Лучший травник СССР 3

Глава 1 Белые пошли

Получив статус "неприкасаемого" и корочки КГБ, я всерьёз задумался. Если раньше я если что-то и строил или улучшал, то всегда с поправкой на то, что рано или поздно найдётся самодур, которому понравится моя усадьба, а её впору уже и так назвать, после того, сколько я тут понастроил, и попробует это всё себе отжать. Но всегда была возможность забрать всё оборудование, которое я смогу увезти к Тане в её сельский дом.

Какую-то гарантию давали обкомовские связи, но особо я на них не рассчитывал, так как там все услуги, кроме излечения рака, были щедро оплачены. Зато теперь…

– Василий, вроде дождь собирается?

– Успеют заскирдовать, что я сегодня накосил, – оценил помощник набегающие тучи.

– Домой работников повезёшь?

– Придётся. Если утром распогодится, после обеда обратно их привезу.

– Ты найди-ка по пути нашего строителя. Скажи, у меня ещё работа есть. Дом для охотников нужно построить из шлакоблоков, и мне специальное сушильное помещение для трав. Пора уже серьёзно ими заняться. Профессионально. Значит и сушка должна стать правильной. Так, давай-ка я тебе деньги для работников выдам и подарки. Мужикам одеколон "Ермак", и тётке Глаше духи "Наташа".

Свердловская косметическая фабрика "Уральские самоцветы", после модернизации, проведённой французской фирмой Лореаль, стала выпускать очень приличную продукцию и по вполне доступной цене. В сельпо этих новинок пока нет и ещё долго не будет, а зная селян, они не преминут хвастануть полученными подарками. Так что двадцать рублей, потраченных на подарки мне ничуть не жаль. Зато потом никаких трудностей с наймом работников не будет. В очередь встанут. Слухи мухой разойдутся – егерь щедрый. Платит честно, да ещё такие подарки дарит, которых даже в магазинах Красноуфимска не найдёшь.

Смешно, конечно, но я от жены узнал, что до знакомства со мной она в областном центре всего четыре раза была, и то два из них, со школьными экскурсиями в Театр Кукол и Театр юного зрителя.

И нет, жена моя вовсе не исключение. Просто не любят селяне город. Нечего им там делать. Чужими себя чувствуют. Не умеют они в нём жить. Да и дорого. Билеты на автобус купи, за кровать в Доме крестьянина заплати, а ещё и за завтрак денег отдай… Два червонца, как с куста за одну поездку, а на них неделю - полторы всей семьёй можно прожить, если ты у себя. Ещё и на флягу браги останется. Ту, что на сорок литров. С молочной фермы добытую. У каждого справного хозяина таких фляг не меньше пары припасено. А уж если мёд удастся раздобыть…

Угостили меня как-то раз медовухой старики из Зобнино. Странный напиток. Голова соображает ясно, а ноги идти отказываются. Впрочем, отпускает быстро.

На самом деле я себя всеми этими мелкими хлопотами отвлекаю от вопроса – идти или не идти к Капищу?

Вроде бы бабка Агриппина оберег всучила, и наставник мысленно ручонки потирает, а мне слегка ссыкотно. Ну так, в меру. Очень уж не хочется стать слюнявым дебилом и пускать пузыри изо рта. У меня вроде и так всё неплохо, зачем мне этот рискованный вояж?

Ага. Сам себя уговариваю и сам себе не верю. Первый раз такое со мной. Знаю же, что пойду…

Подходящее время появилось прямо на следующий день – зарядил мелкий дождик, который то прерывался, то снова начинал.

Я свистнул Воланду, набросил для него накидку на сиденье, а сам сгонял в дом за плащом с капюшоном.

– Ну, что, дружище, поедем? – спросил я у собаки, – Только ты ко мне без дела не лезь. А если увидишь, что я упал, вытаскивай, – на полном серьёзе выдал я инструкции своей собаке.

Воланд у меня хоть порой и косит под малолетнего дебила, но, когда с ним строго разговариваешь, всё понимает.

Я его лишний раз не напрягаю, и он отвечает пониманием.

Выехали мы затемно. Не потому, что я мистик, и мне позарез требовался рассветный туман – просто чем раньше управимся, тем больше шансов, что никто нас не хватится. В сельской местности новости расходятся со скоростью лесного пожара, и даже моя "неприкасаемость" не спасёт от кривотолков, если кто-то заметит, как егерь с собакой уходит в болота без ружья.

Воланд сидел на переднем сиденье Нивы с таким видом, будто всю жизнь только и делал, как сопровождал своего хозяина на тёмные ритуалы. Умная морда, уши торчком, взгляд явно не собачий, какой-то оценивающий. Я не соврал, когда говорил про серьёзный разговор. Он действительно слышит интонацию и отличает пустую болтовню от приказа. Сейчас это был приказ. Даже два.

К урочищу, где находится капище, по нормальной дороге никак не добраться не получалось.

Я свернул с грейдера на едва заметную колею, зажатую с двух сторон осинником, и пополз на пониженной, чувствуя, как колёса месят глину пополам с прошлогодней листвой. Нива справлялась, но рычала недовольно. Километра через три колея исчезла вовсе, и я заглушил мотор под старой берёзой – её, похоже, когда-то ударило молния ударила, и она так и росла двумя стволами, словно вилы, воткнутые в землю великаном. Отличный ориентир.

Дальше пойду пешком.

Места здесь глухие, нехоженые. Но я не по такому ходил.

Ноги сами обходили лужи, сами находили опору на замшелых валунах.

Воланд держался левее и чуть сзади. Без команды. Я даже не оборачивался – слышал его дыхание и шорох мокрой травы под тяжёлыми лапами.

Примерно через полчаса мы вышли к краю болотной низины. Тут дождик уже не моросил, а висел в воздухе тонкой водяной моросью – не то оседал, не то поднимался от мха обратно. Комары ещё не проснулись, но какая-то мелкая мошкара уже вилась серым облачком над водой, и я накинул на голову капюшон поглубже.

Капище обнаружило себя не сразу.

Сперва я заметил три замшелых камня, поставленных так, что их ни за что не примешь за природный завал – один лежит плашмя, два наклонены к нему, и в просвете между ними темнеет что-то вроде неглубокой ниши.

Подойдя ближе, я разглядел, что камни утоплены в землю глубже, чем казалось. Похоже, это просто знак, и не более того. Что-то, типа маяка.

Настоящее капище располагалось дальше, на сухом островке, поросшем кривыми низкорослыми берёзами.

Едва я миновал камни, как на меня вдруг навалилась вязкая усталость – такая, что хотелось сесть прямо в мокрый мох и прикрыть глаза хотя бы на минуту.

Я сжал зубы и принялся считать шаги, глядя строго под ноги.

На девятнадцатом шаге накатило ощущение чужого, пристального взгляда между лопаток – не враждебного, но очень внимательного, как будто тебя разглядывают через увеличительное стекло и прикидывают, а годишься ли ты и на что.

Двадцатый шаг я сделал с трудом, словно продираясь сквозь воду, и тут же всё наваждение исчезло – и усталость, и взгляд.

Я стоял на островке под деревьями, а прямо передо мной чернел провалом вход.

Не пещера – скорее, углубление под корнями рухнувшей когда-то сосны или ели, укреплённое по краям всё теми же замшелыми камнями. Оттуда тянуло холодом и запахом сырого камня – не затхлым, а именно таким, как пахнут старые погреба, со стенами, сложенными из плитняка.

Я оглянулся. Воланд сидел ровно на границе островка – шаг назад, и он уже в болоте, шаг вперёд – и здесь. Но он не шёл. Ждал.

– За мной, – сказал я негромко, и пёс мягко, по-волчьи ступая, приблизился, но всё равно держался чуть поодаль – не тёрся о ногу, не скулил, а будто нёс невидимый караул.

Внутри капища было сухо – непонятно, как, если учесть, что над головой лишь сплетение корней и мох. Но земля под ногами оказалась плотной, и от неё шло едва заметное тепло.

Я достал из рюкзака свечной огарок и зажёг. Огонь дёрнулся, но выровнялся – значит, тяга есть, не задохнусь.

Та фигня, которую Агриппина называла "алтарём", представляло собой плоский камень, вросший в землю у дальней стены. На нём – ничего нет. Пусто. Но стоило мне поднести свечу поближе, как на его поверхности камня проступили выбитые когда-то давно линии – спирали, круги и что-то ещё, напоминающее схему русла реки с притоками.

Я такое уже видел – у бабки Агриппины на лопаточке, которой она травы мешала, только там узор был значительно проще.

Я сел на корточки перед камнем и выложил на него оберег – ту самую черепушку, что бабка сунула мне при расставании.

Что мне делать дальше, я понимал смутно. Наставник молчал – он вообще в последнее время вёл себя тихо, словно боялся что-то спугнуть. Или, что вернее всего, сам до конца не знал, сработает ли на меня это капище.

Я положил руку поверх оберега и закрыл глаза.

Секунд тридцать ничего не происходило. Потом камень под ладонью стал теплеть – очень медленно, как печка, которую топят сырыми дровами.

Я не отдёрнул руку, хотя инстинкт самосохранения требовал именно этого.

Весь окружающий мир резко сузился, сворачиваясь в точку, а затем начались перемены. Они заставили меня раскрыть рот в немом крике и выпучить глаза. И нет, не от боли, а от происходящего внутри, что словами не передать.

– "О таком старуха не предупреждала", – мелькнула в глубине сознания запоздалая мысль.

Следом пришло понимание – сейчас мой магический конструкт не просто развивается. Да, я увидел его во всём своём великолепии, но и со всеми недостатками. Но это было раньше, а сейчас…

Он изменяет свою суть!

Из пассивного инструмента, которым я привык пользоваться, как пользуются топором или лопатой, он превращается в нечто иное – в самый настоящий орган. В часть меня. Ровно такую же часть, как лёгкие или сердце, вот только сотканную не из плоти, а из той же самой Силы, которую я черпаю в лесу.

Я буквально видел и чувствовал, как узелки на концах нитей начали распускаться один за другим. Но нити при этом не укорачивались, более того, они утолщались, наливаясь вполне заметным золотистым свечением.

Каждая нить теперь заканчивалась не просто слепым узелком, а становилась чем-то вроде крошечной присоски или бутона. И все они теперь ждали команды. Моей команды. Максимально готовые к развитию. И лишь с одной приоритетной задачей – впитывать Силу и расти.

Сколько я там просидел – минуту или час – не знаю.

Очнулся оттого, что Воланд тихо, но настойчиво ткнулся своим мокрым носом мне в щёку, ещё и в ухо лизнул.

Свеча давно догорела и погасла, но в капище было не темно. Зеленоватый свет сочился откуда-то сверху – видимо, там, где корни расступались, открывая клочок неба.

Я убрал руку с камня. Оберег исчез. Нет, не раскрошился и не испарился – его просто не стало. Исчез. Сгинул.

Но я точно знал, что он теперь у меня внутри, внедрён в мой магический конструкт намертво, как крепкая, надёжная нить, вплетённая в самую сердцевину моей основы.

Воланд, уже сидел у входа, начиная проявлять нетерпение. Затем он вдруг встал и коротко, разок гавкнул – негромко, но настолько требовательно, что я поневоле поднялся на затёкших ногах.

Вот и пришла пора возвращаться. Нас уже скоро дома хватятся. Да и не любит болото тех, кто здесь долго без дела ошивается.

Обратно мы с собакой двигались молча, как партизаны.

Теперь пёс держался на пару шагов впереди, словно указывая мне дорогу, хотя я и сам прекрасно помнил, куда нам идти.

Лишь только у знаковой, памятной берёзы я обернулся, запоминая это место и тропу раз и навсегда.

Рассвет уже вовсю разгорался, туман почти пропал, и мне на какой-то миг показалось, что над капищем поднимаются клубы дыма, хотя там вроде бы и гореть-то нечему было. Сплошь камни внутри, да глина с песком.

Домой мы успели вернуться к завтраку.

Мокрые и голодные. Я чувствовал себя так, будто меня разобрали до винтика, а потом собрали заново. Заодно смазав каждую деталь свежим маслом.

Василий, увидев меня в окно, только головой покачал, но ни о чём спрашивать не стал. Он то ли всё понял по лицу, то ли просто за время работы привык, что у его егеря иногда случаются всякие странности с утра пораньше.

Я сварил себе кофе, налил Воланду чистой воды и с парящей кружкой кофе в руках сел прямо на крыльцо.

Чую, что-то во мне теперь стало иначе. Совсем не так, как было раньше.

– Александр Сергеевич, я сейчас к пациентам пойду. Нет желания их навестить? – прибежал во двор слегка взмокший главврач.

Ага. Прислушался к моим советам, и скорей всего, мешки с крупой на вес проверил, вполне возможно, подозревая, что я туда пенопласт или опил насыпал, чтобы его обмануть. Теперь к зарядке не так наплевательски относится.

– Это упражнение за мной повторять не нужно. Более того, я вам его запрещаю. Иначе потом грыжу сами себе будете вправлять, – известил я потенциального родственника, надевая рабочие рукавицы.

И лишь после этого взялся за переднюю ось трактора, чтобы привычно выжать этот вес все два десятка раз.

Не, а чо такого? Надо же мне будущего отчима хотя бы морально стимулировать на физическое развитие. Кстати, надо бы у матушки поинтересоваться, что им на свадьбу подарить. Так-то я много чего могу. А если напрягусь, и Ратибор подмогнёт, так мы и вовсе парочку особо могучих омолаживающих зелий сварганим. Этак, лет на семь, а то и вовсе на десять - двенадцать оба моложе станут. Глядишь, я ещё братиком или сестрёнкой обзаведусь. Вот смеху-то будет от такого нежданчика…

Следующий день я сам себе объявил выходным. Дожди же прошли. Зачем я про это сказал? Так самая пора первому слою боровиков себя показать. И пусть пока лишь первые красавцы появятся, со шляпкой, которую пальцами можно охватить, но они самые вкусные, а собирать их весело и приятно. Так и хочется каждым отдельно полюбоваться. И поеду я на тихую охоту вовсе не на ура. Сорока мне все самые грибные места показать успел.

Свистнул Воланда, забросил в багажник две двухведёрные корзины, и отправился провиант добывать. Настоящий лесной деликатес!

Мы с Василием, на две семьи, здоровенный участок картошкой засадили. Я позавчера выдернул один куст. Маловата ещё картошка, чуть больше грецкого ореха. Но если с ней, молодой, белый гриб в сметане затушить на летней печке с дымком, да под свежий деревенский хлеб – ум отъешь, как вкусно! Особенно, когда на улице ешь. Как по мне – все столичные рестораны отдыхают!

Стоит отметить, что условия у нас тут курортные. И нет, я не шучу. Говорят, в Зобнино, что от нас в восьми километрах, планируют всесоюзную здравницу для астматиков строить. А за водой из родника Сорока уже четырежды приезжал с двумя флягами. Признался, что чай, на этой воде заваренный, вдвое вкусней выходит. Главное, воду не перекипятить. Поймать момент, когда она только бурлить начнёт.

С грибами я долго провозился, часа четыре с лишним, пока обе корзины заполнил. Дня через два - три надо сюда снова наведаться, но уже всем вместе, а я пока лишь самых первенцов брал, ступая осторожно, чтобы мелочь на раздавить. Прилично её высыпало. Пожалуй, на все три семьи за один общий выход сушёными боровиками обзаведёмся.

Собирая грибы, я и на травы поглядывал. И не только я. Ратибор частенько вмешивался, отвлекая меня от грибов.

То и дело слышалось:

– "Вон там в кустах видишь крупный оранжевый цветок? Срежь его и луковицу выкопай", – безапелляционно требовал он.

Я и копал. Ножом, если что, и руками. Хорошо ещё, что всё, что Анализа касается, он прямо тут же на месте не требовал, перенося это мероприятие на вечер. Чтобы всё было в тишине и спокойствии.

Короче, с дюжину новых образцов растений мы собрали. Мы… Я собрал! Старый хрыч лишь ценные руководящие указания подавал. А я то нарезал пучок, то в земле ковырялся.

Воланд тоже участвовал, старательно таская мне здоровенные палки и требуя с ним поиграть с каждой из его находок. Ага. Отобрать и швырнуть очередную дубину куда подальше, и так раза три, а лучше четыре. Вот жеж вымахал-то и заматерел. Даже мне у него палку отобрать сложно.

Вот и ходи с такими напарниками за грибами.

Как бы то ни было, но со сбором грибов я справился, и тот королевский ужин вечером запомнят все, кто ел! Это было воистину божественно!

Глава 2 Свадебный подарок

– Василий, ты во вредители решил заделаться? – с усмешкой поймал я своего помощника над тем, как он распарывал картофельный мешок по боковому шву.

– Бредешок сооружаю. Наш, деревенский. Пескарь нынче чересчур умный стал. Не идёт особо в мордушки, – прокряхтел помощник, разрезая сапожным ножом нити по краю мешка, – Сейчас два мешка распорю, потом их в длину вместе сошью, и будет у нас бредень. На пескаря – самое то. Мы, пацанами малолетними, по два ведра за час - полтора добывали. Но мы там отогревались дольше, чем ловили. Вода же у нас холоднющая, сам знаешь.

– Угу, и с чего ты вдруг решил мешки пороть, если вчера мы договаривались за грибами ехать?

– Так твой врач сказал, что увечным, которых он лечит, кал агент нужен. Это когда я ему про уху из пескарей сказал, которая к утру в холодец застывает, и он прям затрясся. Сказал – надо! И побольше!

На осмысление сказанного у меня ушла добрая минута.

– Вась, может быть коллаген? – осторожно спросил я, мысленно перебрав добрый десяток вариантов.

– Может и он, – беспечно отмахнулся мой помощник, – Я в этих мудрёных словах не разбираюсь. Но пескари твоему врачу точно нужны. Ща доделаю бредешок, и можно будет сгонять на затоны, чтобы порадовать увечных. У нас же бродни, а то и вовсе нижняя часть от Л-1 есть. В них иди и палкой по дну стучи почаще. Вот увидишь, мы с первых же трёх затонов целое ведро пескарей для этого агента наловим.

– Коллагена, – машинально поправил я Василия.

Так-то, у меня три пациента прибыли. У двоих были травмы конечностей, у третьего – ранение, проникающее в лёгкое. К счастью, врачи в госпитале сумели его перевести в степень несложных. Осталось вытащить его без долгих последствий. Ну, и костыли двух первых на стену повесить.

И нет, мне вовсе не жалко было сурово эксплуатировать мужика, который через три дня приготовился стать моим отчимом. Всё обследование увечных он почти что сам исполнил. Я всего лишь разок подлил ему немного маны, чтобы Мамин не сомлел раньше времени, и не вырубился.

В конце концов – кто из нас врач? Вот высказав что-то такое я его и оставил с больными, а сам пошёл зелья для них готовить. Но как оказалось, мне ещё и на ловлю пескарей предстоит выйти. Коллаген добывать.

Так-то проблем нет. Мы с Василием надели на себя нижнюю часть костюма Л-1, этакие сапоги - штаны, и смело вторглись в местные воды, поплёвывая на их температуру.

Примитивная снасть из пары картофельных мешков имеет свои преимущества. В нашей мелководной реке она показала себя достойно. Реально ведро пескарей наловили, и быстро. Главное было – успеть перекрыть затон со стороны реки, а потом с максимальной скоростью переть бредень к его выходу на берег. Если что, водорослей мы вытаскивали раз в пять больше, чем рыбы. Зато реку чистим от зарослей, освобождая от застоя и цветения, типа, мы ещё и экологи, оказывается. А я-то думал, что мы маленько в браконьеров превратились. Так. Чисто по-детски. На уровне сельских подростков.

Когда жена на половине пескарей новшество опробовала – купленную на днях кастрюлю -скороварку, вышло вообще всё здорово! Очищенные от чешуи, выпотрошенные и обезглавленные пескари за два часа так разварились, что даже косточки стали съедобны.

А неудачи с мордушками – там косяк от Василия. Он-то рассчитывал, что, пескарь в них сам полезет, но отчего-то хитромудрый пескарь пустые ловушки напрочь игнорировал. И лишь когда мы, по совету Ратибора, снабдили морды краюшками зачерствевшего хлеба, они начали работать, как положено, принося дважды в день по полтора - два десятка матёрых пескариков. Самое то для поддержки бойцов. Не больше, ни меньше.

За зелья омоложения, которые я приготовлю в подарок брачующимся, я взялся лишь вечером.

Зелье омоложения – это вам не отвар от кашля. Тут каждая травинка должна лечь в состав в свой черёд, и не дай Бог перепутать очерёдность или температуру – получится в лучшем случае бесполезная бурда, от которой лицо разве что покраснеет, как с перепоя.

А в худшем… ну, бабка Агриппина рассказывала про одну свою ученицу, которая перепутала корень солодки с купеной, и та так "омолодила" заказчицу, что у бедной женщины потом месяц волосы лезли клочьями. Правда, бабка врать была горазда, но проверять на родственниках я не собираюсь.

Перед изготовлением я получил от Ратибора ценные указания. Часть я уже знал, но было и то, что я услышал от наставника впервые.

Для матушки и Мамина я решил сделать два разных состава.

Не потому, что жениха с невестой нельзя омолаживать одним и тем же – можно, ещё и как можно. Но матушке требовалось убрать усталость, въевшуюся в кожу за годы работы в школе, а Мамину – снять профессиональный врачебный налёт. Тот сероватый оттенок лица, который бывает у хирургов, которые годами дышат спиртовыми парами и больничной хлоркой.

Для матушки я взял за основу снадобья липовый цвет. Но не простой, а тот, что собирал в прошлом июне, на опушке у Дальнего Лога – там липы живут старые, дуплистые, и цветок у них мелкий, но очень духовитый. Для зелья мне нужны были только прицветники – те тонкие, желтоватые крылышки, которые держат сам цветок. В них вся сила. Мягкая, снимающая раздражение. Я отделил их от цветоножек – занятие медитативное. Почти час провозился, но оно того стоило. Прицветники ссыпал в фаянсовую плошку и залил ключевой водой – не колодезной, а именно ключевой, из нашего родника.

Пока липа настаивалась, я занялся следующим ингредиентом – корнем солодки. Его я выкопал буквально на днях. Этакий свежий, и в самом расцвете сил. Сейчас же отмыл и распустил на стружку. Позже всё перетру. Солодка – это по сути своей, проводник. Она обеспечивает доступ других ингредиентов на следующие слои.

Третьей пошла ромашка. Обычная, аптечная, но не покупная в пакетиках, а своя, сушёная у меня на под крышей сеновала.

Я отобрал только сердцевинки – жёлтые, ещё хранящие лёгкий запах лета и яблок. Лепестки оторвал и выкинул. В этом составе они были лишние, дают лишь горечь, а горечь матушке ни к чему. Сердцевинки ромашки я растёр в ступке с каплей миндального масла – не до пасты, а всего лишь так, чтобы они начали отдавать свой эфир.

Теперь самое тонкое место – температурный режим. Липовый настой я подогрел на водяной бане ровно до той грани, когда вода вот-вот зашумит, но ещё не пузырится. В этом деле я уже опытный. В воду ушли и сердцевинки ромашки, и солодковая стружка, их я, не спеша помешивал, создавая ровную температуру всему составу. Прикрыв фаянсовой тарелкой приготовленное, чтобы оно настаивалось, перешёл к снадобью для главврача.

Для него база другая – не липа, а таволга. Её я собирал в том же Дальнем Логу, но не на опушке, а в сырой низине, у ручья. Таволга вообще растение хитрое. На вид – зонтики белой пены, пахнут миндалём, но есть в них сила в них мужская, крепящая. Она убирает не просто усталость, а ту специфическую изношенность, что появляется от ночных дежурств, от нервного напряга, от бесконечного мытья рук спиртом. У Мамина кожа на лице была хоть и ухоженная, но какая-то она безжизненная, словно её каждый день протирали антисептиком. Таволга такое лечит – она пробуждает собственные соки кожи, заставляя кожу снова дышать и жить.

Но одной таволги мало. К ней я, посоветовавшись с наставником, добавил корень девясила, выдержанный в мёде. Девясил я заготовил ещё в позапрошлом году, нарезал кружочками и залил гречишным мёдом – так он и стоял в погребе в закатанной банке, ждал своего часа. Нынче час настал. Мёд я с слил (он теперь сам по себе лекарство, буду по ложечке больным давать от кашля), а сам корень мелко посёк ножом. Он стал прозрачный, янтарный, и пах пряно, почти как имбирь. В зелье он даёт тонус – не то, чтобы кожа подтягивалась, а как-то наполнялась изнутри, что ли. Становилась более упругой на вид.

Для цвета лица я ввёл в состав главврача щепотку лепестков календулы – буквально пять штучек, не больше. Они дают лёгкий золотистый отлив и заодно обеззараживают, снимают микровоспаления, которых на лице у хирурга, часто носящего маску и живущего в центре города, наверняка предостаточно. Календулу я не настаивал, а просто залил вместе с таволгой, чтобы она отдала цвет, но не успела придать горечь.

Оба состава я оставил томиться на водяной бане – матушкин под тарелкой, для главврача под блюдцем – а сам занялся финальным ингредиентом, общим для обоих.

Это была роса. Не та, что собирают с травы на рассвете – такая роса хороша для приворотов, а для омоложения она грубовата. Мне нужна была росная вода с лепестков шиповника. Я её заготовил ещё в июне, в то самое утро, когда шиповник только-только раскрылся и цветы ещё не начали осыпаться. Собирал кисточкой, по капле, в маленький стеклянный пузырёк с притёртой пробкой. Получилось всего ничего – может, полторы чайные ложки, – но этого хватило, чтобы в каждый состав добавить ровно по семь капель. Роса связывает все ингредиенты в единое целое, без неё зелье работает "пятнами" – где-то увлажнит, а где-то вообще пропустит. С росой же оно ложится ровно, как хороший крем.

Когда оба настоя остыли до комнатной температуры, я процедил их через тройной слой марли, смешал каждый с чайной ложкой разведённого настоя прополиса и долго, почти полчаса, растирал каждый в ступке до состояния лёгкого, воздушного крема. Матушкин пах липой и миндалём, а для главврача – таволгой и мёдом, и оба были такого нежного, кремового оттенка, что за один только вид хотелось их съесть.

Я разложил зелья по маленьким стеклянным баночкам, которые заранее прокипятил и высушил на солнце, приклеил на них бирочки из пластыря с буковками "М.А." и "М.С." и отнёс в подвал – пусть постоят ночь, созреют. Утром вручу будущим молодожёнам с наказом наносить на лицо лёгкими движениями, от подбородка ко лбу, и ни в коем случае не тереть. Через неделю, пообещал я себе, матушка на вид сбросит лет пять, а Мамин перестанет выглядеть так, будто только что вышел из операционной. А недели через две…

Пока пусть с мазей начнут. Они сработают, как косметическое средство. А эликсир я дней через пять изготовлю. Он поддержит и закрепит первоначальный эффект.

За окном уже стемнело, и я, потянувшись до хруста в позвонках, вышел на крыльцо. Воланд сидел у ступенек и смотрел на меня с выражением глубокого, почти что человеческого неодобрения – мол, опять хозяин с травками возится, а про прогулку для собаки забыл.

– Ладно, пошли, – вздохнул я, и пёс немедленно сорвался с места, разбрызгивая лапами небольшую лужицу перед калиткой. – Только чур в реку не лезть. Я сегодня уже накупался в воде вдосталь, на месяц вперёд. Коллаген в поте лица добывал, весь вымазавшись в иле и водорослях!

Впрочем, Воланду по фиг на мои стенания. Втопил так, что заставил меня на бег перейти.

И лишь спустя минут десять я понял, что это хорошо. Когда ты бежишь, и время и мысли идут иначе, заодно и Сила чуть быстрей восстанавливается.

Вернулись мы почти затемно, и я с ходу ломанулся за баню, где у меня летний душ организован. К счастью, вода там была, и почти что тёплая. Сполоснулся быстро, так как почти не вспотел, бегая, а когда нырнул в баню, чтобы обсохнуть под простынёй, выложенных там на полках, то дверь вскоре скрипнула, и зашла Танюша.

– Спасибо, что мне воды оставил. Жарковато сегодня в теплице было. – Сказала она, и вся из себя ещё мокрая и пахнущая клубникой, уселась мне на колени.

Как мы баню не развалили, и не остались там ночевать, не спрашивайте. Не расскажу. И, кажется, я понял, что имела в виду Агриппина, когда говорила, что жене нужно будет свою силу сливать куда-то. Только сдаётся мне, что у нас с Таней полноценный обмен вышел. Я что-то от неё взял, но и своё ей передал. Но к бабке всё равно заеду. За тот же оберег я ей крепко задолжал.

Хорошо, что мы в лесу живём. Иначе, заметь деревенские, как мы в предрассветных сумерках в одних простынях до дома добирались, держа одежду в руках, точно бы сплетню про призраков по селу запустили. А так – одни собаки в свидетелях.

На следующий день, чуть ближе к полудню, когда майское солнце уже припекало вовсю, я застал матушку и Мамина на веранде. Они сидели за самоваром, пусть и электрическим, и вид у обоих был тот ещё – у матушки в глазах предсвадебная лихорадка пополам с недосыпом, а у главврача печать вселенской усталости, которую он тщетно пытался скрыть за якобы профессиональной бодростью.

– О, наш травник явился, – хмыкнул Мамин, отодвигая чашку. – Василий с утра поведал, каких вы пескарей натаскали для изготовления коллагена. Я чуть ли не поперхнулся, честное слово. Спасибо, конечно, но ты бы его ещё за осетриной отправил. Как он ещё про пескарей и коллаген сообразил?

– А Бог его знает, – пожал я плечами, ставя на стол две стеклянные баночки. – Может, в клубе на лекции по ликбезу просветили. Он парень любознательный. Вот, – я пододвинул баночки поближе. – Это вам. Свадебный подарок, так сказать. Вернее, первая его часть.

Матушка тут же подалась вперёд, а Мамин, наоборот, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков тем самым взглядом, каким, наверное, смотрит на студента, заявившего, что он сейчас изобретёт лекарство от всех болезней разом. Скепсиса в этом взгляде было немеряно

– Что за снадобье? – спросила матушка, уже откручивая крышечку с баночки, помеченной буковками "М.А.".

– Омолаживающая мазь. Травяная. Твоя – на липовом цвету и ромашке. А Сергею Иосифовичу – на таволге.

В воздухе поплыл запах – матушкина мазь пахла так, будто в банку закатали целый цветущий июльский луг. Мамин к своей принюхался, и его брови едва заметно дёрнулись вверх.

– Омолаживающая? – переспросил он, беря свою баночку и поднося к глазам. – А механизм действия какой? Ну, мне чисто из профессионального интереса. Таволга, говоришь… мочегонное, потогонное. Антисептик слабый. Календула чувствуется – она регенерирует. Но чтобы омолаживать… Ты уж прости, коллега, но пока всё звучит, как бабушкины сказки.

– Сказки, не сказки, – я присел на свободный стул и взял себе чашку. – А то, что у тебя трое "увечных" на поправку пошли быстрее, чем по всем вашим учебникам и методикам положено – это тоже сказки?

– Там другое. Там – рыбий коллаген, прости господи, вперемешку с твоими отварами. Хотя, – он на секунду задумался, – Механизм действия твоих отваров я действительно не могу объяснить. Но это же не значит, что любая травяная кашка будет работать. Косметика же – она и есть косметика.

– Серёжа, ну что ты пристал к мальчику? – матушка уже успела зачерпнуть кончиком мизинца немного мази и теперь осторожно втирала её в тыльную сторону ладони. – Ты понюхай только! Это же не какая-нибудь фабричная дрянь на вазелине. Я уж чувствую, как кожа шелковистее становится.

– Плацебо, – буркнул главврач, но беззлобно. – Оль, я как врач тебе говорю – это эффект плацебо. Внушаемость – великая сила.

– А ты, значит, не внушаемый? – усмехнулся я. – Тогда давай уговор. Ты, Сергей Иосифович, наноси эту мазь на лицо каждый вечер, от подбородка ко лбу, лёгкими движениями. Не мазками, а именно оглаживая и растирая. Через неделю я у тебя спрошу, плацебо это или нет. А ещё через неделю…

Я выдержал паузу, отпивая чай. Чай был хорош – матушка заварила его с мятой и смородиновым листом, а качественную заварку я им привёз.

– А ещё через неделю, – продолжил я, – Вы оба получите ещё и эликсир. И это будет уже не мазь. Я дам вам эликсир, который нужно принимать внутрь, по пятнадцать капель утром и вечером. Вот он-то и создаст основной эффект.

Мамин молчал.

Я видел, как в нём борются два человека. Один – заслуженный врач, привыкший доверять только клиническим исследованиям, лабораторным анализам и рентгеноскопии. Второй – тот мужик, который собственными руками вытащил с того света десятки людей, но так и не нашёл времени посмотреть на себя в зеркало и увидеть там не хирурга, а просто уставшего пожилого человека, которому молодой парень показывает непонятные фокусы, но они работают. Необъяснимо.

– Эликсир, – повторил он задумчиво. – Внутрь. И из чего же он будет состоять, если не секрет?

– Из того, что я тебе всё равно не скажу, – я улыбнулся, – Но одно могу обещать – спирта в нём будет ровно столько, сколько нужно для экстракции, а не для того, чтобы ты уснул после приёма. Пить будешь с водой. Вкус – горьковатый, но терпимый. Градус меньше, чем в пиве.

– Спиртовая настойка, стало быть, – хмыкнул он. – Ну, хоть что-то знакомое. А то я уж подумал – жабий глаз или перепонки летучей мыши.

– Жабий глаз я для другого берегу, – парировал я. – Для особо недоверчивых пациентов.

Матушка прыснула, а Мамин неожиданно расхохотался – устало, но искренне, сняв очки и потирая переносицу.

Надеюсь, вскоре я его удивлю. Приятно.

– Ладно, чёрт с тобой, ведун, – махнул он рукой. – Попробую твою мазь. Хуже-то не будет. А там поглядим и на эликсир. Но если у меня через неделю вырастет третий глаз, я тебя лично прооперирую. Бесплатно и ректально. И уже – по-родственному.

– Договорились, – кивнул я. – Матушка, ты-то хоть не сомневаешься?

– Я? – она оторвала взгляд от своей руки, которую всё ещё разглядывала. – Я, сынок, уже десять лет смотрю на одно и то же лицо в зеркале и вижу, как оно меняется далеко не в лучшую сторону. А тут – ты и твои травы… Нет, я не сомневаюсь. Я уже чувствую – помогает.

Я не стал ей говорить, что это действительно пока что больше похоже на плацебо – мазь ещё не впиталась как следует, не запустила глубинные процессы. Но я знал и другое: через три-четыре дня, когда липа и солодка доберутся до средних слоёв кожи, когда таволга начнёт будить собственные резервы у Мамина, – вот тогда они оба удивятся уже по-настоящему. А эликсир я сделаю такой, что даже видавший виды главврач забудет про свои двойные слепые методы диагностики и скажет мне простое человеческое "спасибо".

– Значит, так, – я поднялся, допив чай. – Мазь – каждый вечер, после умывания. Не жалейте, но и без перебора. С крупную горошину на площадь ладони – вполне довольно. Через пять дней ждите эликсир. А я пока пойду, у меня там кое-кто ещё не кормлен и не выгулян.

– Это ты про Василия или про пса? – с улыбкой уточнил Мамин.

– Они оба хороши, – хмыкнул я в ответ, – Но пёс хотя бы не изобретает бредни из картофельных мешков и не гоняет меня по затонам за пескарями. Кстати, вы случайно не знаете, кто его об этом попросил? – врубил я бравый дебилизм Швейка, этак пристально разглядывая главврача.

А тот даже не смутился. Вот жеж, послал же Бог родственничка…

Глава 3 Второй эликсир для Андропова

Свадьбу наши пожилые молодожёны справили скромно. Без всякой помпы съездили в ЗАГС по месту прописки, а потом был тихий вечер "для своих", который прошёл в просторной полнометражной "трёшке" главврача.

Как руководитель Мамин показал себя лучше, чем я. С накрытием "поляны" он вообще не стал заморачиваться. Все блюда заказал в ресторане гостиницы "Большой Урал", чья кухня и кондитерский цех считались лучшими в городе, а на сервировку стола пригласил свою старшую медсестру из хирургического отделения. В основном все гости были сослуживцы со стороны Мамина. Его дети приехать на смогли. Сын – капитан корабля, ушёл в плавание, а дочь недавно родила третьего ребёнка, и проживает в столице. Ну, и нас было пятеро: матушка, я с женой и Зинаида Марковна с мужем.

Когда Мамин услышал восхищённое замечание нашей соседки, что матушка у меня изрядно помолодела, он лишь недоверчиво хмыкнул, но когда его коллеги ему то же самое начали высказать, причём, каждый в свою очередь, по мере их прихода, то он понял, что на случайность это уже не списать.

Заметив его недоверчивую мимику, и уже не раз вопросительно поднятые брови, я улучил момент, чтобы негромко шепнуть:

– И это пока только мазь работает. Потом эликсир куда более заметный эффект даст.

Свадьбу гости отгуляли скромно. Поздравили, отдарились, потом немножко поговорили о работе, отдали должное блюдам и тортам, даже попробовали потанцевать под музыку своей молодости, и уже в начале одиннадцатого начали откланиваться. И я не стал задерживаться на ночёвку в городе. Спиртное я не пил, а на кордоне у меня три пациента, от которых их врач свалил, пусть и по уважительной причине.

Была и ещё одна причина. Травы, ради которых я в лес бегаю, магически помогая им расти, уже на подходе. А значит пришла пора для товарища Андропова зелье готовить.

Казалось бы, какая разница. Мамин уже видел процесс, но процесс процессу рознь.

Там я сам работал, а тут… Может и вовсе придётся Ратибору управление передать. Очень уж сложное зелье придётся исполнить.

Когда я собрал и подсушил нужное количество трав и произвёл первичную обработку корней, пришёл черёд пациентов. Прошёлся по ним Диагностикой, а потом по двум Малым, а по третьему Средним заклинанием Исцеления. Достаточно. Выдал им настойки, и объявил, что у них три дня на самостоятельное восстановление, считая сегодняшний. Если не просохатят с приёмом настойки, будут жрать приготовленную им еду в три горла и пару раз в день делать лёгкую гимнастику, то через два дня я всех троих отвезу в Свердловск, чтобы отправлялись по домам. Здоровы. Из госпиталя их уже и в этом бы состоянии легко выписали, но я не госпиталь. Не долеченным от меня никто не уйдёт. Парням ещё в гражданскую жизнь предстоит встраиваться, пусть встретят её полностью здоровыми.

Разобравшись с пациентами, я сел на мотоцикл и сгонял к Дубу на пару часов, чтобы полностью восстановить Резерв. Отчего я по лету стал чаще использовать мотоцикл? Ну, люблю я на нём прокатиться, а ещё мне кажется, что мана при езде на нём восстанавливается чуть быстрей, чем в автомобиле. И пусть разница настолько невелика, что я её толком не могу уловить, чтобы заявить об этом уверенно, но моя старая добрая "Ява" по-прежнему со мной и вовсе не покрылась пылью.

Вернулся я после контакта с Дубом под вечер. Резерв был полон до краёв, даже с перехлёстом – такое бывает, когда долго сидишь у корней и не просто тянешь Силу, а входишь с деревом в резонанс. Дуб меня знает, я его знаю, и обмен у нас выходит почти дружеский. Он мне – ману, я ему – немного своей энергии, перетёртой через конструкт в то, что деревьям потребно. Не спрашивайте, что именно. Сам толком не понимаю. Но растёт мой Дуб быстрее прочих, и крона у него гуще, чем у соседей, а это о чём-то да говорит.

Утром я поднялся затемно, ещё до того, как Василий затопил печь в летней кухне. Воланд, свернувшийся калачиком у порога, проводил меня взглядом и зевнул, показав розовый язык. Собаке было лень. Мне – нет. Сегодня тот день, когда я либо справлюсь со вторым снадобьем для Антропова, либо честно признаюсь Ратибору, что взялся за дело, которое мне не по зубам.

Но сначала – покормить пациентов и проверить, как они там.

Парни уже не спали. Один, тот, что с простреленным лёгким, сидел на койке и делал дыхательную гимнастику – надувал через трубочку пузыри в банке с водой. Увидев меня, кивнул и продолжил пыхтеть. Двое других возились на улице за домом, разминали и растягивали ноги. Костыли стояли у стены, прислонённые аккуратно, как музейный экспонат.

– Ну, орлы, – сказал я, раздав им утреннюю порцию настойки, – Сегодня ещё пьём, завтра тоже пьём, а послезавтра – в Свердловск. Готовьтесь к выписке.

– А гимнастика? – спросил тот, что с ещё неважной ногой.

– Гимнастика теперь тебе на всю жизнь. Но это я не вам говорю, а вашим будущим жёнам. Они проследят.

Парни заулыбались. Жёны у них намечались. И матери, которым только скажи, так они глаз не спустят.

Оставив пациентов на Василия, я ушёл в свою рабочую пристройку – ту самую, что мы недавно сложили из шлакоблоков специально под сушку трав и изготовление зелий. Внутри пахло известкой и деревом, но главное – там было сухо, чисто и ни одна посторонняя душа не могла войти без моего ведома.

Стол я подготовил ещё с вечера. Разложил инструменты: три ступки разного размера, фарфоровую и две каменные, набор сит, спиртовку, эмалированный таз для водяной бани, стеклянные палочки, марлю, вощёную бумагу и пузырьки из тёмного стекла с притёртыми пробками. Отдельно лежало сырьё. Уже первично отобранное, но не взвешенное и не перетёртое.

Второе снадобье для Андропова принципиально отличалось от первого. Первое я делал для поддержки почек – пусть оно, по сути, было хоть и сильным, но всё же обычным травяным сбором, усиленным маной на стадии настаивания.

То, что предстояло изготовить сейчас, находилось на совершенно другом уровне. Это было зелье не просто целительское, а, пожалуй, ювелирно изготовленное. Оно должно было не просто поддержать орган, а заставить его перестроиться, запустить регенерацию на клеточном уровне, да так, чтобы при этом не спровоцировать отторжение или, того хуже, бесконтрольный рост тканей.

Бабка Агриппина называла такие составы "государевыми" и говорила, что в прежние времена за одно такое снадобье травник мог получить вольную или, наоборот, лишиться головы, если что-то шло не так.

Я зажёг плиту и поставил на неё таз с водой – пусть греется.

Первым делом нужно было подготовить корень родиолы розовой, золотой корень. Его я выкопал два дня назад на склоне горы Ягодной, выбрав самое сильное растение. Корень был толщиной в большой палец, морщинистый, с бронзовым отливом. Он пах розой и чем-то ещё – чуть землистым и пряным, как дорогой табак. Я нарезал его тонкими, почти прозрачными пластинками и разложил на вощёной бумаге. Пластинки полагалось подвялить ровно до того состояния, когда они теряют ломкость, но ещё не становятся резиновыми. Я проверил пару штук пальцем – гнутся, но не крошатся. Хорошо.

Теперь – самая тонкая часть. Родиолу следовало активировать.

Я накрыл нарезанный корень ладонями и прикрыл глаза. Внутри меня, там, где теперь жил обновлённый конструкт, шевельнулись золотистые нити. Я попросил их – не вслух, а тем самым внутренним посылом, которому меня научил Ратибор. Тепло пошло из центра груди, скатилось по плечу, пробежало по пальцам и ушло в родиолу. Пластинки корня на миг вспыхнули – не светом, а скорее, ощущением света, – и цветочный запах усилился многократно.

Я убрал руку. На вощёной бумаге теперь лежал не просто корень. Он изменил оттенок – стал темней, насыщеннее, и на срезах проступили крошечные золотистые точки, будто кто-то втёр в них мельчайшие блёстки.

– "Не передержи, – раздался в голове голос Ратибора. Сухой и строгий, – Передержишь – получишь стимулятор, а не регенератор. Его сердце такого не сдюжит".

– Знаю, – буркнул я, но мысленно радуясь, что наставник со мной и бдит.

– Знает он, – хмыкнул недодруид, но дальше комментировать не стал.

Я чувствовал его присутствие где-то на границе сознания – он наблюдал, но не вмешивался. Пока.

Активированную родиолу я отложил и взялся за второй компонент – гриб чагу, но не просто чагу, а ту, что я срезал с берёзы, в которую когда-то ударила молния. Такая чага – редкость, она вбирает в себя не только древесные соки, но и отголосок того разряда, что прошёл через ствол. Ратибор говорил, что это "запечатлённый огонь", и в зелье он работает как катализатор.

Чагу я порезал и истолок в каменной ступке до состояния крупного порошка, а потом просеял его через мелкое сито. Тонкая фракция пошла в зелье, ту, что покрупнее, я отложил – сгодится для общеукрепляющего чая, не пропадать же добру.

Третий ингредиент – корень лопуха, но выкопанный не абы когда, а на убывающей луне, и не просто выкопанный, а взятый из земли голыми руками, без железа. Я его заготовил ещё в апреле, выполняя наказ Ратибора почти дословно: пришёл на закате, поклонился на четыре стороны, попросил у земли разрешения и вынул корень, поддев его деревянной лопаткой. Сейчас он лежал у меня в погребе, в ящике с влажным песком, и был всё ещё свеж, будто только вчера вынут. Я наскоблил с него верхний слой, обнажив белую, сочную сердцевину, и распустил её на тёрке в мелкую кашицу, для верности хорошенько перемешав чайной ложкой.

Четвёртым шёл шиповник – точнее, его корень. Шиповниковый корень в этом составе работал как проводник: он должен был доставить активные вещества родиолы и чаги точно в почечную ткань, не растеряв их качеств по дороге. Я его мелко порезал и залил холодной водой, чтобы он дал слизь. Именно она мне будет нужна.

Пятым был спорыш, в микроскопической дозе, чтобы связать все компоненты в единый контур.

Наконец, шестым ингредиентом в дело пошли те растения, которые я так долго выращивал в лесу, дожидаясь пика их спелости. Их добавил уже приготовленной кашицей, едва появились первые пузыри перед началом кипения.

Мешать полагалось безостановочно, и я мешал, чувствуя, как начинает гудеть в пальцах – конструкт отзывался на процесс, подстраивался, выравнивал токи Силы. Через десять минут я ввёл кашицу из корня лопуха, и цвет сменился с зелёного на тёмно-янтарный.

Самый ответственный момент наступил, когда пришла очередь родиолы. Её нельзя было бросать просто так, всю сразу. Я брал пластинки по одной, зажимал между большим и указательным пальцами, на секунду прикрывал глаза и – клал в миску. Каждую отдельно. Двенадцать пластинок – двенадцать коротких мысленных посылов и лёгких касании магией. На двенадцатой я почувствовал, как Резерв дёрнулся и просел почти на две трети. Ничего, я рассчитывал на это. Главное – не остаться совсем пустым, иначе зелье начнёт тянуть из меня уже не ману, а жизненные силы, а это прямой путь свалиться тут же, у стола.

Я накрыл миску крышкой и убавил огонь до минимума. Теперь зелье должно просто томиться на водяной бане ровно час. Не больше и не меньше. Всё это время я обязан сидеть рядом и не отвлекаться, обеспечивая слабое магическое воздействие на варево. Ратибор называл эту стадию "вызреванием тишины". Зелье в это время не просто смешивается – оно как бы думает. Какое странное слово для жидкости, но я понимал, о чём пытался сказать наставник. Если в этот час что-то пойдёт не так – например, вода в бане выкипит, или огонь дёрнется, или в комнату ворвётся Василий с очередной новостью про пескарей, – зелье можно будет вылить в помойное ведро. Получится не регенератор, а отравленная бурда.

Я сидел на табурете, смотрел на ровное голубое пламя плиты и слушал, как в кастрюле что-то едва слышно перешёптывается. Запах за это время менялся несколько раз. От цветочного к пряному, от пряного – к чему-то неуловимому, что я не мог описать, но оно вызывало в памяти ощущение свежевыстиранного льняного полотна.

На пятидесятой минуте явился Ратибор. Не шёпотом в голове, а почти зримо – соткался из воздуха напротив меня, уселся на второй табурет и уставился на ёмкость.

– "Хорошо идёт, – сказал он. – Ровно. Но есть одна малость".

– Какая? – спросил я, не отрывая взгляда от миски.

– "Ты активировал родиолу своей силой. Это правильно. Но конструкт у тебя теперь другой, и сила – другая. Она сильнее, чем ты думаешь".

– И что?

– "А то, что зелье получится мощнее расчётного. Раза в полтора. Для твоего Андропова это не опасно, но есть нюанс. Когда он его примет, его пробьёт. Не в смысле – плохо станет. Наоборот. У него на сутки такой подъём сил начнётся, что он, старый хрыч, может глупостей натворить. Пойдёт, скажем, разгонять своё ведомство лично, с криками и шашкой наголо".

– И что ты предлагаешь?

– "Добавь успокоитель. Траву пустырника, самую малость. Она погасит ему излишнюю горячность, но лечебного эффекта не затронет".

– А ты раньше не мог сказать?

– "А ты раньше не мог родиолу так накачать, что она у тебя стала светиться, как новогодняя гирлянда? – парировал наставник. – Я думал, ты скромнее сработаешь. А ты вон как… капище, видать, не впустую посетил".

Я молча поднялся, достал с полки банку с сушёным пустырником и бросил в миску крошечную щепоть. Зелье на миг вскипело, пошло пузырями, но тут же успокоилось и приобрело окончательный цвет – этакий глубокий медово-золотистый, с лёгкой опалесценцией.

Ровно через час я снял кастрюлю с бани и процедил зелье через четыре слоя марли в кастрюльку поменьше. На выходе получилось около пятисот миллилитров – на курс Антропову хватит с запасом. Жидкость была густая, маслянистая. Пахла она лесом, розами и чем-то ещё – тем самым, что я так и не смог описать.

Я с помощью воронки перелил всё в бутылку из коричневого стекла, укупорил и отнёс в подвал.

Резерв был почти пуст, но на душе спокойно. Ратибор, всё ещё сидящий на границе восприятия, одобрительно помалкивал.

– Ну что, – сказал я вслух, обращаясь не то к нему, не то к Воланду, который тут же возник из темноты, виляя хвостом, – Теперь осталось дождаться Дроздова. Пусть забирает снадобье. И, кажется, я забыл сегодня поесть.

Дроздов приехал на день раньше, чем мы договаривались.

Похоже, он утренним рейсом из Москвы вылетел, но пока до нас на служебной Волге добрался, дело к обеду подошло.

– Рановато вы, – заметил я, когда мы поздоровались.

– Когда команду дали, тогда и полетел, – дал понять Дроздов, что это не ему не терпится.

– Результат-то хоть есть? – чисто из приличия задал я вопрос, так как его ранний прилёт сам по себе был ответом.

– Как сказал один знакомый вам академик: – "Мы наблюдаем ярко выраженную позитивную динамику". На этом, простите, всё. И так лишнего сказал.

– И на том спасибо, – довольно хохотнул я, вспоминая академика Чазова, главврача "кремлёвки", так как никаких других академиков я не знаю и не видел ни разу.

– Поскольку такого гостя, как вы, никто не ждал, обедать будем тем же, чем питаются мои пациенты. Специальных поваров у нас нет, так что едим то же, что и для выздоравливающих жёны готовят.

Когда Дроздов на первое опробовал густую уху из пескарей, а на второе белые грибы в сметане, с порцией холодца, да под свежий ржаной хлеб, взгляд у него затуманился. Он даже на чай с брусникой и мёдом внимания не обратил.

– Чтоб я так жил… – выразил он свои впечатления.

– Если вернётесь из Афгана на костылях, то приглашаю, – сделал я щедрое предложение.

– Э-э, в каком смысле? – проблеял он, пойманный на разнице в контрасте впечатлений.

– Пойдёмте, вашу комнату для ночёвки покажу. Заодно и на зал посмотрите, – поднялся я с места.

Обеденный зал с костылями на стенах, где как раз двое парней вбивали в стену штыри, чтобы уже вешать их попарно, а не в один слой, своё впечатление на гостя произвёл.

– Вы же их за деньги лечите?

– Бесплатно, ещё и кормлю. Но у вас впереди целый вечер и ночь, чтобы у них самих всё выведать, так как ваш брат это умеет, – ухмыльнулся я, – Только не переборщите. Парни только после Афгана и госпиталей. Двое орденоносцы. Да и третьему, как мне кажется, скоро орден прилетит, просто награда где-то в пути задержалась. Поэтому интересуйтесь аккуратно, – дал я ему вполне дельный совет, – А то с них сбудется. Могут и рожу начистить. Они этому неплохо обучены.

– Так может мы сегодня уедем? Я ещё успеваю на ночной рейс, – здраво оценил Дроздов малый смысл расспросов, не сопоставимый со временем задержки.

– Завтра в две машины поедем. Я впереди, с этими парнями, а вы за мной. На девятичасовой рейс успеем.

– Зачем? – одним словом выразил Дроздов многое.

– Нет, злой умысел я не предполагаю, – сразу открестился я от детективных историй и международного шпионажа, – Но если у вас вдруг авария какая, или машина сдохнет в дороге, то мы лишними не будем. Ценой такой задержки может оказаться чья-то человеческая жизнь. Состав, который вы повезёте, уникален. Вовсе не факт, что я в этом сезоне смогу его повторить. Намёк понятен?

– Тогда… Тогда его нужно хорошо упаковать!

– Сама бутылка будет завёрнута в добрую дюжину полотенец и после плотнячком помещена в трёхлитровый эмалированный бидон с крышкой. Его вы и доставите. Тара надёжная. Мы шесть бидонов раскурочили, лупя ими со всей силы по кирпичной стене или бросая их с пятого этажа на асфальт. Ни одного случая повреждений внутреннего содержимого не случилось.

Глава 4 Мотивация

Домой я возвращался в самом благостном настроении. Ещё бы – все хлопоты позади. И свадьба, и сложный эликсир сдал, и своих пациентов проводил, как положено.

Погода радовала, хотя ближе к кордону начало парить, как перед грозой. Еду, окна открыты, а я слушаю звуки леса и примечаю, где заяц себя покажет, а то и вовсе глухарь с дороги взлетит.

И всё бы ничего, если бы мне звук выстрела не примерещился. Не понял…

Я остановился, заглушил машина и начал прислушиваться. Ага, ещё один выстрел ударил. Судя по звуку, двенадцатый калибр. Со стороны кордона стреляют. Следом сразу ещё два, пожиже. Танина двустволка. Это что происходит, в кого-то мои палят?! Все сомнения развеяла автоматная очередь. Неумелая. Отчего я так решил? Так тут всё просто. Короткая очередь, до пяти патронов, используется, когда цель видна и требуется её поразить, а если нужно изобразить подавление, то и очередь будет патронов в десять и больше, но никак не в семь - восемь.

– "Похоже Васька и Татьяна со своими охотничьими ружьями отбиваются от кого-то с автоматом", – мелькнула в голове мысль, когда я уже заскакивал в машину.

Я гнал, как ненормальный. Три километра пролетел за пару минут, что для нашей дороги почти подвиг. Лишь на последнем участке пути сбавил скорость, а там и вовсе по инерции с пригорка прокатился, соблюдая тишину. Машину закатил в кусты, вытащил из чехла свой служебный СКС, который сегодня вовсе не случайно брал с собой, сопровождая Дроздова и предполагая всякое, и ринулся через речку на склон горы Ягодной, откуда вся территория кордона видна, как на ладони.

Пока бежал, услышал ещё один выстрел. Незнакомый. Звук, как от СВД, но гораздо более слабый.

На склон горы я вымахнул, весь из себя запалённый. Последние триста метров в гору бежал, проламываясь через кустарники и подрост, как лось. Когда выскочил на край леса, то сразу зацепился взглядом за лиственницу, которую не вдруг обхватишь и последний рывок сделал к ней.

Припал к стволу, унимая дыхание и лишь потом, спустя три вздоха, слегка высунулся, оценивая обстановку.

Сначала ничего не заметил. Замер, давая глазам привыкнуть. Зрение у нас так устроено, что если не сразу вдруг какую-то мелочь разглядишь, то движение не пропустишь.

Так и вышло. За насыпью, где раньше стоял деревенский амбар я очень скоро уловил движение. Пригляделся до рези в глазах. Метров триста до них. В высокой траве не вдруг заметишь.

Один стоял на колене, и судя по всему, опирался одной рукой на автомат. Ещё двое беззаботно разлеглись на траве. Стрелять я не торопился, так как не видел, у кого ещё есть оружие, а этот, с автоматом стрелять пока точно не собирается.

Четвёртый нашёлся спустя долгую минуту. Он прятался в стороне, за старой липой, из-за которой и решил вдруг выглянуть, на чём и спалился. И у него что-то было, весьма похожее на винтовку или карабин.

Анализ. Что я вижу. Четверых мужиков, в грязной серой одежде, сапогах и непонятных кепи.

Двое точно вооружены. Первая и самая очевидная мысль, что это беглые зеки. Прокачал ещё пару вариантов, но нет, первый всё объясняет, а остальные не тянут.

Что им здесь нужно? Решили отсидеться в тихом месте, заодно завладев оружием, одеждой, женщинами, едой и транспортом, и лишь потом уйти в ночь на ещё один рывок?

Пока я раздумывал, один из лежащих выполз наверх и что-то прокричал в сторону кордона. В ответ раздался звонкий выстрел. Моя валькирия стреляет, и правильно делает. У нас в доме для её ружья запас патронов всяко побольше, чем у Василия, для его двенадцатого калибра. Я тогда прилично всего накупил вместе с её ружьём, предполагая долгое обучение, но всё как-то по времени не складывалось. Так, вышли мы с женой пару раз пострелять на полчаса или чуть больше, а потом дела затянули, и меня и её.

Хм, стрелять больше, чем на триста метров без оптики…

– Ратибор, а есть какая-то магия для стрелков?

– "Фокус и Концентрацию ты знаешь. Активируй сразу оба заклинания, остальное всё равно не успеешь выучить", – как всегда не слишком высоко отозвался наставник о моих умственных способностях в вопросах, касающихся магии.

Совет старого ворчуна оказался не плох. Фокус – пусть и не оптический прицел, а лишь что-то слабо похожее на него, зато Концентрация сыграла роль стабилизатора. Поневоле возникла уверенность, что я попаду куда надо, насколько это позволит разброс ствола.

Карабин у меня вполне приличный, удачный и пристрелянный, и патроны неплохие, но дистанция в триста с лишним метров – почти предельная. В идеальных условиях и со станка чисто теоретически попаду в круг диаметром тридцать сантиметров. Но… У меня есть десять выстрелов и запасной магазин. А ещё очень удобный толстый сук, которым я воспользуюсь, как упором для стрельбы.

И начну я со стрелка за липой. Он от меня ещё сможет спрятаться, зато остальные трое – как на ладони. Так как я оказался чуть сзади от них и с фланга. Если и надумают переместиться, то попадут под ружейный огонь с кордона.

– Раз, два, три, – с методичностью хронометра отстрелялся я по цели, потратив не больше пары секунд.

Есть попадания, как минимум, одно удачное, судя по тому, как его скрутило.

– Четыре, пять, – автоматчик упал, выронив оружие из рук, – Шесть, – удачно догнал я одного из отдыхающих, который решил завладеть автоматическим оружием, а теперь катается по земле, – Семь, восемь, – успел я отстрелятся по последнему, прежде чем он поднял руки.

Попал, куда и целил. В ноги. Вопрос лишь в том, насколько серьёзно. Если там просто царапина, то он опасен, учитывая рядом лежащий автомат, и то, что мне до них добираться предстоит через густой прибрежный кустарник и переход речки вброд, где я почти на пару минут потеряю контроль над целями.

– "Давай я Воланда выпущу! Можно"? – каким-то чудом сумела пробиться ко мне в сознание жена.

Вот жеж Ведьма! Даже мы с Ратибором так не умеем!

– Выпускай, контролирую, – сказал я вслух, и это сработало.

Воланд ещё раз показал себя умнейшей собакой, или собако - волком. Быстро обследовав всех, он остановился над четвёртым, а тот лишь голову руками закрыл, когда над ним мой пёсель рыкнул.

Так-то, изрядно подрос он у меня. Не скажу, что прямо голову может отгрызть, а вот шею перекусить – так запросто. И клыки у него – на загляденье. Ну, когда ты на его стороне, то ими вполне можно восторгаться…

Если я скажу, что четыре беглых зека нарушили весь мой предстоящий феншуй, то я ничего не скажу.

Свалили они с зоны в Кировграде, что не так далеко от Свердловска. Зона бунтанула против "красных", электропогрузчиком ломанули забор, сложив смотровую вышку, и подхватив автомат часового, самые матёрые кинулись искать транспорт. Нашли Москвич с полным баком. Его хозяин первые сто километров ехал в багажнике, а когда урки далеко за пределы Свердловска выехали, его долбанули кастетом по темечку и бросили в лесу. Как утверждал один из них, сидящий за грабежи – вариант проверенный и удар у него поставлен. Если правильно кастетом приложить, то терпила потом долго ничего не помнит, иначе у него было бы раз в пять больше эпизодов, и срок далеко не такой. По зеки дороге грабанули продовольственный склад, отобрав у старого сторожа берданку с шестью патронами, а со склада стащив два ящика водки, курево, и ящик тушёнки.

Когда всех зеков мы с Василием повязали и перевязали, заперев в бане на навесной замок, то мой помощник, не спеша, как я ему и велел, поехал разыскивать местного участкового. Я же, добежав до оставленной машины, погнал в Кленовское на почту и, продемонстрировав удостоверение, со служебного телефона начал вызванивать куратора из КГБ. К счастью, он откликнулся с третьего звонка.

– Это егерь! Срочно приезжайте! У нас ЧП! Вооружённое нападение! – Сообщил я, и бросил трубку.

Вот и проверю свои возможности. А то я не очень-то понимаю пока, что мне можно, а что нельзя.

А у куратора из КГБ косяк! И офигительный! Даже не стану ему объяснять, как сильно меня задел этот случай, где беглые зеки надеялись получить не только жратву и транспорт, но и по женщинам пройтись. Забавно будет послушать, как он станет крутиться, намекая мне, что товарищу Андропову вовсе не обязательно знать про этот досадный случай.

Комитетчик примчался быстро, похоже ничуть не жалея подвеску служебной Волги с форсированным мотором. Кроме водителя с ним были двое в штатском, но с автоматами. Да и сам Куракин был перепоясан ремнём с пистолетной кобурой на нём.

– Свердловское управление КГБ, – представился он нашему участковому, который корпел во дворе над составлением протокола, небрежно козырнув корочками удостоверения, – Ни каких протоколов! Дело и всех фигурантов по нему мы забираем.

– Так они эта… Раненые все, – оторвался от писанины наш местный Анискин.

– Вы к вечеру транспорт организуйте, а я их подлечу к тому времени, – подсказал я участковому.

Заторможенно кивнув, милиционер собрал все свои бумаги, сунул их в руки майора, и отбыл на своём трёхколёсном средстве передвижения. Похоже, с Комитетом он за всю свою долгую службу впервые столкнулся.

– Утром я сопровождал вашего коллегу в аэропорт Кольцово, а когда возвращался обратно, услышал выстрелы… – начал я свой рассказ.

– Откуда стреляли? – спросил у меня один из коллег майора, когда я закончил.

– Пойдёмте, с огорода покажу. Во-он там, на пригорке здоровенную лиственницу видите, за ней я и стоял.

– А эти где были?

– Трое за насыпью старого деревенского амбара, а четвёртый вон за той липой скрывался, – обозначил я ориентиры, указав направления рукой.

– Ты снайпер, что ли? – оценил мужик дистанцию стрельбы.

– Сверхсрочник. Афган прошёл, – отчитался я коротко, на что он лишь одобрительно крякнул.

– Так, раз дело Комитет себе забирает, давай-ка мы с тобой подписочку о неразглашении оформим, – просверлил меня глазами хитрован Куракин.

О как! Надеется, что я куплюсь на его хитрость? Так у меня же в ответ на неё есть Швейковский дебилизм.

– Что? И даже Юрию…

– Так, стоп! – буквально заткнул меня майор, после чего отправил своих сослуживцев в машину, – Ты чего добиваешься? – прошипел он, когда мы лишь вдвоём на огороде остались.

– Мне бы рацию мощную и радиотелефон в машину, чтобы на будущее таких ситуаций избежать можно было. Подумайте. Если что, я Дроздову в столицу звякну, он с той стороны поможет.

– И что может твой Дроздов?

– Доверенное лицо Андропова… – деланно задумался я, – Если хотите, могу позвонить и спросить.

– Не нужно никого ни о чём спрашивать. Сам попробую решить, – отчего-то вдруг побагровел Куракин, – Но радиотелефон тут у тебя точно работать не будет.

– Странно. Вроде у генерала из Солдатки он работал. "Алтай" у него был.

– Какого ещё генерала?

– Да, приезжал тут один ко мне по зиме. Кстати, с очень редким ружьём - трёхстволкой. Практически сам медведя из берлоги взял. Вот он-то потом кому-то и хвастался по радиотелефону.

Сегодня образ малохольного мне удаётся отыгрывать очень славно.

Ага. Заодно и скрывать тайны Полишинеля. Делать вид, что про я ни про секретную военную часть ни ухом, ни рылом, и изрядную по высоте вышку связи, торчащую там на горе, и обслуживающую систему "Алтай", а скорей всего, не только её одну, в упор не вижу.

Если что, система связи "Алтай" – это наша национальная гордость! Иностранных журналистов с ней познакомили на Олимпиаде - 80. Практически все журналистские репортажи с соревнований, ведущиеся в живом времени, проходили именно через "Алтай". Советские связисты стали победителями Олимпиады вместе с советскими спортсменами, показав передовые технологии связи, которые опередили своё время.

– С радиотелефоном и рацией я проверю. Машина связью оборудована, – признался Куракин.

– Воронок дожидаться станете, или пообедаете и обратно? – вежливо поинтересовался я, проявляя гостеприимство.

– Перекусить бы не помешало, – кивнул он, – Но как я понимаю, сегодня не до приготовлений было?

– Сейчас узнаю, – кивнул я, направляясь к теплице.

Три попадания из автомата пришлись по теплице, и если бы не тепличная плёнка, что у меня внутренним слоем проложена, то осколками стекла могло посечь много грядок, а так лишь одно пробитие, где осколки стекла попали в центр и пробили плёнку, оказалось значимым.

Там я и увидел жён, которые выбирали осколки с грядки, и пытались спасти растения.

– Таня, Лена, подойдите ко мне, – негромко подозвал я их, и лишь когда они отошли от провисшего пузыря из тепличной плёнки, со множеством осколков стекла, я оторвался по полной.

Гаркнул так, что пузырь дрогнул и всё стекло свалилось вниз.

– Вот что вас ждало, опоздай я на несколько минут! – отчитывал их долго и со вкусом, и сворачиваться начал, лишь когда увидел, что осознали. После этого я завершил свой яростный спич, во время которого с трудом сдерживался, чтобы не перейти на командно-матерный.

Девушки оторопело глянули, и похоже, стали готовиться к тому, чтобы зареветь. Как всегда, непонятно отчего. То ли из жалости к уничтоженной грядке, то ли себя представили в крови и шрамах, которые после такого стеклянного дождя были бы неминуемы.

– Так! Там, во дворе, у меня четверо голодных мужиков из КГБ. Все очень важные, – сумел я их отвлечь от увлекательной подготовки к слёзоиспусканию, – У нас есть, чем их накормить?

О! Вот теперь обе выпучили глаза, лихорадочно перебирая в голове варианты.

Если что, "четверо мужиков" и "КГБ" – похоже оказались теми триггерами, которые заставили их соображать быстрей, равно, как и отвлекли от всего остального.

– Пойдёмте. Наш салатик сможете же быстро настрогать? Ножи я вчера подточил, – мягко придал я обеим ускорение.

Если что – "наш салатик" – это лично мной выстраданный рецепт, который я не раз доводил до совершенства, вводя мелкие поправки в детали и процесс его изготовления.

С виду, он банальный. Огуречно - помидорный со сметаной. И казалось бы – не добавить, не убавить. Лишь бы овощи были достойные. Но вот нет.

По мне, чтобы прочувствовать всю прелесть салата, надо начинать с огурцов. Очистить их от шкурки (обязательно). Это уже половина успеха в огуречной теме! Затем огурцы, если они небольшие, разрезаются вдоль на четыре части, а если большие, то и на восемь. Укладываем дольки в соляной раствор. Минут на пять - семь. Раствор обычный, комнатной температуры, по вкусу похожий на рассол. Не слишком крепкий, но и не слабый. Пару раз активно помешиваем. Соль чуть впитается внутрь, сделав огурец вкусней, а вода вымоет горечь, если она есть.

Помидоры. Они должны быть вкусными! И резать их нужно ножом, острым, как бритва. Это залог успеха получения вкуснейшей юшки – звезды этих салатов!

В моём рецепте помидоры, как и огурцы нарезаются некрупными кубиками.

Больше с ними ничего не нужно делать!

Дальше идёт подготовка сметаны. Она чуток подсаливается, в неё добавляются крохи чеснока, паприки и перьев лука, может перец. Это уже на вкус.

Всё. Потом сложить это вместе, перемешать и подавать сразу, иначе через четверть часа салат затечёт.

Вкусный крестьянский хлеб крайне желателен. Обожаю им юшку собирать! Дочиста!

– Минут через десять вас покормят. Уж не обессудьте, как получится. Что-то приготовить сегодня толком не успели. Присаживайтесь пока за стол, – показал я им на наш летний вариант кухни, под навесом.

– Неплохая собака у вас. Крупная. На волка похожа, – усевшись, заметил Куракин, глядя на Воланда, который лёг на подстилку так, чтобы контролировать весь двор.

– Так он и так наполовину волк. И ещё умный, – налил я себе холодного кваса из кувшина, который Лена притащила нам из погреба.

По нынешней жаре – самое то.

– В каком смысле – "умный"? – спросил майор.

– В самом прямом. С ним даже поговорить можно. И речь он неплохо понимает.

– Не может быть!

– Если вы чего-то не знаете, то это не повод для отрицаний. Вон, видите, что у меня под навесом находится? Мётлы, лопаты, грабли и прочее.

– И что?

– Могу Воланда попросить, и он мне принесёт именно то, что я назову.

– Не может быть!

– Блажен, кто верует! – парировал я.

– У нас же не пари? – поинтересовался Куракин, приглядываясь к инвентарю.

– Конечно нет. Время тянем, перед тем как поесть, – зевнул я в ответ, – Развлекаемся.

– Тогда вот те грабли, с зелёной гребёнкой, – выбрал объект майор, поглядев на меня с усмешкой.

– Воланд, будь добр, принеси этому дяде майору вон те грабли с зелёной гребёнкой, – вслух попросил я у собаки, а сам продублировал команду по нашей связи.

Воланд нехотя поднялся, примерился и вытащил нужные грабли из кучи другого инструмента, а потом буквально сунул их в руку майора.

– О! А вот и уха подоспела. Разогрели. У меня пациенты ею питались, но сегодня утром я их в Свердловск увёз и домой отправил. Теперь нам придётся доедать…

Какое там доедать! Все четверо хомячили так, что за ушами трещало!

Когда салат вынесла моя Танюша, один из коллег Куракина даже вслух слюну взглотнул, и вовсе не от салата.

– А ведь за сальные взгляды на мою супругу я могу кое-кого и в импотенты перевести, – словно между делом заметил я, любуясь необычными фигурами облаков на небе, – На первый раз ненадолго. Буквально всего-то на полгода. А в следующий раз уже навсегда, – жёстко припечатал я взглядом провинившегося, и он понятливо поднял обе руки ладонями вперёд и даже поклонился.

Совсем, как в старинных писаниях!

Во! А мне-то Агриппина говорила, что старые обряды и нормы поведения давно не действуют.

Оказывается, ещё как действуют! Даже на комитетчиков! Вопрос лишь в правильном подборе мотивации…

Ну-ну… Будет вам мотивация!

Глава 5 Эффект сплетен

Деревенские сплетни удивительным делом умеют множится и обрастать подробностями. Самую популярную их версию мне, после обеда, со смехом рассказал Василий. Оказывается, "бешеный афганец" собственноручно пристрелил восьмерых зеков с автоматами, а так, как он колдун знатный, то потом их оживил и отдал генералу КГБ, который по его звонку приехал. О, как! А всего-то три дня прошло. Чую, не всем старинным народным былинам и легендам стоит доверять в полной мере.

– А ты… А ты что сказал? – спросил я у помощника между взрывами смеха.

– Я… – важно почесал Васька белёсый пушок на подбородке, который он гордо называет бородой, – Я всего лишь сказал, что это государственная тайна и с меня подписку взяли, обязуя молчать обо всём целых пятьдесят лет.

Услышав его ответ, я чуть под стол не сполз, так ржал.

– То есть, керосина ты сплетникам от души плеснул.

– Эх, Сокол, не знаешь ты деревенских. После такой истории они впятеро больше тебя уважать станут, да ещё и детям накажут. А от девок, так и вовсе отбоя не будет.

– Мне одной сейчас что-то послышалось! – раздался гневный Танин оклик со стороны теплиц.

– Ой, всё. Меня тут не было! – резво подскочил Васька и буквально телепортировался в проход, ведущий к тарахтящему дизелю.

Я же, хлопнув по ноге, подозвал к себе Воланда.

– И с кем это ты тут беседовал?

– С собакой, с кем ещё, – погладил я Воланда за ушком.

– Врёшь же… Охламона своего прикрываешь, – безошибочно определила она, но и усмехнулась беззлобно, – Так, я в душ, а ты корзины готовь и ружьё моё в машину закинь. На ужин утку добудем, а то и пару, чтобы твоих работников на сенокосе свежатиной подкормить.

Сколько корзин и каких я даже спрашивать не стал. Их, как и патронов, много не бывает. А мы с женой ещё вчера говорили, что надо бы успеть по боровикам пробежаться, пока они на спад не пошли, а заодно проверить те места, где у нас случается изобилие сухих груздей и лисичек. Самая их пора, и дождик позавчера ночью неплохо всё пролил. Всю ночь шарашил, мешая спать.

Если честно, то к лисичкам я не очень, равно как и к маринованным маслятам с опятами. А вот вытащить по зиме из банки пару шляпок солёных груздей, правильно засоленных и похрустывающих, порезать их на дольки, да под деревенскую сметану… Ум отъешь! Заодно и аппетит они изрядно разогревают.

Нет, я и к другим солёностям неплохо отношусь. К тем же огурчикам и квашенной капусте, которую организм весной просто требует, но грузди… Лично для меня они вне конкуренции.

Оттого я легко наплевал на тот редкий отдых, под который вроде бы отвёл себе этот день. И вопрос вовсе не в том, что грузди сами себя не соберут, как и все остальные грибы, мне этот процесс просто нравится! А когда мы идём вдвоём с женой – то вдвойне.

До нужного места мы добрались на Ниве, оставив машину на старой лесовозной колее. Она заросла кипреем по самые окна. Дальше – только пешком, через березняк, переходящий в смешанный лес, а потом вдоль неглубокого оврага с родником.

Таня шла впереди, легко перешагивая через корни и валежник, и ружьё за спиной сидело у неё так привычно, будто она с ним родилась. Лампа шла перед ней, а Воланд мотался по сторонам. Я же тащил две большие корзины и ещё одну, поменьше, на всякий случай запасную – и, как оказалось, не зря.

Первым нас встретил боровик. Да не абы какой, а матёрый, с ладонь шириной в шляпке, тёмно-коричневой, почти шоколадной, и с такой толстой белой ножкой, что я сразу понял – на сковородку его, и никуда больше.

Гриб вырос под берёзой. Я едва его углядел боковым зрением, тем самым, которое вырабатывается у грибника после многих лет хождения по лесу. Вроде бы ты смотришь себе под ноги, а сам видишь на три шага вперёд и на два в разные стороны.

– Смотри, какой красавец, – негромко сказал жене я, приседая и аккуратно подрезая ножку у самой земли.

Боровик случился чистый, без единой червоточины, и пах густо. Я не удержался и понюхал срез. Запах леса и ещё чего-то, неуловимо благородного.

– Первый в корзину пошёл, – улыбнулась Таня моей находке и отправилась дальше, огибая овраг по кромке.

И тут началось. Я даже не сразу понял, что происходит – просто сделал шаг в сторону, к старому пню, и увидел ещё два боровика, чуть поменьше, но тоже таких же чистых, как выяснилось. Потом ещё один ждал меня под ёлочкой. Затем Таня ахнула где-то справа, и я пошёл к ней, но по дороге набрёл на целое семейство подберёзовиков – штук семь, один к одному, росли по кругу, будто кто-то специально их по циркулю высадил.

– Ты глянь, – показала жена, когда я продрался через кусты шиповника.

Она стояла над небольшой ложбинкой, и в этой ложбинке, на прошлогодней листве, желтели лисички. Не россыпью, не пятнами, а сплошным ковром, уходящим куда-то вниз, в сумрак оврага. Они были некрупные, но плотные, упругие, цвета яичного желтка, и их было столько, что я на секунду просто замер.

– Это сколько же мы с тобой не ходили сюда? – выдохнул я.

– Месяц, наверное, – ответила Таня, уже стоя на коленях и ловко собирая лисички в горсть. – Ты со своими пациентами и делами, я с теплицами…

– Исправляемся, – заключил я и полез в овраг.

Главная проблема, ничего не раздавить. А то тут шагу некуда ступить.

Лисички я срезал аккуратно, оставляя грибницу нетронутой. Руки работали сами собой – нагнулся, подрезал, бросил в корзину, переступил, снова нагнулся. Через десять минут малая корзина была полна под завязку, а лисички всё не кончались. Я уж начал складывать их в большую корзину, поверх боровиков, и тут Таня присвистнула. Она у меня та ещё хулиганка. Свистеть в два пальца громче меня умеет. Проверено.

Жена стояла у подножия здоровенного валуна – такие в наших лесах остались от ледника, огромные, вросшие в землю, – и показывала рукой куда-то за его наклонный край. Я подошёл, присел и тоже присвистнул в ответ. Просто слов не было.

Грузди!

Сухие грузди, те самые, ради которых я, собственно, и согласился наплевать на отдых.

Они росли за валуном, в его тени, прикрытые прошлогодним листом. Их было не то, чтобы море – но штук двадцать видны сразу. И все как на подбор, красавцы! Настоящий сухой груздь – белый, с лёгкой синевой в углублении шляпки, пахнущий сырой землёй и дождём. И это только те, что на виду. А если рядом порыться, то найдёшь же ещё больше.

– Ну, вот и всё, – сказал я с деланой обречённостью. – Теперь я отсюда не уйду, пока до последнего груздя всё не соберу.

– Да куда ж ты денешься, – засмеялась жена, протягивая мне вторую корзину. – Собирай. Я пока вокруг погляжу, может, ещё что обнаружу.

Я собирал грузди не торопясь, с чувством и с расстановкой. Каждый гриб осторожно очищал от налипшего мусора, обрезал кончик ножки и клал в корзину шляпкой вверх, чтобы не помялись и лесной мусор не попадал в решётки.

Мой руки пахли грибным соком, колени промокли от мха, но я был абсолютно, просто неприлично счастлив. В такие минуты вся моя непростая жизнь с её капищами, зельями и офицерами из КГБ показалась мне чем-то очень далёким. Настоящими были только грибы под ногами, лес и Танин силуэт, временами мелькающий меж стволов.

Потом я нашёл ещё одну семейку груздей, которые примостились под поваленной елью, и ещё, уже побольше числом – у старого муравейника, и ещё – эти просто так, прямо посреди тропинки, будто они специально вылезли на свет, чтобы я их заметил.

Когда корзины наполнились до того состояния, которое грибники называют "уже некуда, но мы попробуем", я выпрямился и огляделся.

Таня стояла метрах в тридцати, на берегу старицы, и куда-то целилась из ружья.

Я замер, чтобы не помешать. Выстрел хлопнул и Воланд метнулся за добычей.

– Кряква, – крикнула мне жена, поднимая добычу, принесённую собакой, – Здоровая какая! Нам на ужин точно хватит. На обратном пути ещё разок остановимся. У омута, где раньше мельница была. Там редко, когда пусто бывает.

Я кивнул, уже представляя, как утка будет шкворчать на сковородке. Утиная грудка в сметане, с боровиками и луком – это вам не хухры-мухры. Блюдо!

Домой мы возвращались уже в сумерках, нагруженные так, будто ограбили лесной склад. Шесть корзин грибов – боровики, подберёзовики, лисички, грузди и немного маслят, которых я машинально настриг по дороге, увидев подходящий молодой сосняк и заскочив туда "на минуточку".

В мешке – пара уток.

В наружном кармане моей куртки – несколько веточек шиповника и листья брусники, которые я прихватил для чая. И, главное, в душе – полнейшее ощущение покоя.

Вот такой отдых я понимаю…

Василий, увидев нас из окна, вышел на крыльцо с таким видом, будто нас и не ждал, и это вышло случайно.

– Ну, Сокол, даёшь! Ты только погляди… – он посмотрел на выгружаемые мной корзины и присвистнул, точь-в-точь как я полчаса назад. – Вы что, всю округу обобрали. Там ещё хоть кому-то осталось?

– Всем хватит, – отмахнулся я. – Грибы – они для тех, кто их ищет. А остальным – в магазин.

– Правильных магазинных груздей не бывает, – с чувством глубокого убеждения произнёс Васька.

– Вот именно, – согласился я. – Поэтому мы сами кузнецы своего счастья, пусть и гастрономического на этот раз.

И я пошёл помогать жене разбирать добычу.

Вскоре грузди лежали передо мной – белые, чистые, один к одному. Я уже представлял, как они будут хрустеть на моих зубах через несколько месяцев, когда за окнами завоет метель, а на столе появится запотевший графинчик, тушёная картошка с мясом и плошка со сметаной. И я скажу вам честно – ради этого стоило сегодня пройти по лесу лишний пяток, а может, и десяток километров. По крайней мере всё напряжение последних дней спало. Меня отпустило.

– Василий, – крикнул я в сторону летней кухни, – Замачивай на завтра кадку. Вкуснятину солить будем.

– Уже делаю, – услышал я в ответ.

* * *

Мамин с матушкой вернулись за день до того, как я бы начал всерьёз раздумывать, потерян для меня главврач, как ученик, или ещё нет.

Глядя на них, я не смог себя не похвалить. После их свадьбы ещё и недели не прошло, а выглядят они ещё моложе, чем до неё. Работают мои снадобья! И это пока лишь действие мази. Эликсир-то они ещё не пробовали!

Что характерно, оба молодожёна оставили свои фамилии.

Если с Маминым всё понятно, ему, чтобы фамилию поменять, нужно в хренотонну документов изменения внести, и это, не считая внушительного списка его научных работ и статей, в том числе и в зарубежных изданиях, что выглядит маловероятной затеей. Что же касается матушки – её причина была проста и незатейлива.

– Я внуков жду. Хочу, чтобы и они и я были одной фамилии, – просто и понятно объяснила она за ужином, и Таня тогда так на неё посмотрела, и лишь потом, сама себе кивнула.

Похоже, впервые признала её старшинство.

Впрочем, толстокожего меня тонкие градации их отношений слабо волновали. Не ссорятся, не скандалят, друг к другу с уважением – чего ещё нужно?

Зато главврача пора в дело запускать. И пусть он больше целитель, чем травник, но пока пациентов нет, не считая селян с их нехитрыми болячками, кто нам мешает зельеварению обучаться.

Что-то такое я ему и высказал перед тем, как сначала отправить Мамина к жене, чтобы она прочитала ему кратенькую лекцию по правилам сбора пары трав, а потом потребовалось состыковать их с Воландом. Причём так, чтобы пёс его всего лишь охранял, а не изображал из себя охотничью собаку.

Так-то, у нас лето сейчас, но тайга есть тайга. Летом зверь сытый и неагрессивный. Издалека тебя услышит и уйдёт. Но когда ты идёшь с Воландом, то шансы неприятной встречи и вовсе стремятся к нулю. Чуют в нём звери серьёзного соперника и вообще стараются не показываться. Зачастую моей собаке достаточно пару раз грозно гавкнуть по пути и в лесу можно гулять, как по парку. Безопасно.

Короче, отправляю я Мамина на сбор трав. Пусть путь травника с первых шагов начнёт. Идти ему недалеко, но в гору. На склонах горы Ягодной полно полянок, где эти травы можно найти. А уж когда матушке возгорелось прогуляться, то я выдал ей лукошко под ягоды. Гора у нас не просто так ещё издавна Ягодной названа. Земляники на полянах, и черники вокруг них столько, что встав на колени можно и не подниматься. Знай собирай, переползая с места на место.

Какому зелью я собираюсь обучить родственника? Похоже, самому ему нужному, как хирургу. Из тех двух трав, что он соберёт, с небольшой добавкой из моих гербариев, выйдет замечательная мазь. Как утверждает Ратибор, со свежими небольшими послеоперационными рубцами и шрамами она дня за три - четыре справится. Останется лишь светлый след на коже, который пройдёт с первым же загаром.

Самому мне её приготовлением заниматься некогда, да и смысла нет. Для меня – не ходовой товар. И срок хранения у неё невелик. От силы пара недель в погребе. Зато Мамину – в самую тютельку. Если научится, может даже в городе её готовить. Мазь в изготовлении довольно простая и вложений Силы много не требует. Короче – мечта хирурга, да и только! Особенно в тех случаях, когда швы и шрамы на лице предполагаются.

Когда я ему, под вечерний расслабон всё подробно разжевал, то мой новый родственник по документам, готов был в ночь в лес помчаться. А уж как копытами бил – куда там лосям во время гона. Пришлось успокаивать, напомнив, кто из нас ученик.

Снабдил я их антикомарином на следующий день после завтрака, ещё раз всё объяснил Воланду и Мамину, и отпустил с чистой совестью. Чую, быть к ужину пирожкам с ягодами! Матушка же небольшое лукошко забраковала и следующее выбрала, побольше. А и пусть! Дождик же хороший недавно прошёл. Значит и ягода будет сочная и крупная.

Оформленные заявки на корма у меня давно были готовы, просто времени не хватало, чтобы сгонять в райцентр, так что я решил исправить эту оплошность, пусть и не особо надеясь на результат. Так-то, у меня уже вовсю работает альтернативный вариант сенокоса, и успешно, а впереди ещё ожидается целая банда охотников, которых пришлют на отработку.

Что-то от государства получу, что-то сам организую, с чем-то охотники помогут, а там и ещё соображу, где чего раздобыть, но запас на эту зиму у меня точно должен оказаться побольше.

Такие вот нехитрые, вполне себе крестьянские мысли у меня про службу и выполнение её требований, невзирая ни на что.

Вы представить себе не можете, как я офигел, когда привёз в районную канцелярию свои заявки, а там сам начальник, этакий румяный колобок, выскочил из своего кабинета, чтобы выхватить их из рук пожилой делопроизводительницы.

– Прошу ко мне в кабинет. Признаться, я давно и с удовольствием наблюдаю за вашей работой! – слащаво заявил он, с явным перебором, – Вам чай или кофе?

Так-то, я ещё года не проработал, какое "давно"?

– Кофе, – выбрал я машинально, чтобы развеять это чудо.

– Эллочка, нам два кофа, – произнёс пухлячок, и даже выжидательно посмотрел на меня, предлагая оценить его изысканные манеры и выражения.

– "Редкий дебил, но подыграть стоит", – определился я, врубая армейский опыт.

– А у вас тут… неплохо… Прямо чувствуется сопричастность к важному государственному делу, – показательно оглядел я его кабинет, с иконостасом членов Политбюро на стене, вырезанных из журнала и вставленных в рамочки.

– Общую программу Партии выполняем. Согласно всем решениям и замечаниям последнего Партсъезда! – бодро отчитался местный начальник.

– Неужели весь объём заявки на корма будет выполнен качественно и в срок? – показательно "ахнул" я.

– Можете не сомневаться, пока я здесь в начальниках, – важно поднял пухлячок указательный палец, – А к вам правда генерал приезжал? – спалился он этим вопросом напрочь.

– Я не про всё могу рассказывать, но зимой у меня уже был один генерал. Я его на медведя водил, и он его сам взял, – не стал я врать, а лишь подал часть правды.

– А правду говорят…

– Правду, – перебил я его, – Но поверьте, с кем и где я в Москве чаи гоняю, вам лучше не знать, да и я не стану рассказывать. Или вы тоже не под одним десятком подписок? Вы же меня понимаете?

– Конечно - конечно, я вовсе не это имел в виду, – залепетал начальник, сообразив, что он залез куда-то не туда.

– Можете поверить мне на слово, если мои заявки будут выполнены в срок и качественно, то мы с вами станем лучшими друзьями.

– Можете не сомневаться. Лично прослежу! – истово закивал пухляк.

– Лично. Это слово мне нравится, и я его запомню, – заверил я, допивая последний глоток далеко не лучшего растворимого кофе, – Но не стану вас дальше отвлекать. Наверняка у вас ещё много дел. Спасибо, что уделили мне столько времени! – в мягкой форме послал я его в трещину, и откланялся.

Надо же, какой обходительный человек... И где он в прошлом сезоне скрывался, когда мне больше половины заказанного недодали...