своим глазам, я подошёл ближе. Форель как будто смеялась над столичным жителем, которому надо улетать в Москву, а она так и будет прыгать здесь, в пустынных речках горной Теберды. Юрке с сыном стало меня жаль, и они попытались смягчить беспардонное поведение речных красавиц, грациозно перелетающих над гладью хрустальной воды в нашем присутствии.

— Да у нас эту мелочь и за рыбу не считают, только кошке её и есть! — виновато подал голос Юркин сын.

— В таком случае, я кот! — объяснил я им своё состояние души и тела, нисколько не смущаясь, что отождествил себя с ласковым домашним животным, которое почти ежедневно поедало одну из лучших рыб на земле, а после мягкой лапкой чистило свои усы, снисходительно глядя на глупых людей своими большими зелёными глазами!

— Снимаем рубашки! — скомандовал Юрка. Друг детства видел меня насквозь. В лесу лесник — главный. Его команды звучали негромко, но было точны и верны. Сын зашёл по течению и погнал рыбу на нас. Моя большая, пятьдесят восьмого размера, рубашка сразу превратилась в невод или бредень. У Юрки размер был меньше, но реакция и сноровка в ловле рыбы побольше, и через пять минут десяток рыбок подпрыгивали на зелёной траве берега реки. Я впервые узнал, что из мужской рубашки можно сделать небольшой мешок и рыбу опустить в нём в речку для свежести, пока все купались в заводи. Мы шли обратно, и я нёс шевелящихся форелей в своей мокрой рубашке. Огибая небольшую поляну, я заметил, что сын внимательно смотрит в лицо отцу. Юрка помедлил, потом кивнул головой, соглашаясь со своими мыслями.

— Ладно, ещё на двадцать минут задержимся — поворачиваем на это солнечное место.

Земля, даже свежая зелёная высокая трава на поляне были тёплые, нагретые жаром лета. Но солнце не только нагрело, оно раскрасило тёмно-красным цветом многочисленные ягоды малины на пышных, разросшихся кустах лесной поляны, где мы задержались ещё на какое-то время, а потом лежали в тени кустов под ягодами, которые уже не хотелось есть. Валя встретила нас у порога, дочь возилась на кухне.

— Ягнёнок готов, садитесь за стол! Чего это вы принесли, а, рыбёшку? Ну хочешь, я её пожарю тебе на дорогу?

Я лишь молча кивнул головой: что может сказать дикарь из большого каменного города слугам Её Величества Природы!

Из-за рыбалки, сбора малины и позднего завтрака время моего отъезда затянулось. Ехать по жаре не хотелось, и мы решили поехать перед вечером, ночь переночевать в городской квартире Юрки и Вали, сохраняемой ими с юности, а утром не спеша добраться до санатория в Кисловодске. В сумерках мы вдвоём с Юркой ехали по пустынной горной дороге, где с правой стороны протекала река Теберда, вода которой с шумом кружилась в русле, подлетала вверх брызгами и яростно билась в противоположный высокий горный берег, как будто на прощание выражала своё несогласие, прежде чем влиться в тихую, спокойную Кубань. Юрка сидел за рулём старенького потрёпанного УАЗа, по нашей обоюдной договорённости ехали мы медленно, преодолевая поворот за поворотом горного серпантина с постоянно меняющимся размером проезжей части. Впереди нас тащился такой же ветеран «Москвич», который приветливо тарахтел, то появляясь, то исчезая на изгибах дороги. Вдруг старый автомобиль резко прибавил скорость и быстро уехал далеко вперёд. Дорога была пустая, пустым был и берег реки, вода которой так же грозно шумела в пустоте нашего сумеречного мира.

— Интересно, — сказал Юрка, вглядываясь через лобовое стекло автомашины на дорогу, — чего он так резко газанул?

Очки я не взял и полагался на друга за рулём. Вдруг глаза его сузились.

— Ты спрашивал о чём-то необычном в горах, вот тебе и ответ! — В этой мужской спокойной фразе, несомненно, кроме фатализма было и мужество. Наверное, так говорил спартанский царь Леонид своему другу Порфирию, показывая на ряды наступающих врагов: «Посмотри, в бой идут бессмертные!» Но если бы я увидел здесь, в горах Кавказа древних воинов, то испугался бы меньше.

У обочины дороги стояли две совершенно обнажённые женщины и голосовали нам руками, чтобы мы остановились. Скажу прямо — первым нашим чувством с Юркой было чувство страха. Откуда здесь, на пустой горной дороге, далеко от населённых пунктов, в темноте вечера, оказались две голые женщины средних лет с арбузными грудями — типичные почтенные дамы, матери семейств! И если здесь стоят голые женщины, то где-то рядом должны быть и голые мужчины. Что же это за люди, куда мы попали, и чего им от нас нужно? Мы потихоньку подъезжаем к белым, сильным фигурам, блестящим в свете фар машины.

— Что делать? — спросил меня Юрка низким голосом.

— Притормози, но ногу держи на газе, — хрипло ответил ему я, чувствуя, что по спине побежали предательские мурашки страха.

— Запри свою дверь, — тихо подсказал Юрка, — а вдруг они кинутся кусаться или превратятся в кого-нибудь, в горах всё может быть!

Обе женщины обошли машину спереди, и подошли к водителю, одна представилась, назвав вторую своей подругой. Женщины просили довезти их до города, куда мы ехали, и они даже не пытались прикрываться.

— А вы одни? — опасливо спросил их Юрка.

— Одни, одни!

Они старались открыть дверцу машины, предусмотрительно запертую нами изнутри. Через несколько минут обе горные лесные нимфы сидели на заднем сиденье УАЗа. Мы с Юркой молчали. Они были крепкие, здоровые и очень злые. Только драки нам не хватало! Одна из женщин ругала другую.

— С тебя всё началось, с твоих дурацких вопросов: «А ты способен на безумство?», «А ты способен на безумство?». Ты задавала этот вопрос обоим. Вот они и показали, что способны на безумство, взяли нашу одежду и уехали! Мало тебе было безумств днём — в палатке орала как сумасшедшая, все птицы с берега улетели!

— Я другое имела в виду! — оправдывалась вторая женщина.

— Чего уж там! Что имела, то и поимела! — отрезала ей первая и, обращаясь к Юрке, попросила:

— Дайте ваш телефон!

Он молча передал ей свой мобильник, вторая женщина испуганно спросила у первой:

— А кому ты собираешься звонить?

— Твоему мужу, чтобы тебя встретил! — решила её добить первая, но тут же добавила: — Тёте Ане, у неё всё обсудим, как выпутаться, вариант «А» и вариант «Б»!

Мы с Юркой молчали — какие здесь разговоры!

— Тётя Аня, это я, привет, добрый вечер, через полчаса заеду с подругой, у тебя никого посторонних нет? Да нет, при встрече всё объясню! Только это, тётя Аня, я около дома посигналю из машины, ты выходи, открывай дверь, ну давай!

Через полчаса мы подъехали к дому тёти Ани. В провинции улицы пустеют быстро, вечером на окраине города всегда мало людей, и уличные фонари освещали пустую асфальтовую дорогу. Дом у тёти был частный, одноэтажный с невысоким забором и цветами, посаженными у входа. Юрка посигналил пару раз, на веранде зажёгся свет, открылась дверь, и во двор вышла какая-то фигура, направляясь к калитке. Вся моя стокилограммовая сущность от головы до пят напряглась и зазвенела, как струна. А если она тоже выйдет к нам голая? В горле противно запершило — третью голую я не выдержу и хлопнусь в обморок! Я заметил, что Юрка тоже побелел, в этот вечер могло быть всё что угодно! На наше счастье, калитку ворот открыла пожилая седая женщина в красивом халате. Она нисколько не удивилась, увидев свою племянницу и её подругу в костюмах Евы, которые быстро прошмыгнули в дом, а старуха подошла к Юрке и спросила, сколько ему заплатить.

— Ничего! — поспешно ответил Юрка, давая машине задний ход. Когда мы отъехали на пару кварталов и смогли спокойно говорить, он, вытирая холодный пот со лба, заметил:

— Да, эта старая жрица любви знакома со многими вариантами плана «Б»!

Я согласился. А ещё говорят, что обнажённые женщины вызывают игривые мысли! Главное — не заиграться! Мы переночевали, а днём я был уже в своём санатории.