Лицензия

Глава 1

Вот, слушай. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я тебе так скажу: мир у нас – фантастически красивый. Прямо дух захватывает, до чего ж прелестно устроено. Утром выйдешь на крыльцо – а там туман над озером фатой стелется, лоснится, как шёлк, а сквозь него горы синеют, будто сахарные головы. Воздух – аромат дорогого вина , не надышишься. К вечеру небо такое, что глазам больно: сначала золото с розовым, потом – чистая бирюза по краям, а в середке – алый пожар. Сады цветут так, что голова кругом идёт от сладости; леса стоят неоновые, глубокие, полные птичьего гомона и тихого шёпота речушек . Кажется, живи да радуйся, пей эту благодать полной грудью. Местность, одним словом, – идиллия. Пастораль. Хоть картину пиши, хоть стихи ваяй.

Но это, понимаешь, только ширма. Занавесочка такая, аккуратно вытканная, за которой прячется такое, что лучше бы и не видать. У нас ведь закон есть. Не запечатлённый где-то в пыльном фолианте, а въевшийся в кровь, в людей и животных, в самую суть вещей. Мерзкий закон, иначе и не назовёшь. Суть его проста, как детский лепет, и страшна, как чума. Каждый житель, едва ему стукнет определённый возраст, данный судьбой, обязан выбрать себе число. От одного до пятидесяти. Бесплатных убийств. Да-да, ты не ослышался. Не каких-то там оброков и налогов, не отработок – а именно убийств. И ты не просто должен их совершить, ты обязан их совершить. Сам, собственноручно, в течение времени, которое отображено на выбранной тобой карточкой с числом лет. Погубить душу человека и пойти дальше, как ни в чём не бывало. А мир всё так же будет цвести сиренью и отражаться в зеркале пруда, не моргнув и отблеском.

И что самое жуткое – это именно выбор. Тебе не говорят: “Убей одного” или “Убей десятерых”. Тебе дают эту… свободу. От одного до пятидесяти. Думаешь, ерунда? Нет, брат, в этом-то весь корень ужаса. Если бы назначили всем поровну, по пять, скажем, – ну, привыкли бы, как привыкают ко всякой мерзости, когда она – общая и без вариантов. А тут ты сам себе судья и палач на стадии планирования. Ты должен сесть и решить: сколько? Один? Ну, один – это вроде как почти и не убийство в наших краях, так, формальность. Выберешь самого вредного соседа, который спать мешает, или старика, что всем надоел, – и совесть вроде чиста, и квота закрыта. Но есть же ещё сорок девять цифр. И каждый сам в своей башке прокручивает эту мясорубку.

Находятся, конечно, идейные. Есть у нас такие, кто берёт полный комплект. Они считают это высшей формой ответственности… чего? Да никому толком не известно. Говорят, мол, “чем больше берёшь на себя, тем легче другим”. Или наоборот: “жестокость воспитывает дух”. Ходят такие – с пустыми, выцветшими глазами, спокойные, как удавы. У них и руки не дрожат. Они уже наизусть помнят, как лезвие входит в плоть, как хрустят хрящи, как затихает сипение. С ними стараются дружить. Или не ссориться, по крайней мере.

А есть другие, кто берёт единицу и потом мается, тянет до последнего дня, выбирает жертву, словно в бреду. Плачут ночами, просыпаются в поту. У них совесть, видите ли, не атрофировалась. Их жалко до зубного скрежета. Они всё смотрят на эту красоту вокруг, на закат, на облака, на детей, что пока ещё не знают своего будущего числа, – и недоумевают: как же так? Как может быть такое небо – и такая грязь под ногами? Но порядок есть порядок. Круговорот жизни, так сказать.

А есть и такие, кто берёт два, три, пять – по настроению, по нужде. Ну, знаешь, конкуренты, обидчики, бывшие любовники… Закон ведь не уточняет, кого именно. Можно хоть родню, хоть прохожего. Главное – количество. Это превратилось в страшный быт. В обыденность. Ты пьёшь утренний кофе на веранде с видом на горы, а сам прикидываешь: “Так, Марию трогать жалко, у неё дети. А вот Петер в прошлый раз косо посмотрел, да и пьёт сильно – может, ему и легче будет, и мне польза…” И красота пейзажа, эти синие дали, этот пух одуванчиков в воздухе – всё это становится декорацией к театру абсурда и крови. Красивая штора. Штора из роз, за которой – смрад.

И вот, значит, проходит время отпущенное мне жить без убийства – счастливое время. И наступает День Отчёта. Это у нас так официально называется, а в народе говорят – “Приход”. Ибо приходит тот, кого именуют Читателем. Не палач, не судья, не инквизитор – Читатель. Странное, почти ласковое слово, правда? Будто он книжку тебе вслух почитает перед сном. Он всегда приходит один, всегда в строгом костюме, и лица у него, почитай, нет. Не то чтобы его скрывала маска – нет, черты вроде есть, и глаза, и рот, но они не задерживаются в памяти. Как вода сквозь пальцы. Смотришь на него – и видишь только собственное отражение страха.

Вот и ко мне он пришёл. Солнце клонилось к горизонту, золотило пыль над улицей, пахло нагретой хвоей и дымком из труб. Я сидел на скамейке у дома и знал, что он придёт с минуты на минуту. Он возник неслышно. Будто проявился из вечернего воздуха. Костюм его сверкал как чёрный алмаз. Встал напротив. Тишина вдруг стала плотной, как вата, – ни птиц, ни стрекота кузнечиков. Красота вокруг замерла, прислушиваясь. Читатель чуть склонил голову набок, и я увидел его глаза – пустые, как колодец, в котором нет дна, и очень, очень усталые. И он спросил. Тихо, без интонации, почти буднично:

– Сколько?

Одно слово. Простое, как выдох. Но в нём помещается всё: всё моё беззаботное время, весь мой страх, все мои оправдания, все будущие смерти. И вся мерзость нашей красивой жизни.

Я сглотнул. Помолчал, глядя не на него, а на вершины гор, что уже начали синеть в сумерках. Вспомнил, как хороша была сегодня заря, как пахли тюльпаны у калитки. Вспомнил лицо того парня, которого я… ну, ты понимаешь. И ответил. Неважно, какую цифру я назвал – их всего пятьдесят, и все они – приговор. Назвал, и Читатель кивнул. Что-то невидимое щёлкнуло в воздухе, будто захлопнулась страница огромного небесного фолианта. Он развернулся и пошёл прочь – не оглядываясь, всё тем же скользящим шагом, и вскоре растаял в сиреневом тумане.

Я остался один. Вокруг снова запели сверчки, зашелестели листья. Мир опять стал красивым – до рези в глазах. Но запах тюльпанов теперь казался мне приторно-сладким, как запах тления. Потому что я знаю: за этой красотой, за этой местностью , написанным рукой безумного художника, мы все – и я, и сосед, и вон та девочка, что качается на качелях, – мы всего лишь цифры в амбарной книге. И каждый год Читатель будет приходить к кому то и спрашивать: “Сколько?” И мы будем отвечать, глядя в это прекрасное небо, которое никогда нам ничего не прощает.