Линия иной судьбы 3

Глава 1

Линия иной судьбы 3

Все занятия в техникуме отменили. Вместо них проводили траурные линейки, собрания и политинформации. Этот день в Краснодаре оказался необычно ненастным. Днем было чуть выше нуля, ночью минус. На город обрушился сильнейший снегопад с дождем. Траурные флаги моментально вымокли под мокрым снегом, а на улицах Краснодара образовалась жуткая каша из грязи и тающего льда. Учащиеся заходили в техникум в насквозь промокшей обуви.

На первом этаже, в фойе корпуса, у огромного портрета Сталина с траурной лентой выставили что-то вроде почётного караула. Дежурили комсомольцы, с чёрно-красными повязками на рукавах. Сменяли друг друга каждые пятнадцать-двадцать минут.

Поскольку химики располагались на территории Монтажного техникума, у нас по распоряжению директора поставили только портрет, без караула. Зато откуда-то принесли целую охапку тюльпанов. Их расставили перед портретом в нескольких стеклянных банках.

Народ проходил мимо портрета приглушённо разговаривая. Кто-то останавливался перед портретом, кто-то просто кивал и шёл дальше.

По поводу организации траура в целом директор техникума собрал всех старост и комсоргов, доведя спущенную ему сверху информацию. Мы должны были проследить за «правильностью» траура, чтобы учащиеся вели себя соответственно моменту. Никакого смеха. Никакого шума. Никакой ругани. Не бегать по коридорам, не устраивать возню.

Мы и следили. Если кто-то начинал слишком громко разговаривать, ему сразу напоминали, где он находится и какие сейчас дни.

Причём директор говорил совершенно серьёзно. Для него это была не формальность и не очередное распоряжение, которое надо исполнить для отчёта. Он тоже был человеком этой эпохи и, похоже, действительно тяжело переживал случившееся.

Собрания следовали одно за другим. То перед нами выступали представители старшего поколения и партии, то мы сами говорили и выступали. Причём выступления снизу всячески поощрялись. Нужно было показать, что молодёжь не просто молча скорбит, а осознаёт значение произошедшего.

Конечно, я старался и соответствовал моменту. Говорил правильные слова, вспоминал то, что положено вспоминать, и внимательно следил за выражением лиц собравшихся. Удивлялся тому, насколько людям действительно промыли мозги.

Девчонки плакали совершенно искренне. Не изображали, не косились друг на друга, чтобы понять, какую физиономию сделать, — действительно плакали. У некоторых глаза были красные ещё до начала собрания. Да и пацаны в большинстве своём переживали. То и дело слышалось:

— Как же мы теперь?

И вот это «как же мы теперь?» звучало особенно часто.

Я знал, как. Только объяснить это сейчас никому не мог.

Для них умер человек, который определял жизнь страны столько лет, сколько они себя помнили. Для меня умер политический строй в том виде. Но всеобщее настроение траура удивляло. Оно и понятно. Выросло целое поколение, которым вдалбливали с малолетства о Великом вожде и учителе. Психика детей и подростков очень пластичная. Им легко внушить как плохое, так и хорошее.

У меня пред глазами пример Татаринова. Всего один мой разговор с ним и Васька бросил курить! У нас же в колхозе никто из парней, после такого плотного контакта с табаком, курить не мог. Василию, после нашего с Борькой знаменитого концерта, я привёл несколько фактов, которые почему-то сейчас не так известны. И подвел его к идее сказать «своим», что после ломки табака ему хреново от никотина, то это будет совсем не западло. Не стоит копировать чужое поведение и лучше отказаться от вредной привычки. Татаринов послушал меня и принял верное решение.

Кстати, не уверен, что он искренне скорбел о смерти Великого вождя. Всё же жизнь на Дубинке накладывала своё мировоззрение, что в данном случае не так уж и плохо.

Седьмого марта погода в Краснодаре продолжала преподносить сюрпризы, мороз усилился. Даже днем температура осталась минусовой. Вся вчерашняя слякоть замерзла, превратив городские улицы в каток. Бабушке я категорически запретил выходить из дома, не хватало ей поскользнуться на таком гололёде. Ночью мороз усилился до −9 градусов, что совершенно необычно для Краснодара.

Воскресенье 8 марта должно было быть праздничным Международным женским днём, но из-за всенародного траура официальные торжества, концерты и поздравления женщин были полностью отменены. Вместо праздника в этот выходной день продолжались траурные собрания, дежурства комсомольцев у портретов. По сути, выходной превратился в рабочий день для партийного и комсомольского актива.

Девятого марта в день похорон с восьми утра в актовом зале техникума говорили много речей. Я тоже выступал от нашего курса. Текст речи мне вдумчиво и обстоятельно вычитывала мама. Потом его проверил в техникуме какой-то «сотрудник» и поставил на ней свою подпись, предупредив, чтобы я ни на слово не отклонился. Жаль. Утром конкретно потеплело, пошёл дождь, и вполне подошли бы живые, не казённые слова на тему того, что «природа плачет вместе с нами». Но я зачитал строго по бумажке:

'Товарищи! Студенты, преподаватели.

В эти скорбные, суровые мартовские дни наше комсомольское сердце сжато невыразимой болью. Ушел из жизни человек, чье имя для каждого из нас было синонимом Победы, синонимом Советской Родины. Не стало Иосифа Виссарионовича Сталина.

Там, в Москве, сейчас миллионы людей прощаются с вождем. А здесь, на Кубани, мы — будущие химики, технологи — стоим в этом зале и до конца не можем осознать случившееся. Потому что Сталин — это не просто имя в газете «Правда». Сталин — это целая эпоха, в которую мы родились, выросли и победили в самой страшной войне.

Товарищи! Сейчас многие задаются вопросом: что будет дальше? Наша обязанность как комсомольцев — дать твердый ответ. Да, завершилась великая, монументальная глава нашей истории. Но история на этом не останавливается. Уходит эпоха титанов, оставив нам, молодому поколению, огромную, сильную державу. Державу, которую нам предстоит строить, защищать и развивать.

Враги нашей Родины за рубежом, возможно, надеются, что в наши ряды закрадётся растерянность или паника. Но они плохо знают советскую молодежь! Мы — комсомольцы, и наше главное оружие сейчас — это железная дисциплина, бдительность и верность делу Ленина-Сталина. Мы сплотимся вокруг Центрального Комитета партии ещё теснее! Мы ответим на эту утрату отличной учебой, ударной работой в лабораториях и цехах.

Эпоха Сталина уходит в бессмертие. Но страна, которую он выковал, остается в наших руках. И мы ее не подведем'.

Ровно в двенадцать часов, вся жизнь в Краснодаре замерла. Мы стояли в актовом зале и соблюдали минуту молчания. С улицы донёсся протяжный гудок. Один завод, затем другой. Гудели предприятия, и над городом звучал их протяжный хор. Мне показалось, что

В прессе в эти дни отдельным лейтмотивом шла тема: «Враг не дремлет». Газеты призывали к жёсткой дисциплине и «революционной бдительности», чтобы капиталистические страны не воспользовались временным замешательством в СССР. Естественно, ни о какой трагедии в столице во время траурных мероприятий не писалось. Это я был в курсе, что произошло в Москве. Официально этой страшной катастрофы не существовало. Родственникам погибших потом в московских моргах выдадут справки с вымышленными диагнозами — сердечная недостаточность, травмы на производстве и прочее.

Георгий Маленков стал Председателем Совета Министров СССР, главой правительства. Отчего-то именно он считался главным преемником Сталина.

Лаврентий Берия возглавил объединённое сверхмощное Министерство внутренних дел, куда влилось и МГБ (госбезопасность), став вторым человеком в стране.

Никита Хрущёв был освобождён от обязанностей главы Московского горкома, чтобы «сосредоточиться на работе в ЦК», став одним из руководителей партийного аппарата.

Читая газеты, я как никогда ранее чувствовал себя каким-то Нострадамусом. Никто ещё ничего не знает и не предполагает. Лишь я один в курсе того, как всё начнёт меняться.

Маленков сейчас считает себя хозяином страны, Берия уверен, что с его Лубянкой и МВД он всесилен… Они не знают, что всего через три месяца Берию арестуют и расстреляют, а невзрачный, улыбчивый Хрущёв, который пока держится на вторых ролях, в итоге обыграет их всех и начнёт свою «оттепель».

Конкретно на меня навалилась масса комсомольской работы в первую неделю после похорон Сталина. Пройдёт много лет, и мы посмеёмся над этими ситуациями. Они покажутся нам смешными. Примерно как видео из Северной Кореи, где народ массово скорбел по поводу смерти лидера коммунистической партии. Помню, как смотрел когда-то давно те записи и изумлялся, не веря, что это истинные эмоции людей.

Поверьте мне, всё зависит от того, как работает пропаганда.

Такого числа заявлений в ряды ВЛКСМ, как в эту неделю, мне никогда не доводилось видеть. И писали, простите меня за выражение, такую хрень! Не просто: «Прошу принять в ряды ВЛКСМ», а что-нибудь вроде: «Хочу заменить ушедшего Вождя на трудовом посту». Для меня это вылилось в шквал бумажной работы и бесконечные заседания комитета комсомола.

Только-только разобрались с этими желающими «посвятить себя делу Сталина», как активировались другие лица. Парторги и представители «органов» искали тех, кто скорбел «недостаточно искренне». Учащегося могли вызвать на ковёр за то, что он улыбнулся в коридоре в дни траура. Мне приходилось либо защищать ребят, списывая всё на «нервный срыв», либо участвовать в проработках. Сколько я потратил в эти дни нервных клеток, не могу передать словами!

Нам ещё твердили, что лучший ответ на смерть Сталина — это ударный труд. Появились какие-то «Сталинские» вахты. Учащихся заставляли брать повышенные обязательства: отработать лишние часы в лабораториях, сдать нормы ГТО и так далее. И всё это преподносилось с таким пафосом! Я реально очумел от фантазии людей. Предположу, что было не так-то просто найти область деятельности для учащихся, чтобы мы продемонстрировали тот самый «ответ на смерть Вождя», потому нам просто увеличили количество контрольных работ.

Я перестал высыпаться по той причине, что допоздна сидел дома с бумагами, утром вскакивал в шесть утра и мчался на занятия заранее, чтобы исключить опоздание, если меня подведёт трамвай. Такого закручивания гаек по поводу дисциплины раньше у нас не случалось. Пять минут опоздания могли стать поводом для исключения из техникума.

Мне пришлось влепить выговор по комсомольской линии Антонине Королёвой из третьей группы и из нашей — Вадиму Митко — за опоздание примерно на две-три минуты. Мы их обсуждали, корили и ставили на вид.

Ваське Татаринову я ещё в день объявления о смерти Сталина таких пистонов навставлял, что он у меня все дни ходил как шёлковый, и, слава богу, никак не отличился и не отсвечивал всё это время.

Толик и Мишка не объявлялись у нас с самых зимних каникул. Наверняка в их школе прессинг был ещё круче. Да что говорить, мама с бабушкой про мой день рождения напрочь забыли! Да я и сам только три дня спустя вспомнил, что мне вообще-то уже семнадцать стукнуло.

Впрочем, в те дни все вокруг были так оглушены происходящим, что замечали только самое очевидное. А вот то, что творилось на газетных полосах, кажется, разглядел я один. Вот прямо резко в один день, как раз через неделю после похорон Сталина, в газетах вроде «Правды» исчезли портреты Сталина и клятвы верности ему лично. На смену пришёл безликий термин «коллективное руководство» и цитаты Ленина.

Но самое интересное случилось в конце марта, когда Лаврентий Берия инициировал масштабную амнистию, по которой из лагерей и колоний начали освобождать более миллиона человек.

28 марта все центральные и кубанские газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». Для простого советского человека это был когнитивный диссонанс. Текст начинался с дежурных слов о том, что «обороноспособность страны укрепилась», а «сознательность граждан выросла», поэтому держать столько людей за решёткой больше нет нужды. Люди читали это как чудо: «Власть повернулась к народу лицом!»

Подпись в газетах стояла Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошилова. Берию тогда в народе воспринимали прежде всего как грозного руководителя МВД. То, что именно он был одним из главных организаторов амнистии, широкая публика, конечно, не знала.

Лёнька Радченко отыскал меня после занятий и с надеждой в голосе спросил, моё мнение по поводу того, когда и «политических» освободят. Указ освобождал тех, у кого срок был до пяти лет, беременных женщин, несовершеннолетних и стариков. По «политической» 58-й статье освобождали только некоторые категории осуждённых, в том числе за незначительные должностные или военные преступления.

Леониду я ответил, что у его отца есть надежда на пересмотр дела. Но гарантировать ничего нельзя.

Простой народ пока не понял, чем обернётся эта амнистия, и все как-то радостно встрепенулись. Это ещё никак не было заметно. Выпущенные на волю криминальные элементы не успели добраться до больших городов.

Насчёт Лёнькиного отца я на самом деле не знал, как оно будет. Конечно, я знал события страны, но не настолько детально, чтобы быть в курсе всех дат и указов. Представьте моё изумление, когда утром 4 апреля 1953 года во всех газетах СССР вышло сенсационное Правительственное сообщение МВД СССР. В нём прямо говорилось, что обвинения против профессоров были ложными, а признательные показания выбиты «недопустимыми методами следствия». Уникальный случай, когда власть открыто признала применение пыток. Дело врачей закрыли и признали полностью сфальсифицированным.

Не я один пребывал в шоке. Кажется, вся

В очередях люди испуганно озирались, но не могли сдержать эмоций, обсуждая случившееся. Обычные работяги в трамвае, вполголоса цедили: «Это ж надо… МГБ-шников, выходит, самих за жабры взяли? Куда катимся?»

На Сенном рынке Краснодара новости обсуждали ещё смелее. Народ заново учился говорить вслух, пугаясь собственной смелости, когда сталинская система дала первую глубокую трещину прямо у них на глазах. Родственники осуждённых верили и надеялись, что их близкие скоро вернутся домой. Даже мама упомянула Рыбаковых, гадая, позволят ли им теперь сменить место жительства.

Но самое интересное для меня случилось двадцатого апреля, в понедельник. Как всегда, после занятий назначили очередное заседание комсомольского бюро. Вышел я из кабинета только к вечеру, с совершенно гудящей головой. Мысли были только о том, как бы быстрей попасть домой и выпить горячего чая. И тут прямо в коридоре заметил Лёньку Радченко. Понятно было, что он меня дожидался — судя по выражению его лица, Лёнька прямо-таки сгорал от желания поделиться чем-то важным.

— Читал? — он сунул мне под нос свежий номер «Советской Кубани».

— Когда бы? — устало буркнул я, кивнув на дверь кабинета бюро.

Лёнька протянул мне развернутый лист. На последней полосе, в самом низу, среди заметок о посевной и спортивных объявлений, один абзац был аккуратно обведён карандашом. Заголовка не было, стояла лишь плашка: «В Прокуратуре».

Текст был набран мелким шрифтом, который приходилось разбирать, щурясь при слабом коридорном свете. Писалось там буквально следующее:«Военной коллегией Верховного суда* рассмотрено дело по обвинению бывшего сотрудника Управления МГБ по Краснодарскому краю Самарина В. Г. в незаконных методах ведения следствия и грубом нарушении советской законности. За превышение должностных полномочий и фальсификацию следственных материалов Самарин В. Г. приговорён к высшей мере уголовного наказания — расстрелу. Приговор приведён в исполнение».

У меня внутри всё перевернулось. Самарина расстреляли. Того самого всесильного майора, который всего месяц назад довёл Нину Ильиничну до самоубийства. Система сама сожрала своего верного пса.

Идя домой я тихо напевал:

А потом — их черед наступал, и под дых

Били их — не слабей и не строже…

И стояли системы на спинах у них,

И дробили — людское и божье…

Даты смерти у жертвы и у палача

Так близки — мудрено разобраться,

Чьи — в итоге — потом — имена прозвучат

В общих списках… реабилитаций? **

* * *

* Высшие судьи Военной коллегии весной и летом 1953 года регулярно выезжали в специальные командировки в крупные регионы (включая Краснодар). Они проводили так называемыевыездные сессии ВКВСпрямо на местах. Спецследователи оперативно «кололи» вчерашних палачей, Военная коллегия за один-два дня зачитывала приговор, и осужденного офицера МГБ расстреливали прямо в подвале местной комендатуры в течение суток.

**Нателла Болтянская, песня «Младший чин».

Ах, как ярко блестели его сапоги,

Ах, как горло пекло и болело.

Он такой же, как все, он не хуже других,

Тот, что вел твое тухлое дело.

Не исчадие ада, не злой властелин,

Рядовой исполнитель конторы,

Равнодушно смотрел, как тебя повели

В долгий путь по чумным коридорам…

Он всего пару раз кулаком приложил,

Он не то, чтоб совсем безобразил…

Его предок, наверное, тоже служил

Младшим писарем в тайном приказе.

А его корешок, еще та простота,

Незаметный, простуженный, сонный,

Экономно, по штуке на брата, считал

Для расстрельной команды патроны.

Ах, как много, как много их было таких —

В повседневных делах эффективных,

Обрезавших последние воротники

Кавалеров мадам гильотины.

Им спалось до гудка, им служилось легко,

Им жилось без сомнений на свете:

Огласи приговор, подпиши протокол,

И — на дачу, где внуки и дети.

А потом — их черед наступал, и под дых

Били их — не слабей и не строже…

И стояли системы на спинах у них,

И дробили — людское и божье…

Даты смерти у жертвы и у палача

Так близки — мудрено разобраться,

Чьи — в итоге — потом — имена прозвучат

В общих списках… реабилитаций?

Глава 2

К моему удивлению, Сталин ещё совершенно официально присутствовал в первомайской символике. Хотя настроение людей на демонстрации уже заметно изменилось. Люди радовались, но не столько самому празднику, сколько тому, что начались изменения в жизни. Это было похоже на первый глоток свободы.

Вот только по амнистии на свободу вышло больше миллиона человек. Восторг первых дней к концу апреля заметно поутих. В нашей семье первой с последствиями амнистии столкнулась мама. В трамвае у неё украли кошелёк с почти пятьюдесятью рублями.

На остановке рядом с ней стояли два парня. Подошёл трамвай, мама поспешила войти, но один из парней её оттолкнул и влез первым. Второй, напротив, оказался вежливым. Улыбнулся, рукой показал, что пропускает даму вперёд. Мысли у мамы сразу повернулись на тему того, какая нынче разная молодёжь.

Первый парень ещё при торможении трамвая на перекрёстке завалился на маму. Про сумку в этот момент она и думать забыла, поскольку парень грубо наступил ей на ногу. И она очень обрадовалась тому, что на следующей остановке этот хам выскочил из транспорта. Пока мама отвлекалась на болевые ощущения, второй — тот самый вежливый парень — вероятно, занялся сумкой. Предположу, что именно он порезал её и вынул кошелёк.

— И лица у них такие… бледные были, — добавляла мама детали в эту историю.

Я сразу понял, почему именно это её зацепило. Конец апреля, солнце уже припекает, а оба парня бледные. Для недавно освободившихся из тюрем — ничего удивительного. Мы вместе детально проанализировали случившееся, и, надеюсь, на будущее мама станет более бдительной.

Бабушка же заметила изменения на рынке, где стало небезопасно. Появились подозрительные перекупщики, продающие «с рук» явно краденые вещи: отрезы сукна, трофейные часы, хорошие сапоги. То и дело вспыхивали драки. Теперь торговки прятали товар под прилавок при любом шуме. Видя такое дело, бабе Лизе я запретил ходить на Сенной рынок без меня.

Подобные перемены коснулись буквально всего и очень быстро. Пару недель назад всё было привычно и спокойно. И вдруг резко на улицах перестало быть безопасно. Люди перестали вечерами гулять в парках, посещать кино на поздних сеансах, молодые женщины реже выходили без сопровождения мужчин в тёмное время суток.

У нас в техникуме

В отличие от простых жителей города, я примерно представлял, что именно происходило. Начнём с того, что все эти амнистированные не имели паспортов. Также у них не было местной прописки, без которой не принимали на работу. Безработных оказалось не менее половины от общего числа прибывших в Краснодар.Руководители краснодарских заводов и фабрик панически отказывались брать на работу людей со справками об освобождении. В итоге тысячи зэков осели на Сенном рынке и Дубинке, промышляя грабежами просто ради того, чтобы выжить.

В моду вошёл «гоп-стоп в вагоне» — когда у кондукторов отнимали сумки с выручкой прямо во время движения трамвая, после чего бандиты выпрыгивали на ходу. Я лично наблюдал это пару раз, возвращаясь из техникума. Никто из пассажиров и не пытался как-то защитить кондуктора. Кому интересно получить «перо» под рёбра?

Эти амнистированные настолько обнаглели, что устраивали налёты на пивные палатки и ларьки «Горпищеторга». Чтобы вам проще было представить ту ситуацию в городе, мысленно вспомните лихие девяностые и добавьте к ним разгул чернокожих банд в каком-нибудь криминальном районе Нью-Йорка. Получится очень похоже.

«Стая», а по-другому назвать этих бывших зэков я не могу, по ночам разбивала витрины магазинов и аптек ломиками, забирая спирт, дефицитные продукты и одежду.

На Дубинку вернулись матёрые воры и грабители, быстро взявшие под крыло местную шпану. Васька поведал, что на районе начался жёсткий передел сфер влияния. Уличные пацаны теперь вовсю шептались о новых, лагерных «понятиях». Сама шпана резко позабыла, за что раньше уважала Татаринова. Ему теперь открыто кидали предъявы: «Что, Басурман, в чистенькие записался? Студентом стал?»

Новоиспечённые «хозяева района», досрочно откинувшиеся из лагерей, вовсю обкладывали местную молодёжь данью и требовали наводки на богатые дома спекулянтов или цеховиков.

— Валя, ты у нас на Дубинке вообще не появляйся пока, — предупредил меня Василий. — Прирезать не прирежут, но обуют до трусов, а заорёшь — перо под ребро схватишь. Дед Михей урка старый, он для этой сволочи больше не авторитет. Им на него плевать.

Ситуация меня сильно беспокоила. Васька ведь по уши увяз в этой среде. Он запросто мог оказаться в положении, когда не сможет отказать новым блатным, или его элементарно подставят под мокруху. А уж если эти урки узнают, что он в техникуме комсомольский билет получил, то живым из переулков Дубинки Василий точно не выйдет. Для них комсомолец ссучился автоматически.

В принципе, я уже решил, как поступить, но согласия мамы, конечно, должен был спросить. Потому подробно рассказал ей, сколько потратил нервов и времени на Ваську Татаринова и к чему всё это может привести, если он не сменит район проживания.

У них с матерью на Дубинке свои полдома — вернее, халупа из самана. Но это же Дубинка, там сейчас самое гиблое место. Наша времянка во дворе ничуть не хуже того жилья. Если пообещать им бесплатное проживание, то они наверняка согласятся.

Кроме того, оставлять Ваську в Краснодаре на июль и август было нельзя. Нужно, чтобы хоть немного милиция поприжала бандитов и про Василия на Дубинке все позабыли.

На следующий день после занятий я постучал в массивную дубовую дверь кабинета директора техникума. В отличие от привычных мне директоров, он не имел секретаря при выходе. Его секретарь сидела в отдельном кабинете, дальше по коридору. Так что доступ в кабинет директора, можно сказать, был свободный.

С Максимом Сергеевичем у меня сложились… специфические отношения. С одной стороны, он вздрагивал каждый раз, когда я появлялся на пороге. С другой — знал, что от меня всё же пользы больше, чем проблем. Клей получился настолько копеечным и нужным, что техникум за это внезапно отметили в Москве и пообещали на будущий год расширить финансирование.

— А, Жериков… — Максим Сергеевич при моём появлении устало потёр переносицу. — Проходи, присаживайся. Никаких новых рацпредложений?

— Никаких, честное комсомольское, — заверил я.

— Слыхал, как у жировиков Радченко отличился? — напомнил директор недавние события.

— Конечно, — подтвердил я. — Надеюсь, что и это рацпредложение в столице заметят.

Мы немного помолчали. Я не знал, как подступиться к разговору, директор не торопил, только прищурил один глаз. Вот как он заранее чует, что моя просьба ему не понравится?

В этот момент мой взгляд зацепился за официальный бланк, лежавший у Максима Сергеевича прямо поверх стопки бумаг. Сверху было выведено:«Запрос на сезонных работников от Анапского курортного управления Министерства пищевой промышленности СССР».

Вот оно, решение! Я чуть не попрыгнул на стуле от радости.

— Максим Сергеевич, я по личному вопросу, — сказал я, кивая на этот бланк. — Точнее, по поводу нашего первокурсника, Василия Татаринова. У него ситуация тяжёлая, окружение на Дубинке… сами понимаете, не дай бог утянут парня. А он же умный, перспективный, сессию без троек закрывает. Ему бы на лето из города уехать, подзаработать. Смотрю, как раз в Анапу люди требуются?

Директор продолжал смотреть на меня с прищуром, но стразу просьбу не отмел.

— Татаринов, говоришь? Знаю его. Ишь ты, какой глазастый, Жериков, уже и в министерский запрос нос сунул… Вообще-то в Анапское управление, в лабораторию санэпидконтроля, я планировал ребят постарше отправить, с третьего курса. Там работа с реактивами, смывы воды, пищевые пробы, ответственность большая. Но раз ты за него ручаешься… Ты ведь за него ручаешься?

— Головой отвечаю, Максим Сергеевич, — заверил я, подразумевая, что сам хороший пистон Ваське вставлю заранее.

Максим Сергеевич вздохнул и продолжил:

— Ладно. Твой клей нас перед министерством знатно выставил, так что сделаю я твоему Татаринову комсомольскую путевку от техникума. С первого июля по тридцать первое августа. Будет на побережье анализы делать на кишечную палочку. Пусть собирает вещи. Но смотри у меня, Жериков!

Из кабинета директора я вылетел как на крыльях. Официальная бумага за подписью Максима Сергеевича и с круглой печатью техникума была у меня.

Однако на дворе стояла только середина мая. До его отъезда нужно было ещё дожить. Ваську я поймал на следующий день перед занятиями. Пришёл он хмурый, с забинтованными костяшками правой руки.

— Здорово, Басурман, — толкнул его плечом. — Опять на Дубинке с кем-то сцепился? Как писать будешь на занятиях?

— Да так, чепуха, — нехотя буркнул он, пряча руку в карман заношенного пиджака. — На перекрёстке

— На, почитай, — вытащил я сложенный вчетверо лист с директорской подписью и протянул ему.

Пробежав глазами по строчкам, он с удивлением уставился на меня.

— Это что?.. Анапа? Лаборант санэпидконтроля? Спасибо, — попытался он пожать мне руку.

— Тебя до этого времени прирезать успеют, — перебил я его. — Собирай вещи, маму в охапку и переезжайте к нам во времянку. Я со своими уже обо всём договорился.

Васька открыл было рот, чтобы привычно отказаться из своей дубинской гордости, но я перебил его:

— Даже не думай. Нам сессию сдавать через две недели. Если ты из-за своих урков завалишь аналитическую химию, Максим Сергеевич тебя с курса попрёт, и никакая Анапа тебе не светит. Понял? Зубри билеты. С первого июля будешь на пляже чистым воздухом дышать и море проверять на кишечную палочку.

— Ну ты и жук, Хадыжа, — впервые за неделю ухмыльнулся он, и в глазах промелькнула прежняя Васькина искра. — Ладно. Времянка так времянка. Только чур конспект по качественному анализу я у тебя займу.

Перевозить Ваську и его мать, тётю Машу, решили в воскресенье. Расчёт был простой: после бурной субботы Дубинка должна была дрыхнуть без задних ног минимум до семи утра.

В половину пятого, когда над Карасунами ещё висел плотный туман, я выдвинулся за Татариновыми. Предсказуемо, что я привлёк дядю Гришу, ломового извозчика с Сенного рынка. Правда, услышав про Дубинку, дядя Гриша поначалу долго матерился и крутил пальцем у виска. Пришлось мне раскошелиться на три цены, потребовав с него обещание, что Ваське скажет, что всё бесплатно и везёт он их исключительно из-за дружеских отношений со мной.

Дядя Гриша, сидевший на облучке, на всякий случай положил под кусок брезента тяжёлую дубину-батог. Да и потом всё поторапливал нас с погрузкой.

Мама Васьки, заплаканная, бледная, больше без толку суетилась, чем помогала. Вещей у них оказалось всего ничего: пара железных кроватей в разобранном виде, два фанерных чемодана, узлы с постельным бельём да тяжёлый дубовый комод — единственная ценность, оставшаяся от деда.

— Вася, бери чемоданы. Тётя Маша, вы садитесь к вещам, — руководил я.

В разгар нашей погрузки из-за соседнего забора послышался кашель, и на крыльцо соседней халупы вылез мужик в семейных трусах, почесал брюхо и мутным взглядом уставился на нашу телегу.

— Эй… Басурман… Вы чё это, съезжаете, что ли? — прохрипел он.

— На хутор к тётке маму везу, приболела, — не моргнув глазом, соврал Васька, закидывая на подводу последний узел. — К вечеру вернусь.

Мужик вяло матюкнулся, сплюнул под ноги и ушёл обратно в дом.

— Всё, ходу! — скомандовал я вознице.

Мы с Васькой пошли позади телеги. Только когда подвода пересекла условную границу Дубинки, позволили себе отстать. Дядя Гриша знает, куда ехать. Там его встретят. Пока ворота откроют, пока он заедет во двор, там уже и мы подоспеем для разгрузки тяжёлых вещей.

Переезд во времянку изменил не только Васькину жизнь, но и жизнь его матери. Тётя Маша работала на швейной фабрике имени Кирова. Раньше, если ей выпадало дежурить в ночь, возвращение домой превращалось в проблему. Тёте Маше приходилось пешком плестись от Гоголя через половину города. Домой она приходила усталая и сразу валилась на постель.

Теперь же всё переменилось. От нашего дома она на трамвае прямиком доезжала до фабрики без пересадок.

И если повлиять на судьбу одной отдельной семьи я смог, то ситуация в городе в целом не была мне подвластна — да она никому не была подвластна, разве что бандитам.

Насчёт Василия я успокоился. Сейчас он под моим контролем, а после сессии уедет. Правда, там могут быть разные варианты, куда Татаринов способен влезть. От банального мордобоя до пьянки. Полностью полагаться на его разумность не стоило, хотя и изменить что-либо я не смогу. Остаётся уповать, что Васька помнит свою главную жизненную цель — стать профессором — и не накосячит сильно в Анапе. Если у меня получится, вырвусь к нему.

Но это всё под вопросом. Оставлять одних бабушку и маму мне бы не хотелось. С другой стороны, их сейчас четыре женщины в одном дворе. Помочь друг другу всегда готовы. Как раз бабушка распереживалась, что у Анны Ивановны бельё висит на улице, а тут дождик стал накрапывать.

Я только вернулся из техникума, и баба Лиза меня озадачила:

— Валя, поснимай пока, я ей в дверь постучу.

Мы не опасались оставлять бельё и на ночь сушиться. Со стороны Калинина у нас высокий и крепкий забор. Забираются во дворы обычно по наводке. Кто там знает, что за домом чьи-то простыни весят? Да и неинтересно это бандитам.

Я снял бельё, перекинув его через плечо, и поспешил на веранду, пока и меня не замочил дождь. Бабушка вскоре появилась с тазом.

— Клади сюда бельё. Потом ей отдам.

Уже почти пройдя в свою комнату, я притормозил и вернулся к бабе Лизе.

— Ба, а ты когда Анну Ивановну видела? — задал я вопрос.

— Вчера. Она компот на веранде варила, потом на работу пошла, — услышал ответ.

— И до сих пор нет дома?

— Так сменщица, наверное, не пришла, — сообщила бабушка и подошла к часам на комоде, которые показывали четверть седьмого.

Вот именно…

На всякий случай решил зайти с этим вопросом к Татариновым. Васька давно должен быть дома. Это меня привычно задержали комсомольские дела, а он часа три как вернулся.

Накинув штормовку, чтобы не промокнуть под дождём, добежал до соседей и задал вопрос по поводу Беловой. Не то чтобы мы друг за другом следили, но видно, когда кто-то из соседей пошёл в туалет или просто по каким делам проходил мимо.

Васька вышел недовольный, сразу спросил насчёт билетов по химии, но я отмахнулся, поскольку волновало сейчас другое. Пока Татаринов прикидывал, видел ли он Анну Ивановну, в калитку кто-то стал стучать, и я помчался открывать, весь в нехороших предчувствиях.

Они меня не подвели.

На улице стоял милиционер с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

— Белова Анна Ивановна здесь проживает? — спросил он, и сердце у меня оборвалось.

— Проходите, — пропустил я его. — Под навес давайте.

— Белову позовите, — продолжал настаивать сержант милиции.

— Дело в том, что мы её не видели последние сутки и сейчас сами ищем, — быстро ответил я

— Бдительными гражданами найдена сумка. В ней был паспорт на имя Беловой, — милиционер показал мне его.

К нам уже спешили и мама, и бабушка. Васька тоже выбежал из времянки. Все ещё раз дружно стали вспоминать, когда в последний раз видели соседку, и получалось, что Анну Ивановну мы действительно не видели примерно сутки.

Обычно это не сильно волновало. У Анны Ивановны случались переработки, особенно зимой, когда у нянечек болели собственные дети и приходилось кого-то подменять. В последнее время она работала на одну ставку, но привычка задерживаться на работе никуда не делась.

И всё-таки теперь это выглядело совсем иначе. Особенно после того, как милиционер показал её паспорт.

Приехал сержант на мотоцикле с коляской. Василия брать отказался, заверив, что и меня для показаний хватит. Вначале мы, конечно, заехали в ясли. Милиционер чуть отстал, пока пытался припарковать свой мотоцикл на тех колдобинах. Я же удачно встретил по пути женщину в белом халате и задал ей вопрос, как мне найти Белову.

Тут же на меня вылили ушат помоев. Орала эта хабалистая баба так, что её, наверное, на другом квартале было слышно. По крайней мере, подошедший милиционер сразу вник в суть дела. Белова вчера на работу не пришла, заведующей не позвонила, бюллетень не брала и вообще подвела родной такой дружественный коллектив.

Сержант дослушивать женщину не стал и кивнул мне, чтобы я поторопился.

— Всех неопознанных нужно в морге на судебно-медицинской экспертизе искать, — без особых эмоций поведал он. — Опознать сможешь?

— Д-да, могу, — заверил я. — А почему сразу туда? Вдруг стало плохо и она в больнице?

— Я по этому району. Мог бы и сам связать, но усмотался в эти дни. Вчера по сводкам проходила неизвестная женщина, которую бандиты зарезали.

И мы поехали в морг.

Анну Ивановну я опознал сразу. Подписал все нужные бумаги. Потом проехал в отдел милиции, где тоже пришлось много чего подписать. Толку от этого, наверное, будет мало. Свидетелей нет.

Домой вернулся в полном раздрае. Как Борису сообщить? Что делать дальше?

К моему удивлению, на нашей улице в девять вечера было довольно оживлённо. Дарья Кузьминична что-то обсуждала с соседками. Завидев меня, женщины прямо заблестели глазами, явно ожидая сенсации. Словно падальщицы. Тьфу…

Однако прекратить всякие домыслы и сплетни требовалось. Потому я сам подошёл и ввёл их в курс дела.

— Хоронить будем мы. От лица соседей приму помощь. Думаю, рублей по десять.

Соседки моментально стали исчезать в своих дворах. Разве что почти сразу за мной примчался отец Люси. Наш новый родственник услышал эти печальные новости, принёс сорок рублей и категорически отказался давать меньше. На самом деле я сказал про деньги, чтобы тех баб разогнать, но пришлось принимать эту помощь.

Мама с бабушкой проревели весь вечер, да и мне было муторно на душе. Чувствовал себя виноватым перед Борисом.

Но одной виной делу не поможешь — требовалось решить, как обезопасить хотя бы тех, кто ещё оставался жив.

С Васькой мы договорились, что его маму на ночные смены будем провожать. Для нас самих это тоже небезопасно, но мы молодые. В случае чего от бандитов и убежать можем, и вдвоём отбиться шансов больше. К тому же к молодёжи, как мне казалось, чаще цеплялись из хулиганских побуждений, а не ради серьёзного ограбления. Знали, что кроме сигарет в карманах вряд ли что найдут. Избить, конечно, могли. Но это всё-таки не то, что напасть на женщину, возвращающуюся с работы с сумкой и деньгами.

В общем, решили, что будем провожать. Что ещё оставалось? После того, что случилось с Анной Ивановной, спокойно отпускать его мать одну ночью уже никто из нас не мог.

Впрочем, тревожились не только мы одни — похожие разговоры велись, наверное, в каждом дворе города, и рано или поздно эта волна должна была докатиться и до самого верха.

Безусловно руководство края видело и знало о проблемах. Раздуть штат милиционеров в несколько раз им бы не позволили. Тогда вспомнили о старом, ещё с тридцатых годов существовавшем способе помогать милиции — бригадах содействия милиции, или бригадмиле.

Горком комсомола Краснодара и местное УМВД начали в экстренном порядке формировать новые, усиленные отряды бригадмильцев из числа рабочей молодёжи станкостроительного завода имени Седина, завода «Краснолит» и студентов кубанских вузов для патрулирования улиц, парков. Бригадмильцы стали дежурить в трамваях и остановках. Ночные патрули Бригадмил ходили по улицам и мимо магазинов.

В первую очередь брали комсомольцев — рабочих, студентов, тех, за кого могли поручиться на заводе или в институте. Оружия им не давали, но официальные удостоверения выдавали, а патрулировали они вместе с кадровым милиционером.

Вечером, сразу после окончания рабочих смен на заводах, на улицах стали появляться патрули. Обычно они дежурили до одиннадцати — двенадцати ночи. Для милиционеров это означало дополнительные глаза и руки там, где своих людей катастрофически не хватало.

В наш техникум тоже поступило предложение выделить комсомольцев из числа старшекурсников. Тем, кому было меньше восемнадцати, в патрулирование не брали. Но не меня.

— Жериков! Ну как же без тебя⁈ — картинно закатил глаза Максим Сергеевич.

Его шутливый тон я не разделил.

— Мать Белова Бориса, автора тех песен, недавно убили. Пырнули ножом из-за нескольких рублей в кошельке, — сообщил я.

— Давай своё заявление. Подпишу, — не стал больше ничего прояснять Максим Сергеевич.

Я на самом деле не мог остаться в стороне. Мои мама и бабушка ходят по улицам, где теперь по-хозяйски ведёт себя это быдло, выпущенное из тюрем. Очень, знаете ли, хотелось им рога пообломать.

На первый инструктаж нас собрали в ленинской комнате Первого отделения милиции, что на улице Октябрьской. Народу набилось прилично — в основном крепкие ребята с заводов и старшекурсники из пединститута.

Атмосфера стояла нервная. За столом сидел уставший капитан милиции с воспалёнными от недосыпа глазами. Он дождался, пока все усядутся, и без лишних предисловий стал вводить нас в курс дела.

— Значит так, товарищи бригадмильцы. Скажу сразу, без казённых речей: ситуация в городе паршивая. Амнистия Берии выплеснула на улицы такую шваль, какой Краснодар с сорок третьего года не видел. Уголовный розыск с ног валится. Грабежи, «гоп-стопы», раздевания средь бела дня. У торговок на Сенном рынке товар отнимают подчистую.

Капитан поднялся, заложил руки за спину и прошёлся вдоль первого ряда, внимательно оглядывая наши физиономии. На мне его взгляд задержался на секунду — видимо,

— Запомните главное правило, — капитан остановился. — Сами в пекло не лезете. Оружия я вам не дам, не положено по закону. Ваше оружие — вот это, — он звякнул металлическим свистком и выложил на стол стопку красных нарукавных повязок с буквами «БСМ». — И ваши ноги. Патрулировать будете строго по трое, и к каждому гражданскому звену я прикрепляю постового с табельным ТТ. Задача — крутить головой на триста шестьдесят градусов. Заметили подозрительную драку, пьяный дебош или как в подворотне гражданина к стене прижали — постовой идёт вперёд, а вы трое свистите во все свистки, создаёте шум, привлекаете внимание и помогаете скрутить, если рванёт бежать.

Он подошёл к столу и начал раздавать повязки.

— Особое внимание — трамвайным остановкам, скверам и Сенному рынку. Лагерные воры сейчас моду взяли: срезают кошельки у рабочих прямо на подножках трамваев. Если поймаете такого «щипача» за руку, берите крепко, они хлипкие, но юркие. Но упаси вас бог нарваться на вооружённую банду. Если видите, что дело пахнет мокрухой и у урков в руках финки или обрезы, не геройствуйте. Дайте сигнал постовому и перекрывайте выходы из переулка. Нам трупы комсомольцев не нужны. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Я взял повязку, натянул её на левый рукав пиджака и затянул узел зубами.

Глава 3

Спасибо капитану, он учёл пожелания добровольцев. Да и глупо бы было посылать человека с северной части города в южный. Наше звено — я, два парня-заводчанина и пожилой старшина с тяжёлым ТТ на ремне — отправили патрулировать мой родной квадрат: от Северной вниз по Коммунаров, с захватом улицы Калинина.

Начало патрулирования было спокойным. Мы подходили к остановкам, внимательно оглядывали тех, кто ожидает трамвай. Большинство людей радовались тому, что рядом с ними милиция. Подходил транспорт, мы передавали вахту тем бригадмильцам, кто ехал в трамвае, и шли пешком к следующей остановке. Несколько раз от стоящих на них групп людей отделялось два-три человека и спешно скрывались.

Старшина команды догонять этих личностей не отдавал, заверяя, что наша задача — обеспечить безопасность граждан, желающих воспользоваться трамваями. Ловить тех шустрых начнём после десяти вечера.

По моей просьбе прошли по Калинина мимо моего лома. Я легонько стукнул в окно и, увидев маму, показал ей и себя, и повязку, и моих сопровождающих. Заводские парни радостно заулыбались, а старшина сурово спросил, почему окна в девять вечера не закрыты ставнями? Специально постоял, подождал, пока мама выполнит это действие.

Аптека на углу с улицей Коммунаров по-прежнему работала круглосуточно. Горздрав, после мартовской трагедии с тётей Ниной, быстро прислал нового заведующего, набрали людей, и жизнь потекла дальше. Только для меня это место навсегда стало чужим.

К аптеке мы должны были подойти обязательно. Она входила в список проверки. Что интересно, бандиты ведь тоже уже были в курсе, что за подобными местами сейчас следят бдительно. И каким нужно быть дураком, чтобы вломиться в аптеку в начале десятого вечера? Некую суматоху внутри мы заметили ещё издали. Большие окна давали хороший обзор. Затем из помещения донёсся истошный женский крик.

Старшина среагировал мгновенно.

— Налёт! Пацаны, за мной! — рявкнул он, плечом наваливаясь на дверь.

— Там есть запасной выход, — крикнул я ему вслед. — Я заблокирую его.

Войти с той стороны у меня не получилось, и это было хорошо. Если заперто, то и у бандитов выход лишь один. Бегом я помчался обратно. Застал я неприглядную сцену.

За кассовым барьером, на полу, плакала молоденькая провизор. Возле разбитого шкафа со штампом «А» — где хранились препараты строгого учёта — стояли двое с поднятыми руками. Из карманов этих грабителей торчали ампулы и коробки.

Старшина с пистолетом их, безусловно, напугал, но не настолько, чтобы они сразу сдались. Предположу, что эти двое не были друзьями. Потому дальнейший поступок того, что был повыше ростом, стал сюрпризом для старшины, уверенного, что аргумент в виде ТТ непоколебим. Тем не менее длинный бандит вдруг толкнул своего подельника в бок, влево, а сам ринулся на прорыв. Парни нашего звена как-то растерялись, старшина стрелять в такой ситуации не мог, поскольку ему перекрыли обзор свои же.

Длинный выудил откуда-то лезвие ножа и, угрожая им, протиснулся по стене мимо бригадмильцев. Допустил он ошибку в том, что не увидел меня. Решив, что в патруле всего три человека. Я же прыгнул вперёд, наперерез урке, напрочь забыв про предупреждение капитана «не геройствовать». В голове стучала только одна яростная мысль:«Это аптека тёти Нины! Не дам, суки!»

Бандит попался хлипким — лагерная пайка не прибавляет здоровья. Повезло мне и в том, что парень-заводчан успел подсечь ему ногу, а я сбил бандита с ног. И мы покатились по кафельному полу. Ну, у меня опыт ловли бандитов уже имелся. Я помнил, что главное — это не дать подмять себя и выбить его оружие. Собственно, на ноже я и сосредоточился, удачно стукнув по руке ботинком.

Скрутили мы его втроём, крепко впечатав лицом в пол, пока старшина с пистолетом вязал второго.

После он позвонил в штаб, мы дождались оперативной машины, и задержанных увезли. Стоя у разгромленного рецептурного отдела, я успокаивал девушку. Из лаборантской тянуло до боли знакомым запахом спирта, эфира и сухой ромашки. Надеюсь, что режим работы аптеки поменяют и не станут дальше рисковать её сотрудниками.

Закончился май. В техникуме начались экзамены, и в патрулирование я ходил один раз в неделю. Несмотря на патрули Бригадмил, ситуация в городе ничуть не изменилась. Кажется, она стала ещё хуже.

Грабежи шли уже не только по ночам — раздеть могли в три часа дня на глазах у людей, которые лишь вжимали головы в плечи, проходя мимо*.

Наш химико-технологический техникум превратился в подобие крепости. Приказом директора Максима Сергеевича на окнах цокольного этажа, где располагались лаборантские аналитической химии, наварили толстые железные решётки. Из Москвы пришёл строгий циркуляр: усилить охрану объектов с дефицитными реактивами и чистым спиртом. Но охранять было некому, кроме нас самих.

У двери тридцать второй аудитории, где должен был пройти первый экзамен, сидела наша группа. Разговоров о билетах и шпаргалках не было. Переговаривались полушёпотом о том, что у Петьки Соколова ночью обчистили хату на Пашковской, вынесли всё, вплоть до отцовских наград и зимних пальто.

— Жериков, — ко мне подошёл Григорий, староста группы. — Правда, что ночью на Сенном рынке перестрелка была? Говорят, урки продовольственные склады штурмом

— Меньше слушай трепачей, Шевченко, — отрезал я, хотя был в курсе, что на Сенном действительно задержали банду с обрезом. Но захвата склада не было. — Билеты повторяй. Громов поблажек делать не будет.

Дверь аудитории отворилась. На пороге появился лаборант.

— Первая пятёрка… заходите, — сообщил он.

Громову было глубоко плевать на амнистию, на Бригадмил и на то, что творилось за окнами техникума.

— Ну-с, товарищ Татаринов, — начал он с Васьки. — Слушаем вас. Третья аналитическая группа катионов. Назовите групповой реагент и распишите схему отделения катионов бария от катионов кальция.

На секунду мне показалось, что Василий позабыл всё на свете. Но он справился. На секунду прикрыл глаза и после стал писать на доске:

Ba²⁺ + CrO₄²⁻ → BaCrO₄↓.Жёлтый осадок.

Справился Татаринов и с практическим заданием. Громов подошёл, взял его пробирку, покрутил перед глазами на свет и кивнул. Некие огрехи преподаватель, конечно, нашёл и вывел Василию четвёрку. Тот принял её безропотно и даже радостно. Не тройка, что важно.

Со мной подобный трюк, в смысле отметка «хорошо», у Громова не прошёл. Мы затеяли с ним дискуссию. Лаборант несколько раз покашливал, намекая, что там, за дверью, остальная группа ждёт. Наконец я получил своё «отлично» и заверения, что со следующего года Громов займётся мною вплотную.

Радость от Васькиной четверки и своей пятёрки улетучилась, стоило мне выйти в коридор. У окна, прижавшись лбом к стеклу, стоял Лёнька Радченко. Ещё недавно мне казалось, что он поймал удачу за хвост. Так умело и вовремя преподнёс новое синтетическое средство для мытья. Его оценили, похвалили, приняли на рассмотрение заявление на вступление в комсомол. Но сейчас на нём не было лица.

У Лёньки снова рухнул мир.

— Отец вернулся, — огорошил меня Леонид, нервно протирая свои очки. — Третий день в нашей комнатухе на узле спит. Паспорта нет, прописку в Краснодаре ему не дают — он же по пятьдесят восьмой шёл, для милиции он до сих пор враг, хоть и амнистированный. Всё, Валь. Сгорел мой комсомол. Мать плачет, гонит отца, чтоб мне жизнь не ломал. А отец сидит на табуретке, молчит… Куда ему ехать? На работу его ни один главврач не возьмёт. Что мне делать, Валь? Так он же уже вернулся, живой…

Бывший профессор Краснодарского медицинского института, был арестован по статье пятьдесят восемь-семь — «Вредительство». Семью тогда ломали через колено. Лёньку в ноябре пятьдесят первого с треском вышвырнули из комсомола за «потерю бдительности». Что важно, Леонид фамилию на материну не менял. Там как бы смысла не было. Лучше остаться Радченко, чем в разгар всех этих кампаний получить паспорт с еврейской фамилией Коган.

Лёнька тогда не сломался. Сжав зубы, поступил в техникум на жировое отделение, пахал за двоих, ходил в передовиках учёбы и весь этот год из кожи вон лез, чтобы доказать: он свой, советский. Мы в комитете как раз готовили документы на его повторное вступление в ВЛКСМ, Лёнька был на отличном счету, и Максим Сергеевич его кандидатуру одобрял. И вот теперь, досрочно освобождённый отец пришёл к ним с матерью.

Васька, стоящий рядом со мной, выругался и отвёл глаза. Ответа на этот вопрос Татаринов не знал. Лёнька Радченко весь год выгрызал право быть как все, а теперь прошлое вернулось и встало у него на пути. По его лицу было видно, что он мысленно уже попрощался и с техникумом, и со своей специальностью, и вообще с будущим.

— Значит так, — начал я. — Слушай меня внимательно и не смей раскисать. Заявление твое на вступление в комсомол я из папки пока убираю. Скажем в комитете, что у тебя оценки по физхимии поехали, надо подтянуть к осени. Обычная предсессионная суматоха, никто проверять не станет. Это даст нам время.

Лёнька поднял голову, в его глазах мелькнул слабый луч надежды, но тут же погас:

— Валь, а с отцом что делать? Его первый же милиционер на улице загребёт за нарушение паспортного режима. У него в справке об освобождении — ограничение проживания. Ему в Краснодар нельзя.**

Задачка была непростой. Оба парня смотрели на меня с ожиданием. Леонид с робкой надеждой, а Васька с азартом. Наверняка был уверен, что я как-то разрулю эту проблему. Так и есть. Максиму Сергеевичу, безусловно, не понравится, но других идей у меня не имелось. Зато хватало сомнений. Одно дело — продвигать комсомольские инициативы, и совсем другое — просить старого фронтовика прикрыть бывшего осуждённого по пятьдесят восьмой статье.

Я постучал в кабинет директора и вошёл.

— А, Жериков… — он устало поднял голову. — Ты чего опять?

Закрыв за собой дверь, я подошёл к столу и сел. Наверное, вид у меня был ещё тот, потому что директор сразу подобрался.

— Максим Сергеевич, я к вам не по комсомольской линии. И не с рацпредложениями. Я к вам как к человеку пришёл. Можно?

— Говори, Валентин, — кивнул он.

— У Лёньки Радченко, помните, того, что с синтетическим моющим средством, отец из лагеря вернулся. По амнистии. Бывший профессор мединститута, хирург. Статья пятьдесят восемь-семь. «Вредительство».

Лицо Максима Сергеевича словно окаменело. Он ведь сам Лёньку Радченко двигал в комсомол после той его сенсационной работы. Директор прекрасно помнил, какой фурор Лёнька произвел в горкомхозе со своим порошком из нефтехимического сырья, которое сбережёт тонны пищевого подсолнечного масла. А тут — такой обух по голове.

— Паспорта у профессора нет, прописку в Краснодаре не дают, — стал я быстро перечислять. — Первая проверка — и его обратно в лагерь за нарушение паспортного режима, а Лёньку с треском из техникума за укрытие элемента. Максим Сергеевич, вы же тот анапский запрос от Министерства легкой и пищевой промышленности наизусть помните. Им там в ведомственные санатории врачи нужны до зарезу. Сезон, людей вал…

Директор поднялся с места, подошёл к окну, заложил руки за спину и долго смотрел на пыльную, плавленую июньским зноем улицу Мира.

— В Анапу, говоришь? — не поворачиваясь, спросил он. В голосе звякнул металл. — Ты хоть понимаешь, комсорг, под что ты меня подвести хочешь? Радченко у нас на хорошем счету, его порошок в Москве отметили. А ты ему и его папаше петлю на шею мылишь.

Он повернулся. Лицо Максима Сергеевича было злым.

— Какая Анапа, Жериков⁈ Голова у тебя на плечах есть или только комсомольский значок на груди? Анапа — это пограничная зона! Там на автовокзале комендатура

Я молчал. Добавить тут было нечего. Насчет погранзоны я, выросший в другом времени, действительно капитально просчитался.

Максим Сергеевич тяжело вздохнул и подошёл к столу. Ярость из него ушла, он выдвинул ящик, достал чистый бланк техникума со штампом и долго крутил в пальцах перьевую ручку.

— Ладно, Жериков. Хватит агитацию разводить, — наконец произнёс он. — В санаторий ему закрыто. Затопчут. Но человека спасать надо, раз такое дело… Слушай сюда. Напишу я отношение не в Анапу, а на наше подшефное подсобное хозяйство в Темрюкском районе. Винсовхоз «Красный Таманец». Оформим его туда временно по линии Минлегпищепрома — заведующим медпунктом, фельдшером.

Директор посмотрел на меня из-под бровей:

— Там глухомань, степь да лиманы. Настоящая Тамань, край географии. Советское руководство приняло стратегическое решение превратить Тамань в «советскую Шампань» и специалисты там востребованы.В тамошних совхозах паспортов ни у кого отродясь не было, одни справки. Участковый туда раз в месяц на кобыле наезжает — за три литра первача и шмат кубанского сала любую бумагу в райотделе подмахнет, выпишет твоему доктору временное удостоверение. Пересидит он лето, осмотрится. А там, глядишь, в Москве ещё что-нибудь переиграют. Давай сюда данные этого твоего профессора.

Директор аккуратно начал заполнять бланк. Прежде чем поставить размашистую подпись под гербовой печатью, Максим Сергеевич посмотрел мне прямо в глаза:

— Но учти, Валя. Если эта липа в горкоме или в управлении МВД всплывет — полетим оба. И никакой комсомол тебя не спасет. Понял меня?

— Понял, Максим Сергеевич. Спасибо вам. Огромное человеческое спасибо.

— Ступай, Жериков. И чтоб до осени я про этого профессора ни слова не слышал.

Из кабинета я вышел весь взмокший. Руки запоздало начали подрагивать, а рубашка на спине липла к телу. Непростой разговор получился. Но главное — результат есть! Всё же Максим Сергеевич человечище!

К Радченко домой отправились втроём. Васька меня в район, близкий к Дубинке, не отпустил. Потому в комнатушку семейства Радченко мы набились, как сельди в бочку. Расселись прямо на кровати, больше места нигде не было. Профессор было насторожился, когда с сыном столько приятелей пришло, да ещё и незнакомых ему, но я тут же вытащил из кармана сложенный бланк техникума с подписью Максима Сергеевича и положил перед ним.

Георгий Васильевич взял документ. Он начал читать, и на глазах блеснули слёзы.

— В винсовхоз… Фельдшером… — прошептал он. — Значит, опять к делу? Молодые люди, как вам это удалось?

— Директор у нас мировой мужик, Георгий Васильевич, — ответил я. — Пересидите лето, окрепнете. Глядишь к осени всё изменится.

Насчёт того, насколько оно изменится, я точно не знал. Но должен же уже вскоре Хрущёв «встать у руля». Знать бы, когда эта его «оттепель» начнёт проявляться. Точно ли в шестидесятых или и пятидесятые захватит. Правда, у нас только середина 1953 года. В любом случае больше помочь профессору я не смог. Единственное, что посоветовал, это сделать заранее фотографии. Вдруг всё же получится получить там временное удостоверение личности.

Возвращаясь с Васькой домой, мы с ним прикидывали, как могло сложиться у отца Борьки. Его статья всё же не такая суровая, как была у профессора Радченко. Могли его уже тоже выпустить? С другой стороны, медики все попали под амнистию. Про это в газетах писали: мол, всё ранее написанное — фальсификация.

А теперь представим, что отец Бориса вернулся и… Квартиру забрали, имущество конфисковали. Жена с ним развелась и ушла с сыном неизвестно куда. Близких родственников у них нет. Борька говорил, что все во время войны погибли. Те друзья, которые на проверку совсем и не друзья оказались, если что и скажут, так только про развод. Писем в лагерь Анна Ивановна не писала, беспокоясь о репутации сына.

Так что покрутится гражданин Хмель в Краснодаре и не найдёт никого. Даже о смерти жены не узнает. Ладно, приедет Борис, сам займётся этим вопросом. Письмо с печальным известием я ему отправил, как мог подбирал слова утешения, хотя вряд ли имеются такие.

Телеграмму о смерти матери посылать не стал. Возможно, его и могли отпустить из части, но обстановка в Краснодаре слишком нервозная. Парня в форме обязательно бы заметили, и неизвестно, чем бы это закончилось. По этой причине Толика и Мишку мудрые воспитатели из спецшколы пока не выпускали. Оградили всякий контакт своих учеников с внешним миром.

Думаю, сам зайду к ним в школу, но уже в сентябре, не раньше. На лето у меня и у них дел хватает. Последний экзамен двадцать пятого июня. Потом начинается практика. Я её буду проходить в городе. Мне, не иначе «по знакомству», директор устроил место на заводе ЗИП.

Строить или ремонтировать дом этим летом не буду. Поговорил я с дядей Гришей, пока перевозили Татариновых, на эту тему, вернее, насчёт стройматериалов, Он мне обрисовал ситуацию. Воровство сейчас на стройках зашкаливает. Воруют все. Даже за хорошими запорами.

— Твои кирпичи на вторую ночь вынесут, и ты из дома нос не высунешь, чтобы им помешать, — заверил опытный извозчик. — Увидят многие, что я к тебе во двор что-то ценное привёз.

Поблагодарив опытного человека, я просветил маму с бабушкой, ещё раз им напомнив, чтобы ни при каких обстоятельствах не заикались кому-либо, что у нас есть деньги на сберкнижке.

Чем я займусь после своей производственной практики, пока не придумал. Это Ваську я на всё лето в Анапу пристроил. Чем хорош этот город, так тем, что туда не ведёт железная дорога. Все эти амнистированные обычно поездами добираются, и маленький, разрушенный войной городок их не должен привлечь.

Директор немного ввёл Ваську в курс дела. Правда, он больше рассказывал, как туда добираться — к слову, довольно сложно. И ни в коем случае не ехать одному. Обдерут на вокзалах сразу. Потому только организованно и всё вместе с группой. Пусть их всего пять человек отправится в Анапу, но все — не одному.

Через два дня после консультации к следующему экзамену я отыскал, где группа Лёньки, и сам отыскал его. Разговор был такой, что говорить при Василии я не хотел. Не такой у нас градус доверия

— Лёня, есть, в общем, паспорт пустой. Можно будет сделать поделку. Серьёзной проверки он не пройдёт. Но просто показать патрулю в Краснодаре сгодится. Ещё раз повторю, что он фальшивый.

— Чистый паспорт? — переспросил Радченко.

— Не то чтобы совсем чистый. Там было имя и фамилия. Я их свёл. Не спрашивай меня откуда паспорт, сам не в курсе, случайно обнаружил в одном месте.

Лёнька задумался. И через какое-то время произнёс:

— Наверное, это лучше, чем ехать по рекомендации директора, но со справкой.

— А как отец отнесётся? — поинтересовался я.

— Не знаю, — честно ответил Лёнька.

— Тогда ты, если получится, принеси мне фотографию, сделаем ему паспорт, и ты просто отдашь.

На этом и порешили. Записав себе дату рождения и полное имя отца, я попрощался с Лёней.

Дома слазил на чердак. Забрал всю папку, доставшуюся мне от бывшего полицая. Все паспорта я ещё раньше внимательно осмотрел и подготовил на всякий случай. Готовил я для себя один, но попутно и другие сделал. Были у меня кое-какие мыслишки не совсем законные. Очень уж мне понравилась идея с бесплатным участком в Краснодаре. Прикидывал, как бы по левому паспорту участок купить. Но потом идея эта заглохла. Зато сами паспорта остались.

Повозился тогда с ними долго, убирая старые имена. Механически скрести нельзя — защитная сетка Гознака поплывёт, патруль под лупой сразу увидит мохнатые волокна бумаги, но я же химик! Аккуратно, беличьей кисточкой нанёс слабый раствор марганцовки на имя, фамилию и дату рождения. Чернила окислились и исчезли, но на их месте осталось бурое пятно, которое я нейтрализовал перекисью водорода, вернув бумаге первоначальный цвет. Текст исчез. Защитная типографская сетка паспорта, сделанная на масляной основе, устояла. После осторожно размочил и срезал фотографии. В общем, паспорта были подготовлены.

Выбрав самый крепкий паспорт, я уселся у окна и стал работать с ним.

С печатью, что должна быть на фото, за меня всё продумал тот полицай. Он уже где-то сделал или сам сумел воспроизвести недостающий фрагмент круглой печати. Я его уже проверял на кусочке бумаги — вполне достоверно смотрелся.

Лёньку я этим вечером не ждал. Но он примчался с фотографией отца. Молодец какой. В паспорт только и осталось наклеить фото. Нужное я уже заполнил. По мне, так получилось неплохо. Вначале я, конечно, потренировался, чтобы почерк был более-менее похожим. После аккуратно вывел имя, отчество, фамилию, год и дату рождения. Остальное всё оставил, что было. Понятное дело, что это неверно, но по-другому никак.

Лёнька после забега ещё отдышаться не успел, а я уже смазал фото клеем и прикрепил на нужное место. Затем ещё раз опробовал на клочке бумаги фрагмент печати и шлёпнул её на фотографию.

— Готово, — вручил я Лёньке подделку и свёрток с тысячей рублей.

На деньги Радченко посмотрел с недоумением.

— После вернёте. Отцу сейчас и вещи нужно купить, и до места добраться. Бери, не раздумывай, — протянул я снова завёрнутую в газету тысячу рублей.

Единственное, чего мы забыли сделать, — так это закрыть дверь. Вернее, она у меня была заперта, пока я один работал, а с приходом Леонида мысли в другую сторону ушли.

Васька же — парень без комплексов, на Дубинке воспитанный. Стучать он не привык, а сразу с радостной физиономией ввалился в комнату. Ввалился и замер. Картина была ещё та. Ладно Леонид с паспортом в руках, но и на столе очень такой неоднозначный набор предметов. Тут вам и чернильница, и коробочка с подушечкой для печатей, и листы бумаги с фрагментами печатей, и клей с ножницами.

— Эээ… — замер Василий. Но, словив мой взгляд, тут же поспешил добавить: — Пацаны, я могила.

— Значит, и молчи, могила, — рыкнул я, отдавая паспорт Леониду и комкая все бумаги на столе.

Нужно их сжечь. Срочно.

— Спалить бы это, — подумал о том же Татаринов. — Мать ещё не пришла. Давай в нашей печке.

Компрометирующие вещи мы сожгли, потом дружно проводили Радченко и вернулись обратно. Васька слово сдержал. О паспорте и том, что он успел увидеть, ни словом не заикнулся.

* * *

* Июнь 1953 года — это самый пик, «точка кипения» последствий амнистии.Именно в этом месяце ситуация в Краснодаре вышла из-под контроля милиции. Согласно архивным данным МВД, Краснодарский край в июне 1953 года вошёл в число регионов с самым критическим положением:до 40% амнистированных в городе не смогли найти ни работы, ни жилья, ни прописки. Они оказались заперты в Краснодаре без средств к существованию.

Самым страшным для жителей Краснодара в июне стали не матерые рецидивисты, а«указники» и малолетние преступники. Под амнистию массово попали подростки и молодые парни, осужденные за прогулы, мелкие кражи колосков или драки. Выйдя на свободу, они сбились в жестокие уличные стаи. На Сенном рынке банды малолеток устраивают «набеги» — переворачивают прилавки торговок, устраивая давку, и в этот момент их сообщники режут сумки и карманы покупателей.

Рабочие заводов (того же ЗИП или им. Седина) массово точат на станках ножи, кастеты и «заточки» из напильников для самообороны. В трамваях у каждого второго пассажира в кармане зажата рукоять ножа или тяжёлый болт (для самообороны).

Из оперативных отчетов Управления милиции УМВД по Краснодарскому краю за июнь 1953 года:

«В связи с наплывом транзитного освобожденного контингента на железнодорожных узлах (Краснодар-I, Тихорецкая, Кропоткин) нагрузка на патрульно-постовую службу возросла вчетверо. Доля нераскрытых уличных преступлений (грабежи, „раздевания“, карманные кражи) в черте города Краснодара за июнь-июль 1953 годапревысила 65%из-за невозможности оперативной идентификации преступников-„гастролеров“, не имеющих местной прописки и документов».

** Краснодар в 1953 году — это крупный административный, стратегический и промышленный центр Юга СССР. Паспортный стол Краснодарского УМВД имел жесткую секретную инструкцию: граждан с 58-й статьей в справке об освобождении в городене прописывать.

***При выходе за ворота лагеря или колонии бывшему заключенному выдавалиСправку об освобождении (форма № 1). Справка об освобождении была «волчьим билетом»: любой патруль милиции на улице Краснодара, видя такой документ, сразу относился к человеку как к потенциальному преступнику.

Это был единственный документ, удостоверяющий личность. В ней крупно указывалась статья, по которой человек сидел, и дата освобождения. Милиция забирала Справку об освобождении и выдавала взамен Временное удостоверение личности (обычно сроком на 1–3 месяца). Полноценный паспорт гражданина СССР выдавали

Пройдена спецпроверкапаспортного стола (подтверждена подлинность документов).

Н айдено жилье (прописка).

Найдена работа.

Глава 4

Перед отправкой учащихся в Анапу директор их всех собрал для напутственного слова, ну и меня заодно позвал, чтобы я был в курсе. Не так-то там всё просто, как я думал. Первый отдел курировал сейчас все санатории. Документы у наших парней в полном порядке. Однако не стоит забывать, что лаборатория — место, где есть доступ к реактивам, спирту и дефицитным медикаментам.

— Даже если вам покажется, что всё открыто и можно взять без последствий, не вздумайте сделать это! — наставлял Максим Сергеевич. — Сейфы, шкафы могут специально оставить открытыми, чтобы проверить вас, а после доложить куда следует. Хуже всего, если там уже была недостача, тогда на вас её и повесят. Раз попался, то значит, и остальное вынес. Думаю, не стоит говорить, что это тянет на срок до пяти лет.

Из хорошего было то, что чужаков туда не пускали, отдыхающие («ответственные товарищи», партийная элита, передовики) ценили покой. Василий в своей лаборатории будет защищён ведомственной охраной. И главное не вести никаких разговоров на политические темы.

Моя же производственная практика должна была проходить в городе на заводе ЗИП. Добираться туда из дома придётся с пересадками. Трамваи по утрам будут заполнены под завязку. Чтобы не опоздать в первый день, я планировал проснуться пораньше, будильник поставил на половину шестого. Но разбудил меня ещё раньше соседский петух.

На Калинина почти у каждого во дворе куры да огороды. И чего мы до сих пор кур не завели? Допустим, с ремонтом дома я повременю, но курятник-то кто мешает поставить? Прошлым летом у нас с деньгами действительно было не так хорошо, чтобы ещё на какие-то постройки их тратить. Потом бабушка привыкла, что рынок не так далеко, и тему кур перестали поднимать. Пожалуй, чуть позже всё же стоит вернуться к этому вопросу.

— Паспорт не забудь, Валя, — напомнила мне бабушка, всучив тормозок с варёными яйцами, хлебом и зелёным луком со своего огорода.

Завод отгрохали на самой северной окраине, за рощей. Мне пришлось брать штурмом подножку трамвая, цепляясь одной рукой за поручень, а другой прижимая к боку сумку с обедом. Так, на весу, обдуваемый утренним ветерком, я и доехал до Зиповской.

На проходной меня ожидаемо остановила военизированная охрана — ВОХР. Мужчина в полувоенном френче долго и въедливо изучал мой паспорт, сверяя лицо с фотографией, потом заглянул в студенческий билет.

— Жериков Валентин? — уточнил он, ещё раз сверяясь с каким-то списком. — Практикант из техникума?

— Так точно.

Он поставил напротив моей фамилии какую-то отметку и только после этого пропустил меня в отдел кадров.

В отделе кадров тоже лежал список практикантов из нашего техникума.

— Жериков Валентин, тридцать шестого года? — задал формальный вопрос кадровик. — Семнадцать лет. По закону у тебя смена сокращённая, шесть часов. Держи пропуск. Следующий!

На обороте пропуска стоял срок его действия. Кадровик предупредил, чтобы я не терял его и обязательно сдал после практики.

Всего на завод нас попало четверо человек. После двух часов нудного инструктажа по технике безопасности, где нам популярно объяснили, что за порчу станков сейчас можно поехать по статье о вредительстве, нас наконец повели по цехам.

Сразу предупредили: без разрешения мастера по территории не шляться, в чужие цеха не заглядывать и никакие материалы без ведома начальства не брать. На проходной за этим следили не хуже, чем за паспортами.

Меня определили в гальванический, что, безусловно, не обрадовало. Техника безопасности в это время такая, что и упоминать её не стоит. Запах этого вредного производства я ощутил ещё на подступах к цеху. Когда же вошёл внутрь, то не поверил, что люди здесь реально работают и не дохнут.

От едкого пара защекотало в носу, а глаза заслезились. Испарялось в воздух то, что шипело и бурлило в огромных ваннах, стоящих вдоль стен. В них металлические корпуса будущих амперметров, выпускающихся на заводе, проходили очистку и хромирование.

Мастер участка, представившийся Михалычем, оглядел меня с ног до головы, задержав взгляд на комсомольском значке.

— Химик, значит? Ну, пошли, спецодежду дам.

Михалыч выдал мне брезентовый фартук, который доходил почти до щиколоток, и резиновые перчатки до локтей. Чтобы ноги не разъело, если на пол плеснёт электролит, поверх моей обуви пришлось надеть деревянные сабо. За всё это имущество я расписался в журнале и напялил на себя. Чувствовал себя полным дураком, но возражать не осмелился.

— Задача простая, — Михалыч показал на одну ванну. — Нанизываешь заготовки на проволочные крючки. Опускаешь в щёлочь. Засекаешь вон по тем часам ровно три минуты. Достаёшь, промываешь в проточной воде — и в кислотную ванну. Руки в раствор не совать, перчатки не снимать. Дыши в сторону. Шесть часов отбарабанишь — и свободен. Охрана труда у нас строгая, перерабатывать малолеткам начальник цеха не велит, Первого отдела боится.

В начале сменыя думал, что сдохну. От непривычных деревянных колодок ноги налились свинцом, спина затекла, а от постоянного запаха кислоты начала кружиться голова. Но как-то приноровился. Подцеплял детали без брызг, работал аккуратно, не проливая ни капли на пол. Михалыч, проходивший мимо, даже одобрительно хмыкнул.

В полдень над заводом взревел гудок, возвещая обед. Рабочие повалили в столовую, а я остался в углу цеха, у открытого окна, откуда тянуло хоть каким-то свежим воздухом. Достал свой тормозок. Рядом пристроился рабочий из этого же цеха. Пока я копошился в сумке, он откуда-то вынул бутылку молока и протянул мне.

— Держи, студент. За вредность положено. Пей, а то зубы от этой кислоты повыпадают.

Я поблагодарил, взял молоко, припоминая, что за вредность вроде бы его должны бесплатно выдавать всем.*

Рабочие вокруг, не стесняясь меня, вполголоса обсуждали городские новости. Они были всё те же, на тему того, кого и как ограбили.

— У соседа сарай подчистую выставили, — рассказывал один мужчина, затягиваясь сигаретой. — И замок ведь не сломали, суки, отмычкой вскрыли.

Я сделал вид, что увлечён яйцом вкрутую. Краснодар бурлил, Маленков обещал снизить цены, амнистия давила на город криминалом, а здесь, на ЗИПе, ковался суровый советский рабочий класс.

Когда моя шестичасовая смена подошла к концу, я еле шевелился. Руки с непривычки почти не двигались. А их пришлось ещё и поднимать на проходной, пока дежурный ВОХР тщательно похлопал меня по карманам.

Наконец, выйдя

Следующие дни на ЗИПе слились для меня в бесконечный конвейер однообразной работы. Физически я втянулся: ладони покрылись жёсткими трудовыми мозолями, брезентовый фартук стал казаться обычной одеждой, а к грохоту прессов из соседнего заготовительного цеха ухо привыкло настолько, что я перестал его замечать.

Десятого июля всех сотрудников во время обеденного перерыва согнали в актовый зал заводоуправления. Народ таким использованием законного перерыва доволен не был, но послушно пошёл, обсуждая, что там такого приключилось.

Парторг завода, обливаясь потом в душном костюме, зачитывал резолюцию о «разоблачении международного шпиона Берии». Мне изо всех сил пришлось делать серьёзное и гневное лицо, чтобы не выдать себя равнодушием. Колесо истории продолжало крутиться, перемалывая судьбы людей.

Впрочем, долго рефлексировать над падением Берии мне было некогда — заводской гудок каждый день безжалостно возвращал меня к реальности. К слову, тело уже полностью адаптировалось к нагрузкам, перестало оттягивать от мозга энергию, и он у меня стал использоваться «по прямому назначению».

Как будущий химик-технолог — а точнее, как человек с багажом знаний из будущего — я просто не мог спокойно смотреть на то, что творилось в гальванике. С точки зрения конца двадцатого века местный техпроцесс хромирования выглядел форменным средневековьем. Потери сырья были дикими, а здоровье рабочих гробилось в промышленных масштабах.

Я долго крутил в голове эту проблему во время обеденных перерывов, прихлёбывая молоко из стеклянной бутылки. Помнил, что этот вопрос гальваники в будущем решили копеечным способом. В ванну вводили поверхностно-активные вещества, ПАВ, которые создавали на поверхности тончайшую плёнку. Она не давала электролиту испаряться, снижала унос хрома и, главное, меняла условия кристаллизации. Хром ложился ровно, и деталь выходила блестящей сразу из ванны, минуя адский труд полировщиц. Но где в пятьдесят третьем году взять те ПАВ?

Поскрипев мозгами, я всё же вспомнил рассказ одного мужика из гаража, где мы в 90-е занимались так называемой «гальваникой». Имя того мастера не припоминалось, а вот рассказанный им метод всплыл в голове. Для этого требовался сахар. Обычный сахар-рафинад в жёстко выверенной пропорции при определённой плотности тока мог сработать как отличный органический блескообразователь для некоторых типов кислых ванн.

Рисковать всей промышленной ванной на три кубометра я, конечно, не стал бы — за порчу государственного электролита в пятьдесят третьем Первый отдел быстро организовал бы мне статью за вредительство. Но у нас в углу стояла малая, сорокалитровая ванна для экспериментального хромирования нестандартных крепежей. К ней редко кто подходил.

На следующий день я решил попробовать провести эксперимент во время обеденного перерыва. Шесть часов смены — не тот срок, когда можно позволить себе задержаться после работы, да и Михалыч сразу заметил бы. А в обеденный час цех пустел. Рабочие уходили в столовую, мастер обычно задерживался в каптёрке, и возле экспериментальной ванны никого не было.

Дождавшись, когда большинство рабочих ушло, я достал из кармана завёрнутые в тряпицу три кубика сахара. Растворил их в стакане тёплой дистиллированной воды и вылил в малую ванну. После этого зацепил на крючок заготовку корпусов и опустил в бурлящую жижу, выставив ток чуть выше обычного.

Пока шёл процесс, я поглядывал на часы и слушал, не идёт ли кто. Времени оставалось немного и секунды тянулись как часы. Через десять минут я вытащил крючок, промыл детали в проточной воде и замер.

На меня из мокрых корпусов приборов смотрело моё собственное отражение. Металл блестел так, словно над ним два часа потела лучшая полировщица завода. Настоящий, чистый, зеркальный хром. И главное — едкого тумана над ванной почти не было.

Из столовой уже возвращались рабочие. Я быстро убрал всё лишнее, вернулся на своё место, но блестящую заготовку убирать не стал.

— Это что ещё за фокусы, Жериков? — с недоумением в голосе поинтересовался Михалыч.

Мастер внимательно разглядывал сияющий хромом корпус амперметра.

— Михалыч, я тут… экспериментально, — проблеял в ответ, разом растеряв всю свою храбрость. — В библиотеке техникума читал немецкий трофейный журнал по гальванотехнике. Там писали про добавление простейших органических углеводов для стабилизации процесса и изменения структуры осадка. Ну, чтобы полировку исключить и хром в воздух не летел. Я и решил на малой ванне проверить. Вот. На свой страх и риск.

Михалыч бесцеремонно вырвал у меня из рук заготовку, поскрёб её ногтем, проверил прочность покрытия. Затем он перевёл взгляд на малую ванну, над которой действительно не было пара, потом снова на деталь.

— Углеводы, говоришь? — Михалыч почесал затылок. — Это какие же?

— Так сахар обыкновенный, — пояснил я.

— Это ж если полировку убрать… Это ж какая экономия человеко-часов по цеху? А ну-ка, комсомолец, бери свою железку и топай за мной. К главному технологу пойдём.

Кабинет главного технолога помещался на втором этаже заводоуправления. После гальваники здесь казалось непривычно чисто и свежо.

Главный технолог ЗИПа, Борис Николаевич, долго и внимательно рассматривал зеркальную деталь через сильную лупу. Михалыч стоял у двери с довольной улыбкой на лице. Я замер чуть впереди, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну… под микроскоп я её, конечно, ещё отдам, — технолог отложил лупу. — Но визуально… Сцепление идеальное. Пористости нет. И вы утверждаете, Жериков, что деталь не проходила войлочный круг? Поступила прямо из ванны?

— Так точно, Борис Николаевич, — подтвердил я. — Прямо из экспериментальной сорокалитровой. Плотность тока тридцать ампер на дециметр, температура сорок пять градусов. И добавка органического блескообразователя.

Технолог откинулся на спинку стула. В пятьдесят третьем году к любым внезапным новшествам сверху или снизу относились с понятным подозрением. Время такое — шаг влево, шаг вправо, и тебя запишут во вредители, сознательно портящего государственное имущество.

— Немецкий трофейный журнал, говоришь, читал в библиотеке? — негромко спросил технолог, постукивая по столу карандашом. — И что же за «органический углевод» ты туда ввёл, студент? Какую именно группу? Сульфокислоты? Нафталиндисульфонат натрия? Откуда в техникуме такие реактивы для свободного пользования?

Это был самый скользкий момент. Потому, сделав выражение лица попроще, я ответил:

— Что вы! Откуда у нас такое? Я взял обычный пищевой сахар.

В кабинете повисла тишина. Михалыч у двери перестал сопеть, отслеживая реакцию технолога.

— Сахар?.. — переспросил тот. — В шестивалентный хром? В кислую среду? Да он же мгновенно восстановит хром до трёхвалентного, Жериков! Вы понимаете, что вы могли безвозвратно загубить электролит? Это же подсудное дело!

— Понимаю.

Борис Николаевич молчал минуты две, продолжая крутить деталь. В его голове суровый сталинский догматизм боролся с очевидной, колоссальной выгодой. Вывести из цеха целую бригаду полировщиц, освободить дефицитные станки, снизить расход ядовитого хрома… За такое рацпредложение министерство самого технолога по головке погладит.

— Михалыч, — наконец повернулся он к мастеру. — Выдели парню отдельную ванну. Подготовь приказ по цеху об экспериментальной проверке. Контрольные образцы — мне на стол лично через три дня. Если покрытие не облезет и анализ электролита покажет норму… — Он снова посмотрел на меня и едва улыбнулся. — Тогда, Жериков, это чистой воды рационализаторство.

Технолог придвинул к себе чистый лист бумаги и быстро застрочил перьевой ручкой.

— Напишу отношение в БРИЗ. Оформим предварительную заявку на рацпредложение от твоего имени, как автора, и Михалыча, как руководителя практики. Чтобы у Первого отдела вопросов по сахару не возникло, замаскируем его в отчётах как «органическая добавка» ОД-1.

— А по деньгам как, Борис Николаевич? — подал голос практичный Михалыч. — Парню-то за вредность и за ум полагается.

— Выпишем, — заверил главный технолог, ставя подпись. — По инструкции БРИЗа за внедрение предложения с годовой экономией по материалам и трудозатратам… Думаю, на первый случай рублей триста пятьдесят премии мы тебе, Жериков, согласуем сразу после утверждения акта испытаний. Иди, оформляй протокол. И чтоб язык за зубами держал. ОД-1 — и точка.

Из кабинета технолога я выходил, едва сдерживая победную улыбку. Триста пятьдесят рублей! Наконец-то куплю себе часы! Деньги у меня есть, но легально их использовать я не мог, а тут так подфартило. Но главное, что меня запомнят на заводе, и это может пригодиться в будущем.

Официальный приказ по заводу о внедрении рацпредложения «ОД-1» вышел в конце июля, аккурат к финалу моей обязательной производственной практики. Как и обещал Борис Николаевич, мне выписали триста пятьдесят рублей премии — для первокурсника техникума деньги немыслимые, хотя на фоне запрятанных на моём чердаке двадцати тысяч они, конечно, выглядели скромно. Главное же я получил то, ради чего шёл на риск с сахаром, — безупречную репутацию в глазах заводской элиты.

В последний день практики Михалыч, пряча довольную улыбку в усы, велел мне сдать брезентовый фартук и деревянные кандалы-сабо.

— Шагай на второй этаж, Менделеев, — сообщил он, крепко пожимая мне руку на прощание. — Главный вызвать велел.

В кабинете главного технолога Бориса Николаевича было по-прежнему тихо, прохладно и пахло хорошим табаком. Сам хозяин кабинета сидел, зарывшись в ворох каких-то графиков, но, увидев меня, сразу отложил ручку и указал на стул напротив.

— Присаживайся, Жериков. С окончанием практики тебя. Слышал, премию ты уже получил?

— Так точно, Борис Николаевич. Спасибо вам за содействие, — вежливо ответил я.

— Заслуженно, — отмахнулся технолог. — Твоя «ОД-1» за две недели снизила процент брака по нашему цеху почти до нуля. Полировщицы, конечно, ворчат — у них расценки из-за этого поплыли, зато план по готовым корпусам мы закрыли досрочно. Но я тебя вот зачем позвал… Мне Михалыч доложил, что у вас в техникуме весь август — каникулы. Верно?

— Верно. До первого сентября свободны, — подтвердил я.

— В гальванике тебе делать больше нечего. Свою норму ты руками отработал, да и гробить парню в семнадцать лет лёгкие в кислотном чаду — преступление перед советской наукой. Короче говоря, Жериков. Я переговорил с директором твоего техникума, Максимом Сергеевичем. Мы приняли решение: на август оформить тебя временно в штат Центральной заводской лаборатории. Техником-исследователем. Как комсомольца и автора утверждённого рацпредложения. Согласен?

У меня внутри аж подпрыгнуло от удачи. Естественно, я был согласен! Белый халат, чистые руки и, главное, свободный, легитимный доступ ко всем закрытым химическим складам завода и спецбиблиотеке. Идеальное прикрытие для попаданца, какое только можно создать в пятьдесят третьем году.

— Это большая честь для меня, Борис Николаевич. Я готов, — ответил я.

— Вот и отлично, — технолог вытащил из папки плотный лист бумаги. — Задание на август у тебя будет головоломное. Мы сейчас готовимся к запуску новой линейки приборов для Минэнерго. Там требования к изоляции корпусов жёсткие, обычный бакелит не держит дугу. Нам нужен новый пресс-материал на основе фенолформальдегидных смол, но с особым минеральным наполнителем. В Москве рецептуру дали, а на практике у нас плиты при прессовании трескаются. Капризный состав.

Он пододвинул лист ко мне.

— Твоя задача на этот месяц — засесть в ЦЗЛ. Провести серию лабораторных варок смолы с разным процентным соотношением наполнителей, определить критическую точку вязкости и составить для технологов точную режимную карту. Конечно, ты не один будешь работать, а под руководством начальника лаборатории, Зинаиды Петровны.

Борис Николаевич поднялся, давая понять, что разговор окончен, и протянул мне руку:

— Оформляйся в кадрах, получай белый халат и с понедельника приступай. Покажи, на что способен.

* * *

*В. И. Ленин ещё в 1919 годуособым декретом, чтобы поддержать голодающих рабочих Путиловского завода, дышавших ядовитыми газами, распорядился давать «спецжиры» и молоко. В сталинском СССР и в 1953 году эта система работала как часы, молоко обязательно выдавали.

Глава 5

Центральная заводская лаборатория ЗИПа — это был совершенно иной мир. После грохочущего, закопчённого гальванического цеха, где рабочие общались исключительно матом сквозь рёв прессов, ЦЗЛ казалась тихой обителью. Тут ходили в накрахмаленных белых халатах, говорили вполголоса.

Мой новенький халат топорщился и пах складом. Я поправил воротник, зажал под мышкой выданную Борисом Николаевичем папку с техзаданием и постучал в дверь кабинета начальника лаборатории.

— Войдите, — донёсся изнутри голос.

За столом, заваленным лабораторными журналами, сидела Зинаида Петровна, мой непосредственный начальник на ближайший месяц. На лацкане её халата поблёскивал орден «Знак Почёта». О крутом нраве этой дамы на ЗИПе ходили легенды. Говорили, что Зинаида Петровна не боялась спорить даже с директором завода.

— Автор «ОД-1». Наш новоявленный вундеркинд из техникума, который решил, что умнее целого отдела главного технолога, — ответила на моё представление Зинаида Петровна.

В голосе не было и намёка на

Честно говоря, если бы не мой прошлый жизненный опыт, я бы наверное растерялся от такого приёма. И пусть, в будущих девяностых, у меня была лишь полукустарная практика, без теоретического понимания химических процессов. Зато здесь, в техникуме, я времени зря не терял. Весь этот учебный год в техникуме я потратил с пользой, изучая всё доступное для учащегося техникума по химии.

Только комсомольские обязанности помешали мне ещё больше материала освоить. Но и так я достаточно много проштудировал монографий, перелопатил горы журналов и все доступные переводы немецких и американских технологических рефератов, которые хлынули в СССР после войны. Мой гаражный опыт из девяностых наложился на фундаментальную базу сталинского техникума. Уровень знаний у меня сейчас был повыше, чем у некоторых выпускников институтов. И я был готов это доказать.

— Слушай меня внимательно, Жериков, — тем временем поднялась со стула моя начальница. — Борис Николаевич от твоей сахарной добавки в восторге, план они закрыли. Но здесь тебе не гальваника. Там ты мог плеснуть ведро раствора на глаз, и Михалыч бы тебя похвалил. Здесь — точная наука. Ошибка в третьем знаке после запятой на аналитических весах — и вся партия фенольной смолы идёт в брак. Ты понимаешь, что такое фенолформальдегид? Это яд, летучее сырьё. Чуть передержишь температуру варки — смола «сшивается» в монолит прямо в реакторе, и мы три дня будем вырубать его ломами. Ты готов нести за это личную ответственность?

— Готов, Зинаида Петровна, — заверил я. — Теорию поликонденсации я знаю. Режимные карты Бориса Николаевича изучил.

В ответ женщина лишь хмыкнула, явно не поверив семнадцатилетнему мальчишке.

— Ладно, теоретик. Слова я проверю делом. Твой стол номер четыре, у окна. Вот тебе журналы предыдущих варок смолы К-18–2. Там видно, что при введении асбестового наполнителя вязкость скачет, как сумасшедшая. Твоя задача на первую неделю — провести двенадцать пробных микроварок в фарфоровых стаканах. Найдёшь оптимум — допущу к полупромышленной установке. Ошибёшься — вылетишь с завода, и никакой главный технолог тебе не поможет. Вопросы есть?

— Вопросов нет, Зинаида Петровна.

— Приступай, Жериков. И помни: в этой лаборатории верят только показателям приборов.

Несмотря на такой неласковый приём, на душе у меня было на удивление азартно. Строгость начальницы меня не пугала — наоборот, под её жёстким контролем моя работа будет выглядеть максимально легитимно. И я с энтузиазмом приступил к непростому заданию.

На третьей неделе августа Зинаида Петровна впервые не нашла, к чему придраться. Мои пробные варки смолы лежали перед ней в виде аккуратных, иссиня-чёрных брусков пресс-материала.

— Прочность на изгиб хорошая, Жериков, — признала она, откладывая микрометр. — И асбест твой распределился ровно, без комков. Однако дугу высокого напряжения этот пластик всё равно держит плохо. Обугливается. Образуется углеродная дорожка, и привет — короткое замыкание. Минэнерго у нас эту партию не примет.

— Зинаида Петровна, а если саму основу поменять? — перебил я её. — Не просто фенол с формалином варить, а добавить туда кремний? Ну, кремнийорганику. Буквально пару процентов. Смысл в том, что связь кремния с кислородом гораздо прочнее, чем у обычного угля. При высокой температуре, когда полыхнет дуга, на поверхности пластика мгновенно вырастет тончайшая корка — по сути, кварцевое стекло или чистый песок. Он-то и заблокирует горение, и току пробить изоляцию не даст.

Зинаида Петровна замерла.

— Кремнийорганику? — пробормотала она. — Откуда ты… ты вообще знаешь эти вещи, мальчик?

— В трофейных немецких рефератах в нашей читалке высмотрел, — привычно соврал я, глядя ей прямо в глаза. — Там эти составы называли «силиконами». Кстати, я вчера на нашем лабораторном складе реактивов коробку разбирал. Там в самом углу стоит импортная жестяная банка с надписью «Этилсиликат». Похоже, министерство вам её вместе с бакелитом на пробу прислало, да так никто и не тронул. Я на коленке прикинул пропорции… Позвольте мне одну экспериментальную варку сделать? Буквально на сто граммов, чтобы продукт зря не переводить.

Возражать моя начальница не стала и молча кивнула. Правда, варку мы делали вместе. Зинаида Петровна лично следила за термометром, пока я по каплям вводил компонент в бурлящий фенол. На первый взгляд всё получилось. Оставалось проверить на практике.

Через сутки наш брусок пластика зажали в тиски испытательного стенда высоковольтной лаборатории. Когда дежурный инженер врубил рубильник и на наш образец обрушился синеватый жгут в десять тысяч вольт, Зинаида Петровна зажмурилась. Обычный бакелит вспыхнул бы и превратился в уголь за секунду. Но наш пластик стоял! На чёрной поверхности бруска лишь проступило маленькое, белёсое, светящееся пятнышко оплавленного кварца. И никакого пробоя!

Настоящее чудо.

Инженер нажал на кнопку отсечки, снял каску и ошарашенно посмотрел на приборы:

— Он держит дугу. Это же… это же революция!

Но триумф длился недолго.

В пятницу утром, едва я переступил порог ЦЗЛ, Зинаида Петровна притормозила меня и сообщила:

— Жериков, тебя в заводоуправление вызывают. На третий этаж, угловой кабинет. Первый отдел. Режимная часть.

У двери кабинета без вывески меня встретил крепкий парень и сопроводил внутрь, где ожидал начальник.

— Присаживайся, Валентин, — произнёс он. — Я капитан госбезопасности Сухов. Посмотрел я твои выкладки по кремнийорганике… Знаешь, комсомолец Жериков… слишком уж точно ты угадал направление, над которым у нас целый секретный НИИ в Москве бьётся.

Я молчал, сосредоточившись на том, чтобы не дрожали руки. Никак не привыкну к этим службистам из Первого отдела. Капитан медленно закрыл папку, продолжая:

— Борис Николаевич за тебя поручился. И экспертиза показала — состав уникальный. Заводу за него премию дадут. Однако для тебя, Жериков, с этой секунды тема закрыта. Документы изъяты. В отчётах для министерства пойдёт разработка московского института. Ты меня понял?

— Понял, товарищ капитан, — ответил я, радуясь, что так легко отделался.

— Ни одной живой душе. Ни маме, ни друзьям в техникуме — ни слова о силиконах и варке. Забудешь это слово. Для всех ты просто хорошо мыл пробирки в ЦЗЛ. Сболтнёшь — пойдёшь по статье за разглашение гостайны. Свободен, Жериков. И… — после небольшой паузы он добавил: — спасибо за работу.

Из кабинета я вышел на ватных ногах, вытирая холодный пот со лба. Кажется, я перестарался со своим прогрессорством. Тему у меня отобрали, имя вычеркнули. Зато теперь моя папка в Первом отделе лежала с

Работа моя на ЗИПе закончилась на такой неординарной ноте. Ну ладно! У меня Васька вернулся из Анапы с рассказами, как он хорошо провёл время.

— Там в санаториях лечат… вином!* — с восторгом делился он впечатлениями. — Официально называется ампелолечение. Прописывают больным по бокалу сухого рислинга или каберне перед обедом «для аппетита и крови». Ну и мы, лаборанты, от медицины не отставали. Вечером лаборантки ключи от склада с лечебным виноматериалом раздобудут — и на берег. Море тёплое, луна огромная, цикады орут, винцо прохладное… Эх, какая там практика была, не то что твоя гальваника с кислотой!

По обмолвкам, точнее, намёкам, я понял, что Татаринову обломилось и «мужское счастье» со стороны женского персонала. В целом он шикарно провёл время и был всем доволен.

— А шутить там не любят. Чуть за город в сторону Сукко или на Большой Утриш отойдёшь и сразу остановят. Пропуска проверяют строго. Меня раз ночью патруль на Песках скрутил — я просто с девчонкой засиделся. Хорошо, студенческий со штампом нашего техникума в кармане был. Эээх! Какие денёчки были, — продолжал смаковать детали проведённого времени в Анапе Васька.

Чтобы уж совсем на его фоне не выглядеть лохом, я показал новые наручные часы «Победа», попутно похвастав, что и зарплату получал не триста рублей в месяц, как Татаринов, а четыреста. Плюс, конечно же, стипендия. И поскольку расходов у меня на девушек и прочие излишества не было, то я сейчас состоятельный парень. Чуть-чуть градус хвастовства Васьки сбил, но не более того.

После мы вдвоём сходили в спецшколу ВВС. Проведать Мишку с Толиком. Те вышли в комнату свиданий при КПП, радостные и довольные. Молодцы, не теряют своего оптимизма. Пацаны заметно подросли, окрепли. Но конфетам, что я принёс, обрадовались как маленькие. Завалили меня рассказами о своём житье-бытье. И в лагере летом они снова с парашютом прыгали, и на губе посидеть успели, и в нарядах за нарушение дисциплины побывали. Всё как обычно и в пределах нормы. Выдал им по пачке конвертов, наказав писать письма родным, ну и мне, если в этом году по-прежнему не получится у них выходить в увольнения.

Первое сентября в пятьдесят третьем году выпало на вторник. Собрание учащихся пролетело быстро — директор толкал речь про маленковский курс, подъем народного хозяйства и великую роль советского студенчества.

Сразу после торжественной части Максим Сергеевич собрал наш второй курс «Аналитической химии» в большой лекционной аудитории.

— Ну что, товарищи студенты, поздравляю с началом учебного года, — директор оперся ладонями о кафедру. — Но Родина требует нашей помощи. На Тамани сейчас закладываются новые производства нашего советского вина. Мощностей местных совхозов катастрофически не хватает. Поэтому решением крайкома партии наш техникум мобилизуется на уборку.

В аудитории пронесся дружный радостный гул.

— Поедете в Темрюкский район, — продолжал Максим Сергеевич. — В винсовхоз «Красный Таманец». Вам выделен отдельный участок работы по сбору винограда винных сортов.

Директор сделал короткую паузу, отыскал меня глазами в третьем ряду и… едва заметно подмигнул, намекая таким образом на место работы профессора Радченко.

На сборы учащимся дали сутки. Помня прошлогоднюю голодную практику в степном колхозе, когда совхозная столовая кормила одной пустой пшенкой, народ решил приобрести побольше еды. Я привычно купил пряников, чай, сахар и добавил к этому приличный шмат сала и сухари.

В среду рано утроммы начали загружаться в грузовики.

— А ну, навались, аналитики! Мешки в центр, сами по бортам! — весело орал Васька, закидывая свой тяжеленный сидор, от которого за версту пахло чесноком и какой-то копчёностью.

В этом году у Татаринова имелись деньги на покупку продуктов, да и сам он за год заметно изменился, превратившись из дубинской шпаны в перспективного студента-химика. Мы с Васькой залезли в третий кузов, устроившись поближе к кабине, чтобы меньше трясло на ухабах. Шофер, молодой парень, высунулся из окна, сплюнул махорочную крошку и крикнул:

— Держись, студенты! Дорога до Темрюка веселая, растрясет всю вашу химию!

Заводящий грузовик коротко бибикнул, и наша колонна, взревев моторами, медленно выкатилась со двора техникума, держа курс на выезд из города. Мы поехали на Тамань.

Насколько же разительно отличалась эта поездка по сравнению с прошлым годом! Тогда мы погрузились в такие же кузова разрозненной толпой. Никто никого не знал, каждый прижимал к себе свой чемоданчик и испуганно зыркал по сторонам, ожидая подвоха от новой, взрослой жизни.

Зато сейчас в кузове стоял такой гвалт, что заглушал надсадный рев полуторки. За год мы притёрлись друг к другу, превратившись в одну дружную и веселую банду. Наш профорг Люба Задорожная уже деловито выспрашивала у всех, кто и чего взял с собой из еды и заносила данные в блокнотик, собираясь делить домашние припасы по-честному, на общий котел.

Гриша — староста группы — сидел у самого борта и проверял что-то там по списку.

— Эй, Хадыжа! — весело заорал мне Васька Татаринов, перекрикивая ветер. На голове у него лихо заломилась старая кепка. — Ты как комсорг запевай давай! Чего притих? Мы на Тамань едем или куда⁈ Девчата, подтягивай!

Девчата дружно захихикали, подвигаясь теснее на узких досках-лавочках. Трясло немилосердно, грузовик подпрыгивал на каждой яме, швыряя нас друг на друга, но это никого не злило. Наоборот, каждый сильный ухаб встречали дружным, раскатистым хохотом.

Несмотря на шум и пыль, мы орали старые песни из «Кубанских казаков» и новые песни Бориса Белова почти до самой станицы Старотитаровской.

В таком же приподнятом настроении выгрузились уже на месте, которое по сравнению с предыдущим местом практики отличалось значительно.

Прежде всего здесь имелся вполне приличный барак, разделённый на отдельные комнаты. Пять больших и одна маленькая для преподавателей, скорее всего. Но думаю, что дамы будут ночевать в девичьих комнатах.

Спальные помещения, в свою очередь, порадовали наличием двухъярусных кроватей и личных печек в каждой. Работать здесь нам предстояло до середины октября, и печки точно пригодятся. Кроме того, вдоль всего барака была сколочена деревянная терраса со скамейками. Очень нужное дело. В дождь можно будет выйти, посидеть, пообщаться.

С туалетами и умывальниками проблем тоже не наблюдалось. Разве что воду для общего бака умывальников и столовой нужно самим из колодца доставать. Но разве это проблема? С парнями утром дружно встанем цепочкой да зальем бак до верху. Главное, что вода есть и мы не зависим от её доставки.

Заселились, пробежались осмотреться. С удивлением я узнал,

Вечером, конечно, устроили посиделки и чаепитие в своей группе. Народ рассказывал где и как провёл лето, но больше всего историй было у Васьки про Анапу.

— Народу — не протолкнуться! Со всего Союза съехались, — вещал он. — Начальники из министерств, дамочки в шелковых платьях. И тут же — инвалиды Отечественной. Их на лечебные грязи привезли. Сидят на набережной на своих деревянных тележках, в домино режутся, махорку курят, а рядом министерские чины в белых штанах гуляют.Пресная вода там, пацаны, на вес золота!Её по часам дают, из артезианских скважин крохи цедят. Из-за этого в море такая зараза иногда плавает — кишечная палочка в августе так и перла, жара ведь дикая стояла! Моя задача какая была? Каждое утро бегу с баклажкой на Центральный пляж, черпаю морскую воду, потом из питьевых баков санатория беру пробы, и в лаборатории на чашках Петри эту гадость высеваю. Если палочка зашкаливает — бегу к главному врачу. Тот матерится, лицо красное, кричит: «Закрывай пляж!». А как его закроешь, если у него план по оздоровлению советских трудящихся?

— Что за грязи такие? — тут же поинтересовалась Ткачук.

— Грязелечебница — это вообще комедия, — тут же продолжил Василий. — Черная, маслянистая жижа из Чембуркского лимана, воняет тухлыми яйцами — сероводородом — на полкилометра вокруг! А эти курортники за счастье почитают, когда их в эту грязь по уши закатывают. Я ради хохмы сам один раз намазался, когда девчат-лаборанток пугал. Кожа потом — как у младенца, правда отмывался долго, мыло эту грязь не берёт

Васька сплюнул и продолжил:

— Я когда в Анапе на лиманах пробы воды брал, с тамошним шофёром общался. Он говорил, что в Старотитаровской в каждом втором доме вино делают, продают за копейки. Бутылку по цене буханки хлеба, если тару с возвратом.

Информация, конечно интересная. И, кажется, легко мне здесь не будет. Придётся ещё и за пьянством следить.

Следующим утром провели большое собрание, где выступал бригадир от совхоза, доводя до нашего сведения все правила. Официально разрешалось есть виноград прямо во время сбора. Руководство совхоза понимало, что уследить за голодными городскими пацанами невозможно. Больше, чем физически влезает в человека, всё равно не съедим. Поэтому на поле действовало негласное правило: ешь сколько хочешь, но работай.

А вот за попытку вынести хотя бы одну веточку винограда за пределы карали беспощадно. На выходе с поля стояли учетчики и ВОХР. Вынос приравнивался к хищению соцсобственности по указу 1947 года.** Конечно, студентов техникума за одну кисть в лагерь бы не отправили, но виновного ждал бы грандиозный разнос, позорное исключение из техникума с «волчьим билетом» и передача дела в милицию.

Не скажу, что собирать виноград, по сравнению с табаком, было легче. Пусть мы и выходили на поле позже и могли поспать дольше, но таскать корзины было на порядок тяжелее, чем сетки с табаком, которые девчонки чаще всего волокли по земле.

Секаторов нам, понятное дело, не досталось. Вместо них выдали тупые садовые ножи, от которых ладони на второй день покрылись сплошной коркой из мозолей и въевшейся чёрной грязи. Работали парами. Один с одной стороны ряда срезал грозди, второй — с противоположной. Срезать нужно было всё подчистую. Звеньевая от совхоза в первые три дня гоняла нас по нескольку раз, возвращая на те ряды, которые, по мнению учащихся техникума, были пустыми. Даже если оставалась чахлая гроздь с одной-двумя ягодами, её полагалось срезать.

В шесть часов рабочего дня мы, естественно, не укладывались. Нормы у нас были или по числу рядов в день, или по заполнению чана.

На краю виноградника стояла телега с волом. В телеге был закреплён огромный чан, куда мы ссыпали виноград из корзин. Хуже всего было, когда требовалось заполнить чан с виноградника, на котором работники совхоза собрали грозди для отправки в магазины на продажу. То есть они срезали самые крупные и большие. А мы шли за ними, подчищая и собирая то, что уйдёт на вино. Получалось, что колупались долго, а результата от нашей работы было не заметно.

Звеньевая ругалась, бригадир прискакивал на коне и тоже ругался, взывая к нашей совести и сознательности, грозил, что нам не заплатят. Задолбали!

Кстати, за месяц работы на табаке мы получили по шестьдесят пять рублей. Часть денег из общей суммы заработанного списали за питание. Часть — за доставку воды. Что-то пошло взаимозачётом за продукты, которые получил техникум. Это я к тому, что стипендия у нас более чем в два раза превысила ту так называемую зарплату.

Не знаю кому как, а мне эти обещанные за виноград деньги погоды вообще не делали. Но приходилось соответствовать и «вести народ за собой».

Воскресенье стало для нас настоящим спасением. После шести дней адского труда под палящим таманским солнцем, когда одежда стояла колом от пыли и пота, совхозное начальство устроило праздник — организованный поход в баню в станице Старотитаровской.

Пока мои парни с криками и уханьем блаженствовали в мыльном пару, я быстро помылся и незаметно выскользнул наружу. Узнав у одной бабы, где медпункт, поспешил к нему.

Для профессора Радченко моё появление стало приятным сюрпризом. Он сильно изменился за эти три месяца. Немного отъелся, загорел на солнце и взгляд стал более уверенным что ли…

Всплеснув руками, он засиял и кинулся обнимать меня.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — поздоровался я. — Лёнька вам огромный привет передаёт. Он жив-здоров.

— Валентин… Господи, как я рад тебя видеть, — горячо зашептал профессор, крепко сжимая мою руку. — Если бы не ты, гнить бы мне сейчас на вокзале или в пересылке. Паспорт твой… и деньги… они ведь меня буквально два раза спасли. Пока до Старотитаровской добирался, думал, поседею окончательно.

Он опасливо покосился на окно, проверяя, нет ли кого во дворе, и заговорил тише:

— Первый раз меня прижали на вокзале Краснодар-I. Там натурально облава была — патруль линейной милиции и сержант-гбшник шмонали всех, кто хоть каплю на уркагана похож или с вещами подозрительными. Возле касс тормознули. У меня сердце в пятки ушло, Валентин. Протягиваю паспорт. Сержант его даже смотреть не стал. Они специально выискивали тех, у кого его не было.

— А второй раз где? — спросил я, подавшись вперед.

— Второй раз на въезде в Темрюкский район. Там же погранзона рядом, так дорогу перекрыли

Георгий Васильевич полез в шкаф, достал сверток из чистой тряпицы и попытался сунуть мне в руку.

— Я тут из подъемных немного отложил, Валентин. Возьми, Лёньке отдашь, или себе… Вы же столько потратили…

— Спрячьте, — оборвал я его и отодвинул его руку назад. — Вам к зиме одеваться надо, обживаться. Ничего страшного,если вернёте мне деньги лет через пять.

Кое-как убедил, пожелал удачи и вышел на улицу. На душе было чертовски легко и радостно. Линия судьбы профессора Радченко переписалась удачно.

* * *

*В санаториях Анапы в 1953 году официально процветала так называемая «виноградотерапия» — лечение лечебными дозами кубанских вин и свежих ягод.

** Знаменитое сталинское Постановление от 7 августа 1932 года («указ семь-восемь»), называемое в народе «о трёх колосках», официально утратил силу в 1947 году.

Однако вместо него вступил в силу ещё более жесткий Указ от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». В народе его продолжали называть законом «о колосках» или «пяти колосках». Расстрел по нему уже не давали, но за кражу нескольких килограммов совхозного имущества (включая зерно или виноград) полагался срок от 7 до 10 лет лагерей. Проверки на воротах и полевых станах велись сурово — военизированная охрана (ВОХР) и звеньевые строго следили за вывозом.

Глава 6

Совхоз — это государственное предприятие. Рабочие здесь получали живые хоть и небольшие деньги, фиксированную зарплату, а не трудодни. На Тамани в 1953 году полным ходом шло укрупнение хозяйств. «Красный Таманец» снабжался новыми тракторами, там строились капитальные хранилища вина, а директор совхоза имел прямой выход на министерство в Москве. Для нас это выражалось в том, что в совхозе бесперебойно работала баня, вовремя привозили хлеб, а лагерь патрулировался ведомственной охраной.

Питание было простым, сытным, но однообразным. Основу составляли каши, заправленные комбижиром или старым свиным салом. На обед давали борщ без мяса, но с обилием местной кубанской капусты и фасоли. Рыба (дешёвая солёная хамса или тюлька из лиманов) была практически каждый день на ужин.

Взятые из дома продукты немного спасали от такого гастрономического уныния.

А ещё станичники охотно продавали молодое вино. Для меня это стало настоящей головной болью. В 1953 году за «бытовое разложение» и пьянку комсомольца могли исключить из техникума. Запретить и остановить покупку вина я не мог. Да ни у кого бы не получилось. Кто захочет, тот найдёт путь, как покинуть лагерь и смотаться в станицу. К тому же, по сравнению с предыдущим годом, пацаны вроде как уже «большие».

Пришлось мне со всеми заключить негласный договор:

«Пьёте только в лагере, после работы, и так, чтобы преподаватели и ВОХР не видели. Переберёте, поймаю с перегаром на поле — лично сдам директору на отчисление. И не дай бог кто-то устроит драку с местными станичниками».

Пару раз звеньевая замечала запах, но я тут вставал грудью за своих:

— Это не перегар! Это от корзин несёт, в них же сок впитывается и даёт такой запах со временем.

В целом продержались совхозную практику без залётов. Наконец весь виноград нами был собран, и в середине октября мы вернулись в Краснодар.

Баба Лиза сразу ввела меня в курс дела, рассказав, насколько за эти полтора месяца изменился город.

Милиция окончательно перестала миндальничать. Уличную шпану начали паковать без лишних разговоров. «Раздевать» прохожих средь бела дня в центре города прекратили. Грабежи сместились на глухие окраины и железнодорожные насыпи. Но Паша с женой всё равно в этом году в отпуск не приедут.

По улице Сталина пустили троллейбусы. Ещё из приятных новостей было то, что после сентябрьского Пленума ЦК налоги с колхозников срезали, старые долги простили.

Сенной и Кооперативный рынки Краснодара в середине октября буквально ломились от еды. Прилавки тонули в горах дешёвого кубанского сала, подешевевшего мяса, огромных арбузов, поздних яблок и… того самого таманского винограда, который мы собирали. Цены на продукты заметно упали. Настроение у горожан было приподнятым: казалось, что после суровых сталинских лет жизнь наконец-то становится сытой и лёгкой.

Среди народа ходила поговорка: «Пришёл Маленков — поели блинков».

В госучреждениях шла тихая, но жёсткая номенклатурная чистка. Портреты Берии исчезли окончательно. В кабинетах руководства висели на стенах портреты Маленкова, Хрущёва и Молотова.

Никита Хрущёв возглавил партийный аппарат 7 сентября 1953 года, когда на Пленуме ЦК его избрали Первым секретарём ЦК КПСС. Его путь к единовластию начался.

Мама рассказала, что в ЦК КПСС активно рассматривались жалобы родителей и учителей на введённое в 1943 году раздельное обучение мальчиков и девочек. Ещё в этом году резко выросло количество выпускников 10-х классов, а число мест в институтах почти не увеличилось. Из-за этого многие выпускники школ этого года впервые массово пошли не в вузы, а в техникумы с укороченным сроком обучения или на производство.

Не только число выпускников возросло. Город стремительно рос, население увеличивалось, а строительство новых школ не успевало за притоком людей. Из-за дефицита учебных мест многие школы Краснодара этой осенью работали в две, а некоторые даже в три смены. Из-за третьей смены старшеклассники порой возвращались домой в полной темноте. В этом плане маминой школе повезло, у них было всего две смены.

Для нас, учащихся техникума, ничего принципиально не изменилось. Второй курс техникума соответствовал девятому классу средней школы. Я снова должен был учить Историю СССР, Конституцию СССР.

Весь предыдущий год мы усиленно зубрили «Качественный анализ», выясняя, что именно налито и насыпано в пробирки. Теперь же начался «Количественный анализ» — кропотливое определение того, сколько именно этого вещества там находится. С его приходом лаборатория аналитиков превратилась в настоящий филиал ада. Из-за непрерывно кочегаривших муфельных печей стояла невыносимая жара. Взвешивать остывшие пробы мы ходили в специальную’весовую комнату'. Там, за закрытыми дверями, в относительной прохладе стояли огромные, капризные и невероятно чувствительные аналитические весы, на которые нельзя было даже дышать.

Проводили мы и объёмный (титриметрический) анализ. Это именно то, что обычно показывают в кино про химиков, когда в колбу наливается исследуемый раствор, капают индикатор, а после по каплям добавляют рабочий раствор.

Магия происходила в одну секунду. Вот только что раствор в колбе был прозрачным, но от одной-единственной, финальной капли он мгновенно окрашивался в ярко-малиновый или густо-синий цвет. Это называлось

На моих глазах зарождалась и инструментальная (физико-химическая) аналитика. Электронных приборов почти не было в СССР, но на второй курс «Аналитической химии» включили совершенно новую экспериментальную тему, которая казалась многим фантастикой. Вместо того чтобы определять концентрацию вещества на глаз или весами, нам в техникум привезли первые советские фотоэлектроколориметры. Прибор определял концентрацию раствора по тому, как сквозь него проходит луч света.

Лично я щенячьего восторга по поводу этого прибора и самого анализа не испытал. Просто порадовался, что обеспечение техникума действительно стало неплохим. Попутно размышлял, чем бы порадовать преподавателей в этом году, чтобы они не забыли меня как талантливого и перспективного учащегося.

В принципе, сценарий должен быть прежним. На лабораторной дадут задание, а я его выполню другим методом, и все вокруг скажут своё громкое «Ах!». Оставалось придумать это самое новшество.

Просмотрев внимательно методичку по лабораторным работам до конца курса, я так и не нашёл ничего подходящего. Точнее, моих прошлых знаний не хватало для выявления того, что могло стать прогрессорством. Раз нет знаний из прошлого, то стоило набраться из того, что могло дать мне это время, и я обосновался в библиотеке, перелопачивая имеющиеся материалы.

Спасибо моей собственной репутации и распоряжению Максима Сергеевича, в этих поисках сотрудница библиотеки меня никак не ограничивала. Мол, шуршит себе учащийся по полкам — и пусть его. Книги за пределы библиотеки я не выносил, к библиотекарше с вопросами не лез и не отвлекал. Не спрашивал я по той причине, что сам не знал, какого рода материал ищу.

И докопался я таким образом до академической монографии Льва Александровича Чугаева за тысяча девятьсот девятнадцатый год. Собственно, меня именно дата издания и привлекла. Раньше попадались книги более свежих изданий. Выбирая направление для своего вида деятельности, я не зря остановился на химии. Это была одна из немногих научных отраслей, которую практически не затронули политические и идеологические преобразования.

В отличие от генетики, объявленной «продажной девкой империализма», или кибернетики, которую клеймили как «буржуазную лженауку», химия стояла на прочном фундаменте материализма. Атом водорода оставался атомом водорода как при царе, так и при советской власти. Попытки устроить идеологические чистки в химии, конечно, предпринимались, однако стране, восстанавливающейся после страшной войны, до зарезу нужны были новые марки сталей, удобрения и синтетический каучук, а не марксистско-ленинская теория в пробирках. Прагматизм победил идеологию.

Держа в руках эту монографию Чугаева 1919 года, изданную в разгар Гражданской войны, среди голода и разрухи, я испытывал невольное уважение к человеку, занимавшемуся своим делом несмотря ни на что. Скорее ради интереса начал её читать, не рассчитывая найти что-то полезное для себя. К тому же диметилглиоксим, он же знаменитый реактив Чугаева, гордость отечественной науки, мы проходили на первом курсе. Он даёт красивый, ярко-розовый осадок с никелем.

Однако в своей монографии Чугаев описывал и другую реакцию. При определённых условиях — в аммиачной среде и в присутствии сильного восстановителя — этот же реактив реагировал на двухвалентное железо, окрашивая раствор в интенсивный, глубокий красно-пурпурный цвет.

— Тэ-э-экс — тэ-э-экс, — задумчиво пробормотал я. — Кажется, нашёл.

В голове словно фрагменты пазла стали складываться разрозненные картинки. Вот Васька вытаскивает из нычки чекушку, заполненную мутной, тёмно-рубиновой жидкостью — вино от станичников Старотитаровской, которое он привёз в Краснодар. Вот тема одной из ближайших лабораторных работ, а вот описание Чугаевым реакции, которую мы не изучали по учебнику в прошлом году.

В виноделии пятидесятых годов была страшная беда — «железный касс». Если вино соприкасалось с железом на производстве, избыток металла мог превратить напиток в мутную, тёмную жижу. Сейчас я вам поясню, в чём там проблема.

Когда вино находится в закрытых бочках, железо присутствует преимущественно в растворимой двухвалентной форме, и вино кажется прозрачным. Но стоит перелить его, профильтровать или разлить в бутылки, как в него попадает кислород. Двухвалентное железо быстро окисляется до трёхвалентного.

В красных винах это железо вступает в реакцию с дубильными и красящими веществами, в белом вине реагирует с фосфатами. В результате получается либо мутный тёмный осадок, либо сизовато-белая муть.

Попадало железо в вино в основном через оборудование и инвентарь. Не зря же мы собирали виноград исключительно в плетёные корзины. Но дальше он отправлялся в виноградодробилки и прессы. Когда виноградный сок соприкасается с металлическими деталями прессов, кислота разъедает металл, и ионы железа переходят в сок. Добавьте ещё старые трубы, по которым гнали вино, и металлические краны. Завод стремился выполнить план, не обращая внимания на изношенное оборудование, и вино из-за этого регулярно выбраковывалось.

В 1953 году анализ на содержание железа делали долго и нудно, часами выпаривая пробы. Я же нашёл более короткий путь.

Наконец в начале ноября я дождался нужной мне лабораторной работы.

— Сегодня мы переходим к определению тяжёлых металлов в промышленных объектах, — чеканила Антонина Васильевна, прохаживаясь между рядами. — Конкретно — определяем железо в контрольных образцах. Нам прислали партию бракованного вина с местного завода. Задача стандартная: окисляем железо до трёхвалентного, осаждаем аммиаком в виде гидроксида, долго отмываем осадок от хлорид-ионов, фильтруем, а затем прокаливаем в тиглях до постоянной массы и взвешиваем оксид. Время на выполнение — четыре часа. Ошибку в третьем знаке после запятой не прощу, сразу пойдёте на пересдачу.

Васька Татаринов, сидевший рядом со мной за лабораторным столом, тяжело вздохнул. Перспектива четыре часа безвылазно торчать у раскалённой муфельной печи, дожидаясь, пока прокалятся тигли, его явно не вдохновляла. Да и меня тоже. Зачем тратить полдня на эту суету, если, открыв монографию Чугаева, я нашёл изящный обходной путь? Диметилглиоксим давал с двухвалентным железом мгновенное кроваво-красное окрашивание, и определить его концентрацию колориметрическим методом можно было за пятнадцать минут.

Уверенным шагом я направился к общему столу с реактивами. Мой взгляд быстро отыскал баночку с диметилглиоксимом. Налив в пробирку выданный образец, я бросил туда щепотку аскорбиновой кислоты в качестве восстановителя, капнул аммиака и, наконец, прилил спиртовой раствор реактива Чугаева.

Секунда — и мутное вино в пробирке вспыхнуло чистым пурпурным цветом.

— Жериков! Татаринов! Это что ещё за самодеятельность⁈ — над ухом громом раздался голос Антонины Васильевны. — Что за раствор? Почему не по методике⁈

Группа притихла.

— Антонина Васильевна, это экспресс-анализ на железо реактивом Чугаева, — спокойно ответил я.

Преподавательница взяла у меня из рук пробирку, покрутила её, посмотрела на просвет.

— Какое железо, Жериков? Не морочь мне голову. Это диметилглиоксим, он даёт реакцию только

— Никак нет, Антонина Васильевна, — возразил я. — Если восстановить железо до двухвалентного и создать аммиачную среду, реактив Чугаева образует растворимый комплекс именно такого, пурпурного цвета. Я этот нюанс в академической монографии Льва Александровича за девятнадцатый год вычитал. По интенсивности окраски можно за пару минут определить концентрацию железа без всякого четырёхчасового прокаливания в муфеле.

Антонина Васильевна замерла с пробиркой в руке. Её глаза прищурились точь-в-точь как у Максима Сергеевича, когда я озадачивал его очередным своим вопросом.

— Чугаев… девятнадцатый год… — наконец пробормотала она, явно пытаясь выудить из памяти то, о чём я только что сказал. — В учебниках Тананаева этого метода нет!

— В учебниках нет, а в первоисточниках есть, — парировал я. — И практика показывает, что метод рабочий. Время экономит колоссально.

Химичка ещё раз посмотрела на пробирку, затем поставила её в мой штатив и как ни в чём не бывало обратилась к группе:

— Продолжаем работать. И ты, Жериков, в том числе. Твои теоретические выкладки оформим позже.

Антонина Васильевна свое слово сдержала. Всю следующую неделю я после занятий задерживался в лаборантской. Под её строгим присмотром исписал половину толстой общей тетради: чертил координационные формулы, выводил уравнения химического равновесия комплекса железа с диметилглиоксимом и подробно, пункт за пунктом, расписывал пошаговую методику экспресс-анализа.

В пятницу тетрадь с надписью «Исследовательская работа учащегося группы АХ-21 Жерикова В.», легла на стол директора техникума.

Ожидаемо в понедельник меня вызвал Максим Сергеевич. Содержимое синей тетради уже успели обсудить на методсовете техникума. Антонина Васильевна меня хвалила, но директор, полистав страницы с формулами, озабоченно почесал затылок. В итоге, сняв меня с занятий, он вручил тетрадь и отправил в Краснодарский институт пищевой промышленности.

— Зайдёшь на кафедру виноделия, найдёшь там доцента Валежникова. Скажешь, что от меня. Пусть его люди посмотрят твою писанину. Если дадут положительную рецензию — пустим твой метод в учебную программу, — резюмировал директор.

Похоже, Максим Сергеевич прекрасно понимал всю полезность экспресс-метода, но самостоятельно внедрять что-то новое в строгую министерскую программу не имел права. Вот и решил переложить груз окончательного решения на профильных учёных.

Поход в институт у меня сразу не задался. Нет, в само здание я прошёл без вопросов, но потом долго плутал по коридорам в поисках кафедры виноделия. Когда наконец нашёл — новая напасть: никто не мог внятно сказать, где нужный мне доцент. Какая-то высокомерная девица-аспирантка, едва взглянув на мою синюю тетрадку, снисходительно хмыкнула:

— Мальчик, у нас план по госбюджетной тематике, профессура в лабораториях занята. Оставь свою писанину на краю стола, может, в следующем месяце кто-нибудь и посмотрит.

Уходить ни с чем я не собирался. Пришлось тупо караулить Валежникова у дверей его кабинета пока он вёл занятия. Время тянулось невыносимо долго. Я оголодал, чертовски хотел пить, да и в туалет бы не мешало отлучиться, но бросить пост не мог. Было бы глупо потратить столько сил и отступить в самый последний момент.

Наконец в коридоре появился мужчина, похожий по описанию на доцента Валежникова. Он двигался к двери, возле которой я подпирал стену последние несколько часов.

— Николай Александрович! — окликнул я его, шагнув наперерез. — Я от Максима Сергеевича из химико-технологического техникума. Насчёт прямого колориметрического определения железа диметилглиоксимом в суслах.

Валежников резко затормозил. На его лице отразилось крайнее раздражение человека, которого самым бесцеремонным образом отрывают от важной работы.

— Молодой человек, этот реактив Чугаева идёт строго на определение никеля. Не путайте школьную программу с промышленной аналитикой. Мне некогда, — отрезал он, пролистав пару страниц тетради, поверхностно вникнув в тему моего вопроса.

Я мысленно смирился, решив, что в этот раз проявить себя не судьба. Ничего, найду другую тему. И даже протянул руку, чтобы забрать тетрадь, но доцент её не отдал. Он продолжал читать, буквально застыв на пороге открытой двери.

— Сам просчитывал? — не поднимая головы, спросил он. В его голосе больше не было прежнего высокомерия.

— Под руководством нашей преподавательницы, Антонины Васильевны, — поспешил ответить я.

— Зайди в кабинет, как там тебя… — доцент перевернул тетрадь обложкой вверх, — … Жериков. Заходи. Будем проверять твои расчёты на нашем ФЭКе.

Домой я возвращался с видом победителя. Первый шаг к поступлению в институт сразу после техникума сделан. Немного не та специальность, которую я бы предпочёл в идеале, но сейчас главное другое — обо мне пойдут слухи. Да что там слухи, начнётся настоящий скандал! Зародыш этого научного переполоха я уже воочию наблюдал в лице доцента Валежникова и его притихших аспирантов на кафедре виноделия.

Однако эффект разорвавшейся бомбы накрыл техникум далеко не сразу. Накатила предпраздничная суета. Седьмого и восьмого ноября страна шумно отгуляла тридцать шестую годовщину Октября — с демонстрациями и кумачовыми транспарантами, где портретов Сталина уже не было.

Я уже даже начал думать, что доцент Валежников забросил мою синюю тетрадь в дальний ящик стола или попросту забыл о наглом студенте.

Всё изменилось числа десятого ноября, в первый полноценный рабочий понедельник после праздников. Изменения я почувствовал, едва переступил порог техникума. Пока официальные бумаги блуждали по кабинетам КИППа, аспиранты Валежникова уже успели разболтать своим знакомым о парне, который умыл их шефа старой монографией.

Сначала на меня начали коситься старшекурсники у расписания. Потом, на первой паре по органической химии, лаборантка, выдавая реактивы, как бы невзначай спросила: «Жериков, а правда, что ты в институте профессоров на уши поставил?»

На большой перемене меня прямо в коридоре поймал наш староста.

— Валентин, тебя директор требует! Срочно.

Максим Сергеевич не рвал и не метал. Напротив, лицо сияло довольной улыбкой. Рядом сидела пунцовая от волнения Антонина Васильевна. На столе перед директором лежала моя синяя тетрадь, а поверх неё — официальный бланк со штампом «РЕЦЕНЗИЯ».

— А, явился, рационализатор, — обрадовался он мне. — Ну что, Жериков, поздравляю. Валежников два дня после праздников твой экспресс-метод на институтских приборах гонял. Выдал заключение: погрешность минимальная, экономия времени колоссальная. Институт уже готовит докладную записку в Крайпищепром и Таманский винодельческий трест.

В его глазах горел чисто номенклатурный восторг:

— Но самое главное для нас — КИПП официально ходатайствует перед министерством о включении твоей методики в лабораторный практикум нашего техникума. Экспериментально! С формулировкой «в порядке освоения передового производственного опыта». Понимаешь, что это значит для нашего заведения, Жериков? Из министерства звонили, хвалили за подготовку кадров!

Антонина Васильевна согласно закивала

Глава

Помните, я говорил об аномально холодном марте 1953 года, как раз в дни траура по Сталину. Забудьте. Настоящая аномалия началась в Краснодаре с середины декабря*.

Вначале белому пушистому снегу привычно радовалась детвора. Потом его обилие стало напрягать. Дворники не успевали разгребать снег, начались проблемы с проездом трамваев и прочего городского транспорта. Снег продолжал сыпаться и сыпаться. При этом температура тоже «продолжала»… падать.

«По сведениям Центрального института прогнозов, завтра на юге Европейской территории СССР ожидается облачная погода, сильный снегопад, метель, ветер северо-восточный, порывистый. Температура воздуха в Краснодаре ночью —21»— сообщало радио.

Ветра в Краснодаре всегда доставляли неприятные ощущения, но вместе с такой низкой температурой это стало настоящей катастрофой. Самого снега, может, было не более полуметра, но когда началась метель, в центральной части города намело сугробы выше меня ростом. Кроме того, на Кубани всегда повышенная влажность воздуха. Всё вместе — холод, ветер и влажность — создавало убийственный коктейль.

Сырой воздух пробирал до самых костей, сколько бы слоёв одежды ты на себя ни напялил. А бешеный ветер, не встречая преград в степи, врывался на улицы Краснодара и превращал колючую снежную крупу в бесконечную шрапнель, бьющую прямо в лицо. Редкие прохожие передвигались короткими перебежками, кутаясь в тяжёлые дра́повые пальто и натягивая платки по самые глаза.

Город замер.

Трамвайные пути на Коммунаров занесло снегом почти выше человеческого роста. От мороза металл не выдерживал, рельсы кое-где деформировались и лопались. Центральные улицы превратились в подобие окопных лабиринтов: чтобы люди могли хоть как-то передвигаться, вдоль трамвайных путей на улице Сталина и Коммунаров вручную прорубали глубокие траншеи. Стены этих снежных коридоров местами возвышались над головой, закрывая обзор.

Новенькие троллейбусы МТБ-82, которыми так гордились власти в ноябре, замерзли прямо в парках — смазка в механизмах загустела, а обледеневшие контактные провода рвались от ледяного ветра.

На работу люди шли колоннами, гуськом, прямо по проезжей части заснеженных улиц. Из-за отсутствия транспорта добираться до места работы приходилось часа два и более.

За дровами и углём выстроились огромные очереди на Сенном рынке. Саманные мазанки промерзали до самого потолка, углы покрывались толстой коркой инея. Семьи спали одетыми под тремя ватными одеялами, сдвинув кровати в одну комнату, поближе к печке. Не привыкла Кубань к таким холодам.

В аудиториях техникума чернила замерзали прямо в чернильницах. На занятиях мы сидели в ушанках и рукавицах. Ни о каких лабораторных работах и речи не шло. Почему нам вообще продолжали заниматься, я не знаю. Школы, опасаясь обморожения детей, отменили уроки.

Из-за того, что железная дорога и городские дороги были полностью завалены снегом, подвоз топлива практически прекратился. На кубанских станциях застревали эшелоны с углем из Донбасса. Котельные большинства учреждений работали на угле или дровах.Стоило давлению упасть из-за перебоя с топливом, как чугунные батареи в кабинетах госучреждений начинали лопаться. Наш завхоз только что не рыдал, причитая над вышедшими из строя радиаторами, но ничего поделать не мог.

Мама рассказывала, что в больницах шли на крайние меры — в топку котельных летел деревянный лом, старая мебель и сухостой из городских парков, лишь бы удержать минимальную температуру в системе и не дать ей «разморозиться».

Городские сети, рассчитанные на мягкий южный климат с редкими и кратковременными заморозками, оказались абсолютно бессильны перед таким холодом, который не прекращался. Почва промерзала всё глубже. Водопроводные трубы, залегавшие на стандартной для юга небольшой глубине, начали массово лопаться. Вода внутри них превращалась в лёд, расширялась и буквально разрывала чугун и сталь.

Краснодар остался без воды. Руководство города пыталось решить эту проблему. Были организованы водовозки с питьевой водой. Вот только их было слишком мало. К ним сразу выстраивались такие очереди, что многие, как наша баба Лиза, предпочитали набрать снега во дворе и растопить его на печке.

Подачу воды пытались как-то восстановить. Чтобы добраться до лопнувшей или перемёрзшей трубы, рабочим требовалось пробить землю, которая из-за отсутствия оттепелей превратилась в прочный монолит. Ломы и кирки отскакивали от грунта со звоном, высекали искры, но почти не оставляли следов. Чтобы углубиться хотя бы на полметра, коммунальщики разводили костры прямо на земле. Огонь несколько часов прогревал почву, она немного оттаивала, после чего рабочие на коленях, задыхаясь от дыма, яростно выгребали комья грязи лопатами, пока земля снова не каменела.

Когда добирались до самой трубы, вдоль неё — прямо на дне глубокой траншеи — раскладывали длинные костры из дров, угля или старых автомобильных покрышек. Чёрный, жирный дым заволакивал краснодарские улицы. Рабочие дежурили в этих канавах сутками, поддерживая огонь, чтобы равномерно прогреть чугунную магистраль. Толку от этих действий, считай, не было. Но раз команда поступила — то её выполняли.

И представьте себе: на фоне этого катаклизма в город привезли тридцатиметровую новогоднюю ёлку! Главную городскую ёлку Краснодара традиционно устанавливали возле здания крайкома. Думаю, доставить её из лесничеств предгорья сквозь снежные заносы было настоящим подвигом. Но 31 декабря, когда улицы уже завалило снегом, её успели украсить стеклянными игрушками, картонными самолётиками, пятиконечной звездой на макушке и гирляндами из крашеных лампочек.

Чтобы нам уж совсем было весело, на Новый год погода преподнесла ещё один сюрприз. Из-за шквалистого ветра в некоторых районах Краснодара, включая наш, прямо перед полуночью оборвало провода.

Новый 1954 год мы встречали при свете керосиновых ламп и свечей.

Причём, мне думается, это был один из самых лучших новогодних праздников на моей памяти. Впервые за многие годы мы собрали большую компанию. Изменения в стране шли полным ходом, и я ничуть не опасался пересудов. Пригласил к нам в гости Лёньку Радченко с мамой. Если бы не такие холода, то она бы уехала в станицу Старотитаровскую. У Георгия Васильевича там всё неплохо складывается. Брали его временно на должность фельдшера, но он сумел себя зарекомендовать так, что уже получил настоящий паспорт и прописку в совхозе. Софья Марковна собралась к мужу. Но холода этой зимы заставили её пока остаться с Лёнькой.

Васька тоже был с мамой. Похоже, ему это доставляло некоторую неловкость, но я делал вид, что не замечаю смущения парня. Пришли Красновы — родители Люси. Они нам теперь вроде как родня.

На этот Новый год я потратился изрядно. Между прочим, открытки к Новому году раньше не продавали. Их считали чем-то вроде пережитка буржуазного прошлого. В этом году впервые они появились в киосках «Союзпечати». Про то, каким жутким дефицитом они стали, думаю, и говорить не стоит.

Ваське не повезло, что я по пути из техникума решил

— Херня какая-то, — сообщил Васька, сбегавший вперёд узнать, «что дают». — Картинки мелкие, для детей.

Мнению Татаринова я не особо доверял. Оставил его стоять в хвосте, а сам пробежался к прилавку. Оказалось, продают новогодние открытки. Необычно яркие и красочные для этого времени. Дед Мороз на автомобиле «Победа», заснеженный Кремль, счастливые дети и чистые зимние пейзажи. Вот он, недостающий символ праздника!**

— Берём, Вась, — решительно заявил я, возвращаясь назад.

— Ты сдурел? — Васька покрутил пальцем у виска, пряча замёрзший нос в поднятый воротник куцего пальто. — На черта тебе эти картонки? На них даже марки нет, ещё на почту переться!

Но я его уже не слушал. Очередь позади не роптала, напирая на двери магазина, чтобы спастись от колющей метели. Продавщица в толстом шерстяном платке поверх форменного халата отпускала не больше шести штук в одни руки, сердито прикрикивая на слишком привередливых покупателей.

Когда подошёл наш черёд, я заставил Ваську купить ещё шесть открыток, искренне сожалея, что больше не дают. Считайте сами. Павлу послать нужно. До Нового года в Забайкалье открытка, конечно, не успеет прийти, но это и не важно. Главное, что она всё равно туда попадёт. Толика и Мишку тоже нужно обязательно обрадовать. Ну… маме и бабушке можно одну открытку на двоих. Парням в армию послать, обязательно Красновых поздравить, не забыть семью Радченко. Я бы и Ваську поздравил открыткой, если бы он не гундел всю дорогу на тему того, как околел в очереди за этой ерундой.

Потом всё же отдал ему одну — для тёти Маши, оставив три для поздравлений в группе. Старосту, комсорга и профорга осчастливлю этим новшеством. Народ пока не привык, потом-то это станет в порядке вещей — отправлять открытки, но пока придётся их приучать. Васька бережно, хоть и притворно вздыхая, спрятал открытку во внутренний карман.

Из магазина мы вывалились прямиком в объятия беснующейся метели. От недавно расчищенных тротуаров не осталось и следа — сплошное белое море. Ветер швырял в лицо пригоршни колкой ледяной крупы, выбивая слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Трамвайные пути полностью исчезли под сугробами, и посреди дороги, тускло освещённая жёлтым фонарём, чернела глубокая траншея.

За подарками для моих дам пришлось побегать уже самому. Повезло купить духи. Хотел взять три флакона «Красной Москвы», но в одни руки давали только два. Третий приобрёл — «Серебристый ландыш». Не скажу, что бабушка пользуется духами, но оставить её без подарка я не мог, а больше ничего подходящего не нашёл. Так что завернул ей в качестве подарка этот «ландыш», а «Красную Москву» — одну для мамы, а вторую для Зои Леопольдовны, мамы Люси. Пашкиному тестю я приобрёл папиросы «Герцеговина Флор».

Парням своим я накрутил пакеты с конфетами. Что-то серьёзное им дарить не стал — и без того много вопросов у бабы Лизы возникнет по поводу моих трат. Но тут мне пока помогает то, что я получал премии за рацпредложения. Если что, сошлюсь на них. Своей головой заработал, имею право порадовать близких.

Ещё я в этом году варил глинтвейн. Типа почти взрослый, скоро восемнадцать лет. Да и погода за окном очень располагала к употреблению такого горячего алкогольного напитка.

Наблюдать за этим действом захотели все присутствующие, но больше эмоций проявил Краснов.

— Та ты шо ж это робышь, ирод⁈ — Егор Лукич, тесть Пашки, аж к сердцу прижал огромную, как лопата, ладонь, когда я вылил в ёмкость две бутылки и поставил на печь. — Доброе каберне… Из самого центрального гастронома! В кастрюлю⁈ Да ещё и огню предаёшь⁈ Це ж перевод добра, чистый перевод!

Я только усмехнулся, не отрываясь от дела. Вино лениво исходило паром, а я продолжал добавлять ингредиенты.

— Егор, перестань балакать, сядь на место и не позорь меня перед молодёжью, — строго осадила его супруга, Зоя Леопольдовна.

Сама она была из городских, «набоковских кровей», работала в библиотеке и всегда старалась держать марку интеллигентной дамы. Ей как раз-таки мои манипуляции с вином пришлись по душе.

— Та как ж не балакать, Зоя⁈ — Краснов аж присел на корточки у печи, продолжая комментировать мои действия. — Гвоздику-то зачем⁈ В маринад её надо, к огурцам!

— Спокойно, товарищ родственник, это по науке, — отозвался я, срезая ножом тонкую ароматную ленту цедры с дефицитного грузинского лимона, купленного на Кооперативном рынке.

Цедра нырнула в рубиновую глубь. За ней следом я отправил добрую горсть колотого сахара-рафинада.

Васька Татаринов сидел на табуретке в углу. Обычный пацан с городской окраины на всю эту кулинарную магию смотрел с благоговением. На его родной Дубинке вопросы с алкоголем решались куда прозаичнее: либо самогон из буряка, занюханный рукавом ватника, либо, если повезёт, чистый спирт.

Васька шумно сглотнул, во все глаза глядя, как я раскрываю бумажные пакетики из бакалеи и бросаю в вино палочки корицы. По комнате поплыл одуряюще тёплый дух.

«Херня какая-то…» — читал я в немом восторге Васьки. Но он явно мотал рецепт на ус, искренне уверенный, что именно так, с выподвертом, вся эта городская интеллигенция в лице Зои Леопольдовны и привыкла культурно напиваться.

— А это куда⁈ Стой, кому говорю! — Егор Лукич завыл, когда я достал главный козырь — припрятанную бутылку трёхзвёздочного коньяка.

Когда я щедрой рукой плеснул в горячее вино добрую четверть стакана «для крепости и букета», сосед застонал и зажмурился.

— Готово, — я снял кастрюлю тряпкой, не дав вину закипеть, и разлил парящий, тёмно-красный напиток по гранёным стаканам. — Прошу к столу. Оцените «горячее вино по-краснодарски».

Для Радченко, горячее вино чем-то необычным не было. Мама и баба Лиза тоже смаковали его со знанием дела, вспоминая довоенные времена и неторопливо перечисляя известные им рецепты. Оказалось, до войны в ресторанах «жжёное вино» было вполне обычным делом.

А вот Егор Лукич явно впервые попробовал этот «перевод добра». Осушил гранёный стакан всего в три глотка, словил укоризненный взгляд супруги и задумался, озадаченно разглядывая стенки уже пустой посуды.

— Як компот, — наконец выдал он. — А шо, вечерять не будемо?

Васька, изо всех сил подражая Краснову и стараясь казаться тертым жизнью мужиком, тоже быстро выхлебал свою порцию и изобразил на лице скептическое выражение. Мол, нас не удивишь.

Я изо всех сил старался скрыть улыбку и не смеяться в открытую над

— А хорошо, прямо душу греет, — заметила тётя Маша, аккуратно отпивая треть стакана и жмурясь от удовольствия.

— Нина, давай уже подавать на стол, — отреагировала бабушка на замечание Егора Лукича, поднимаясь со своего места.

— Ты гляди, Лукич, интеллигенция пьёт культурно, а забирает похлеще твоего первача, — подмигнул соседу захмелевший Васька.

Зоя Леопольдовна только вздохнула, а мама с бабой Лизой уже вовсю гремели тарелками, готовясь явить оголодавшему обществу праздничный ужин.

Егор Лукич с Зоей Леопольдовной пришли не с пустыми руками. Сосед с гордостью выставил на стол запотевшую миску с дрожащим, прозрачным холодцом, густо посыпанным чесноком, завёрнутую в полотенце трёхлитровую банку с бочковыми помидорами и огурцами. Всё это богатство, по замыслу Лукича, стратегически предназначалось «под водочку», которую он уже предвкушал, косясь на бутылку. Радченко принесли огромное блюдо с жареной кубанской рыбой — румяный сазан, обвалянный в муке.

Главным же украшением стола стал огромный гусь, которого баба Лиза запекла в печи. Птица исходила умопомрачительным запахом.

Тётя Маша, смущенно оправляя старенькую вязаную кофту, поставила на край стола большое эмалированное блюдо, укрытое чистой марлей. Под ней оказалась гора пышных пирогов с ливером и капустой. Они с Васькой жили бедно, на одну её скромную зарплату, и купить к празднику мясо или дефицитные консервы им было просто не на что. Но тётя Маша вложила в эти пироги всю душу: тесто у неё вышло воздушным, а ливерную начинку она щедро сдобрила жареным луком и чёрным перцем. Васька, чей взгляд от моего глинтвейна уже окончательно стал туманным, придвинул блюдо ближе к центру.

— О це дило! — одобрительно крякнул Егор Лукич, моментально оценив масштаб выпечки. — Пироги у тэбэ, Маша, як пух. Зоя, глянь, а ты всё переживала! Давай, Нина, мечи картошку, у меня от этих запахов уже в животе марш играют!

Бабушка с мамой засуетились, расставляя тарелки, и наш новогодний стол, собранный в складчину, в мгновение ока превратился в символ кубанского изобилия.

Пьяненький Васька, которого мой глинтвейн развез окончательно, первым начал исполнять застольные песни. К нему сразу подключилась баба Лиза. Она отставила в сторону блюдо с гусем, упёрла руки в бока и принялась тонко подтягивать Ваське. Ну и Егор Лукич, конечно, не выдержал и тоже начал «спывать» утробным басом, перехватив инициативу.

За столом полилась старинная, тягучая песня про казаков. Зоя Леопольдовна снисходительно улыбалась этой самодеятельности, но мешать мужу не стала. Мама Нина подкладывала Лукичу холодец, тётя Маша смущённо алела щеками, радуясь, что её пироги расходятся на ура, а я сидел, привалившись спиной к тёплому боку печки, и заворожённо смотрел на эту картину.

Хорошо как!

Увы, первое января было рабочим днём, пятницей. Как бы ни хотелось отдохнуть, всем с утра пораньше пришлось вставать и отправляться кому на учёбу, кому на работу.

* * *

* Зима 1953–1954 годов не была абсолютным температурным рекордом ХХ века в Краснодаре. Полностью замёрзло Азовское море и Черноморские порты.

Сезон 1934–1935 годов вошёл в историю экстремальному ночному пику холода. В январе 1935 года в Краснодаре был зафиксированабсолютный исторический минимум температуры — минус 36 °C. Таких лютых морозов в городе не фиксировали ни до, ни после. Метеорологические наблюдения в Краснодаре (тогда ещё Екатеринодаре) ведутся с1854 года.

Ещё из температурных рекордов Краснодара.

8 мая 2026 годав ходе аномальной весенней волны тепла метеорологи официально зарегистрировали+42,0 °C. Хотя бытовые и уличные термометры на солнце в летние пики (например, в июле или августе) нередко могут показывать +45 °C и даже выше+50 °C, официальные климатические рекорды фиксируются строго в тени внутри специальных метеорологических будок.

Самым жарким летним днем в Краснодаре за всю историю метеорологических наблюдений считается день вавгусте 1930 года,когда официальная температура в тени достигла+42,0 °C.

В январе1971года в городе была зафиксирована беспрецедентная «зимняя жара» в+20,8 °C, которая до сих пор остается абсолютным рекордом для января.

Лето 1972вошло в историю как одна из самых жестоких и катастрофических погодных аномалий XX века в СССР. Рекордные зной и засуха 1972 года коснулись не только Краснодара, над всей европейской частью Советского Союза (включая Кубань, Поволжье и Центральную Россию) установился гигантский, малоподвижный антициклон.

** Настоящий, масштабный и регулярный выпуск иллюстрированных новогодних открыток в СССР начался именно в1953 году. Издательство «Изогиз» (Государственное издательство изобразительного искусства) поставило производство на поток, привлекая лучших советских художников (например, Евгения Гундобина).

Глава 8

Помните, я говорил об аномально холодном декабре 1953 года. Забудьте.

Если до Нового года нам казалось, что хуже быть уже не может, то утро пятого февраля 1954 года объяснило, что Кубань к настоящим катаклизмам не готова.

Проснулся я от того, что кончик носа буквально заледенел. Одеяло возле рта покрылось хрустящей коркой инея. Наша печка, которую мы с Васькой с вечера набили дефицитным дубовым сухостоем под самую завязку, остыла. На стене, прямо над моим столом, термометр показывал плюс два. И это внутри жилой комнаты!

— Хадыжа, я сдох… Всё, амба, — послышался с дивана сиплый, едва различимый из-под горы тряпья голос Васьки.

Татаринов завернулся в одеяло, натянул сверху ватник, превратившись в настоящий кокон.

— Никуда не пойду. Пусть отчисляют.

Согласно графику на каникулах наша группа сегодня должна была колоть дрова для котельной техникума. Я с трудом заставил себя спустить ноги на пол. Ботинки за ночь задубели. Дрожа от холода, я вышел к бабе Лизе на кухню.

Та сноровисто растапливала печку, словно и не мёрзла вовсе.

Радио на кухне, включённое круглосуточно, хрипело и заикалось от статического электричества. Но сквозь эти помехи я расслышал:

'Сегодня ночью в Краснодаре зафиксирован абсолютный температурный минимум сезона — минус двадцать девять целых и восемь десятых градуса. В Белореченском районе — минус тридцать девять'.

При нашей стопроцентной кубанской влажности и порывах восточного ветра эти тридцать градусов ощущались как чистые сорок пять пониже нуля.

Накануне вечером я принёс от водовозки немного воды, но сейчас внутри ведра красовался монолитный прозрачный лёд. Стёкла окон обросли таким толстым слоем ледяных узоров, что пришлось

Мне бы тоже хотелось остаться дома, но пришлось поднимать Татаринова и собираться самому.

— Слышь, Валька, — пробормотал Васька, укутывая нос шарфом по самые глаза, когда мы наконец вывалились из дома в обжигающий тридцатиградусный мороз. — А повышенную стипендию мне за такой подвиг не дадут?

— Догонят и ещё раз дадут. Ерунду не придумывай и пошли быстрее, а то нам ещё через сугробы у Кооперативного рынка пробиваться, — поторопил я его.

До техникума мы не дошли — мы доплыли сквозь белое морозное марево, дыша через раз и пряча лица в воротники ватников. Пальцев на ногах я уже не чувствовал. Васька шёл рядом, негромко матерясь сквозь шерстяной шарф. Не имели мы, жители Кубани, подходящей для таких морозов обуви и одежды.

В вестибюле техникума стоял такой же густой пар, как и на улице. Народ хмурыми кучками толпился у входа. Но у доски объявлений нас встретил Гриша, староста группы, размахивая руками.

— Пацаны, ЧП! — закричал он, подбегая к нам.

— Да не ори ты, Шевченко. Что стряслось? — Васька с трудом стащил заиндевевший шарф с лица. — Нам Илья Петрович сказал дрова колоть и к топке таскать. Где инструмент?

— В том и дело, что колоть нечем! — продолжил Гриша. — Ночью склад обнесли. Не дрова украли — чурбаки эти дубовые сто лет кому сдались, они неподъёмные. Инструмент спёрли! Каптёрку котельной вскрыли начисто. Все колуны, все тяжёлые топоры и даже ломы — всё утащили!

Он оглянулся по сторонам и добавил ещё тише:

— Завхоз говорит, сто процентов зэки амнистированные. Топоры сейчас на чёрном рынке влёт уходят.

Мы с Васькой переглянулись. Без топоров на таком морозе три тонны мёрзлого кругляка — просто бесполезная куча древесины. А здание техникума уже начинало остывать.

— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как от тепла вестибюля пальцы на ногах начинает невыносимо, до слёз, ломить после мороза. — Руками эти дубы ломать?

— Максим Сергеевич в милицию звонит, да только толку… Отопление в главном корпусе вот-вот встанет.

Группа уже собралась вокруг нас. Вернее, мужская часть нашей группы: девушек на колку дров, понятное дело, не звали. Посмотрев на ребят, я понял, что выбора у нас нет.

— Парни, идём по домам, берём топоры или колуны и возвращаемся со своим инструментом, — принял я решение. — Дрова нужны. Шевченко, предупреди директора: мы за инструментами.

Васька после этих слов медленно сполз по обледенелой стене вестибюля.

— Хадыжа… — прошептал он. — Ну что за невезение!

Дорога обратно на Калинина превратилась в сплошное преодоление. Ветер сносил с ног, швыряя в лицо колючую ледяную крупу, и в этом белом крошеве очертания домов казались призрачными, размытыми. Из-за заносов нам пришлось сойти с заметённого тротуара и идти след в след прямо по укатанной до зеркального блеска трамвайной колее.

На углу Кооперативного рынка из морозного марева нам навстречу вышли трое. Нас они заметили сразу. Васька рядом со мной мгновенно напрягся — парень с Дубинки нутром почуял опасность.

Это были «бериевские выкормыши» — амнистированные уркаганы, заполонившие Краснодар ещё прошлым летом. Но сейчас от их былой блатной спеси, которой они щеголяли в тёплые августовские вечера, не осталось и следа. Выглядели они как побитые псы. Уехать из города они не могли — поезда стояли, заваленные снегом прямо в степи. Вот и выживали здесь, как умели.

Один из них, в натянутой по самые уши грязной кепке-малопорке, в куцем, явно с чужого плеча женском пальто, подпоясанном обрывком телефонного провода, сделал шаг вперёд. Его пальцы, сине-багровые от жестокого мороза, сжимали кусок ржавой арматуры.

Насчёт финки он, похоже, даже не думал: удержать гладкую костяную рукоять голыми руками на таком морозе было физически невозможно.

— Слышь, студенты… — прохрипел он.

Его зубы выбивали дробь, а из разбитых, потрескавшихся губ сочилась и тут же замерзала тёмная сукровица.

— Махорка есть? Или спички? Дай… подкурить… Сука, околеваем.

В его глазах не было прежней уголовной дерзости.

Васька молча полез в карман ватника, достал коробку спичек и протянул урке. Тот попытался схватить её, но окоченевшие, непослушные пальцы подвели — коробка выскользнула и упала в сугроб.

Бандит зарычал, опускаясь на колени и пытаясь выковырять спички из рыхлого снега.

— Рвём отсюда, Валя, — одними губами шепнул Татаринов, дёргая меня за рукав.

Мы прибавили шагу, почти побежали, оставляя позади троих замерзающих людей.

Генерал Мороз в эту пятницу сработал куда чище и беспощаднее любого уголовного розыска, загнав весь криминалитет по щелям и заставив его думать уже не о грабежах, а о том, как бы просто дожить до утра.

От рынка до нашей улицы Калинина мы практически бежали. Баба Лиза встретила нас в сенях, кутаясь в два шерстяных платка. Она как раз собиралась подбросить в печь дрова.

— Валик, ты чего это? — удивилась баба Лиза, глядя на нас, запыхавшихся и покрытых инеем.

— Бежали, баба Лиза. От уркаганов, — ответил я. — Мы сейчас у Кооперативного троих амнистированных встретили. Околевают. Пальцы синие, глаза бешеные. Ломанутся греться в первый попавшийся дом — и глазом не моргнут. Им терять нечего: либо в тепле под следствие сесть, либо прямо в сугробе замёрзнуть.

Я перевёл дыхание.

— Калитку днём тоже запирай. И никому дверь не открывай!

Васька, привалившись к тёплой печке, согласно кивнул:

— Валька прав, баб Лиз. Пацаны рассказывали, что уркаши вчера у одинокой старухи весь уголь из сарая выгребли, а саму в погребе заперли, чтоб не шумела. Хорошо, соседи утром услышали, откопали. Сейчас такое время: у кого огонь горит, тот и мишень.

Баба Лиза молча перекрестилась.

— Валя… — тем временем позвал меня Васька. — Ты же не думаешь прямо сейчас обратно тащиться? Мы только что у рынка от зэков ушли. Топор у нас прямо из рук выдернут вместе с пальцами.

— Батареи в корпусе лопнут, Вась, — со вздохом ответил я.

Васька, бурча себе под нос про то, что зря он пошёл в комсомольцы и теперь приходится проявлять сознательность, стал снова собираться в техникум.

Экстремальные холода начала февраля 1954 года перевели криминальный Краснодар едва ли не на осадное положение. Грабить случайных прохожих стало бессмысленно — никто в здравом уме не выходил из дома, а караулить жертву на таком ветру было невозможно.

Амнистированные с Дубинки и Пашковки сменили тактику. Вместо

Воровали уже не золото и хрусталь, а то, что в феврале 1954 года стоило куда дороже: тепло. Драповые пальто, полушубки, валенки, шапки. Продукты — окорока, сало, консервы. Всё, что можно было съесть, надеть на себя или обменять на дрова и уголь.

К середине февраля ледяной сибирский циклон наконец-то немного ослабил хватку. После тридцатиградусных морозов первой пятидневки, когда Краснодар буквально вымирал от стужи, установившиеся минус десять ощущались нами чуть ли не как тепло.

Жизнь в городе медленно возвращалась в привычную колею. Коммунальщики наконец-то зарыли чёрные траншеи, пустили воду, а урки у Кооперативного рынка больше не бросались на прохожих ради коробки спичек — попрятались обратно по дубиновским малинам.

Девятнадцатого февраля я, вернувшись из техникума, пообедал и привычно взялся читать за чаем «Советскую Кубань». Баба Лиза строго следила, чтобы газету выписывали вовремя: без краевых новостей и передовиц жизнь в доме считалась неполной.

На третьей странице, среди привычных рапортов об успехах, взгляд наткнулся на короткий, сухой текст. Указ Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав Украинской ССР. Подписи: Ворошилов, Пегов. Официальная формулировка гласила что-то об «общности экономики, территориальной близости и тесных хозяйственных и культурных связях».

— Валя, ты чего застыл? Пей, пока горячий, — окликнула меня мама.

Мама и бабушка обыденно занимались домашними делами. Для них, как и для миллионов советских людей в 1954 году, эта заметка в «Советской Кубани» была чистой формальностью, не стоящей долгого обсуждения. Ну переподчинили полуостров из Москвы Киеву — и что с того? Какая разница, в состав какой республики великого и нерушимого Союза входит Крым? Всё ведь вокруг общее, всё советское: от Краснодара до Севастополя — одна огромная страна.

И только у меня, попаданца из двадцать первого века, внутри всё похолодело куда сильнее, чем во время недавней февральской метели. Я один понимал, что прямо сейчас Хрущёв закладывает под будущее страны мину, которая рванёт через шестьдесят лет. А мои родные продолжали пить чай, искренне радуясь, что на улице наконец-то потеплело до минус десяти.

Честно говоря, я думал, что хрущёвский указ пройдёт незамеченным для основной массы населения. Но Кубань — регион особый, здесь до Крыма рукой подать.

Уже на следующий день в трамваях и очередях в магазинах только это и обсуждали. К моему удивлению, официальная партийная формулировка про «общность экономики» кубанских обывателей совершенно не убедила. Народ ворчал открыто, не особо таясь и не стесняясь в выражениях.

— За какие такие заслуги Хрущ хохлам Крым отдал⁈ — возмущался у нас в группе Фёдор Бондаренко. — Наш же, русский, кровью политый!

Гриша тоже поддержал комсорга группы.

— Нашли, понимаешь, подарок к трёхсотлетию воссоединения Украины с Россией.* Отрезали кусок мяса от живого тела!

— Зачем Хрущёв это сделал? Хохлы его там, в Киеве, подпоитили, что ли? Чистый бред ведь, — удивлялся Васька.

Я смотрел на Ваську и молчал. Знал, что через шестьдесят с лишним лет этот «чистый бред» обернётся трагедией, кровью и разрывом… Но, увы, изменить ничего нельзя.

С этой тяжестью на душе я и встречал приход весны.

К началу марта сибирский антициклон отступил, и на Кубань хлынуло долгожданное тепло. Вот только вместе с весной в Краснодар пришла новая напасть.

Колоссальные массы снега, скопившиеся в городе за три месяца, начали стремительно таять. Город затопило. Наша улица Калинина поплыла первой, но настоящая катастрофа разыгралась в самом центре. Главная улица Сталина буквально утонула в воде. Огромные сугробы выше человеческого роста, которые коммунальщики так и не успели вывезти, превратились в грязные бурлящие потоки. Вода заливала подвалы, пешеходы перебирались через перекрёстки по наспех сколоченным деревянным мосткам. Транспорт в городе снова встал — уже по другой причине.

— Не понос, так золотуха, — ругался я, глядя на это очередное стихийное бедствие.

Слова про понос оказались пророческими. Если центр города просто тонул в талой воде, то частный сектор на Калинина утопал в… нечистотах. В буквальном смысле.

Дворовые выгребные ямы, которые три месяца простояли намертво замёрзшими, теперь за считанные часы переполнились грунтовыми водами. Вся эта зловонная масса поднялась наружу. По нашему двору, огибая крыльцо, весело зажурчали коричневые ручьи с таким густым, непередаваемым амбре, от которого не спасал даже чистый весенний ветер.

— Валька, глянь, у Дарьи Кузьминичны скворечник на бок лёг! — привлёк моё внимание Васька. — Сейчас точно уплывёт к чертям собачьим!

Я высунулся во двор. Деревянная туалетная будка соседки, подмытая бурлящим потоком, действительно накренилась. Наш туалет пока держался, но вода в яме уже стояла вровень с полом. Для Краснодара всё это грозило обернуться эпидемией дизентерии или чего похуже. Если эта жижа попадёт в колодцы, откуда половина улицы берёт воду, — пиши пропало.

В этот момент скрипнула калитка, и во двор, осторожно ступая по настилу из мокрых горбылей, вошла мама. Она возвращалась из школы. Пальто по самый подол было облеплено грязной ледяной кашей.

— Господи, ну и жижа… В центре всё разлилось по колено, трамваи стоят, — проговорила она, стягивая тяжёлые, раскисшие боты.

Под ними показались мокрые коричневые хлопчатобумажные чулки. Пройдя в комнату, мама за шторкой сняла их. Бабушка всплеснула руками и погнала меня греть воду. Ноги у мамы были аж синие — до такой степени они промёрзли.

В понедельник техникум встретил нас запахами хлора и спирта. Прямо в вестибюле, перегородив проход к гардеробу, стояли два канцелярских стола. За ними восседала строгая тётка в наглухо застёгнутом белом халате, поверх которого была натянута красная повязка сандружинницы, а рядом, на табурете, дымил огромный медицинский бикс.

— Так, стоять! Без отметки в коридор не пущу! — зычно крикнула она, заметив нас с Васькой. — Снимаем ватники, рубахи задираем. Получаем противотифозную!

Татаринов зароптал, возмущаясь, как он не согласен с этим. Я же молча стал выполнять приказ, поскольку был в курсе, что нас ждёт вакцинация. Мама в школе уже получила такой укол и пролежала весь вечер с температурой под сорок. Советский укол под лопатку — комплексную вакцину против брюшного тифа и паратифов — народ люто не любил. После этой процедуры спину ломило, а к вечеру поднималась температура. Но куда деваться?

— Давай, не дрейфь, первый пошёл, — толкнул я Ваську в спину.

— Хадыжа, сука ты комсомольская, — прошипел Васька,

Советская санэпидемстанция в возникшей в городе ситуации сработала чётко. Помимо вакцинации проводили массовую дезинфекцию. Студентов мединститута мобилизовали и отправили по дворам частного сектора засыпать выгребные ямы хлоркой. К нам тоже приходили. Баба Лиза описала их спецодежду: резиновые плащи, резиновые сапоги и перчатки. Кинули в сортир пару лопат хлорки и двинулись дальше.

Вода в Краснодаре в эти недели приобрела жуткий запах хлора. Кроме того, пить её без кипячения запрещалось под угрозой штрафа. Раньше человек мог подойти к ближайшей колонке и напиться из неё, теперь же подобное действие запрещалось.

Ладно вода со вкусом хлорки, но всех жителей города в обязательном порядке заставляли принимать горькие таблетки — акрихин или бигумаль. Огромные лужи и подтопления после суровой зимы создавали идеальные условия для размножения малярийных комаров. Приходилось глотать эту гадость в качестве профилактики.

Я морщился, давился, смывая горечь с языка хлорированной водой, а из висевшего над столом чёрного раструба радио в это время бодро рапортовали совсем о других, куда более масштабных делах.

Страна снова резко меняла курс. Никита Хрущёв официально объявил об освоении Целины. По всей стране началась массовая мобилизация молодёжи.

Краснодарский вокзал этой весной снова оказался переполнен до отказа. Но теперь это были не амнистированные уголовники. Вокзальные пути бурлили совершенно иной — молодой и яростной — энергией добровольцев-комсомольцев. Повсюду развевались красные знамёна, звучали бодрые песни.

На комсомольском собрании нашего курса страсти тоже кипели нешуточные. Фёдор Бондаренко и Люба Задорожная буквально сорвали голоса, пламенно призывая ребят записываться в добровольцы.

— Товарищи! — Люба яростно стучала ладонью по трибуне. — Родина требует хлеба! Партия бросает вызов ковыльным степям, и мы, кубанские комсомольцы, не имеем права отсиживаться в тылу, когда эшелоны идут на восток! Надо ехать на Целину!

Аудитория воодушевлённо зашумела. Васька Татаринов рядом со мной аж подался вперёд, и в его глазах загорелся тот самый опасный романтический огонёк. Сбежать в бескрайний Казахстан казалось ему великим подвигом.

Мне, как комсоргу курса, от этих призывов поплохело. Я прекрасно знал, чем обернётся эта хрущёвская целинная эпопея: колоссальными тратами, эрозией почв, пыльными бурями и тоннами сгнившего под открытым небом зерна, которое просто не успеют вывезти. Но главное — я не мог позволить этим молодым дурачкам разбежаться по палаточным городкам. Нам нужно было доучиться.

Пришлось на ходу придумывать железобетонные, истинно советские поводы, чтобы удержать ребят в Краснодаре.

— Спокойно, комсомольцы, — я поднялся со своего места. — Порыв Любы понятен, и мы его горячо одобряем. Но давайте включим холодный разум. Стране на Целине нужны трактористы, комбайнеры и строители. А мы кто? Второкурсники химико-технологического, будущие специалисты по аналитической химии. Прямо сейчас на кубанских заводах, обеспечивающих Целину удобрениями и горюче-смазочными материалами, жесточайший дефицит лаборантов. Если мы бросим учебу и уедем махать лопатами, кто будет делать экспресс-анализы нефтепродуктов для тех самых целинных тракторов? Сорвать аналитический контроль на производстве — это прямой саботаж государственной важности. Наш фронт сейчас — здесь, за лабораторными столами!

Васька после моих слов заметно приуныл. Мой аргумент про «саботаж» и «нефтепродукты» подействовал на группу отрезвляюще. Любочка досадливо прикусила губу — крыть государственную необходимость химического контроля было нечем. Курс я отстоял.

Между тем весна 1954 года на Кубани закрутилась по-настоящему бурно. После затяжных, тяжёлых мартовских дождей, которые окончательно превратили неасфальтированные участки улиц в непролазную грязь, в апреле в городе резко бабахнуло лето.

Климатические качели этого сумасшедшего года снова удивили всех. Буквально за пару дней в апреле воздух в Краснодаре прогрелся до невероятных плюс двадцати пяти градусов. Зацвели абрикосы. Мы прямо из тяжёлых зимних пальто резко перепрыгнули в лёгкие ситцевые рубашки и платья.

Город отмывался от зимней копоти, звенел гитарами на улицах и вовсю дышал молодой, бесшабашной энергией. Суровая зима пятьдесят четвёртого осталась позади.

* * *

*Формальный повод для передачи Крыма — это300-летиеПереяславской рады (1654–1954).

Глава 9

Снова сессия, снова лето, на которое у меня огромные планы. Избежать производственной практики не получится. К тому же в этом году мне придётся работать уже полный рабочий день — все восемь часов. И тем не менее глобальную перестройку дома я начал, предварительно оговорив с дядей Гришей условия. Он найдет для меня и работников, и стройматериалы.

Сам я могу осуществлять лишь «общее руководство» стройкой, и для этого вполне хватит того, что вечером, после практики, я буду проверять выполненный фронт работ.

Распределение на летнюю практику проходило в лаборантской, где Антонина Васильевна лично зачитывала фамилии из списка. Я стоял у окна и благодушно ждал, когда назовут мою. Насчёт себя я был абсолютно спокоен. Прошлым летом я отлично зарекомендовал себя на ЗИПе — сначала в гальванике, потом в Центральной заводской лаборатории. Директор нашего техникума искренне уважал меня за рацпредложения и успеваемость, так что я на сто процентов рассчитывал, что руководство снова направит меня в уже знакомое место.

— Так, Жериков, — Антонина Васильевна оторвала взгляд от ведомости. — На ЗИП этим летом ты не идёшь. Дирекция завода прислала отказ: у них химлаборатория полностью укомплектована штатными сотрудниками под оборонный заказ, практикантов в этот раз брать некуда.

Я аж опешил, растеряв всю свою уверенность. Как это — не берут на ЗИП?

— Но не переживай, — успокоила преподавательница, заметив моё вытянувшееся лицо. — Максим Сергеевич лично похлопотал перед своими знакомыми в министерстве и на местах. Директор техникума считает, что такие кадры не должны простаивать. Жерикова и Татаринова направляем на «Краснолит». В Центральную заводскую лабораторию, к металлургам, на четыре недели.

— На «Краснолит»? — переспросил я с недоумением.

В голове завертелись шестерёнки. Мы с мамой и бабушкой жили в Краснодаре всего три года, и этот город в реалиях пятидесятых я всё ещё знал лишь фрагментами. Из времён своей «прошлой» молодости я помнил названия ключевых краснодарских предприятий, но вот топоним «Краснолит» вообще не вызывал в памяти никаких ассоциаций. Где это? На другом конце города?

— Слышь, Валь, ты чего задумался? — Васька Татаринов несильно пихнул меня локтем в бок, сияя как начищенный самовар. — Это ж прямо на нашей улице Калинина! Там ходу от твоей хаты всего пару кварталов, угол Фрунзе. На трамвай тратиться не надо! Максиму Сергеевичу в ноги поклониться надо за такое кучерявое место!

Калинина и Фрунзе… И тут в моей голове наконец-то щёлкнуло, да так громко, что я едва не выругался вслух от удивления.

Передо мной словно наяву встали призраки будущего. «Тензоприбор» был не просто заводом, а настоящей легендой советского точного приборостроения. Там будут делать сложнейшие тензорезисторы, весоизмерительные системы для космоса и тяжёлой промышленности, а его специалисты будут цениться на вес золота.

И тут же, следом за триумфом развитого социализма, перед глазами прокрутилась кинолента лихих девяностых. Этот чугунолитейный и приборостроительный завод, переживший революцию, фашистскую оккупацию и хрущёвские реформы, пойдёт на дно в пучине дикого капитализма.

Его огромные цеха за бесценок приватизируют, и в конце концов не останется ровным счётом ничего. Территорию просто порежут на куски, станки сдадут на металлолом, а на месте завода раскинется строительный рынок, заваленный китайским пластиком и прочим барахлом.

— Эй, Жериков, заснул, чи шо? — Васька снова дёрнул меня за рукав. — Антонина Васильевна направление выдаёт, забирай. Июль на Калинина отпашем, зато весь август гулять будем!

С трудом сбросив с себя наваждение из будущего, я протянул руку и взял бумагу со штампом техникума.

— Не заснул, — ответил я, убирая направление в карман. — Завод хороший, перспективный.

Для меня ничего нового и необычного в получении пропуска в первый день на заводе не было. Это Васька словно турист разглядывал всё с неподдельным интересом. Получив временные пропуска мы нашли лабораторию и представились своей начальнице Ольге Ивановне.

— Орлы Максима Сергеевича, прибыли? — встретила нас заведующая ЦЗЛ. — Я Антонине Васильевне обещала, что спуску вам не дам. Металлургический анализ — это вам не пробирки в техникуме греть. У нас литейный цех горит по плану, третья пятилетка на носу, а чугун идёт с избытком серы. Будете вдвоём на экспресс-анализе сидеть. Накосячите с титрованием — вся смена весового цеха пойдёт в брак. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ заведующая, — бодро отозвался я.

Васька же явно оробел и заворожённо разглядывал длинные ряды лабораторных столов. Я же смотрел на эти допотопные по меркам двадцать первого века весы с гирьками, на громоздкие вытяжные шкафы и никакого пиетета не испытывал.

— Жериков, бери хронометр и дуй к разливочному ковшу, — прервала мои мысли начальница, протягивая металлический стакан для пробы. — Возьмёшь жидкий чугун из третьей плавки. И не дай бог тебе его остудить раньше времени. Бегом!

Двадцать четыре рабочих дня практики начались.

Литейный цех «Краснолита» ошеломил и меня, и Ваську. Под потолком медленно плыл огромный разливочный ковш, ведомый мостовым краном. Вокруг него суетились рабочие в специальных костюмах и защитных очках. Температура возле третьей плавки стояла запредельная — у меня тут же зачесалась кожа на лице, и я разом вспотел.

— Эй, студенты! Под ноги смотрите! — рявкнул на нас пожилой мастер, перекрикивая гул печи. — Куда с ложкой прёте⁈

— Нам пробу! Из третьей плавки! На экспресс-анализ! — проорал я в ответ, стараясь казаться уверенным.

Попутно я вспоминал то, что нам говорили на занятиях. Главное — не совать холодный стакан в жидкий металл. Перехватив длинную ручку пробоотборника, я осторожно поднёс стакан к чугуну и задержал его в паре сантиметров над поверхностью.

— Ты чего ждёшь, Валёк⁈ Зачерпывай! — поторопил меня Татаринов, прикрывая лицо брезентовой рукавицей.

— Ша, Вася, не суетись. Прогреть надо, — процедил я сквозь зубы.

Сталь стакана начала быстро наливаться малиновым цветом. Поймав момент, я резким движением погрузил ложку в жидкий чугун, зачерпнул металл и потянул обратно. Хронометр на руке Васьки щёлкнул — пошёл отсчёт секунд. Нам нужно было донести эту маленькую доменную печь до лабораторных изложниц, пока металл не схватился мёртвой коркой, превратившись в бесполезный кусок брака.

Уже в лаборатории Васька, обливаясь потом возле вытяжного шкафа, начал крутить кран стеклянной бюретки. В колбу под ним по каплям падал раствор йода.

— Валь, глянь, синеет, — сиплым от духоты голосом сообщил он. — Записывай расход. Так… семь с половиной кубиков.

Узнав, куда нас направят, я не поленился законспектировать кое-что из тома «Технический анализ металлов», который нашёл в библиотеке техникума. Там, в приложении, была готовая шпаргалка — переводная таблица, позволявшая определить процентное содержание примесей по расходу реактива.

Семь с половиной кубиков йода на пятиграммовую навеску — это очень много. Это целых ноль целых восемь сотых процента серы! Даже для неприхотливого серого чугуна марки СЧ-18, из которого «Краснолит» сейчас отливал тяжёлые детали весов, норма была жёсткой — не больше трёх сотых процента. Превышение почти в три раза. Если в металле столько серы, это не чугун, это труха.

— Вась, погоди, — не поверил я и решил посмотреть сам. — Ты навеску ровно пять граммов взял? Гирьки на весах не перепутал?

— Обижаешь. Сам же видел, по стрелке выставлял, — буркнул Васька, вытирая лоб рукавом. — А что не так-то?

— Всё не так, — ответил я. — Эта плавка — сплошной брак. Пойдёт такая отливка под пресс или на обработку резанием — и лопнет к чертям собачьим. Литейщики в печь какое-то дерьмо вместо нормального кокса засыпали, серу нагнали.

Обсудить дальше качество чугуна мы не успели. Дверь лаборатории с грохотом отворилась. На пороге появился тот самый мастер из цеха.

— Ну что, студенты? — громко, с напускной весёлостью спросил он, косясь на начальницу лаборатории, которая заполняла бумаги в дальнем углу. — Готов экспресс? Мои орлы ковш держать устали, разливать надо. Пишите в журнале «норма» — и по рукам.

Судя по хитрой морде мастера, он прекрасно знал, что засыпал в топку. И сейчас пришёл давить на пацанов-практикантов, чтобы они прикрыли ему задницу.

Опершись ладонями о наш стол, он навис над журналом.

— Чего замерли, гвардия? — заговорил он тише. — Пиши: сера — ноль-ноль-два. И подпись ставь. Мне металл разливать надо, формы остывают. Из-за вас, сопляков, план цеха полетит — я вам уши-то пообрываю. Оформлю срыв практики по вине студентов, и полетите из своего техникума со свистом. Поняли?

Васька Татаринов рядом подобрался. На его скулах заиграли желваки, а кулаки под столом сжались так, что побелели костяшки. Выходец из Дубинки таких «наездов» на себя терпеть не мог. Да и трусом он не был. Правда, сейчас против него стоял целый мастер цеха, заслуженный производственник. Против такого авторитета у Васьки просто не находилось слов, и от этого бессилия он только тяжело дышал, переводя злой взгляд с замасленной кепки мастера на бюретку.

Ваську я слегка похлопал по спине, давая другу знак сдать назад, и кашлянул, стараясь, чтобы звук получился максимально громким.

— Кхм-кхм! Ольга Ивановна! — позвал я, не оборачиваясь к мастеру. — Тут у нас по третьей плавке казус выходит. Посмотрите? Нам, как практикантам, опыта не хватает, боимся ошибиться в журнале.

Мастер аж поперхнулся и недовольно зыркнул на меня. Он-то думал провернуть всё по-тихому, пока начальница лаборатории занята. Естественно, заведующая подошла, близоруко прищурилась на журнал, а затем перевела взгляд на мастера цеха.

— Что тут у тебя, Жериков? И почему товарищ Прохоров командует в моей лаборатории? — поинтересовалась она.

— Вот, Ольга Ивановна, — я ткнул пальцем в расчёты. — Расход йода — семь с половиной кубиков. По таблице Алексеева выходит ноль целых восемь сотых процента серы. Василий навеску делал, ровно пять граммов. На брак похоже. А товарищ мастер говорит, чтобы мы ноль-ноль-два писали. Под его ответственность.

— Ах ты, щенок! — Прохоров побагровел на глазах. — Ты кого в блудняк вводишь⁈ Да твоя таблица… Да вы считать не умеете, академики хреновы! Ольга Ивановна, не слушай ты этих недоучек! У меня ковш стоит! Если металл закозлится, директор с меня три шкуры спустит, а я — с тебя! Списывай брак на угар, пиши норму!

Атмосфера в лаборатории накалилась. Ольга Ивановна поправила очки, и по её лицу было видно: она прекрасно понимает, что Прохоров врёт. Но и ссориться с начальником литейки, у которого за спиной план завода, ей тоже не улыбалось. Васька рядом со мной шумно выдохнул сквозь зубы, готовый в любую секунду сорваться на крик, отстаивая нашу правоту.

— Ольга Ивановна, давай бумагу, я сам черкану, — Прохоров потянулся к столу, пытаясь перехватить инициативу. — Нечего тут сопли жевать. План горит!

— А ну хорош пальцы веером крутить, дядя! — всё же не выдержал Васька.

Татаринов стоял, тяжело дыша. Лицо бледное, глаза бешеные, дубинские.

— Ты на кого тут пасть разинул, товарищ мастер⁈ — Басурман пошёл в лобовую. — Нас сюда по направлению техникума прислали! А ты нам что лепишь? Туфту в журнал загонять? Подлог на себя брать? Не, дядя, ты нас на понт не возьмёшь!

Прохоров от такой наглости натурально опешил. Времена менялись, и старые методы давления по принципу «я начальник — ты дурак» на глазах давали осечку.

Ольга Ивановна, напротив, с уважением посмотрела на Ваську. Мысленно я тоже поаплодировал ему. Ну надо же, Вася! Ай да дубинский комсомолец!

— Ты… ты как разговариваешь со старшими, щенок! — наконец выдавил из себя Прохоров, но былая спесь из него уже испарилась. — Да я тебя…

— Что «я тебя»? — вмешался уже и я. — Василий прав, товарищ Прохоров. Мы комсомольцы, вы коммунист. Если есть сомнения в анализе — давайте вызовем дежурного инженера или парторга завода. Пусть они рассудят, у кого тут угар, а у кого кокс левый. Что скажете?

Мастер сплюнул и выскочил из лаборатории ни с чем. Мы свою правоту отстояли, но как-то не очень хорошо началась наша практика. Прохоров затаил на нас лютую обиду. Нас не выгнали только потому, что Ольга Ивановна подтвердила: экспресс-анализ точный, сера зашкаливает. Плавку пришлось придержать, но цех из-за нас потерял премию.

Ольга Ивановна больше давать нам подобных ответственных заданий не стала и посадила приводить в порядок журналы. Так и провозились с ними весь день. Вернее, весь день провозился я. У Васьки рабочий день был короче на два часа, и он, спихнув на меня оставшиеся журналы, поспешил сбежать домой.

Ваську я застал сидящим на перевёрнутых ящиках, обложившимся библиотечными книгами. Зрелище поразило меня до глубины души. Чтобы Татаринов добровольно сел заниматься без моего напутствующего пинка? Похоже, ситуация в литейном цехе действительно задела его за живое. Хмурый Васька листал засаленный том технического анализа.

— Херово, Валя, — констатировал он, захлопывая учебник металлургии. — Книга пишет: если сера пошла в чугун из левого кокса, то всё, приплыли. Только сливать в чушки и заново переплавлять с чистым ломом. А это угар металла, срыв плана. Нас Прохоров до конца месяца сгноит. И ведь, падла, ещё сделает вид, будто мы сами во всём виноваты.

Я ничего не ответил. На площадку перед пристройкой как раз вышли двое строителей.

Погром во дворе был ещё тот. С начала лета я развёл бурную деятельность. Наш дом когда-то давно поделили между двумя хозяевами. Стены были толстыми, но планировка — совершенно нерациональной. Половину полезной площади занимали огромная деревянная веранда и тёмные, бестолковые сени. Жить так дальше я не собирался.

Вместо старой веранды строители должны были возвести полноценную комнату. А для этого им пришлось достраивать фундамент к дому, снимать часть крыши и разбирать деревянный настил.

Стройка в эти времена была делом непростым. Из-за дефицита большинства материалов рабочие крутились как могли. Вот и сейчас Корней Игнатович плеснул воды в бочку, где белели куски обычной негашёной извести-кипелки. Известь начала реагировать с водой, зашипела и забурлила.

— Жарко идёт, — заметил Васька, задумчиво глядя на поднимавшийся пар. — Известь… Валя, известь — это же оксид кальция. Помнишь, мы в читалке смотрели таблицу сродства элементов?

— Ну, кальций. И чего? Там чугун варят, а не хату белят, — не понял я, к чему он клонит.

Васька вдруг подскочил на месте и судорожно стал листать учебник.

— Кальций, Хадыжа! Кальций связывает серу намертво! — Он ткнул пальцем в одну из страниц. — Смотри сюда. Если в ковш с этим поганым, сернистым чугуном Прохорова бахнуть порцию измельчённой извести, кальций отнимет серу у железа. Прямо в ковше! Образуется сульфид кальция. Он лёгкий, в металле не растворяется. Весь всплывёт наверх, в шлак!

— Всплывёт?.. — И тут до меня наконец начало доходить. — Металл прямо в ковше очистится! Ну ты и голова, будущий профессор Татаринов!

— Именно! Сгрести шлак сверху — и чугун будет чистый, — победно хлопнул меня Васька по плечу. — В учебнике об этом написано мельком, как о лабораторных опытах, потому

— Пошли, — усмехнулся я. — Будем рассчитывать расход извести на тонну жидкого металла.

Прикинули мы, конечно, очень примерно. Получалось, что одного ведра будет мало — нужно не меньше двух. И то смотря какого размера эти вёдра. Но сама идея казалась рабочей, и с ней мы на следующий день поспешили прямо в литейный цех.

Мастер заприметил нас издалека и тут же насупился. Уж не знаю, что он там себе надумал, но я не дал ему и слова сказать.

— Товарищ Прохоров, мы по делу, — перебил я, протягивая тетрадный лист. — Вот. Расчёт внепечной десульфурации для ковша на три тонны.

Мастер нахмурился, взял листок и близоруко отодвинул его от глаз.

— Чего? Вне… чего? Это на каком языке?

— На химическом, — тут же встрял Васька. — Если в ковш перед разливкой бахнуть извести-кипелки — у вас же на складе шихты стопроцентно что-нибудь известковое лежит, — мы посчитали: надо всего пару-тройку вёдер мелко толчённой извести. Кальций свяжет серу, она вся в шлак уйдёт. Сверху лопатами сгребёте — и чугун пойдёт чистый, по ГОСТу. Плавку спасём, дядь Миш. Попробуем? Под нашу ответственность.

Прохоров перевёл взгляд с формул на нас, потом на ковш. В его глазах боролись спесь старого производственника и отчаянное желание выкрутиться перед директором. Риск был огромный, но перспектива слить металл в брак пугала сильнее.

— Три ведра, говорите?.. Ну, черти… Была не была! Гони к заму по снабжению, Татаринов, я записку черкану! Если испортим — лично запорю!

Эксперимент удался на славу. Когда в ковш бабахнули белую порошкообразную массу, металл забурлил, выплёвывая густые хлопья шлака. Литейщики лихо счищали его длинными скребками. Экспресс-анализ показал ноль целых три сотых процента серы. Идеальная норма. Прохоров, сияющий как начищенный медный таз, лично прибежал в лабораторию и чуть не задушил нас с Васькой в объятиях, оставив на наших халатах чёрные угольные отпечатки.

В этот день Васька досидел со мной до конца рабочего дня. После смены, когда гудок завода возвестил об её окончании, мы вместе вышли с территории и обнаружили, что мастер подкарауливает нас у проходной. Оглядевшись по сторонам, он заговорщицки подмигнул и похлопал по тяжёлому карману пиджака, где отчётливо угадывался силуэт бутылки.

— Ну что, орлы, — Прохоров широко улыбнулся. — Спасли цех. Пошли за гаражи, тут у меня и огурчик кум привёз, и сальцо. Обмоем это дело по-нашему, по-рабочему! От чистого сердца зову, не обижайте старого.

Васька было загорелся — пацану с Дубинки польстило внимание авторитетного мастера, — но тут же испуганно покосился на меня.

Я мысленно чертыхнулся. Понятно, что от «сердечного» предложения отказаться было сродни объявлению войны. Сказать «мы не пьём» — обидится, решит, что брезгуем рабочим классом. Сказать «нам нельзя» — засмеёт, назовёт маменькиными сынками. Нужно было бить его же оружием — семейным долгом, который в рабочей среде уважали свято.

Вздохнув и сделав максимально сокрушённое лицо, я приобнял Прохорова за плечо:

— Михаил Иваныч, дорогой ты наш человек! Спасибо огромное, аж душа радуется. От всей души бы с тобой посидели, но пойми правильно — никак я сегодня не могу.

Мастер удивлённо вскинул брови.

— Это ещё почему? Мамка отругает?

— Да если бы, — я невесело усмехнулся. — Отца-то у меня с тридцать седьмого года нет — в могиле он, туберкулёз скосил. Брат старший служит, а я дома один за мужика остался. Дом перестраиваю. Рабочие фундамент только залили. За ними глаз да глаз нужен.

Прохоров мгновенно изменился в лице. На безотцовщину, которая сама тащит на себе дом и женщин, в послевоенные годы смотрели с особым чувством.

— Да… Дела-а. Молодец, Валентин. Правильно мыслишь, по-нашему. Дом — это святое, тем более раз сам за хозяина. С бабами на стройке порядка не будет, тут мужская рука нужна.

Он повернулся к притихшему Ваське.

— А ты чего, Татаринов? Тоже на стройку?

— Так я Вальке помогать вызвался! — тут же сориентировался Васька. — Мы ж друзья.

— Ну, добро, гвардия, — Прохоров уважительно кивнул и спрятал руку обратно в карман с бутылкой. — Бегите до хаты, хозяева. Дело прежде всего. Поляну мы ещё накроем — как премию за июль дадут, так официально, чин по чину, в выходной день и сядем. Ступайте!

Глава 10

Стройка у меня на самом деле получилась масштабная. Как обычно, одно потянуло за собой другое. Хорошо, что деньги на эти преобразования имелись, да и у мамы тоже, потому возражать она не стала, выдав сразу три тысячи. Правда, я собирался компенсировать большую часть её затрат, по-тихому доплатив за стройматериалы дяде Грише.

В качестве официальной легенды для всяких любопытных и милиции мы утвердили на роль «благодетеля» моего старшего брата Павла. Мол, это он присылает весомые денежные переводы на обустройство мамы и бабушки.

С мастерами мне тоже помог дядя Гриша, сосватав пашковских казаков. Корней Игнатович и двое его сыновей-близнецов взялись за дело с энтузиазмом. Мол, такие они умельцы, что никакие чертежи им не требуются. Ну, мне же лучше — я тоже не архитектор.

— Значит так, Игнатович, — объяснял я, чертя палкой на притоптанной земле двора. — Веранду эту деревянную сносим к чертям. Вместо неё заливаем прочный бутовый фундамент и выводим капитальные стены из кирпича, расширяя жилую зону. А вот эти старые сени… Их мы пока оставим как маленькую комнату под кладовую. Вход будет у нас вот тут.

Казаки понимающе покивали насчёт кладовки. Истинного предназначения этой «кладовки» я озвучивать не стал. Как человек из будущего, я знал, что пройдёт десяток лет, в Краснодаре начнут массово прокладывать центральную канализацию и водопровод, и эти бывшие сени превратятся в тёплую ванную комнату с настоящим унитазом. Главное — всё сейчас предусмотреть.

Каждое утро над забором из штакетника, разделявшим наши дворы, появлялась голова соседки — Дарьи Кузьминичны. Женщина она была, в общем-то, неплохая, не злая, но сплетница и любила совать свой нос во все щели.

Первую неделю она только присматривалась. Материалы тогда лишь завозили, и ещё не было понятно, насколько грандиозные преобразования я затеял. Но когда рабочие стали снимать крышу с веранды, соседка утерпеть не смогла.

—

— Какое там, Кузьминична, — улыбнулся я, изображая радушие. — Пашка помочь решил! Сам-то он там на государственном пайке, жильё тоже в гарнизоне. Им с женой тратить особенно некуда, вот он маме и шлёт.

— Настоящий офицер, опора материнская! — закивала соседка.

Но я не был уверен, что она мне поверила. Пока Дарья Кузьминична разносила по всей Калинина новость, я шепнул своему строителю:

— Слышь, Игнатович… Ты между нашими участками старый забор сними. Поставь мне там прочный, высокий щитовой забор из хорошей доски. Выше человеческого роста. Чтобы, значит, куры соседские к нам не перелетали.

Казак понимающе ухмыльнулся в усы, глянул на забор и подмигнул мне:

— Сделаем, хозяин. Отсечём Кузьминичну от оперативного простора, чтоб глазами по твоим углам не шарила.

Контролировать этот трудовой десант мне удавалось только урывками — поздними вечерами при свете керосинового фонаря да ранним утром, пока заводской гудок не позвал на смену. Казаки вкалывали на совесть, они даже поселись у нас, поставили временную халабуду возле сарая, но хозяйский глаз всё равно требовался.Пока шла практика много времени стройке я посвятить не мог.

С мастером в литейке отношения у нас наладились, но ничего по-настоящему интересного больше не происходило. Ровно до того момента, как на завод привезли новый кокс.

Исследование донецкого кокса оказалось делом куда более грязным, чем экспресс-анализ жидкого чугуна. Мелкая угольная взвесь оседала на наших белых халатах, превращая нас из лаборантов в заправских кочегаров.

Метод входного контроля кокса на серу в этом времени — точнее, по здешнему ГОСТу 1954 года, — именовался методом Эшка. Требовалось смешать угольную пудру с окисью магния и содой, а затем прокалить эту смесь в муфельной печи при температуре под девятьсот градусов. Сера должна была перейти в сульфаты, которые мы затем осаждали хлористым барием и взвешивали получившийся белый осадок. Работа долгая, ювелирная и требующая адского терпения.

Ольга Ивановна, конечно, внимательно наблюдала за нашими действиями, одобрительно кивала, иногда выдавал скупую похвалу. Когда к концу смены на фильтровальной бумаге проступил чистый тяжёлый осадок бариевой соли, я быстро сделал расчёт прямо на полях журнала.

— Ноль целых сорок пять сотых процента, — вынес вердикт, показывая цифры заведующей. — Кокс отличный. Сера в пределах нормы, литейка может работать спокойно. Ковш известью глушить не придётся.

Начальница перепроверила мои записи и отправила результат в цех. Прохоров там уже места себе не находил. Васька помчался радовать мастера новостью, что известь для новой плавки не понадобится.

Оставшиеся три недели практики пролетели быстро. Один раз всё же пришлось посидеть и выпить с мастером. Он, как сам выразился, посвящал нас в рабочую профессию.

Зато характеристики мы получили самые отличные. Прохоров настойчиво зазывал нас на завод после техникума. Для Василия это был бы идеальный вариант, но я обещать ничего наверняка не стал.

— Подумаем, Михаил Иваныч, — ответил я, принимая папку с нашими документами. — Нам ещё год учиться. Время есть.

— Ну, бывайте, — мастер козырнул своей кепкой и зашагал обратно в цех.

Наконец-то я мог полностью сосредоточиться на перестройке дома. Он уже заметно преобразился: веранда исчезла, жилая площадь увеличилась, а глухой высокий забор укрыл наш двор от слишком глазастой Кузьминичны.

Теперь у нашего дома стало сразу две большие комнаты. Новую, выросшую на месте бывшей веранды, я сразу зарезервировал под себя и распланировал так, как было удобно мне.

Хотя Корней Игнатович мою задумку жёстко раскритиковал. Его ввело в ступор то, что в моей новой берлоге не предусматривалось печи и ни одна из стен не примыкала к существующим дымоходам.

По моей логике, если кубанская погода больше не выкинет фокусов с экстремально лютыми зимами, тепла от основного дома мне вполне хватит. В крайнем случае сооружу электрический обогреватель. А в будущем, когда в город придёт центральное отопление, все эти печи всё равно придётся демонтировать.

Кстати, ради этого светлого будущего мне пришлось выдержать настоящий бой на семейном фронте.

Дело в том, что старую печь в маминой комнате мы тоже разобрали и полностью переделали. На Кубани ведь как испокон веков строили? Каждому подавай в хату огромную, полутораметровую дуру с плитой и духовкой — чтобы и варить, и печь, и бока греть. Летом в станицах готовят на уличной кабыце, а зимой вся жизнь вертится вокруг этой комнатной махины.

Приведя разумные доводы, я сумел переубедить и маму, и Корнея Игнатовича, что нам такая вторая печь совершенно не нужна. Раньше из маминой комнаты был прямой выход в сени — это казалось удобным, когда мы ютились там всей большой семьёй и нуждались в отдельной двери. Но теперь, когда весь дом полностью перешёл в наше владение, планировка требовала прорубить проход в другом месте, соединяясь с общим коридором, а старая печь как раз стояла на пути.

— Мам, ну зачем нам этот монумент в полкомнаты? — доказывал я, разводя руками. — Для готовки у нас есть печь на кухне. А сюда поставим аккуратную, компактную голландку. Места займёт всего ничего, кирпича на неё уйдёт меньше, а тепла она выдаст в разы больше.

В результате уговорил.

Кроме дома, масштабные преобразования коснулись и нашей старой дворовой времянки. Стены у неё были саманные — классический замес из глины и соломы, зато печь внутри стояла добротная, кирпичная.

Вот только топилась она практически вхолостую. Часть драгоценного тепла через тонкую заднюю стену попросту отапливала улицу. И тогда мне в голову пришла идея — пристроить к этой тёплой печной стене курятник, тоже саманный.

Прошедшая весна пятьдесят четвёртого года надолго запомнилась всей улице Калинина. Зима тогда выдалась лютая, снега навалило по пояс, а в марте всё это богатство ка-а-ак поплыло! Половина птицы у соседей от сырости и холода передохла.

Поэтому к проектированию птичьего жилья я подошёл со всей серьёзностью.

— Игнатович, — пояснял я, показывая, что хочу видеть. — Саман кладём плотный, но главное — фундамент под курятник поднимем на полметра над землёй. Насыпай бут, битый кирпич от старой печки, сверху глиной всё затрамбуем.

Казак прищурился, оценивая фронт работ, и одобрительно крякнул:

— Умно, Валентин. Башковитый ты хлопец. И к печке привяжемся — стена тёплая будет, куры зимой не замёрзнут, яйцо давать будут исправно.

Казаки были хорошими строителями, но тонкая внутренняя отделка была не по их части. Дом же, кажется, нормального ремонта не видел со

Снова через дядю Гришу я вышел на артель из четырёх человек. Мужики были из недавних амнистированных — как раз тех, кто попал под первую хрущёвскую волну пятьдесят четвёртого года.

— Ты не гляди, что с зоны, Валентин, — наставлял меня дядя Гриша. — Приличные они, «указники»*. Семьи кормить надо, а официальную работу в Краснодаре найти не могут. Возьмут недорого. Главное — корми их сытно, по-человечески, да не обижай. Работать будут как черти.

В этом он оказался прав.

Первым делом мужики начали счищать со стен вековую побелку. Работа была адская: сухая известь летела во все стороны, в комнатах стоял сплошной белый туман. Работники выходили во двор перекурить, натурально похожие на снеговиков, — только глаза блестели.

Жить в доме стало невозможно. Вся мебель, укрытая засаленной мешковиной и старыми газетами, покрылась ровным слоем пудры. Маму с бабой Лизой и тётей Машей я отселил во времянку, а мы с Васькой перебрались в сарай.

Пашковские строители тем временем занялись постройкой курятника. Очень хвалили меня за то, что к глине теперь примешивали известку, снятую с внутренних стен дома. Эту слоистую известку помогали дробить и измельчать в пыль наши женщины.

Я и не думал насколько она полезна конкретно для курятника. Но в принципе всё логично. Как химик-технолог я был согласен с тем, что стены из известкового самана выжгут паразитов, предотвращая их появление. Курятники — это главный рассадник птичьих клещей, пухоедов, блох и клопов. Они обожают селиться в микротрещинах обычной глины и соломы. Известь же мощный щелочной антисептик.

Так что курятник получался образцово-показательным. С высоким каменным цоколем, насестами, правильной вентиляцией и той самой обогреваемой стеной. Будут ли мама с бабушкой брать осенью кур, меня не волновало. Главное, что курятник соорудили.

Настало время наводить порядок на участке. Наш двор и крохотный огород имели одну неприятную особенность: после сильных дождей и весеннего таяния снегов земля здесь превращалась в липкое месиво. Прошедшей весной, когда талые воды залили всю улицу Калинина, у нас тут было форменное озеро, из-за чего особенно пострадал стратегический объект — деревянный туалет. Яма тогда заполнилась под самый настил, и пользоваться им было, мягко говоря, экстремально. Про помойную яму в углу огорода и говорить нечего, она полностью скрылась под слоем воды.

Больше всего я переживал, чтобы клад Бориса не вымыло ненароком. Но нет, то, что было под землей, так под ней и осталось.

— Валь, надо бетонировать площадку перед дверью и делать дорожку, — посоветовал Васька, когда я поделился с ним своими рассуждениями. — Только где ж цемента столько взять?

— Раздобудем. Есть каналы, — заверил я.

Цемент и гравий нам доставил тот же дядя Гриша. Меры предосторожности мы соблюдали строжайшие. Дядя Гриша дождался сумерек, лихо завернул, заезжая на своей груженой телеге прямо к нам во двор, после чего я поспешил закрыть ворота. Разгружали мешки в темноте, стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимание бдительной соседки.

К бетонированию площадки перед домом и дорожки к туалету я подошёл с умом. Сначала работники выкопали неглубокое «корыто», затем сделали песчаную подушку и сверху плотно уложили гравий и битый кирпич, оставшийся после разборки старой печки.

Главное, что я заставил соблюдать строителей, — это правильный уклон и армирование. Вместо дефицитной стальной сетки мы покидали в основание всякий железный хлам: куски старой проволоки, обрезки труб и сломанные обручи от бочек. Затем всё это залили цементом, сделав небольшой уклон — примерно сантиметр на каждый метр — в сторону огорода. Там заранее прокопали глубокую дренажную канаву. Теперь вода со двора должна была уходить от дома в сторону.

Свежий бетон накрыли мокрой мешковиной, чтобы он не пересыхал под августовским солнцем и спокойно набирал прочность. Мы же занялись туалетом. Старый дощатый домик казаки аккуратно подняли вагами и отставили в сторону.

С выгребной ямой я решил разобраться кардинально. Вернее, старую яму мы засыпали выбранной землёй, а рядом выкопали новую. Прошедшее весеннее подтопление наглядно показало, что прежнее место и устройство никуда не годятся.

Чтобы новую яму не затапливало грунтовыми водами, казаки применили старый, проверенный способ — сделали вокруг неё глиняный замок. Благо жирной глины после копки фундамента у нас хватало. Её тщательно перемешали с известью, оставшейся после очистки стен, и послойно утрамбовали по наружным стенкам ямы, создавая плотный водонепроницаемый барьер.

Сам туалет я решил поднять выше прежнего уровня земли. Казаки по моему плану выложили высокий кирпичный цоколь, так что весной настил и вход теперь должны были оставаться значительно выше талой воды. После прошлогоднего потопа мне совершенно не хотелось снова наблюдать, как содержимое выгребной ямы поднимается почти к самому полу.

— Ну, Валентин, ну ушлый! — смеялся Корней Игнатович, водружая деревянную будку туалета на новый кирпичный постамент. — Теперь у тебя не нужник, а прямо ДОТ какой-то! Зато весной до твоего «трона» вода точно не доберётся.

К концу недели от крыльца дома до самого постамента в углу огорода вела ровная, аккуратно заглаженная бетонная дорожка. Дарья Кузьминична, зависнув на обновлённом высоком заборе, только вздыхала от зависти.

Ещё я решил сразу ставить каркас для винограда. Рабочие вкопали деревянные стойки — увы, металлических труб мне достать не удалось — и поставили их в ряд вдоль нового высокого забора. От них пустили поперечные лаги прямо над свежезабетонированной площадкой перед домом.

Посадил я хорошую кубанскую лозу — «Изабеллу» и местный «Молдавский». Пройдёт года три-четыре — и лоза заплетёт весь этот деревянный каркас. А лет через шесть над двором поднимется настоящий зелёный шатёр.

В палящий июльский зной густая листва даст спасительную тень, а заодно окончательно закроет двор от любопытных глаз соседей. Высокий забор ограничил Дарью Кузьминичну в возможностях подглядывать, но виноград должен был ещё больше скрыть ей обзор. Ну и, конечно, к осени у нас будет свой виноград.

В доме же царил настоящий погром, и я пока не представлял, что делать дальше. Стены требовали серьёзной отделки. Штукатурить их цементным раствором? Это где же снова цемент искать? Дядя Гриша и так сильно ворчал, когда доставал мне его для бетонирования площадки перед домом и дорожки к туалету.

Впрочем, для внутренних стен цемент был вовсе не обязателен. Обычная известково-песчаная штукатурка обошлась бы куда дешевле, да и материалы для неё достать было проще. Но после штукатурки стены всё равно пришлось бы белить, а мне совершенно не хотелось снова превращать

Достать обои в это время задача была почти сказочной. То есть, если говорить честно, практически безнадёжной.

Зато из своего будущего я помнил некоторые строительные технологии, которые в пятьдесят четвёртом году вполне можно было применить без всяких особых материалов и оборудования. Просто местным мастерам подобное в голову не приходило.

Для моей задумки — чего-то вроде фактурной штукатурки — требовалось много хорошего хлопкового волокна. Тут-то нам невероятно подфартило с Васькиной мамой. Тётя Маша работала на местной швейной фабрике и принесла мне целый мешок чистейшей хлопковой пушонки и мелкой текстильной обрези. Для фабрики это были копеечные межлекальные отходы, которые шли под списание на ветошь, а для нас — бесценный отделочный материал.

Сначала, правда, пришлось привести в порядок сами стены. Мужики ворчали, зачищая кирпичи, по десять раз переспрашивали, правильно ли они меня поняли? Я же собирался превратить неровность стен из недостатка в их достоинство.

Для покрытия замешали просеянный мелкий речной песок с известковой основой и небольшим количеством гипса. В густую массу добавили мелко нарезанную хлопковую обрезь и немного распущенного столярного клея — не как основное связующее, а чтобы раствор получился пластичнее и лучше держался при нанесении.

Получилась густая, вязкая масса с тонкими хлопковыми волокнами. Этим уже можно было покрыть стены, но одной фактуры мне показалось мало.

Через дядю Гришу я заранее попросил раздобыть немного слюдяной крошки. Целые пластинки мне, разумеется, были ни к чему. Нужны были самые обычные отходы — ломкие обрезки, остававшиеся после работы со слюдой в электротехнических мастерских.

Мой снабженец сначала только пальцем у виска покрутил.

— Валентин, ты мне скажи честно, ты хату ремонтируешь или какой-то завод строишь? На кой тебе этот камень?

— Для красоты.

Через несколько дней он всё-таки притащил небольшой свёрток. Внутри лежали тонкие полупрозрачные пластинки и мелкие ломкие обрезки.

Слюды требовалось совсем немного. Я не собирался превращать стены в блестящую ёлочную игрушку. Мы с Васькой растёрли её в мелкую крошку и добавили в раствор буквально по горсти на замес.

После этого началось самое интересное.

Вместо того чтобы выводить до зеркальной гладкости, я велел мужикам наносить состав на влажные стены широкими, грубыми мазками шпателя. Где-то оставлять лёгкие волны, где-то небольшие наплывы, не пытаясь скрыть старую неровность основания.

— Хозяин, да ты сам-то понимаешь, что делаешь? — наконец не выдержал один из работников. — Мы ж её специально ровняем, а ты нам велишь обратно бугры разводить.

— Делайте, как говорю. Потом увидите.

Сначала мужики действительно смотрели на меня как на сумасшедшего. Но когда покрытие начало схватываться, а затем окончательно высохло, результат заставил их резко изменить мнение. Стены получились не белыми, а мягкого, тёплого кремового оттенка. Для этого в раствор я добавил обычную охру и буквально щепотку ламповой сажи, чтобы цвет не ушёл в слишком весёлую желтизну.

Получилась странная штука.

При обычном дневном свете стены казались спокойными и почти матовыми, напоминая дорогую грубоватую каменную штукатурку. Но стоило солнечному лучу пройтись по ним под углом, как в глубине неровной фактуры тут и там вспыхивали крошечные, едва заметные серебристые искры слюды.

Хлопковые волокна придавали покрытию мягкость, а мелкая слюдяная крошка едва заметно играла на свету. Васька долго ходил вдоль стены, щурился, трогал её пальцами и наконец вынес свой вердикт:

— Непонятно, конечно… но по-буржуйски.

Работники ходили по комнате, почёсывали затылки, с уважением разглядывая получившуюся фактуру. Явно прикидывая в уме, кому из краснодарских хозяев можно будет предложить такую невиданную отделку.

* * *

* Указники — осужденные за мелкие хищения (Указ от 4 июня 1947 года), кража мешка картошки, ведра зерна — от 5 до 25 лет заключения.

За нарушение трудовой дисциплины (Указ от 26 июня 1940 года).

За «тунеядство» и уклонение от работы в колхозах (Указы 1948 и 1951 годов).

Глава 11

Пока мужики занимались отделкой, баба Лиза принципиально не заходила в дом. Началось всё с того, что она попыталась меня «обучить», как положено белить. Бабушку я деликатно остановил, сказав, что и сам знаю, что делаю. Она, конечно, немного обиделась.

— Ну-ну, — только и сказала баба Лиза. — Делайте как знаете. Молодые нынче умнее стариков стали.

После этого она демонстративно перестала интересоваться ремонтом. Даже когда мама пыталась рассказать ей, что там получается, бабушка лишь поджимала губы и отвечала:

— Вот закончат — тогда и посмотрим.

Всё это время баба Лиза готовила еду для всей этой оравы под наскоро сколоченным навесом возле сарая, а порог дома впервые переступила только тогда, когда стены окончательно просохли. Зашла, остановилась, огляделась, а потом всплеснула руками и присела на табуретку.

— Валюшка… Это ж надо так придумать! Чисто как в санатории ЦК или в Москве на выставке! Светло-то как… и дышится легко!

Старший из артели, дядя Степан, тут же поддержал бабушку:

— Мы тоже сначала думали — пацан молодой, блажь в голове. Ну, покрасим, поштукатурим, деньги переведём, а потом хозяин сам поймёт, что намудрил.

Он оглядел стену, провёл по ней широкой ладонью и уважительно покачал головой.

— А теперь, гляди-ка… Оно ведь и вправду держится. И смотрится, зараза, богато. Вроде ничего особенного: песок, гипс, тряпьё да клей.

Со стенами разобрались, но красивый интерьер без исправной электрики многого бы не стоил. Естественно, в доме я полностью переделал всю проводку. Её с трудом удалось достать за совершенно сумасшедшие деньги. Снова я применил прием из будущего — зонирование освещения. Вместо одинокой лампы по центру потолка я вывел отдельные точки: одну — у изголовья будущей кровати, другую — над моим рабочим столом.

И если с комнатами все было более менее понятно, то кухня требовала совершенно другого подхода. В комнатах можно было позволить себе всякие эксперименты с фактурой, цветом и «буржуйским» блеском стен. Но на кухне все должно быть функционально.

Посреди кухни стояла большая печь. В ней готовили, пекли хлеб, сушили одежду, а зимой она ещё и отдавала тепло примыкающей к ней маленькой комнаты, где жили Беловы (раньше жили). В углу на кухне стоял керогаз, рядом — ведра с водой. Здесь же мама стирала белье в корыте, здесь зимой грели воду для мытья.

Красота красотой, но разводить здесь нежные кремовые стены и любоваться ими, пока на них летят брызги воды и жирная копоть, было бы верхом глупости. Поэтому нижнюю часть стен я решил сделать по-старому, но с умом.

Примерно

Получилось неожиданно прилично. Темная практичная нижняя часть не боялась ни мокрых рук, ни брызг от корыта, ни неизбежной кухонной грязи. Протер тряпкой — и снова чисто.

С полом пришлось думать ещё серьезнее.

Старые доски за десятилетия жизни дома потемнели, рассохлись и местами пружинили под ногами. Полностью настил менять было дорого, да и хороших сухих досок сейчас не достать. Поэтому я решил старый пол не ломать, а привести в порядок.

Казаки подтянули просевшие лаги, заменили несколько совсем сгнивших досок и тщательно подогнали остальные. Щели, где это было возможно, законопатили паклей, смешанной с масляной замазкой. После этого весь пол несколько раз пропитали горячей олифой.

Мама сначала отнеслась к этой процедуре с большим недоверием.

— Валя, ты чего это удумал? — спросила она, глядя, как рабочие кистями гоняют по доскам густую янтарную жидкость. — Пол маслом мазать?

— Не маслом, мам. Олифой. Дерево пропитается, меньше будет воду тянуть. И мыть легче.

Олифа действительно преобразила старые доски. Когда пропитка высохла, сверху пол покрыли несколькими слоями коричневой масляной краски.

Возле печи и у того места, где стояло корыто для стирки, я велел положить съёмные деревянные решётки. Их можно было вынести во двор, вымыть, просушить на солнце и положить обратно. Зимой такая решётка спасёт ноги от холодных досок.

Перед печью Корней Игнатович настоял сделать защитную площадку из кирпича.

— Тут уж ты, Валентин, не мудри, — заявил он. — Искра вылетит, уголек выпадет — и что? По масляному полу побежишь с ведром?

Спорить я не стал.

Из старого, но ещё крепкого кирпича они выложили перед топкой ровную площадку. На неё можно было поставить ведро с горячей водой, тяжёлую кастрюлю или корыто, не опасаясь ни продавить старые доски, ни подпалить их случайно выпавшим из топки угольком. Когда кухня была закончена, мама долго стояла в дверях и молча оглядывала результат.

Огромная печь по-прежнему занимала добрую часть помещения. В углу стояли вёдра, керогаз и кухонная утварь. Никуда не делись корыто, таз и прочая необходимая в хозяйстве посуда. Но теперь кухня выглядела чистой, светлой и вполне функциональной. Всё в ней было под рукой, и при этом помещение уже не напоминало закопчённую хозяйственную пристройку.

Оставалось обзавестись мебелью. Покупать что-то я особого смысла не видел: отдельных предметов в доме и без того хватало, а для своей новой комнаты я предпочёл изготовить всё необходимое специально. Досками мой снабженец обеспечил меня ещё в начале ремонта. Это оказалось едва ли не самым простым материалом из всего, что удалось тогда раздобыть почти без особых проблем. Досок я хапанул с запасом, рассчитывая и на окна, и на двери, и на разные хозяйственные нужды, но в результате окна и двери удалось приобрести уже готовые, снятые с каких-то старых домов. Они были вполне крепкими и после небольшой подгонки прекрасно встали на место.

Доски так и остались лежать штабелем вдоль длинного коридора. Так почему бы не пустить их на мебель? Среди моих амнистированных нашёлся дядя Степан — плотник с золотыми руками. Узнав, что я хочу не просто сколотить табуретки и полки, а изготовить для комнаты полноценную мебель по собственным эскизам, он спорить не стал.

Моя новая комната получилась просторной — без малого двадцать квадратных метров. Но из-за того, что дому понадобилась новая прихожая, часть комнаты ушла под неё. Теперь с улицы в дом вели три бетонные ступеньки, за которыми располагалась небольшая прихожая, переходившая в узкий коридор. Коридор делал крутой поворот, выводя в тот, что у нас был раньше. За счёт этого в моей комнате образовался небольшой уютный закуток и я решил, что именно там будет спальная зона, которую нужно было чем-то отгородить.

На ум пришла ширма — вещь для пятидесятых годов вовсе не экзотическая. Их обычно делали аляповатыми, с цветочками и пёстрой тканью, либо обтягивали тяжёлыми портьерами. Я же задумал иное. Мебель для своей комнаты спроектировал строгую и простую, с оглядкой на японский минимализм, который был мне знаком по двадцать первому веку. Никаких пузатых комодов, резных завитушек, филёнок и украшений ради украшений. Главная фишка заключалась в сочетании цветов.

Мебель пятидесятых годов обычно была либо блекло-жёлтой, либо приторно-рыжей от лака и морилки. Я же хотел получить непривычный для здешнего глаза контраст: тёмное дерево почти шоколадного оттенка и светлые бежевые поверхности. С бежевым проблем не возникло, а вот над тёмным деревом пришлось поколдовать. Настоящего венге, разумеется, у меня не имелось.

Сначала сосновые доски тщательно отшлифовали. Затем я приготовил несколько составов тёмной морилки и заставил дядю Степана испытывать их на обрезках. Первый вариант оказался слишком рыжим, второй ушёл в грязно-серый, третий после высыхания выглядел так, словно доску несколько лет держали под дождём. Наконец мы нашли нужную пропорцию. Несколько последовательных слоёв тёмной морилки глубоко прокрасили сосну, а дополнительная обработка позволила ещё сильнее затемнить древесину и подчеркнуть её рисунок. После высыхания поверхность приобрела глубокий тёмно-коричневый цвет — почти чёрный в тени и шоколадный на свету.

Выглядело это фантастически дорого.

— Вот ведь чертовщина, — уважительно сказал дядя Степан, разглядывая готовую доску. — Сосна как сосна была. А теперь будто чёрное дерево какое-то.

— Технология, — важно ответил я.

По моему эскизу мужики соорудили вдоль одной из стен большой встроенный шкаф от пола почти до самого потолка. Он не загромождал комнату и сразу решал проблему с одеждой, книгами и всяким хозяйственным добром. Для себя я заказал простую низкую кровать, которую мы спрятали в том самом закутке за лёгкой складной ширмой.

Каркас ширмы дядя Степан сделал из реек, а вместо рисовой бумаги мы натянули плотную неокрашенную двунитку приятного бежевого оттенка. Получилось даже лучше, чем я ожидал. Ткань хорошо пропускала свет, но при этом размывала силуэты и скрывала спальную зону от случайного взгляда.

Позаботился я и о друзьях. Тот же Васька Татаринов частенько засиживался у меня допоздна, да и другие парни вполне могли нагрянуть с ночёвкой. Для них у противоположной стены дядя Степан сбил широкую, прочную тахту. Матрас мы раздобыли без особых проблем, а вот где взять целую кучу небольших подушек, я сначала не представлял.

Ответ неожиданно нашёлся у бабы Лизы.

— Валя, пошью, —

Баба Лиза не подвела. Посовещавшись с мамой, они как-то хитро скомбинировали старые тряпки и лоскуты, что я только диву дался. Из того самого барахла, которое пылилось на чердаке сумели соорудить чехлы и набивку для подушек.

Со шторами вышло сложнее. Мама через кого-то из своих школьных приятельниц раздобыла хорошую плотную ткань. Поскольку окон в моей новой комнате было два, материала требовалось немало, и маме пришлось прилично потратиться. Зато купила она его с таким запасом, что после раскроя штор осталось достаточно ткани ещё на два больших покрывала. Одно пошло на мою кровать, другое — на тахту. Из остатков баба Лиза сшила чехлы для тех самых «дизайнерских» подушек, и в результате вся комната неожиданно получила единый, продуманный вид.

Центром рабочей зоны стал наш старый круглый стол. Дядя Степан помог мне снять с него три слоя потрескавшегося лака. Работа оказалась той ещё каторгой. Старое покрытие местами держалось намертво. Пришлось долго циклевать столешницу, затем шкурить её, пока дерево наконец не стало чистым и светлым.

Зато потом произошло настоящее превращение. Я покрыл столешницу тем же самодельным составом под венге, которым мы обрабатывали остальную мебель. Дерево постепенно потемнело, проступил рисунок волокон, и старый стол, вдруг приобрёл совершенно иной вид. Теперь он выглядел строго, дорого и функционально. За ним можно было и обедать, и работать, и читать.

Финальным штрихом стали стулья. Четыре старых стула с ободранными сиденьями до этого стояли в разных углах дома. Выбрасывать их я не собирался: сами каркасы были ещё крепкими, а форма у стульев оказалась на удивление удачной. Баба Лиза сняла остатки старой обивки и одела сиденья в строгие чехлы из плотной светлой бежевой ткани. Сзади каждый чехол аккуратно стягивался завязками.

Когда все четыре стула заняли места вокруг обновлённого стола, я сам засмотрелся, настолько удачно всё встало. Получилось именно то, чего я добивался.

С мужиками я расплатился честно — по тысяче рублей каждому, добавив сверху по хорошему куску сала от бабы Лизы. Для бывших «указников» это были вполне приличные деньги, да и работа, надо признать, получилась немалая. Они уходили довольные. На прощание дядя Степан даже пообещал, что, если понадобится что-нибудь ещё сделать по хозяйству, достаточно будет передать ему через дядю Гришу.

А мы остались посреди этого строительного разгрома и начали последнюю, самую неблагодарную часть работы — генеральную уборку. Женщины принялись перемывать окна и полы. Мы с Васькой таскали воду, расставляли мебель. Мама с бабушкой вернулись в свою комнату. Тётю Машу поселили в маленькой, которая примыкала к кухне, оговорив с ней тот момент, что вокруг чужие вещи и когда Белов вернется из армии, это будет его жильё. Василий занял бывшее моё жильё. Собственно мы с ним в ней и обитали весь последний год.

Перестройка дома наконец завершилась. Через два дня снова нужно было идти в техникум, но главное — теперь я мог не переживать. Успели. Всё, что я задумал ещё в начале лета, было закончено, рабочие разошлись, мусор убрали, а дом наконец приобрёл жилой вид.

Вечером я включил локальный свет над столом. Темное дерево мебели, мягкие бежевые фактурные стены, строгая ширма и куча подушек на тахте создавали ощущение невероятного стиля. Уверен, в СССР пятьдесят четвёртого года такого интерьера не было ни у кого.

В комнату заглянул Васька, удерживая в руках две кружки с чаем. Поставив их на стол, он обвёл взглядом мою новую берлогу и восхищённо выдохнул:

— Ну и ну, Жериков… Чисто дворец. Я, пожалуй, сегодня у тебя и заночую. На испытание тахты, так сказать.

Татаринов развалился на тахте, оглядывая результат наших трудов и вдруг замер.

— Слышь, Валь… Никак пищит кто-то?

Я прислушался.

Из темноты двора сквозь открытую форточку донёсся тонкий, жалобный писк. Похоже было на птицу, но для птицы время было слишком позднее.

— Пойду гляну, — тут же подхватился Васька.

Его не было минуты три. Вернулся Васька, держа в ладонях что-то маленькое, пушистое и отчаянно недовольное жизнью.

— Гляди, подбросили, — протянул он находку. — Известное дело, Кубань… Нарожает у кого кошка, хозяева сунут котят за пазуху, идут по улице и оглядываются. Как свидетелей нет — швырь через чужой забор.

Васька бережно опустил котёнка на тахту.

— Ну надо же… — я невольно улыбнулся. — Вась, прямо на новоселье подкинули.

Малыш оказался тёмно-коричневого, почти шоколадного окраса, с чёткими, ровными чёрными полосками по всему телу. На фоне светлой ткани тахты он выглядел так, будто специально пришёл пришёл под мой новый интерьер.

— И правда, — хмыкнул Васька и осторожно почесал котёнка пальцем между ушами. — Под твою мебель маскируется, жук. Ты глянь, какой деловой. Ещё небось решил, что тут хата теперь его.

— Ладно, оформляем жильца, — решил я. — Неси его на кухню. Покажем бабе Лизе нового квартиранта.

Глава 12

— Ну что, товарищи третьекурсники. С началом учебного года! — начал приветственную речь Максим Сергеевич. — Времени на раскачку нет. Стране нужен кубанский хлеб, овощи и масло. В этом году крайком партии решил далеко вас не везти. Эшелоны ушли на Целину, а мы с вами мобилизуемся на ближний рубеж. Будем помогать колхозу имени Ленина в станице Пашковской.

Аудитория дружно выдохнула. Пашковка! Да это же буквально под боком. Туда двенадцатый трамвай ходит.

— Работы много, — продолжал директор. — Уборка подсолнечника, заготовка силоса и сбор яблок в колхозных садах. Комсорг Жериков, организуешь учёт выработки и дисциплину. Вы ребятки уже взрослые, поедет с вами один преподаватель, Антонина Васильевна. Стартуете завтра утром прямо от трамвайного кольца.

Домой из Пашковской каждый день, конечно, ездить не получится. Жить нам предстояло где-то на полевом стане, зато в выходной вполне можно было вернуться в Краснодар. Когда студенты с шумом повалили из аудитории, обсуждая неожиданную удачу и строя планы на ближайшие недели, Максим Сергеевич незаметно придержал меня за локоть.

— Жериков, задержись на минуту. К тебе тут… посетитель.

Зайдя вслед за директором в его кабинет, я мысленно выругался. За столом сидел доцент КИППа Николай Александрович Валежников — тот самый заведующий кафедрой виноделия, к которому я ходил по поводу своего экспресс-теста на железо.

— Здравствуйте, Николай Александрович, — вежливо поздоровался я.

— Здравствуй, Жериков, здравствуй, Ломоносов местного разлива, — Валежников улыбнулся и перевёл взгляд на директора. — Ну что, Максим Сергеевич,

— Работаю в рамках учебной программы, Николай Александрович, — скромно ответил я, удерживая на лице маску исполнительного дурачка.

— Ну-ну, — доцент поднялся, подошёл ко мне и похлопал по плечу. — Ты мне зубы не заговаривай. Статья по экспресс-маскированию железа диметилглиоксимом в вестнике Академии наук КИППа уже свёрстана, в октябре выйдет. Так что твоя бронь на факультет бродильных производств железная. Жду тебя после окончания техникума.

Я поулыбался, скромно поблагодарил и, так и не сказав этим серьёзным дядям ничего толкового, распрощался. Как я понял, меня специально пригласили, чтобы сообщить о выходе статьи и заодно дать понять: моё будущее поступление в институт уже практически решённый вопрос. Ну и ещё сообщить, что у статьи будет аж четыре автора, причём я, разумеется, стоял в списке последним. Чего, собственно, и следовало ожидать.

Впрочем, в данный момент меня это совершенно не волновало. Впереди был целый сентябрь в Пашковской, колхозные сады, подсолнухи и… что там у них ещё растёт?

У мамы в школе тоже были новости. Спустя одиннадцать лет мужские и женские школы СССР снова объединили, оставив только выпускные классы без изменений. Мама вернулась из школы сама не своя. Швырнула на стол сумку, без сил опустилась на стул и, даже не сняв жакет, разрыдалась от обиды и бессилия. Мы с бабой Лизой переглянулись. Такой потрясённой я её давно не наблюдал.

Мама действительно не видела изнанку мужских школ. Я никогда не рассказывал о своих проблемах и той жестокой иерархии, которая существовала в классах для мальчиков. Мама же последний раз работала в смешанных классах ещё в эвакуации, в Чугуевке, в 1946 году. Но тыловые ребята военных лет и близко не походили на эту послевоенную краснодарскую шпану, выросшую на улицах без отцовского ремня.

— Валя, это же какой-то кошмар! — возмущалась мама, утирая слезы платком. — Они же совершенно неуправляемые! Пришли эти… «орлы» из тридцатой мужской школы. Сразу разделились: сидеть с девочками для них, видите ли, позор! С боем оккупировали задние ряды. Но ладно бы просто шумели! Они курят! Прямо в школьном туалете, Валя! Дым коромыслом, плюют на пол, матерятся!

Мама всплеснула руками, и голос её снова задрожал от негодования.

— Бедная Елена Петровна, наша географичка, зашла к ним, попыталась сделать замечание — интеллигентная же женщина, тихонько так, пристыдить хотела. А они? Ноль внимания! Один развалился на подоконнике, сплюнул под ноги и демонстративно затянулся своей махоркой прямо ей в лицо! Елена расплакалась и убежала. Они же ни в грош не ставят учителей, которые с ними вежливо, по-человечески разговаривают! Привыкли, что в мужских школах на них директора-фронтовики орали и кулаком по столу стучали. А наших тихих женщин они просто не замечают, как пустое место!

Баба Лиза, слушавшая этот поток маминого возмущения, лишь понимающе качала головой, аккуратно расправляя кружевную салфетку на комоде.

— Эк их разнесло, — неторопливо проговорила она, и в её голосе послышалась ирония. — Ничего, Нина. Помяни моё слово: девки их быстро научат. Пройдет месяц-другой — и при девчонках материться постесняются, и шеи мыть начнут, вот увидишь. Пацанам этим просто перед девчонками форсить хочется, вот они дурость свою и показывают.

Васька, заглянувший к нам, понимающе хмыкнул, посоветовал маме Нине теперь проверять свой стул за учительским столом на предмет кнопок и вернулся к сборам. Да и я поспешил заняться тем же. В принципе, вещи для поездки в колхоз я уже приготовил. Пряники, сахар и чай купил. Оставалось всё это разместить в рюкзаке и проверить, не забыл ли чего.

Патя, спавший до этого на тахте, поточил когти о плотную брезентовую ткань, попытался влезть внутрь рюкзака. Пришлось его сгонять.

— Иди маму Нину успокаивай, она котов любит. На тебя отвлечется. — Я легонько подтолкнул кота к выходу.

На следующее утро мы всем курсом попытались вместиться в один трамвай. Ожидаемо, удалось это примерно трети учащихся с Антониной Васильевной, остальные остались на остановке ждать следующий вагон. Мне пришлось контролировать всю эту погрузку, дождаться следующего трамвая, убедиться, что никто не потерялся и отстал.

Лишь когда последний вагон увёз последних третьекурсников «Аналитической химии», мы с Васькой тоже загрузились. В самой Пашковской нас уже ждал колхозный «ГАЗ-51» с нарощенными деревянными бортами. Машина работала челноком: часть студентов она уже отвезла на полевой стан, теперь вернулась за следующими.

В кузов нас набилось человек тридцать — плечом к плечу, как сельдей в бочке. С Васькой мы, естественно, оказались среди последних.

Полевой стан колхоза имени Ленина открылся из-за лесополосы внезапно. Подсознательно я ожидал увидеть что-то вроде того места, где мы жили в прошлом году. Однако за лесополосой обнаружилось совсем другое.

Это был огромный, огороженный плетнем двор прямо посреди бесконечного, уходящего за горизонт моря цветущего подсолнечника. В центре высились два длинных бревенчатых барака с земляными крышами — бывшие зерносклады, наспех переоборудованные под жилье. Рядом дымила полевая кухня, сооруженная из огромного чугунного котла на кирпичах, вокруг которой суетились две дородные станичные казачки в белых платках. Воздух пах жареным луком и чем-то вкусным.

— Приехали, орлы! Выгружайся! — гаркнул шофер, хлопая дверцей кабины.

— Жериков, принимай хозяйство! — ко мне подбежал Гриша. — Левое крыло — пацаны, правое — девчонки. Внутри настилы из досок, солома свежая, утренняя. Каждому нужно получить по матрасовке, набить соломой самостоятельно. И быстрей, пока обед не остыл!

Не успел я бросить свой рюкзак на свободный угол нар, как над самой крышей барака раздался такой оглушительный рёв, что доски над головой мелко завибрировали, а с потолка посыпалась сухая земля. Несколько девчонок на улице испуганно взвизгнули.

Я выскочил наружу, задрал голову и замер.

Прямо над макушками подсолнухов, едва не цепляя шасси лесополосу, шёл на посадку серебристый двухмоторный Ли-2. Воздух над станом обдало плотной волной тепла и запахом сгоревшего авиабензина.

— Ишь, разлетались, черти керосиновые, — добродушно проворчал проходящий мимо дед-колхозник в соломенной шляпе, ведя под уздцы лошадь с водовозной бочкой. — Это из Москвы пришвартовался. К дождю, наверное, так низко берёт…

Самолёт приземлился и покатился по грунтовой полосе Пашковского аэродрома, скрытого от нас лишь узкой полосой тополей. Шум двигателей начал стихать, переходя в ровное, глухое поршневое ворчание. Мда… забыл я, что Пашковский аэродром расположен буквально рядом.

— Жериков! Ну ты чего застыл, как памятник? — окликнул меня однокурсник Серега, таща под мышкой пустой серый матерчатый мешок. — Идём матрасы набивать, а то девчонки всю самую мягкую солому растащат!

— Ну что, хлопцы и девчата, — зычно начал он. — Инструмент у нас простой, надежный, осечек не дает. Работать будем на подсолнухе.

В качестве «орудия труда» нам предложили самодельные резаки — куски широких ножовочных полотен, насаженные на грубые деревянные рукоятки и обмотанные изолентой.

— Технология такая, — дядя Митя ловко перехватил резак, подошёл к ближайшему стеблю и одним махом срезал тяжёлую шляпку подсолнуха. — Раз! Шляпку в корзину. Стебель не трогать, его потом трактор на силос скосит. Работаем парами: один режет, второй с лозовой корзиной сзади подбирает. Как наполнили — тащите к краю межи, там учетчик запишет. Вопросы?

Вопросов не было. Был легкий шок от предстоящей работы.

Подсолнухи в 1954 году — это не те низкорослые масличные гибриды из будущего, которые едва достают до груди. Здесь стояли огромные, высотой под два с половиной метра заросли с толстыми, как крепкие палки, мохнатыми стеблями. Стоило углубиться всего на три шага в ряды — и вокруг сразу образовывался колючий зелёный лабиринт.

Я встал в пару с Васькой. Мне достался нож, ему — тяжёлая плетёная корзина.

Первые полчаса работа шла весело. Хруст, удар — тяжёлая шляпка летит на землю. Но уже к девяти часам утра кубанское солнце включилось на полную мощность. Воздух в густых зарослях стал жарким и неподвижным. Листья подсолнухов, покрытые жёсткими ворсинками, нещадно кололи лицо и шею, оставляя зудящие красные полосы. На ладонях, несмотря на все предосторожности, начали наливаться водянистые мозоли.

— Хадыжа, у меня спина сейчас отвалится, — стонал Васька. — Давай меняться, я буду шляпки резать.

Корзина у него на плече была уже полна до краев, и он, видимо, решил, что на резке работа будет полегче.

Вдруг где-то на окраине аэродрома раздался звук работающего мотора. Через минуту над полем, оглушая нас треском, пронесся фанерный По-2. Биплан шел по дуге, и из-под его нижнего крыла потянулся шлейф сероватой взвеси — самолет опылял дальний участок.

Пыль и мелкие капли химикатов, подхваченные воздушным потоком от винта «кукурузника», долетели и до нас. В горле мгновенно запершило, а на губах появился сладковато-мыльный привкус.

— Тьфу ты, зараза! — Васька сплюнул в пыль. — Дустом сыплют. Хоть бы предупреждали, летуны хреновы.

— Это не дуст, — я утер пот со лба. — Это химикат какой-то, скорее всего, пестициды. От лугового мотылька спасают. Вон, посмотри на листья, они же все побитые.

— Ты откуда знаешь? — уточнил он.

Я осёкся, мысленно обругав себя за то, что опять высунулся со знаниями из своего двадцать первого века.

— Ладно, давай корзину, — не стал я отвечать на заданный вопрос.

В целом могу сказать, что эта поездка в колхоз показалась мне самой лёгкой. И не мне одному. Возможно, мы просто выросли и стали крепче, но не стоило отметать и тот факт, что однообразная работа утомляет гораздо сильнее. В Пашковской каждые три-четыре дня нас перебрасывали на новый участок, и работа постоянно менялась.

Мы и яблоки собирали, и томаты убирали, и виноград немного успели снять. Виноградники в колхозе тоже имелись, а для нас эта работа была знакомой. После бесконечных подсолнухов, где целый день приходилось продираться через колючие стебли, виноградник вообще казался почти отдыхом.

Васька, правда, с этим был категорически не согласен. Но все равно работал исправно. Как и остальные. Домой по выходным мы ездили, конечно.

Пока я был в колхозе, к нам в гости приходили Толик и Мишка. Они были сильно удивлены случившимся преобразованиям. Поначалу даже решили, что ошиблись домом: давно не были у нас и, наверное, перепутали улицу. Но калитка была знакомая. Да и хитрая защелка на ней поддалась привычно.

Во дворе пацанов встретила уже баба Лиза. Те хотели ей чем-то помочь, но бабушка отказалась, заверив, что работы для них нет. Выдав им на двоих пять рублей, она отправила мальчишек в кино.

Мы же с Васькой сходили проведать учеников спецшколы ВВС уже в начале октября, когда вернулся из колхоза. Я купил килограмм разных конфет и вручил Толику и Мишке в комнате для свиданий, куда нас пригласил дежурный.

Мальчишки выглядели измотанными. Под глазами залегли тени, а воротнички гимнастерок, хоть и были традиционно белоснежными, казались великоватыми — парни явно похудели.

— Вы чего такие пришибленные? — спросил я, придвигая кулек с конфетами ближе к середине стола. — Опять наряд вне очереди схлопотали?

— Хуже, Валя, — Толик закинул конфету в рот и покрутил головой. — Всё, кончилась наша лафа с воскресными увольнениями. Можешь бабе Лизе передать, чтоб по выходным пироги на нашу долю больше не пекла. Не придем мы. Зажали так, что вздохнуть некогда.

— Накатал кто-то? — подал голос Васька.

— Да если бы! — Мишка сокрушённо махнул рукой. — Программу третьего курса уплотнили, гонят галопом. Позавчера генерал из округа приезжал, зачитал приказ. Военная авиация на реактивную технику переходит, новые части на «МиГи» перевооружают. Нам так и сказали: стране теперь нужны не просто лётчики, а люди, которые в этой новой технике понимать будут. Нагрузку по математике, физике и аэродинамике чуть ли не втрое подняли. Нас теперь по воскресеньям вместо увольнительных заставляют в учебных классах сидеть — зубрим матчасть новых самолетов и двигателей.

— Начальник школы объявил, что режим закрытого лагеря продлится до самых экзаменов, — хмуро добавил Толик. — Кто хоть одну контрольную завалит — к лётным испытаниям в Краснодарское училище летом даже близко не подпустят. Сразу отправят туда, где от него больше пользы будет: в техническую службу или в другие войска. Так что теперь мы тут безвылазно. Извиняйте, хлопцы. Свободного времени — полчаса перед отбоем, да и то только на подшивание подворотничков и чистку сапог хватает.

Я понимающе кивнул. Послевоенные преобразования в армии начинали раскручивать свои маховики, и эти пацаны одними из первых попали под новую систему подготовки. Зато мальчишки были надёжно пристроены и присмотрены.

— Ну, вы держитесь, будущие асы, — я ободряюще хлопнул Толика по плечу. — Зубрите. Стране нужны реактивные соколы. А конфет я вам ещё принесу, как время будет.

То, что в армии вообще начинались какие-то серьезные перемены, я понял и из писем друзей. Иван, например, жаловался на дикую физподготовку. Назначенный недавно

Зато кормили в ВДВ, по его словам, отлично. По усиленной норме: масло, сахар, мясо. Иван шутил, что в десанте человека сначала как следует откармливают, а потом весь день гоняют по земле, чтобы лишнее не отложилось.

Борис из армии писал много технического мата. И хотя цензура по-прежнему продолжала читать все письма из армии, эти выражения Бориса вполне пропускала. Ему, молодому шоферу, достался старый, раздолбанный «ГАЗ-ММ» — знаменитая полуторка, пережившая войну и несколько поколений водителей.

Борта у машины были дырявые, кабина — фанерная, а вместо нормальных дверей висели брезентовые шторки. Боря писал, что почти безвылазно сидит в неотапливаемом боксе, постоянно крутит гайки, а руки у него по локоть в мазуте и автоле. Из инструмента — кувалда, зубило и какая-то матерь.

Новенькие полноприводные «ГАЗ-63» в части тоже имелись, но их строго держали под брезентом и без особой нужды не трогали. Молодому шоферу, естественно, досталась техника попроще и постарше.

Впрочем, сквозь жалобы на капризный карбюратор, вечно летящие прокладки и очередной ремонт в письмах пробивались и куда более серьезные армейские новости. Борька на правах штабного водителя — а он часто возил какого-то усатого майора-интенданта по складам — умудрялся краем уха ловить некоторые разговоры.

«Валя, у нас в батальоне разговоры ходят нехорошие, — писал Борис. — Офицеры наши фронтовые ходят чернее тучи, шепчутся по углам. Что-то наверху опять мудрят с армией. Одни говорят — части будут переформировывать, другие — что народу в армии слишком много. Нашего зампотеха, золотого мужика, уже зачем-то в штаб дивизии вызывали. Вернулся злой, ни с кем не разговаривает».

Но больше всего Борька и его сослуживцы-шоферы боялись другой напасти, которая осенью пятьдесят четвёртого года гремела из каждого репродуктора страны.

«Тут ещё слух прошёл, что в зиму несколько наших рот могут снять с обычной службы и эшелоном двинуть на Целину — зерно возить, грузы таскать, дороги обслуживать. Ребята, кто оттуда вернулся или письма от знакомых получил, рассказывают страшное. Степь голая, ветер такой, что человека с ног валит, а зимой морозы лютые. Жить приходится чуть ли не в палатках, техника там мрет пачками. Говорят, машины по ночам кострами отогревают, чтобы масло не застыло. Уж лучше я здесь, на Волге, буду свою старую полуторку крутить, чем в тех степях кости оставлю».

В общем, всё там в армии было непросто, и я, к сожалению, мало что помнил о происходящем в это время из учебников истории двадцать первого века. Никогда особо не интересовался тем, что творилось в начале пятидесятых. На слуху были разве что Хрущёв с его кукурузой да будущие громкие события с космосом, до которых пока оставалось ещё несколько лет.

Зато реальность пятьдесят четвёртого года сейчас сама лезла в глаза и уши. Стоило пройтись по улице Сталина, как взгляд натыкался на свежие газетные стенды. Там вовсю гремел визит Никиты Сергеевича в Пекин. Со страниц газет на нас смотрел круглолицый Мао Цзэдун, а разговоры о дружбе Советского Союза и нового Китая заполняли газетные передовицы.

Из открытых окон домов доносился бодрый мотивчик «Лодочки» из новой комедии «Верные друзья» — одного из главных кинохитов этой осени. Город жил своей мирной жизнью: у касс драмтеатра толпились нарядные люди, разглядывая афиши столичных гастролей, трамваи с привычным звоном катились по улице, а в газетах рядом с фотографиями китайских руководителей печатали новости об урожае, строительстве и очередных успехах социалистического хозяйства.

В техникуме тоже всё было привычно. С нас снова чего-то хотели, чего-то требовали и немедленно назначали ответственными. Как комсорг третьего курса, я с первых же дней попал под раздачу в комитете комсомола техникума, где меня огорошили очередной директивой.

Оказывается, наверху снова вспомнили о борьбе с «религиозными пережитками». Секретарь комитета комсомола зачитывал выдержки из свежего циркуляра. Комсомол, как следовало из бумаги, обязан был усилить научно-атеистическую пропаганду среди молодежи и решительно бороться с религиозными предрассудками. От меня, как от вожака выпускного курса, потребовали не просто провести формальное собрание, а составить график лекций и бесед.

Слушая этот монолог, я продолжал удивляться. Моё послезнание из двадцать первого века здесь буксовало. Я-то привык воспринимать хрущёвскую оттепель как время, когда после смерти Сталина людям наконец дали немного свободнее дышать. И совершенно не помнил про вот эту новую волну борьбы с религиозными пережитками.

Вернувшись домой, я первым делом заглянул на кухню, где баба Лиза привычно хлопотала у плиты.

— Баб Лиз, — позвал я её. — Ты это… иконку свою лучше куда-нибудь спрячь от посторонних глаз.

— Да что ты, Валенька? — удивилась она, вытирая руки о фартук. — Чай, не тридцатые годы на дворе. Вон, после войны сколько храмов открыли, в станицах люди и крестятся, и праздники помнят…

— По комсомольской линии бумага новая пришла, — вздохнул я, присаживаясь на табурет и принимая из её рук кружку горячего чая. — Велено усиливать атеистическую работу. Пока, может, это всё больше для отчетности, но ты же знаешь, как у нас бывает. Сначала требуют провести лекцию, потом начинают интересоваться, кто в церкви был, а потом какой-нибудь особо сознательный активист решит отличиться.

Баба Лиза сразу посерьёзнела.

— И что теперь? Образок прятать?

— Не выставляй напоказ, — посоветовал я. — Вдруг кто-нибудь из особо бдительных товарищей увидит и решит донести. Я же комсорг курса, сама понимаешь.

Бабушка испуганно всплеснула руками и пошла прятать икону.

— Господи прости, — прошептала она по пути. — И чего им, иродам, боженька-то помешал…

— Государственная политика, бабуль, — усмехнулся я, отпивая чай. — Ладно, ты главное на улице при людях лишний раз не переживай вслух.

Сам я, разумеется, к вере бабы Лизы относился абсолютно лояльно — в моём времени каждый верил во что хотел, и это никого особенно не волновало. Но здесь, в пятьдесят четвёртом, мне приходилось играть по чужим правилам.

В середине октября маразм с антирелигиозной кампанией докатился до того, что райком ВЛКСМ обязал наш техникум выделить активистов для «воскресного дежурства». Даже ехать никуда не пришлось — наш химико-технологический делил здание с монтажным техникумом на углу улиц Мира и Коммунаров, а рядом, в том же квартале, возвышался огромный

Вместо законного выходного дня нам выдали задание: торчать с утра пораньше неподалеку от ворот собора и бдительно присматривать, не затешется ли среди молящихся старушек городская молодежь. Ну и проводить «разъяснительные беседы о вреде религиозных предрассудков», если кого заметим.

Стоя на холодном ветру и переминаясь с ноги на ногу, я мысленно исходил глухой яростью. Мой внутренний человек из двадцать первого века просто отказывался понимать эту показуху. В городе хватало дел поважнее, которыми можно было бы занять молодых здоровых парней, но вместо этого нас поставили караулить церковные ворота.

После большой амнистии пятьдесят третьего года в стране и без того хватало тревоги. На свободу вышло огромное количество людей. Вечерний Краснодар в этот период спокойным городом точно не назовёшь. Грабежи, квартирные кражи, драки и поножовщина никуда не делись. Но у государства отчего-то главными виновниками всех бед стали верующие!

— Жериков, глянь, никак наша тётя Паша, техничка из корпуса аналитиков, ковыляет? — заметил Фёдор Бондаренко, зябко кутаясь в штормовку и кивая в сторону церковных ворот. — Записывать её?

— Картошку ты в кулинарную книгу запиши, Федя, — раздражённо буркнул я, провожая взглядом сгорбленную женщину в чёрном платке, которая всю неделю мыла за нами полы в лаборатории. — Кому мешает эта пожилая женщина? Оставьте её в покое. Мы тут комсомольцев ловим, а не техперсонал.

— Так инструкция же… Райком строго наказал проверять, а если наши попадутся…

— Если бы райком соображал, он бы нас в совместные патрули с милицией по Дубинке или Пашковке отправил, — в сердцах высказал я. — Там по вечерам честному человеку пройти страшно, уркаганы средь бела дня часы с рук срывают. Вот где комсомольская сила нужна — шпану по подворотням прижимать, чтобы люди спокойно домой ходили!

Я сердито махнул рукой в сторону собора.

— А мы тут стоим и караулим, не пошёл ли кто из молодых свечку поставить. Нашли, тоже мне, главных врагов советской власти!

Фёдор испуганно притих, озираясь по сторонам. В пятьдесят четвёртом году на улице такие речи не стоило произносить. Но я был слишком злой, чтобы в тот момент фильтровать каждое слово.

Слава богу, никто из студентов в этот день к собору не сунулся. Часам к одиннадцати, когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, я написал на листке:«Нарушителей комсомольской дисциплины среди учащихся не выявлено», распустил пацанов и с чистой совестью пошагал в техникум.

Чтобы сдать рапорт, мне пришлось выстоять очередь. На столе у секретаря лежал свежий номер «Крокодила», раскрытый на очередной антирелигиозной карикатуре. Художник изобразил упитанного попа в расшитой рясе, который через лупу высматривал что-то среди пионеров, а из кармана у него вызывающе торчала сберкнижка с круглой суммой.

Наша местная «Советская Кубань» от центральных сатириков тоже не отставала. В рубрике «Наука против суеверий» как раз вышла статья какого-то доцента, который с жаром разоблачал различные «церковные чудеса», в том числе истории о плачущих иконах. Среди прочего автор на полном серьёзе расписывал химические реакции, способные давать на поверхности дерева бурые или красноватые подтёки, и доказывал читателю, что всякая мистика при ближайшем рассмотрении обязательно имеет вполне материальное объяснение.

Но куда больше меня удивлял сам тон прессы. Ещё совсем недавно о религии в газетах предпочитали говорить осторожно, а теперь, казалось, сверху словно повернули какой-то вентиль. И из каждого газетного листа полезли темы о «темноте», «пережитках прошлого» и «мракобесии», которые почему-то вдруг начали мешать и научному прогрессу, и воспитанию молодёжи.

Секретарь комитета мельком глянул в мой абсолютно чистый рапорт и недовольно поморщился.

— Что, Жериков, ни одного комсомольца не зафиксировал? Плохо ищешь. Пережитки прошлого сами себя не изживут! Нам работа нужна, а у тебя в отчёте тишь да гладь.

— Научно-технический прогресс — лучшее лекарство от суеверий, — заявил я с самым серьёзным видом.

И, не слушая возражений, развернулся и вышел из кабинета.

Как обычно у нас это бывает, начались «перегибы на местах». Вопреки закону, местные власти под разными предлогами начали закрывать церкви, которые Сталин разрешил открыть в годы войны. Комсомольские патрули не просто дежурили у церквей — они заходили внутрь, громко смеялись, фотографировали верующих, чтобы потом вывесить эти снимки на «доски позора» на заводах и в институтах. С верующих на улицах срывали крестики. Передовых рабочих и колхозников начали увольнять с работы или лишать премий только за то, что они крестили детей. Пожилых людей выгоняли из партийных и профсоюзных организаций. Активисты в станицах ходили по домам и требовали выбрасывать иконы.

Уже через месяц Хрущёву пришлось выпускать экстренное тормозящее постановление «Об ошибках…», потому что комсомольцы умудрились довести верующих до массового возмущения**. На этом агрессивное внедрение атеизма в массы временно отступило, а излишне ретивые безбожники сами получили по шапке за перегибы.

* * *

* Василий Филиппович Маргелов руководил Воздушно-десантными войсками (ВДВ) более 20 лет и полностью преобразил их, сделав гордостью армии.«Войска дяди Васи»так солдаты и офицеры расшифровывали аббревиатуру ВДВ, выражая ему глубокое уважение.

**В ЦК КПСС, прокуратуру и лично Хрущёву пошёл лавинообразный поток жалоб. В некоторых станицах и рабочих поселках дело доходило до открытых столкновений: верующие собирались толпами, живой стеной окружали свои храмы и буквально силой выдворяли комсомольские оперотряды со своей территории.

Политуправление КГБ и МВД доложило наверх: кампания подрывает авторитет советской власти и сплачивает людей вокруг церкви, вместо того чтобы отдалять от неё.

Постановление ЦК КПСС от 10 ноября 1954 года осудило оскорбления религиозных чувств, административное закрытие церквей и ущемление прав верующих, потребовав перевести антирелигиозную пропаганду исключительно в научно-просветительское русло.

Глава 13

Очередная проблема, чтобы такого придумать, чтобы гарантированно попасть в институт и при этом не на виноделие. Пора было плавно уводить свою репутацию в сторону больших полимеров.

Занимался я одно время разной коммерцией. Пробовал сам что-то «мутить», потом быстро пришёл к выводу, что гораздо проще и безопаснее перепродавать готовое. Но кое-что из прежней жизни в голове всё-таки осталось. Например, гидрогели для растений.* Помню, как на рынке продавались маленькие пакетики с сухими гранулами. Бросишь их в воду — и через несколько часов из жалкой горсти получается целая миска прозрачного разбухшего желе. Мужики, у которых я тогда брал товар, бодяжили его из дешёвого китайского сырья и крахмала, фасовали по пакетикам и сдавали перекупщикам. Формулу я, конечно, не знал. Да и теперь, спустя столько лет, в памяти осталась скорее общая идея,

В прошлой жизни я в химии был чистым практиком-самоучкой. Никаких дипломов по этой части у меня не имелось, а знания складывались из обрывков собственного опыта, случайно прочитанных статей и того, что когда-то приходилось видеть своими глазами.

К теме одной из лабораторных работ курса этот гидрогель подходил идеально. А уж если его подать в выгодном ракурсе, как помощь народному хозяйству…

Наша группа аналитиков возилась со стандартной темой — «Физико-химические свойства природных коллоидов». Все послушно варили обычный клейстер из картофельного крахмала, проверяя его вязкость и записывая результаты в лабораторные журналы. Скукотища смертная. Васька Татаринов уныло помешивал стеклянной палочкой мутную жижу в стакане.

— Жериков, у тебя клейстер пригорает, — заметила прошедшая мимо Антонина Васильевна.

— Это не клейстер, Антонина Васильевна, — пробормотал я, продолжая мешать содержимое своего стакана. — Это эксперимент по модификации полисахаридов.

Преподавательница остановилась и смерила меня подозрительным взглядом. Для неё, советского педагога, любые вольности во время лабораторной работы были недопустимы. Но меня она уже достаточно хорошо знала и потому вместо немедленного разноса заинтересовалась.

Реактивы я, конечно, взял без спроса, но оно того стоило. Честно говоря, я сильно удивился, обнаружив акрилонитрил в нашей лаборатории. Вроде как между прочим спросил у лаборанта, для чего он тут. Парень охотно ответил, что материал уникальный, его на оборонку пускают, синтетический каучук делают. Нам акрилонитрил достался в связи с новыми фондами, выделенными техникуму, причём именно нашей специальности — как реактив для качественного анализа. В общем, того акрилонитрила я немного умыкнул.

Попутно выпросил у лаборанта перекись водорода якобы для протирки предметных стёкол.

Ну и соединил всё прямо на уроке, пока Антонина Васильевна не обращала на меня внимание.

Признаюсь, пропорции я бахал чисто на глаз, руководствуясь больше логикой, чем знанием. Поначалу ничего особенно интересного не происходило. Мутная жижа в стакане лениво побулькивала на асбестовой сетке над горелкой. Васька Татаринов молча косился на мои манипуляции и постепенно отодвигал свой стул подальше. Так, на всякий случай.

Я же наблюдая за процессом начинал понимать, что простым смешиванием каши не сваришь. Обычная перекись водорода сама по себе не давала достаточно быстрого радикального запуска — реакция шла вяло. Нужен был катализатор, ускоряющий распад перекиси на активные частицы: источник двухвалентного железа.

Оглядев лабораторный стол, я вспомнил недавнюю возню с определением железа для КИППа. Раствор соли Мора стоял тут же, среди прочих реактивов для аналитических работ. Для нашей специальности вещь вполне обычная.

— Ну, попробуем, — пробормотал я себе под нос.

Добавил в стакан немного раствора соли Мора. Вот тут реакция и сорвалась с места.

Ионы двухвалентного железа резко ускорили разложение перекиси, запустив образование крайне активных радикалов. Те начали атаковать акрилонитрил, а дальше процесс пошёл уже сам собой. Часть мономера стала полимеризоваться, а часть радикалов пошла на цепочки крахмала, запуская прививку синтетических цепей прямо на природный полимер. Проще говоря, к рыхлым крахмальным нитям намертво пришивались новые, куда более цепкие к воде синтетические веточки.

На глазах у остановившейся возле меня Антонины Васильевны масса в стакане вдруг вспухла и забурлила. Васька отодвинулся ещё дальше. Температура резко пошла вверх, мутная жижа стремительно густела, впитывая воду. Я едва успел убрать руку, как стеклянная палочка, зажатая в центре быстро твердеющей массы, с треском лопнула.

По лаборатории поплыл резкий химический запах, но вытяжка работала исправно.

Я поспешно выключил уже ненужную горелку, пинцетом вытащил получившийся комок из стакана и вывалил его на лабораторный стол перед ошеломлённой преподавательницей.

Комок получился откровенно бракованным — слишком твёрдым, похожим на кусок советской жёсткой стирательной резинки, а не на мягкое прозрачное желе, которое я рассчитывал увидеть. Похоже я переборщил с синтетическим компонентом, полимерная часть получилась слишком плотной, а структура далека от нормального водопоглощающего материала.

— Что это, Жериков? — Антонина Васильевна осторожно, кончиком карандаша, ткнула в упругий серый комок.

На её лице отразилась дикая смесь разных эмоций. Как химик, она прекрасно понимала, что обычный крахмал так себя вести не может.

— Акрилонитрил, Антонина Васильевна. И капельку перекиси водорода с солью Мора в качестве редокс-инициирующей системы, — выдал я названия с самым невинным видом, на какой только был способен.

Васька, перестав мешать у себя в стакане, еле сдерживался, чтобы не высказаться по этому поводу. Да и вся группа заметно оживилась, верно рассудив, что обо мне снова пойдут слухи по всему техникуму и нашу группу в очередной раз будут ставить в пример.

К слову, те самые умельцы из моего будущего, которые бодяжили дешёвый полимер с обычным крахмалом, называли подобные вещи «привитой сополимеризацией». Китайское чудо-сырьё, насколько я помнил, по своему составу было довольно примитивным. Просто в этой эпохе до подобной комбинации ещё никто не додумался.

— Же-е-ериков… — протянула Антонина Васильевна, переводя взгляд со стакана на полученную массу. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал на обычном уроке по природным коллоидам? Марш к директору. Немедленно! Забирай свой… сополимер и иди. Живо!

Завернув комок в плотную лабораторную салфетку, я под завистливые вздохи однокурсников вышел в коридор и поспешил к директору.

Максим Сергеевич сидел за столом, заваленным какими-то ведомостями и планами. Заметив меня, он тут же отложил ручку, и его лицо мгновенно потеплело. После того как наша совместная эпопея с экспресс-тестом на железо для КИППа выгорела на сто процентов, директор не смотрел на меня уже не как на обычного учащегося.

— А, Жериков! Заходи, заходи, Ломоносов, — Максим Сергеевич широко улыбнулся и кивнул на свободный стул. — Ну как дела? Я как раз хотел с тобой обсудить твою комсомольскую работу, крайком очень хвалил наш техникум… Стоп, а это у тебя что в руках?

Я молча подошёл к столу и сочным шлепком вывалил на стол серую массу.

— Это, Максим Сергеевич, мой комсомольский ответ засухе на Целине, — ответил я, присаживаясь на стуле. — Экспериментальный образец суперабсорбента на основе модифицированного картофельного крахмала и акрилонитрила.

Улыбка с лица директора медленно сползла. Он осторожно придвинул к себе салфетку и с недоверием потрогал пальцем пружинящую массу.

— Крахмала, говоришь?.. — протянул Максим Сергеевич, продолжая тыкать комок. Тот упруго спружинил. — Хм. Интересно. Ведёт себя как структурированный каучук, хотя крахмал — это обычный линейный полисахарид. Как ты добился такой плотности?

— Радикальная сополимеризация, Максим Сергеевич, — охотно ответил я. — Использовал акрилонитрил и активировал процесс редокс-системой Фентона — перекисью с солью Мора. Прямо

Директор оторвал взгляд от упругого комка, откинулся на спинку кресла и покачал головой. Восторг стал сходить с его лица.

— Экий ты размах взял, Жериков. Целина… — Максим Сергеевич вздохнул и постучал пальцем по столу. — Ты про экономику подумал? Крахмал у нас в стране продукт пищевой. Из него кисель варят и текстиль на фабриках крахмалят. Если мы начнём миллионы гектаров пищевым сырьём засыпать, нас с тобой первыми из комсомола погонят. Это дорого и нецелесообразно.

Мысленно я дал себе подзатыльник и поспешил исправиться.

— Крахмал — это просто доступная мне в лаборатории модель, — не стал спорить я. — Вместо него можно взять целлюлозу. Обычные древесные опилки или отходы переработки хлопка. Главное — сам принцип прививки синтетического акрила к дешевой природной органике. Это же мост в физико-химию высокомолекулярных соединений. Большие полимеры, Максим Сергеевич. Страна сейчас только-только встает на эти рельсы.

Вот теперь директор посмотрел на меня с настоящим интересом. Он снова потрогал серую массу.

— Полимеры, значит… — произнёс Максим Сергеевич. — Вон куда ты целишь. Наш техникум, конечно, кадры для заводов пищепрома кует, но ты прав — за синтетикой будущее. Скоро эти пластики везде будут. Не хочешь, значит, в виноделие идти.

— Не хочу, — подтвердил я.

В будущее лето пятьдесят пятого года я должен был выйти из стен техникума не просто с профессией, а с красным дипломом. Советское законодательство этой поры было на удивление щедрым к отличникам: попав в заветные пять процентов лучших выпускников, я получал автоматическое освобождение от трехлетней обязательной отработки на производстве и — главное — право поступить в институт без экзаменов.

И уезжать из Краснодара мне не придётся. Технологический факультет КИППа подходил мне идеально. Пускай доцент Валежников спит и видит меня на своем бродильном отделении среди винных бочек. Хрен ему. Зато на технологическом фвкультете была прекрасная кафедра органической химии. Зайду туда прямо через приемную комиссию, положу на стол красный диплом аналитика, а в качестве весомого аргумента предъявлю сополимер целлюлозы. Против такой комбинации в пятьдесят пятом году не устоит ни один декан.

Конечно, подробных расспросов я не избежал. Когда Антонина Васильевна закончила занятие в нашей группе и распустила по домам учащихся, то присоединилась к директору с целой кучей неприятных для меня вопросов.

— Ты, Валя, парень безумно талантливый, но… А ну говори, Жериков, только честно: откуда технологию взял? Кто подсказал? — допытывался директор.

Я понял, что ссылаться на рефераты и монографии в библиотеке нельзя. Наш директор тёртый волк, в такие чудеса он не поверит и пойдёт проверять.

— Сам придумал, Максим Сергеевич, — глядя ему прямо в глаза, твёрдо ответил я. — Вернее, случайно заметил одну вещь, а потом уже на коленке формулы просчитал.

— Сам? — Антонина Васильевна всплеснула руками. — Жериков, голову не морочь! Целые институты в Москве над полимерами бьются, а ты за один урок сделал.

— Да не за урок, — перебил я, не давая им раскрутить маховик подозрений. — Я ещё прошлым летом на практике в центральной лаборатории ЗИПа, когда мы фенольные смолы для электропромышленности тестировали, обратил внимание на одну вещь. Лаборантка журналы учета клеила обычным картофельным клейстером. И случайно перепутала, капнула в банку из пипетки немного акрилонитрила — у неё там как раз рядом реактивы для сополимеров стояли. Клейстер прямо в банке мгновенно схватился в тугой резиновый комок, всю воду в себя забрал. Лаборантка поругалась, банку выбросила, а у меня это в голове осталось. А когда мы в техникуме стали коллоиды изучать, я вспомнил тот случай и уже на досуге начал разбираться, что там за процесс произошёл. Вот и пришла мысль попробовать сделать похожую пространственную сетку, только контролируемо.

Максим Сергеевич медленно опустился обратно в кресло. Напряжение в его плечах спало. Практическое объяснение, привязанное к производственной лаборатории ЗИПа, его устроило гораздо больше, чем какое-нибудь «внезапное озарение». Для советского руководителя цепочка «завод — случайное наблюдение — собственные расчеты — опыт в техникуме» выглядела вполне логично.

— Ладно, Жериков, — продолжил он. — Будем ковать железо, пока горячо. На обычное «рацпредложение» мы эту штуку натягивать не станем — масштаб не тот, масштаб министерский. Оформим полноценную заявку на выдачу Авторского свидетельства СССР. Прямо завтра подготовлю отношение в краевое управление Химпрома, пусть пришлют комиссию, зафиксируют твой сополимер в нашей лаборатории.

Антонина Васильевна согласно закивала, поправляя очки:

— Да-да, Максим Сергеевич, и приоритет изобретения нужно зафиксировать октябрём, а то в Москве мигом идею перехватят. Парень ведь сам додумался, пускай его фамилия первой в свидетельстве стоит!

Всё шло как по маслу. Советская патентная система образца пятьдесят четвертого года была устроена жестко, но для меня — идеально. Своё право на исключительное владение этим гидрогелем государство, конечно, заберёт себе. Зато Авторское свидетельство выдадут строго на моё имя — «Изобретатель Жериков В. Г.». К нему в комплекте по закону прилагался не только солидный денежный перевод от министерства, но и железное, прописанное в союзных положениях право на льготное поступление в высшие учебные заведения.

Для техникума это тоже был колоссальный прорыв. Наш скромный региональный хим-тех мгновенно взлетал в отчетах до небес. За подготовку восемнадцатилетнего изобретателя Максиму Сергеевичу много чего перепадёт.

— В общем, так, Ломоносов, — подытожил директор, пряча мой экспериментальный комок обратно в салфетку. — До официального визита комиссии из Химпрома — язык за зубами. Работать над уточнением пропорций будешь по вечерам, ключ в лаборантской я распоряжусь выдать. Выжми мне из этой твоей целлюлозы максимум, чтобы комок был прозрачным и воду пил, как сухой песок. Сделай это — и летом технологический факультет КИППа примет тебя без единого экзамена, я лично деканский приказ проконтролирую. Свободен, комсорг!

Я поднялся, вежливо попрощался и вышел в коридор, где меня уже нетерпеливо поджидал Васька Татаринов.

Весь ноябрь я жил в авральном режиме. Днем — лекции, комсомольские собрания и бесконечные лабораторные по аналитике, а после пяти вечера, когда коридоры техникума пустели, я запирался в лаборантской. Как я и обещал директору, от дорогого пищевого крахмала я отказался, заменив

Промучился три недели, подбирая пропорции на весах. Советский акрилонитрил из новых фондов гулял по чистоте, а редокс-система Фентона то и дело уводила реакцию в лавинообразный перегрев. Но после тридцати испорченных составов формула наконец выстроилась. Вместо жесткого резинового комка у меня в чашке Петри осел белый, похожий на муку порошок сополимера. Стоило сыпануть его щепотку в воду, как он за секунды выпивал всю жидкость, превращаясь в чистейший, абсолютно прозрачный гидрогель. Это была чистая, бесспорная победа!

Комиссию из краевого управления Химпрома директор привез в первых числах декабря. На дворе уже кружила мелкая, колючая снежная крупа, а в лаборантской топила на полную мощность батарея.

Проверяющих было трое: чиновник из управления, инженер-технолог и, к моему удивлению, доцент КИППа Валежников — его Химпром привлек в качестве независимого эксперта от науки. Максим Сергеевич стоял чуть позади, бдительно отслеживая каждый мой жест.

— Ну, показывай, изобретатель Жериков, — буркнул чиновник, не снимая каракулевой шапки и листая мою рукописную программу исследований. — Что тут у вас за чудо-порошок, который, как пишет ваш директор, «совершит переворот в удержании влаги». Из опилок, значит?

Я не стал тратить время на лекции об асимметричном синтезе и радикалах. Проще наглядно показать. Взяв два одинаковых стеклянных цилиндра, я насыпал в один обычную сухую землю. Во второй — точно такую же землю, но предварительно перемешанную с тремя граммами моего белого порошка.

— Прошу обратить внимание, товарищи, — произнёс я и плеснул в оба цилиндра по сто кубиков воды.

В первом цилиндре вода быстро прошла сквозь почву, скопившись мутной лужицей на дне, а сама земля превратилась в жидкую грязь. Во втором цилиндре произошло то, ради чего я месяц не спал ночами. Земля мгновенно впитала всю воду, раздался тихий хруст разбухающего полимера, и почва в сосуде приподнялась. Вся влага оказалась намертво заперта внутри целлюлозной сетки.

Инженер-технолог аж подался вперёд. Он вытащил из кармана очки, прильнул к стеклу, а потом бесцеремонно залез пальцем в цилиндр, выковыривая упругий, влажный комочек земли.

— Чертовщина какая-то… — пробормотал он, ковыряя пальцем упругую серую массу в цилиндре. — Вода внутри. Она не выливается. Николай Александрович, глянь, что творится.

Валежников подошёл ближе и брезгливо потрогал комок колпачком ручки. В его глазах промелькнула сложная гамма чувств. Он явно понял, что я со своими «полимерами» окончательно уплываю с его родной винной кафедры. Доцент КИППа восторга проявлять не стал.

— Ну, положим, не чертовщина, а обычная попытка привить нитрил акриловой кислоты на целлюлозный каркас, — сухо заметил он. — Идея в литературе мелькала, хотя до ума её, кажется, ещё никто не довёл. Продукт любопытный, но пока совершенно сырой. Как он поведет себя в реальной почве? Какова токсичность мономера после полимеризации? Это же надо в вегетационных домиках испытывать, а не в стакане.

Максим Сергеевич тут же кинулся на защиту престижа техникума:

— Так мы на лавры союзного НИИ и не претендуем, Николай Александрович! Парень на коленке, из отходов лесопилки, рабочую модель сополимера выдал. Суть-то верна!

Чиновник из управления Химпрома, который всё это время молча курил у вытяжки, аккуратно затушил папиросу о дно пустой чашки, закрыл мою рукописную тетрадь и небрежно бросил её на стол.

— Ладно, товарищи ученые, не спорьте. Нам в Москву до Нового года всё равно нужно подавать рапорт по научно-техническому творчеству молодёжи, план горит. Оформим это пока как предварительную заявку на Авторское свидетельство. Приоритет зафиксируем сегодняшним, четвёртым декабря. Пусть в Комитете по делам изобретений у себя в столице разбираются, насколько это ново. А тебе, Жериков… — он хмуро посмотрел на меня из-под каракулевой шапки. — Учись давай. На технологический факультет КИППа летом мы тебя, так и быть, заберем по направлению. Нам на кафедре общей химтехнологии такие упрямые экспериментаторы пригодятся. Опилки у нас на Кубани найдутся.

Комиссия уехала, оставив в лаборантской запах табака и резолюцию на первой странице моей программы.

* * *

* Гидрогель для домашних растений, вдруг кто не в курсе.

Это специальный полимер в виде гранул или порошка, который активно впитывает и удерживает большое количество воды, а затем постепенно отдает ее корням растений. В среднем одной порции гидрогеля, смешанной с грунтом, хватает на10–14 днейавтономного увлажнения почвы без вашего участия. Можно уехать в отпуск и не волноваться о комнатных цветах.

Глава 14

Обычно я не особо хвастаюсь дома своими достижениями на поприще химии. Но сегодня, конечно же, хотел рассказать об Авторском свидетельстве, да не успел. Бабушка перехватила инициативу прямо с порога.

— Валька, у меня правнучка родилась! — ошеломила баба Лиза.

То, что Павел ждёт прибавления в семье, я, конечно, был в курсе. И вот, оказывается, дождались. Брат прислал телеграмму о рождении дочери. Красновы тоже получили известие, и вечером Егор Лукич пришёл звать нас отпраздновать это событие. Пришлось идти, поскольку отказываться было неудобно.

Родственники после глобального ремонта нашего дома смотрели немного косо. Не учёл я, что сплетни Дарьи Кузьминичны так быстро дойдут до всех соседей по кварталу. А там ведь основной темой было то, будто Павел прислал кучу денег на перестройку. Мама, конечно, потом эту версию с ходу отмела, заверив Красновых, что всё совсем не так, но осадочек, как говорится, остался.

Посидели с родственниками, отметили прибавление в семье. Зоя Леопольдовна не позволила разгуляться мужу со всей широтой его станичной души. Ну а мои мама и бабушка — считай, непьющие. Так что, по мнению Егора Лукича, отпраздновали рождение внучки более чем скромно.

Мои успехи как-то отошли на второй план.

Кубанский климат снова преподнёс климатический сюрприз. Видимо, погода решила компенсировать невероятные морозы предыдущего года и жахнула теплом. К девятому декабря дневная температура в Краснодаре подскочила до невероятных+17°C! Вместо зимнего настроения город утопал в густых туманах, а под ногами хлюпала грязь. Вторая половина месяца также оставалась аномально теплой. Главным спутником краснодарцев этой зимой стали затяжные дожди и сырость.

Пока Пашка в своих письмах из-под Читы жаловался на забайкальские сорокоградусные морозы и ледяной ветер, мы в Краснодаре мучились от сырости. Зима выдалась на редкость гнилой. Настоящего снега мы так и не увидели — стоило ему пойти, как он тут же таял, превращая улицы нашего квартала в непролазное месиво из кубанского чернозёма. Мама, возвращаясь из школы, по полчаса отмывала туфли в сенях.

Впрочем, мне месить

По радио читали сводки новостей. В Москве только-только расстреляли Абакумова, в газетах гремели отголоски Писательского съезда, а мама Нина переживала, не закроют ли её любимый журнал «Новый мир». В самом же Краснодаре все обсуждали Маленкова и новые постановки в только что открытом зимнем Драмтеатре на улице Сталина.

Потом был Новый год. За ним покатилась январская сессия, пролетевшая для меня легко. В короткие февральские каникулы по радио неожиданно объявили об отставке Маленкова, что вызвало массу споров между мамой и Егором Лукичем — люди искренне не понимали, чего ждать от Хрущёва. Но за бытовыми заботами и бесконечной слякотью краснодарской зимы политические бури быстро забылись. Промелькнул февраль, стаял последний снег, и снова пришла бурная, пахнущая цветущими абрикосами южная весна.

В техникуме была обычная текучка. Привычные комсомольские собрания, проработка неуспевающих и моя вечная головная боль — наши девушки, которые весной 1955 года совсем расцвели. Это уже не были скромные маменькины дочки. Шестнадцати-семнадцатилетние девицы прекрасно знали себе цену и напропалую крутили парнями. Васька было рванул на свидания с Катериной Морозовой. В кино её несколько раз сводил. Потом даже подрался из-за неё на праздничных танцах к Восьмому марта в клубе имени Кирова.

Это он приревновал Катьку к какому-то пижону из швейного техникума, который посмел подойти и пригласить её на танго. Закончилось всё классически для Краснодара: разбитый нос соперника в тёмном переулке за углом клуба, треснувший штакетник и Васькин порванный карман пиджака. Пришлось мне, как комсоргу и лучшему другу, вытаскивать этого Ромео, пока дело не дошло до привода в милицию.

Татаринову я уже потом подзатыльников надавал, припомнив известную истину: «Первым делом — самолёты, ну а девушки — потом». У нас планы расписаны на годы вперёд, и капризная Катерина в них никак не вписывалась. Рекомендовал Ваське как бы между прочим рассказать Морозовой, что у его матери имеется в собственности половина хаты на Дубинке. И сделать это таким тоном, будто он хвастается, и аккуратно отследить реакцию девушки. Нет, конечно, сейчас хватало таких, которые за мужем, как декабристки, пошли бы на край света и согласились жить в шалаше, но Катька — избалованная городская девчонка — к их числу точно не относилась.

Василий поговорил с ней, как я и рекомендовал. К тому же у него совсем закончились личные накопления, и водить Морозову по кинотеатрам больше не позволяли средства. На этом их роман благополучно и затух. Ну и хорошо.

Второго апреля, в субботу, как обычно занятия у нас закончились рано, так что я как раз успел к обеду вернуться домой. Поел, сижу, наблюдаю в окно, как во дворе Патя воробья гоняет. Умный у нас котяра растёт, думаю, вскоре станет грозой всего района. И вдруг — стук в калитку. Я сразу поспешил на выход. Понятное дело, стучат чужие — свои знают про секретную защёлку и открывают калитку сами.

Окна моей комнаты выходили на владения Дарьи Кузьминичны, так что ворота с калиткой я видеть не мог. Пока сунул ноги в галоши, пока вышел на крыльцо… Оказалось, калитка уже открыта, а посреди двора стоит парень в шинели, с фибровым чемоданом и гитарой в руках.

— Батюшки! Боренька из армии вернулся! — запричитала бабушка, которая тоже услышала стук и выбежала вслед за мной.

Я и сам не верил собственным глазам.

— Борька! Да ты как⁈ Сбежал, что ли? — я кинулся обнимать друга.

— Если бы, — сиял он улыбкой. — Сокращают армию-то. Под указ я попал, Валька! Дембель!

Наши крики и шум не остались незамеченными. Тут уже и Васька высунулся из своей половины, и мама подоспела, и даже Дарья Кузьминична, взобравшись на какую-то приступочку, любопытно выглянула с той стороны забора.

Борьку обступили со всех сторон, засыпали вопросами и наконец потащили в дом. Вначале в мою комнату. В его собственной пока обитала Васькина мать. Мы, конечно, предупреждали её, что жильё придётся освободить, когда вернётся Борис, но, правда, никто не ждал Белова на полгода раньше срока.

Бабушка сразу кинулась на кухню собирать на стол — дембеля надо было срочно кормить. Расспросы продолжились уже в доме. И, конечно, разговор не мог не затронуть тяжёлую тему — смерть Бориной матери, которая случилась, пока он служил.

Далее стали обсуждать планы Белова и выспрашивать о службе. Его гитара пережила немало приключений, но всё-таки вернулась с ним на гражданку. Друг увлечённо поведал о том, сколько армейских и походных песен было на ней спето за это время.

Позже со второй смены вернулась тётя Маша, и снова началась суматоха. Я сразу заметил, что мать Василия не очень-то довольна необходимостью освобождать тёплую и уютную комнату, к которой она уже успела привыкнуть. Тётя Маша даже попыталась заикнуться, что Боря до своего отъезда в институт вполне мог бы пожить в моей комнате. Но подобные разговоры вызвали искреннее недоумение со стороны моей мамы.

Мы ведь пустили их с Василием к себе совершенно бескорыстно, когда обстановка на Дубинке стала слишком опасной из-за тех амнистированных зэков. Оплату с них никто не брал. Татариновы даже на дрова не тратились, по той простой причине, что стена маленькой комнаты, где ночевала тётя Маша, отапливалась за счёт кухонной печки, а жильё Василия обогревала голландка из большой комнаты. При этом мои мама и бабушка ютились вдвоём, а тётя Маша и Василий имели по личной комнате. Не жирно ли для тех, кто даже не считался официальным квартирантом?

Василий, слава богу, не промолчал и жёстко осадил свою мать. Тётя Маша тут же смертельно обиделась. И начала высказывать уже бабушке, которая, по мнению женщины, слишком много времени проводит на кухне, постоянно там вертится, и тёте Маше нет места ни постирать, ни приготовить. Ну, типичные такие претензии жителя коммунальной квартиры. Баба Лиза тоже молчать, в свою очередь, не стала и напомнила, что, когда Татаринова имеет доступ ко всем этим благам, почему-то пользуется нашим керогазом, а не своим. Да и

Тётя Маша повысила голос, Василий снова вмешался, и для него всё озвученное стало сюрпризом. В ответ получил уже от матери, что он ей ни копейки с заработков не отдал. Васька напомнил, что вообще-то последние два года вещами сам себя обеспечивает и денег на обувь у неё не просил.

В результате тётя Маша, разрыдавшись, заявила, что раз собственный сын против неё, то пусть он сам тут и живёт, а она возвращается на Дубинку! Благо на днях Ваське как раз исполнилось восемнадцать лет — по советским меркам парень стал совершеннолетним, можно и в свободное плавание отпускать.

Борис стоял посередине этого скандала совершенно оторопевший, но моя мама, приобняв его за плечи, увела успокаивать. Он-то был прописан в доме. И его мы упоминали, когда писали заявление в Отдел коммунального хозяйства:«Просим утвердить произведенную перестройку разрушающейся деревянной веранды в жилое помещение из кирпича ввиду семейных обстоятельств».

Тётя Маша демонстративно стала собираться и греметь посудой на кухне. Вещей у Татариновых было не так много, поэтому много времени это не заняло.

Я надеялся, что утром она успокоится. Но нет. Как говорится, нашла коса на камень. К тому же это был выходной день, и мы могли помочь с переездом. Василий с самого утра молчал, но дело делал споро. Железные кровати быстро разобрали, а тяжёлый комод освободили от ящиков, чтобы не надрывать спины.

Искать дядю Гришу я не стал, прямо у Сенного рынка перехватил какого-то дедка на телеге. За четвертную и обещание выставить чекушку местной горькой старик согласился довезти пожитки тёти Маши до самой Дубинки. Мы погрузили комод, связали матрасы бечёвкой и, устроив тётю Машу рядом с извозчиком, двинулись следом по весенней краснодарской слякоти.

Тётя Маша всю дорогу сидела, поджав губы, и демонстративно смотрела в сторону, всем своим видом показывая, как мы неправы. Василий шёл рядом с телегой, упрямо глядя под ноги и стараясь не встречаться со мной глазами. Ему по-прежнему было дико стыдно.

К моему удивлению, в хату Татариновых никто не влез, не взломал замок. А судя по отсутствию пыли, тётя Маша сюда наведывалась. Уж не знаю с какими целями. Замок даже на сарае оказался целым, и, между прочим, когда Васька открыл его, чтобы проверить сарай, выяснилось, что тот наполовину заполнен дровами.

Тётя Маша тут же раскричалась на Ваську, заявляя, что это уже не его владения и нечего свой нос совать.

Борьке Белову тоже было жутко неудобно за всю эту внезапно возникшую из-за него ситуацию. Гордый Татаринов всё же порывался уйти вместе с матерью, мол, уговорит, помирится, но я его никуда не пустил. Денег у парня не было ни копейки, а отпускать друга обратно на криминальную Дубинку, я не собирался. В конце концов, я чувствовал за него ответственность.

Деньги у меня, в отличие от Васьки, имелись. Я затащил его в угол прихожей и сунул ему в карман тысячу рублей. Сказал, что даю в долг, отдаст, когда на ноги встанет. Василий пытался заикаться, что найдёт какую-нибудь подработку, но я снова отрезал, не поскупившись на подзатыльники. Нам оставалось всего ничего до выпуска из техникума. Махать лопатой он всегда успеет, а диплом химика-технолога на дороге не валяется.

— Какая ещё подработка, Вася? — шипел я. — Слушай меня сюда и не дури. До выпуска осталось всего ничего.

Васька хмуро зыркнул на меня исподлобья.

— Мы с Максимом Сергеевичем твой вопрос ещё на прошлой неделе закрыли. Директор лично звонил в управление ЗИПа. Им в центральную заводскую лабораторию и в гальванику технологи нужны позарез — они сейчас на новые тропические лаки и травление плат переходят. Так что пойдёшь ты на ЗИП. Завод союзного подчинения, чистая оборонка, министерская бронь от военкомата у тебя в кармане с первого дня работы.

Васька удивлённо моргнул, приоткрыв рот, а я продолжил:

— Далее, как и планировали, поступаешь на вечернее отделение КИППа, на технологический. Максим Сергеевич направление подпишет. Будешь днём на заводе платы травить, а по вечерам — гранит науки грызть. А ЗИП тебе ещё и оплачиваемый отпуск на время сессий давать обязан по закону. И вышку получишь, и стаж оборонный наработаешь. Так что садись за учебники. Усёк?

Василий удивлённо перевёл взгляд с кармана, где лежала тысяча, на меня. В его глазах впервые за весь этот тяжёлый день промелькнуло что-то похожее на искреннюю, пацанскую благодарность.

С мамой и бабушкой проблему питания Васьки я тоже решил. Договорился, что, как только он начнёт работать, будет отдавать часть зарплаты бабе Лизе на еду.

Слава богу, с одним другом вопрос закрыл, оставался Борис. С ним у нас одна большая и секретная проблема, закопанная в углу огорода. Два с половиной года назад мы зарыли там в стеклянных банках долю Белова от того полицая, которого сдали милиции. Семьдесят тысяч рублей дожидаются его. И как их теперь извлечь?

Ночью с лопатами на огороде? Не вариант. У Дарьи Кузьминичны чуткий сон, да и Патя под ногами крутиться будет, поднимет мяуканье на всю округу. Можно и днём, даже лучше днём. Весна, начало апреля, все на огородах копаются, землю под грядки готовят — человек с лопатой подозрений не вызовет. Бабушка на дальний край участка без нужды не полезет, мама вечно в школе, тётя Маша сама благополучно убыла на Дубинку. Оставался только Васька, и я никак не мог придумать, куда его временно удалить.

Ответ пришёл сам собой.

— Так, Вася, — прикрикнул я на него в понедельник после техникума, — чего расселся? Время дорого. Раз уж мы с ЗИПом и вечерним КИППом всё решили, хватай тетрадку и дуй прямо сейчас в институт. Нам кровь из носу нужно знать правила приёма для вечерников в этом году. Разузнай, какие справки собирать, какие экзамены сдавать и дают ли льготы тем, кто после техникумов. Давай, одна нога здесь, другая там. Заодно по дороге на Дубинку к матери заскочи, проверь, как она там обустроилась после переезда, не обижает ли кто.

Васька, замотивированный моими грандиозными планами на его будущее, спорить не стал. Быстро собрался, натянул кепку и побежал на трамвай. Едва за ним захлопнулась калитка, я повернулся к Борису и подмигнул:

— Ну что, Боря, бери в сенях вторую лопату. Пошли твой капитал из кубанского чернозёма выковыривать.

Борька мне верил — вернее, доверял, — но, предположу, некие сомнения у пацана всё же имелись. Наверняка он

Выкопать банки большого труда и времени не составило. Но ведь их нужно было ещё проверить на целостность и сохранность.

— Давай, Боря, без меня, — скомандовал я, когда мы занесли грязные стеклянные баллоны в дом. — Считай и проверяй всё у себя в комнате. А я вокруг ходить буду, посторожу, чтобы к тебе никто внезапно не сунулся. Как закончишь, складывай всё вот в этот ящик, заколачивай его и задвигай под кровать.

— Тысяч пять себе пока оставлю… — отозвался Борис, стирая грязь со стекла первой банки. — Маме надо на могилку крест хороший поставить.

— Крест там уже есть, — оборвал я его. — Хороший, дубовый. На днях сходим вместе, серебристой краской освежим да бурьян оборвём. Я же приглядывал за могилой, ты не думай, всё по-человечески сделал. Но деньги тебе в любом случае понадобится, тут я согласен. Дембелю к Москве приодеться надо, вещи новые покупать придётся, да и на первое время в столице капитал не помешает.

На то, чтобы Борис немного отдохнул и свыкся с гражданской жизнью, я выделил ему неделю. Дальше — в обязательном порядке трудоустройство. С тунеядцами в СССР разговор короткий: участковый быстро разглядит праздношатающегося дембеля.

Больше никаких непредвиденных сюрпризов я не ждал.

И что вы думаете? Ровно в следующую субботу — снова стук в калитку. Причём такой настойчивый, что я сразу подумал: не иначе телеграмму от Павла принесли или ещё какое спешное дело приключилось. Помчался открывать. Раз с той стороны никто защёлкой не воспользовался, значит, точно чужой ломится.

В общем, распахиваю калитку, а там… мама дорогая! Да где таких медведей вообще откармливают⁈ Иван Михайлов собственной персоной! Тоже с фанерным чемоданом, тоже в шинели нараспашку. Ещё один досрочно демобилизовавшийся орёл!

Сцена, «отрепетированная» в предыдущую субботу, повторилась один в один. С тем лишь исключением, что к моим крикам радости на этот раз присоединился выскочивший на крыльцо Борис, а не Васька. Татаринов-то с нашим Медведем знаком не был и только удивлённо наблюдал за этой картиной из окна. Ну и Дарья Кузьминична из-за своего забора высунулась в обязательном порядке — пропустить такое зрелище наше сарафанное радио просто не могло.

— Ванечка, да как возмужал, — запричитала бабушка.

— Мне казалось, что больше уже и некуда, — деликатно заметила мама, поражаясь статью и размерам десантника.

Где размещать Медведя — вопрос даже не возник. У меня для него уже давно крепкая деревянная тахта была подготовлена. Но вначале, конечно, за стол, и снова начались бесконечные расспросы о житье-бытье.

— Наш полк в Белоруссии шерстили жёстко, — гудел Иван, отправляя в рот кусок хлеба. — Оставляют только тех, кто на сверхсрочную идёт. Технику-то новую завезли, автоматику всякую. Ну а нам, обычным, замполит пожал лапу и сказал: «Вперёд, ребята, поднимать народное хозяйство». Я вот прямо с поезда — сразу к вам. Переночую, пацаны, а завтра утром на Хадыженск рвану. Телеграмму сразу послал. Батя небось ждёт, да и в военкомат надо на учёт вставать.

При слове «Хадыженск» я внутренне подобрался, поскольку знал, что отпускать Ивана сейчас было ошибкой. В пятьдесят пятом году там вовсю шёл лесоповал, бурились новые нефтяные скважины, и рабочие руки требовались государству очень сильно. Стоит Медведю с его анкетой десантника и здоровьем богатыря прийти в Хадыженский военкомат — и всё. Его мёртвой хваткой сцапает местный райисполком по оргнабору. Отправят на буровую, выпишут временное удостоверение или краткосрочный паспорт без права выезда,* и парень застрянет там на годы.

— Ни в какой Хадыженск ты завтра не поедешь, Медведь, — заявил я.

Иван замер с куском сала в руке и удивлённо вылупился на меня:

— Это ещё почему, Валёк? Я вообще-то домой вернулся.

— Домой ты съездишь в гости, на три дня, маму повидать, — согласно кивнул я. — А на военный учёт встанешь здесь, в Краснодаре, в Сталинском райвоенкомате. Поселим тебя у нас, место позволяет. И пропишем. Пойми ты своей десантной головой: если ты сейчас уедешь в свой Хадыженск, тебя местное начальство на буровые пристроит так быстро, что пикнуть не успеешь. Им такие гвардейцы-десантники для хозяйственных планов нужны позарез. И прощай тогда нормальная жизнь.

— Да ладно тебе пугать-то… — неуверенно буркнул Иван, но по его лицу было видно, что такая перспектива его совсем не радует.

Конечно же, он остался в Краснодаре. Послал домой телеграмму, что задержится у меня. Сам же под моим контролем отправился становиться на учёт в городском военкомате. Борис уже прошёл эту процедуру и подробно расписал, что и как. Но на всякий случай я отпросился у Антонины Васильевны и повёл друга лично. Не зря.

Действовать пришлось наглым образом. В райвоенкомате Ивана поначалу пытались отправить по месту назначения. Однако я «научил его плохому» и Медведь, явно стесняясь, соврал, что встретил в Краснодаре невесту, потому решил остаться поднимать местную промышленность. Сержант в окошке вздохнул, подмахнул заявление и поставил в военном билете краснодарский штамп.

С этой победой мы сразу рванули в паспортный стол милиции. Вот тут мне очень пригодилась летняя стройка. Свободных квадратных метров в моём перестроенном доме было с избытком — комната в двадцать квадратов, которую я заранее зарезервировал под тахту для Ивана, вполне позволяла принять ещё одного жильца.** Мама написала заявление, что не возражает против вселения демобилизованного воина, и механизм советской бюрократии провернулся в нашу пользу.

Пять дней ожидания, пока Медведь ходил с временным документом, — и наконец он получил новенький паспорт гражданина СССР. На одной из страниц красовался фиолетовый штамп постоянной прописки по адресу нашего дома. Из Хадыженской ловушки с её нефтяными вышками и бесконечной потребностью в рабочих руках мы его вырвали окончательно и бесповоротно.

Но домой он, конечно, может съездить.

* * *

*Паспортная система регулировалась «Положением о паспортах», утверждённым Совмином СССР в мае 1953 года. В 1955 году в СССР действовал жесткий закон об оргнаборе и распределении. При оформлении по оргнабору с человеком заключался жесткий срочный трудовой договор (обычно на 1–3 года). По этому договору государство могло выдать так называемыйкраткосрочный паспорт(сроком

За самовольный уход с предприятия (если человек просто перестал приходить или уволился по собственному желанию без письменного согласия директора) полагалсясуд и тюремное заключение на срок от 2 до 4 месяцев.

**В 1955 году для прописки в городе требовалось строгое соблюдение санитарной нормы квадратных метров на человека (обычно около 6–9 кв.м).

Глава 15

Долго отдыхать после армии я Белову не рекомендовал. Для всех он сирота, у которого нет денег. Было бы странно, если бы он начал что-то покупать. Зато у работающего человека никто в кошелек заглядывать не станет. Любые траты можно объяснить экономией. Вопрос с трудоустройством Бориса Белова мы решали всей нашей разросшейся домашней коммуной. Мама предлагала устроить Борьку на стройку. Баба Лиза вспоминала автобазу Краевого управления культуры, куда требовались водители.

В итоге сошлись на варианте, который я подсказал Борьке, и он отнёс документы в Краснодарское пассажирское автотранспортное предприятие № 1. Там его армейское прошлое оценили по достоинству и без лишних слов определили на городские маршруты. Борьке достался пузатый, красно-жёлтый ЗИС-155 — главный трудяга этого времени.

Главное, что заступал он на работу в пять утра, а два уже заканчивал. Времени для подготовки к институту оставалось достаточно. Правда, больше ни на что другое его не хватало. Я, получив свои водительские корочки на легковой транспорт, подумал, что и другу не помешает такими обзавестись, но пока придётся оставить эту идею.

Когда Борька впервые пригнал свой автобус к нашим воротам на обеденный перерыв, Медведь долго ходил вокруг, восторженно цокая языком и хлопая ладонью по крашеному борту.

— Ну и махина, Борька! — басил Иван, заглядывая в кабину. — За спиной — полсотни человек. Это тебе не на полуторке дрова возить. Уважаю!

Но если с работой для Белова всё утряслось само собой, то со второй частью плана пришлось повозиться. Оставлять авторство Борьки на песни «Мой адрес — Советский Союз» и «Идёт солдат по городу» на уровне справок от директора техникума и из воинской части было неправильно. Лучше бы иметь более солидный документ для приёмной комиссии во ВГИКе.

К счастью, сами ноты к песням у Бориса были. Моя задача заключалась в том, чтобы всё это оформить и подать по всем правилам юридической системы. Подключив Максима Сергеевича, я разузнал, что именно требуется для этого. Поскольку я был стопроцентно уверен в успехе, то сразу повёл Бориса в сберкассу открывать счет.

Вечером мы оккупировали большой стол, разложив перед собой бумаги.

— Пиши заявление, — скомандовал я, пододвигая Борису лист. — На имя начальника Управления по охране авторских прав при Союзе советских писателей СССР. Прямо в Москву, на Тверской бульвар.

— Хадыжа, да неужели примут? — удивился Борис. — Там же небось одни мэтры в лауреатах ходят. Богословские да Соловьевы-Седые. Валёк, да ну их, эти авторские. Дохлый это номер. ВУОАП этот московский автора с улицы не примет. Если ты не сидишь в Союзе композиторов под крылом у Дунаевского, твои песни так и будут крутить как «самодеятельность». За них только спасибо скажут, а рубли себе столичные начальники в карман положат. Самодеятельным у нас платить не принято.

В этом Борька был чертовски прав. Я-то из своего будущего помнил, как до шестидесятых годов советская система безжалостно доила самодеятельных авторов. Песню могла петь вся страна, а создатель крутил баранку и не видел ни копейки, потому что бюрократы требовали членские билеты.

— Именно поэтому, Борь, — постучал я пальцем по толстому конверту. — Мы шлём туда не только справку из моего техникума, на которую в Москве чихать хотели. Мы прикладываем официальное требование от командования Куйбышевского полка и протокол политотдела дивизии. Твоя «Идёт солдат по городу» у них в приказе по части закреплена как официальный строевой марш! А с армейским политотделом чинуши из Управления авторских прав спорить не станут.

— Ну… если так… — продолжал Борис сомневаться, крутя в руках стальное перышко. — Ты же знаешь, Валёк, что мне не их деньги нужны. А чтобы это помогло во ВГИК поступить. К тому же это всё же твоё авторство в большей степени.

— Эх, Борька, — я усмехнулся. — Да пойми ты! В нашей стране эти две вещи связаны намертво. Деньги от ВУОАПа — это не просто рубли на сберкнижке, это твой официальный мандат. Знак того, что государство признало тебя не кустарным самородком с гармошкой, а полноценной творческой единицей.

Я наклонился к столу и, понизив голос, добавил:

— Ты представь себе картину. Июль, Москва, приемная комиссия ВГИКа. За столом сидят народные артисты, режиссёры с орденами, суровый парторг курса. Перед ними проходит сотня московских мальчиков в папиных пиджаках, которые читают Блока и рассказывают про лису, что сыр украла. И тут выходишь ты — парень из провинции, отслуживший, водитель рейсового автобуса. А на стол председателя приемной комиссии вместо банальной характеристики ложится тяжёлая, с золотым тиснением Учётная карточка автора ВУОАПа при Союзе писателей СССР. Да они там со стульев попадают!

Борька несмело улыбнулся, и в его глазах наконец-то промелькнул тот самый азарт.

— Думаешь, не срежут?

— Не имеют права, — отрезал я. — Против такого лома у них приема нет. Ты для них станешь идеальным воплощением советской мечты. Живой герой новой эпохи, рабочий класс с композиторским талантом. Им партийное руководство ВГИКа за тебя премию даст. Так что пиши и не думай о рублях. Думай о том, как будешь в Москве дом покупать на эти самые «ненужные» деньги.

Борис послушно начал выводить:«Прошу зарегистрировать за мной право на слова и музыку следующих произведений… Причитающиеся мне суммы авторских отчислений прошу переводить на текущий счет №… в Гострудсберкассе г. Краснодара». Мы вложили нотные листы, тексты и справки в специальный конверт.

На следующий день на главпочтамте Краснодара я лично проследил, чтобы женщина в окошке отправила этот пакет заказным письмом с описью вложения.

— Всё, Борь, мосты сожжены, — сказал я, когда мы вышли на крыльцо почты. — Жди теперь, когда из столицы придёт официальная учётная карточка автора.

Борька кивнул и спрятал почтовую квитанцию.

— Ну что, Валёк… Поехали на автобазу? У меня сегодня вечерний развоз по второму маршруту. Прокачу с ветерком, пока билеты проверять некому.

Наивный Борька ещё и представить не может, какая каша заварится в

И если Белов мне верил безоговорочно, делая то, что я рекомендовал, то с Медведем пришлось «побороться». Все разумные доводы он воспринимал с сомнением. То есть, учиться, соглашался, но на вечернем. Мало того, батя ему успел дома напеть в уши по поводу того, что строители сейчас зарабатывают ого-го сколько! И зачем такому бугаю высшее образование? Пришлось мне вести долгий и серьёзный разговор с другом.

— Ладно, краснобай, уговорил, — буркнул он. — Но до лета я на печи валяться не буду. Стыдоба. Давай работу ищи, раз у тебя на всё планы есть. Только чтоб не мешки таскать, а то я так к экзаменам все формулы из головы растеряю.

— Таскать мешки на вокзале я бы тебе и сам не позволил, Медведь, — заверил я. — Богатырское здоровье гвардейца-десантника нужно использовать с умом. У меня на тебя другие виды. Пойдёшь инструктором по физкультуре в наш краевой ДОСААФ.

Иван удивлённо вскинул брови:

— В ДОСААФ? Это пацанов, что ли, тренировать?

— Именно. Я уже всё узнал. Наш военкомат сейчас спит и видит, как поднять допризывную подготовку. А тут ты. Только из части, весь такой бравый. Пацаны от одного твоего вида с ума сходить будут, десант-то сейчас в самый гонор входит. Оформят тебя штатным физруком, а по вечерам сможешь вести секцию классической борьбы. За это тебе ещё полставки накинут. Вот тебе и живые деньги до лета, и время для учебников останется. На дежурстве в спортзале сиди да химию с математикой зубри.

Медведь на секунду задумался, видимо, примеряя на себя роль наставника краснодарской шпаны, и на его лице промелькнула тень сомнения:

— Работа ладная, Валёк, спору нет. Борьбу я люблю, пацанов построить смогу. Но… опять ты про этот свой очный КИПП. Ну не могу я у твоей матери на шее сидеть пять лет, совесть имей! Мне двадцать три, я взрослый мужик.

— Да никто тебе на шее сидеть не предлагает! — вздохнул я. — Медведь, ты своей десантной напрочь отбитой головой сообрази: я ведь тоже в КИПП иду. Вместе учиться будем. И насчет денег — слушай сюда и считай. Мне как отличнику — повышенная, тебе как дембелю — армейская стипендия под четыреста рублей. Плюс, твои вечерние тренировки по борьбе в ДОСААФе никто не отменит, хороших тренеров в городе не хватает, удержим за тобой эту секцию и на время учебы. В сумме у тебя в месяц будет выходить побольше, чем у иного инженера на заводе! Какое «на шее сидеть», Медведь?

Иван молчал долго. Логика цифр и перспектив, подкреплённая тем, что его друг будет с ним на лекциях, сработала.

— Если всё так, как ты разложил — черт с тобой, пиши меня в свои химики. По рукам!

Пристроив парней на работы до лета, я стал составлять каждому программу подготовки к экзаменам. С Иваном было все просто — учебники по физике и химии за десятый класс, да мои регулярные пинки по вечерам. Зато насчёт Бориса я почти ничего не знал. Специфика творческого вуза ставила меня в тупик. Читать стихи и басни? Это понятно. Но какие именно? Как не промахнуться с репертуаром перед столичными мэтрами?

Хорошо, что я вовремя припомнил рассказы Зои Леопольдовны. Как только у нас в Краснодаре на площади Октябрьской революции открылся новый Драмтеатр, тёща моего старшего брата стала регулярно ходить с моей мамой на разные спектакли. Не часто, конечно, но такие культурные выходы в театр у них стали традицией.

И пусть сейчас Зоя Леопольдовна работала в обычной городской библиотеке, какие-то связи в актёрской среде у неё определённо имелись. Я, честно говоря, плохо понял каким образом она с ними связана, но факт оставался фактом. Главное, что она согласилась помочь и смогла сориентировать Бориса по поводу его вступительных экзаменов.

В ближайшее воскресенье Зоя Леопольдовна лично пожаловала к нам в гости, прихватив с собой увесистую стопку книг. Вид у неё был донельзя торжественный. С Борисом она быстро нашла общий язык и посчитала его вполне «интеллигентным мальчиком».

— Значит так, Боричка, — Зоя Леопольдовна постучала пальцем по столу. — Во ВГИКе на актерском факультете конкурс сумасшедший. Первое, на чем вас попытаются срезать — это так называемый творческий конкурс, прослушивание. Вам нужно подготовить программу: стихотворение, прозу и басню. Басню обязательно Крылова. В качестве стихотворения упаси вас бог взять что-то заезженное вроде «Бородино»! Мои знакомые из драмтеатра в один голос говорят: комиссию тошнит от банальностей.

— И что же тогда читать, Зоя Леопольдовна? — подал голос я.

— Борису нужно играть на своих сильных сторонах, — наставительно произнесла она. — Он у нас молодой человек фактурный, прошел армию, пахнет бензином и настоящей рабочей жизнью. Никаких салонных стихов! Для басни берем классику Крылова «Волк на псарне». Там есть где показать характер. Для прозы я подобрала ему прекрасный отрывок из шолоховской «Поднятой целины» — про Давыдова. Мужской, сильный образ. А вот со стихами… Боричка, а ну-ка, прочтите мне то, что по радио поют? Про солдата, который идёт по городу.

Борька покраснел, но отказываться не стал. Встал посреди комнаты, кашлянул и начал читать строчки своей — а точнее, моей — песни, как обычное стихотворение. Без музыки его текст зазвучал совсем по-другому, ритмично и оригинально.

Зоя Леопольдовна слушала очень внимательно, даже глаза прикрыла, покачивая головой в такт. Когда Борис закончил, она победно посмотрела на меня:

— Вот! Вот это обязательно нужно включить в программу, как современную гражданскую лирику! Комиссия во ВГИКе обожает самородков, которые чувствуют дух времени. И обязательно перед чтением огласите автора, то есть себя.

Дальше Зоя Леопольдовна устроила Борису настоящий ликбез, разложив по полочкам структуру экзаменов. Объяснила, что после творческих туров его погонят на проверку пластики и ритмики — тут Борьке, слава богу, помогла армейская строевая подготовка и природный слух. А под конец попробовала напугать сочинением по литературе и устным экзаменом по истории СССР. Ну… насчет сочинений тут мама Нина поможет. И темы вероятные подберёт, и текст проверит не один раз, чтобы соответствовал идеологически и политически.

Иван, услышав про экзамен по пластике, тут же воодушевился и забасил на всю

— Слышь, Борька, давай я тебя к себе в ДОСААФ возьму? Пару месяцев на ковре, я тебя таким броскам и подножкам научу — вся Москва ахнет! Будешь на руках ходить.

Зоя Леопольдовна аж всплеснула руками.

— Какая борьба, Ванечка, бог с вами! — запричитала она. — Ему во ВГИКе нужно будет показать лёгкость, изящество, умение слушать музыку! А вы из него Ивана Поддубного сделаете. Его же приёмная комиссия сразу забракует. Борису танцевать надо! Самый простой вальс, фокстрот, да хоть кубанский перепляс, но так, чтобы руки не как лопаты висели.

Борька при слове «танцевать» стушевался.

— Да я, Зоя Леопольдовна, только на школьных вечерах топтался… И то до армии.

— Ничего, — решительно отрезала тёща Павла. — У нас в библиотеке, в методическом отделе, работает Верочка. Она в тридцатых годах в харьковском балете танцевала, пока травму не получила. Попрошу её, она с тобой три раза в неделю позанимается. За пару банок сгущёнки научит держать спину и двигаться.

Борька обречённо вздохнул, понимая, что спорить с этой интеллигентной женщиной — себе дороже. Медведь сочувственно похлопал друга по плечу, а я едва сдерживал улыбку. Дело было сделано, и Борьку мы запрягли по полной программе.

Следующим пунктом нашей повестки дня стоял внешний вид будущего артиста. Деньгами Борька благодаря нашим прошлым манипуляциям был упакован под завязку, так что вопрос «на какие шиши» вообще не поднимался. Парня нужно приодеть по высшему разряду.

Баба Лиза шить, конечно, умела. В её комнате на почетном месте стояла машинка «Зингер», на которой бабушка виртуозно латала наши вещи. Но здесь был совершенно иной уровень. Одно дело — перелицевать старое платье, и совсем другое — сшить безупречный, штучный костюм. Тут требовался класс настоящего мастера.

Если бы Борьку одевали наши женщины, они бы, ведомые лучшими побуждениями, превратили его в «чистенького отличника» в классическом пиджаке, в белой рубашке и с галстуком. В таком виде на прослушивания во ВГИКе придёт основная масса абитуриентов. Был, конечно, и другой путь — нацепить кричащий клетчатый жакет и зауженные брюки-дудочки, но за такой откровенный закос под «стилягу» Борьку на первом же туре спустили бы с лестницы бдительные парторги института.

Ему нужен был свой, уникальный образ. Такой, чтобы мастера курса с первого взгляда увидели в нем главного героя для нового, послевоенного кино. Сильного, свободного, не зажатого рамками циркуляров, но своего, советского до мозга костей.

— Никаких галстуков, — отрезал я, когда баба Лиза разложила на столе вырезки из модных довоенных журналов. — И стандартный пиджак Борьке шить не надо. Он в нём будет выглядеть как председатель передового колхоза на отчётном докладе.

— Валёк, ты чего опять придумываешь? — Борис смущённо переступил с ноги на ногу. — Все же в тройках придут.

— Вот именно, что все. А ты должен отличаться. Мы пошьем тебе элегантную короткую куртку типа «москвички», но только не из тяжёлого зимнего сукна, а из первоклассного, лёгкого тёмно-синего габардина. На дворе июль будет, в Москве жара, в сукне ты там прямо перед комиссией в обморок упадёшь. А габардин — ткань благородная, дышащая, но форму держит. На массивной металлической застежке-молнии. Похожие куртки носят наши полярники и лётчики в летний сезон. Мужественно, строго и никакой мешковатости. А под неё сделаем шелковую рубашку с широким отложным воротником-апаш. Этот воротник из тебя сделает не просто шофёра, а кинозвезду уровня Павла Кадочникова. Комиссия сразу поймёт: приехал фактурный парень из провинции, самородок, а не маменькин сынок из московской высотки.

Баба Лиза прищурилась, мысленно примеряя мой проект на Борькину фигуру, и уважительно качнула головой:

— А ведь Валентин прав. Это подчеркнет его индивидуальность. Романтика новой эпохи!

Взяв Борьку в охапку и прихватив ткани, мы отправились на поклон к Зое Леопольдовне. Не думаю, что для любого другого парня она бы так расстаралась. Но тут — известный своими песнями Белов! Который, между прочим, едет в Москву «поступать на артиста». Естественно, через её связи хорошего портного для Бориса нашли быстро.

Правда, одним только образом «романтика» мы не обошлись. Раз уж дорвались до мастера, то вдобавок к куртке-москвичке заказали классический костюм и просто брюки для повседневной носки. А когда выяснилось, что у этого уважаемого человека совершенно случайно — и, разумеется, по охрененной цене! — завалялся ещё один отрез отличной ткани, решили пошить пальто.

Вот на этом пальто мне пришлось выдержать настоящую битву. Я отчаянно корректировал модель, уверяя, что шить нужно немного короче, чем принято сейчас, и что Борьке совершенно не нужен этот огромный отложной воротник. Лучше сделать аккуратную стойку. Зоя Леопольдовна спорила со мной до хрипоты, портной возмущался, крича, что я не ценю его заслуженные седины и порчу вещь. Я пытался перекричать их обоих, картинно хватался то за голову, то за сердце, отстаивая моду будущего, и лишь один Борис молча и внимательно, с чисто профессиональным интересом разглядывал нас со стороны.

Убедить у меня получилось, а вечером я устроил Борису экзамен. Зоя Леопольдовна предупредила, что у него будут задания на экзаменах изобразить что-то по просьбе комиссии. Вот пусть и нарабатывает сюжеты. Причём на выступление я позвал и бабу Лизу, и Ваську с Иваном, только маму не стал отвлекать от её тетрадей. И дальше Боря изображал спектакль, так сказать, «силами одного актера». Он показал наш спор по пошиву пальто.

Хохотали все и от души. Борька всё же талант, каких не часто встретишь. Мне только показалось, что я не очень похоже получился. Хотя остальные зрители уверяли в обратном и ещё больше смеялись на мои возмущения.

Глава 16

Апрель почти закончился, когда нам принесли телеграмму от Павла: «Встречайте Люсю с Мариной… Поезд… вагон…»

Точно такую же получили Красновы и мы все дружно заволновались: отчего именно они приезжают в отпуск без предупреждения? Ранее Павел писал, что дочь слишком мала для поездок в поезде. И вдруг решили отправиться с пятимесячным ребёнком. Вернее, все так подумали, пока мама не заметила, что о самом Павле в телеграмме нет ни слова. Да, подпись его стоит, но по всему выходит, что Люся приедет одна.

Примерно я представлял, почему. Всё же бытовые проблемы в тех местах сложные. Не выдержала Люся и рванула под крыло к маме. Но встречать её мы отправились вместе с Красновыми. Если у Люси будет с собой много чемоданов, то из носильщиков я и Егор Лукич. Женщины наши пойдут в качестве

Не скажу, что вещей у Люси оказалось с собой много, что меня вначале удивило.

— Остальное придёт отдельным багажом, — тут же просветила она, передавая малышку своей матери. — Часть под расформирование попала. Павла отправили на какой-то железнодорожный разъезд Тюра-Там.*

— А ты ж чего не с мужем? — насупился Егор Лукич.

— А жён туда не пускают. Сказали, что там пока палатки в степи и место секретное. Так что у меня и выбора нет. Потом, когда отстроятся, то жильё нам дадут.

Лица у родственников разом поменялись на радушные выражения. Похоже, что Красновы тоже предполагали, что дочь могла сбежать от такой, как выяснилось, незавидной доли офицерской жены.

До улицы Мира мы всей дружной толпой шли пешком, забрасывая Люсю вопросами. Прошли мимо моего техникума, я показал здание тем, кто может его не видел. Мама привычно скривилась, она так и не смогла до конца принять моё решение. Люся тоже презрительно фыркнула, заметив, что муж явно преувеличил способности брата к наукам, которых больше чем на техникум не хватило.

После уже сели на трамвай и покатили домой.

Естественно, у кого будет жить Люся с дочкой, вопрос не стоял. Егор Лукич считал, что его «хоромы» получше наших, к тому же, раз без мужа и надолго, то пусть под родительским крылом остаётся.

Своих парней я предупредил, что приехала жена брата. К нам в гости она обязательно зайдёт, но когда именно, я не знаю, так что пусть будут в курсе. К слову, Люся совсем не спешила осчастливить своим визитом. Бабушка сходила проведать правнучку, а нам с мамой было не до того. И у неё, и у меня шла подготовка к Первомайской демонстрации.

Погода на первое мая была замечательная. С утра вроде немного было прохладно, я надел пиджак, а потом запарился в нём. Солнце пекло по-летнему.

Собирали нашу колонну на Октябрьской. Кого-то мы пропускали, кто-то пропускал нас. Иногда ждать приходилось минут по десять-пятнадцать. В такие моменты колонна разом рассыпалась, потому что по пути следования демонстрантов на улице стояли мини-буфеты: столы, накрытые скатертями, где торговали чем-то съедобным и, конечно же, лимонадом.

Девчонки, как обычно, безрассудно напивались газировкой. А между прочим, специальных туалетов для такого случая в городе не имелось. Шли мы мимо частного сектора, и народ ломился в чужие дворы в поисках заветных будок. Местные жители попадали под такое «нашествие» каждый год и были научены горьким опытом, поэтому часто писали на воротах: «Туалета нет». Ну да, так им и поверили! А сами-то куда ходят? В общем, демонстранты всё равно нагло вламывались во дворы и никакие засовы не помогали.

Открывали шествие Первомайской демонстрации традиционно спортсмены и физкультурники. За ними шли школы, техникумы и вузы. Наше училище прошло достаточно быстро, и дальше мы, покидав транспаранты в грузовик, рванули в Горпарк, пока туда не подоспела основная масса краснодарцев. В парке уже стояли бочки с квасом, лотки с ситро и, конечно, мороженое! Продавали его между двумя круглыми вафлями из лотков-холодильников. Вкуснотища!

Погулять толком в этот день было сложно. Народа — море, транспорт стоит: трамваи и автобусы запускали только после прохождения всех колонн. Да я и не стремился собирать группу в кучу. Ребята уже большие, без меня справятся. Девчонки, съев по порции мороженого, решили бежать к Центральному универмагу — там обещали какой-то дефицит.

Мы же с Васькой неспешно побрели в сторону дома. Мимо универмага все-таки прошлись, оценили толпу на подступах, почти полностью состоящую из «слабого пола». В одном месте прямо со стола на улице продавали губную помаду. Как я понял, по два тюбика в одни руки. Татаринов неосмотрительно проявил любопытство и тут же был пойман Машкой Гусевой и Татьяной Ткачук. Они как раз стояли почти возле самого прилавка и хором заявили тем, кто был в очереди, что Вася с ними, просто отходил ненадолго.

— Какую-то хрень цвета морковки пришлось покупать, — наконец вырвался Василий.

— Деньги-то хоть тебе вернули? — со смехом поинтересовался я.

— Вернули, — потряс Васька карманом штанов, в котором позвякала мелочь.

В этом году первое мая выпало на воскресенье, так что и первомайские хлопоты, и обычные дела нужно было как-то уместить в эти два выходных подряд. Но выходным считался и следующий день, так что время для отдыха имелось. Точнее, у меня это был отдых от техникума, а не от домашних дел. Как раз можно было использовать этот свободный понедельник, чтобы окончательно привести в порядок огород.

К тому же у бабушки уже была подготовлена рассада. Что-то по мелочи она посеяла возле времянки, но основной огород ждал своего часа. Мы с Васькой и Борькой вышли, как примерные огородники, прихватив вилы и грабли. Борис немного задержался, завозившись у калитки. Я там оставлял лопату, которой накануне окапывал виноград. Борька инструмент не нашёл и вернулся ко мне с вопросом. Впрочем, вопрос отпал сам собой, стоило нам обогнуть дом.

— Э… один десантник заменяет два трактора? — уточнил у меня Борис, наблюдая за нашим Иваном.

— Похоже на то, — ответил я.

— Так мы работать не будем? — обрадовался Василий.

Что-то нам всё же перепало. Васька граблями разровнял большие комья чернозёма, я разносил то, что у меня было приготовлено из удобрений. Боря решил сделать ровные красивые грядки — вбивал колышки и натягивал бечёвку.

Медведь, бодро вскопав весь огород, пошёл умыться и потому оказался в районе калитки. В неё как раз кто-то постучал, и он поспешил открыть. Иван у нас хоть и живёт, и прописан, но всё же хозяин тут я, поэтому отправился следом — узнать, кто это пришёл. Чуть припозднился, но зато понаблюдал всю сцену со стороны.

Парней я предупреждал, что в гости может зайти Люся, жена Павла. Они её никогда не видели и не имели представления, как она выглядит. Поэтому на ту особь, что постучала в калитку, Медведь отреагировал добродушно, хотя в его вопросе: «Люся?» слышалось некое сомнение.

Я бы на его месте тоже усомнился, увидев тётку лет сорока и весом под центнер.

— А ты кто такой? — послышался в ответ хабалистый вопрос.

— Иван Михайлов, — по-прежнему дружелюбно отозвался Медведь.

— И что ты тут делаешь? — конкретно озадачила тётка не только Ивана, но и меня.

Я уже почти дошёл до калитки, но из-за широченной спины

— Живу я тут, — простодушно ответил Иван и замялся, явно начиная подозревать, что это никакая не Люся.

— Рыбаковы где? — продолжила женщина и в ответ получила лишь пожимание плеч.

Иван обернулся ко мне, надеясь на помощь.

— Рыбаковы здесь больше не живут, — поспешил я с ответом. Подозревая, что это какая-то дальняя родня, я продолжил: — Дом был продан и сменил хозяев.

— Как сменил хозяев? — опешила женщина, ставя на землю тяжёлый узел, который до этого держала в руках.

— Как обычно продают владения.

— Ничего не знаю, — спохватилась тётка, снова поднимая тюк и пытаясь сдвинуть с места десантника. Ну-ну… — Мы всегда у Рыбаковых останавливались, когда в Краснодар приезжали!

— Мадам, — обалдел Медведь от того, что ей удалось немного его потеснить, — почему бы вам не попробовать с таким же напором вломиться в любой другой дом на этой улице?

— Я в этом доме останавливалась! — продолжала проявлять настойчивость женщина.

— Дом продан, мы вас знать не знаем, и у нас здесь не гостиница, — отрезал я, пока тётка не опомнилась. И стал закрывать калитку, а Иван мне в этом помог.

Позже я ему сообщил, что это наверняка какие-то наши очень-очень дальние родственники, которых я действительно не хочу видеть у себя дома. Пустишь один раз, начнут дальше ездить. Бабушка писала родне в Буйнакск, что дочку Рыбаковых арестовали, а из самих выслали, по этой причине нас никто не беспокоил, боясь стать как-то причастными к «врагам народа». Эта же дама явно не была в курсе той истории. Значит, вообще седьмая вода на киселе и нечего ей здесь делать. Бабушку с мамой я предупредил, чтобы не стали жертвами человеколюбия. У меня парни к экзаменам готовятся. Да и просто не хочу я никаких незнакомых людей принимать!

Люся, как оказалось, гостила у станичной родни и появилась у нас уже после девятого мая. Мы с Васькой были на учёбе, остальные парни на работах. Мама в школе. Из всех домочадцев встречать Люсю вышла бабушка, она же её и продолжила развлекать всё время, вплоть до моего возвращения.

Сцену я застал весьма примечательную. Бабушка сидела с правнучкой, а Люся деловито прохаживалась по моей комнате и зачем-то снимала книги с полки и ставила их стопочкой возле двери.

— Добрый день, — проявил я вежливость и спросил: — Что ты делаешь?

— Вот, Люсенька решила, что она поживет у нас. Я буду Мариночку смотреть и так будет удобно, — пролепетала бабушка.

— А книги мои зачем убирать? — задал я вопрос, уже примерно догадываясь для чего.

— Они мне будут мешать. И шкаф тоже освободи, — продолжила Люся командовать.

— Подожди, — притормозил я её. Подняв с пола всю стопку книг, вернул их обратно. — Думаю, что Василия я пристрою, ты же можешь занять ту комнату, где вы жили с Павлом.

— Мне эта нравится, — нахмурила брови Люся.

— Представляешь, она мне тоже нравится и уступать её я не хочу.

— Как это⁈ — возмутилась Люся, но договорить я ей не дал, перебив:

— И что это за идея, что с Мариной будет сидеть бабушка? Ты устроилась на работу?

— Бабушки всегда помогают смотреть за внуками. Вот будут у тебя свои дети, тогда поймёшь, как трудно их воспитывать.

— Насчёт того, что бабушки следят за внуками я согласен. Баба Лиза за мной смотрела, но для Марины она прабабушка, у которой уже не то здоровье.

— И что⁈ — начала распаляться Люся.

— Че-е-его⁈ — оторопел я от такой наглости. Невольно повышая голос. — Люся, ты ничего не попутала? Пришла в мой дом, попыталась выселить меня из него, теперь заставляешь больную пожилую женщину смотреть за твоим ребёнком.

— Я… — снова предприняла попытку Люся возразить.

— Ты кобыла здоровая за Мариночкой будешь сама смотреть! Хочешь жить в моём доме, то комнату я выделю и на этом всё!

— Я Павлу напишу! — разрыдалась Люся и подхватив дочку на руки, кинулась в коридор.

— Валя, может не нужно было так? — робко спросила бабушка.

— Чтобы эта кобыла тебе на шею села? — уточнил я. — Ты на четверых парней каждый день готовишь, на рынок ходишь, только Мариночки не хватало. Ба, могла и сама её на место поставить.

— Да она вначале просто вроде в гости пришла. А потом, как зашла к тебе в комнату, то сразу сказала, что ей нужна эта тахта и стол. Я ей говорю, что Иван уж больно большой. Не на всякой кровати поместится. Так она сразу передумала и заявила, что у нас жить будет.

— Пожалуй, стоит Красновых всех пригласить в гости, — прикинул я вслух. — Как раз, когда все дома будут. Люся тебя одну застала и решила, что тут прямо царские хоромы.

Васька, переодевавшийся у себя в комнате, всё пропустил и вышел, когда Люся уже хлопала дверьми. Пришлось кратко пересказать ему сцену.

— Так у них же дом большой. Три комнаты и пристройка, — припомнил Васька жильё Красновых.

— Там мебель не такая, — пояснил я, не вдаваясь в подробности.

Мама поведению снохи не сильно удивилась. Заверила, что меня из комнаты не выселит, даже если Павел приедет. Медведь вечером пробурчал что-то по поводу того, как ему неудобно.

— Ванечка, да что же неудобно? — всплеснула бабушка руками. — С тобой на рынок ходить одно удовольствие. Не вздумай потом в институте общежитие спрашивать. Кто мне ещё так поможет?

Красновых на ближайшее воскресенье мы всё же пригласили. Большой овальный стол в маминой комнате вместил всех. По словам тестя Павла, Люся в гости не рвалась, но он её насильно привёл. Они же не в курсе были, что Люся попыталась в чужом доме свои порядки устанавливать.

Потом она тоже морду крутила, когда я сказал, что если она не работает и не учится, то будет с дочкой сама сидеть. Бабе Лизе семьдесят один год и ей хватает других забот.

— Я просто хотела иногда в кино сходить, — нашла свои доводы Люся.

— Это с кем? — тут же встрепенулся Егор Лукич.

— Ну… с кем-нибудь… — сделала Люся неопределённый жест в сторону Ивана и родители дружно нахмурились.

Думаю, что Люся и сама сообразила, что идея не

Больше к нам в гости Люся не приходила. Видимо, получила хорошую выволочку от родителей. Ну и ладно. Нет, я не был против, если бы реально возникла такая необходимость, что с Мариной нужно посидеть бабе Лизе. Но это был просто каприз, потакать которому никто не стал.

К тому же дел у бабушки, несмотря на нашу помощь, прибавилось. На днях она принесла в коробке два десятка крошечных пищащих цыплят.

В целом наше хозяйство увеличилось, хотя огород я чуть сократил. От нашего огорода выделили часть под будущий фруктовый сад. Ещё ранней весной бабушка с Медведем приобрели саженцы — две яблони и вишню. Раньше деревьев во дворе не было по той причине, что до 1953 года платили жестокий налог «за корень». Между прочим, сто рублей за одно фруктовое дерево!

Маленков этот налог отменил, оставив только плату за землю. У нашего дома было почти девять соток, и платили мы за них теперь семьдесят два рубля в год — по восемь рублей за сотку, и ничего более.

Насчёт саженцев, которые мы посадили, вообще интересная история. Когда только отменили налог, то осенью 1953 и весной 1954 года в Краснодарском крае начался настоящий бум на саженцы фруктовых деревьев. На рынках за ними выстраивались огромные очереди. Люди скупали всё подряд. Те, кому не досталось сортовых деревьев, выкапывали дички в лесу и вдоль дорог, приносили во дворы и прививали веточками от уцелевших у соседей хороших яблонь и груш.

Егор Лукич рассказывал о своей родне, что в 1954 году многие станичники ещё выжидали, шептались:«Сейчас мы саженцы посадим, они через три года плодоносить начнут, а власть возьмёт и новый налог придумает!»Но к весне 1955 года страх окончательно прошёл. Люди увидели, что налог реально снизили в несколько раз, а поштучный учет корней полностью прекратился. Сажать фруктовые деревья бросились даже самые законченные скептики.

Представляете, какой ажиотаж был на Сенном рынке, когда приезжал грузовик с саженцами от какого-нибудь пригородного совхоза! Шофёр ещё заглушить мотор не успевал, а вокруг полуторки уже вскипала кричащая толпа. Люди совали деньги прямо в кабину, ругались и вырывали друг у друга саженцы.

Медведь как раз сопровождал бабушку, когда прикатил такой грузовик, и с его комплекцией не составило труда пробиться и купить фруктовые деревца. К концу мая они выглядели вполне прижившимися. Да, собственно, весь огород разом зазеленел, причём не всё там было «культурное». Я не успевал и отследить, как выяснялось, что Иван уже сделал прополку. И это вместо того, чтобы после работы над учебниками сидеть!

Борис проявлял больше прилежания в учёбе. Но я переживал по поводу того, что документы на авторство песен до сих пор не пришли. Дело в том, что подавать документы на предварительный конкурс во ВГИК Боря должен был уже в середине июня. Мне не удалось разузнать точно, до какого числа — может, и до пятнадцатого, поэтому лучше было заявиться туда пораньше.

Нервничали мы с ним не на шутку. Он уже уволился с работы и даже приобрёл билет на самолёт, а документов всё не было. И наконец двадцать седьмого мая он получил извещение с почты, а после и сам увесистый пакет. В нём лежали Учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП — Всесоюзного управления по охране авторских прав. Всё, с этого момента Белов официально стал признанным создателем всесоюзных песен!

Наверное, никто, кроме меня, толком не понял, что именно Борис получил. Мама вежливо похвалила, Иван хлопнул по плечу, сказав: «Молоток!». Разве что Василий с подозрением в голосе поинтересовался, будут ли какие денежные выплаты к этим красивым бумагам с печатями.

Хм… Самое интересное крылось на отдельном бланке Управления, где сообщалось, что за период с 1953 по 1955 год за трансляции произведений «Идет солдат по городу» и «Мой адрес — Советский Союз» на имя автора Белова Б. В., на его лицевой счёт начислена сумма авторского вознаграждения.

Борис перечитал бланк несколько раз и протянул мне. Я тоже знатно обалдел. Борька ошалело переводил взгляд с бланка на меня. Медведь, заглянувший в бумажку, присвистнул так, что зазвенели стёкла, а баба Лиза испуганно перекрестилась.

— Сколько⁈ — не поверил Татаринов. — Вот за то, что он побренчал на гитаре, вот столько заплатили⁈ Двадцать три тысячи!

— Василий, ты не прав, — вмешалась мама с пояснениями. — За Борисом признали его авторские права. Это не так-то просто, потому он и получил эти деньги.

— Песни транслировали по Всесоюзному радио, — напомнил я Ваське. — Любой человек, сочинивший песню и спевший её где-то во дворе, такое признание не получит.

У нас с Борисом, между прочим, очередная головная боль появилась. У него уже были припрятаны чуть больше шестидесяти тысяч «полицайских» денег. А тут плюс ещё двадцать три. И как это везти в Москву? Я сопроводить Борьку не смогу — у меня выпускные экзамены в техникуме до тридцатого июня.

Допустим, тысяч двадцать он может оформить аккредитивом или перевести в московскую сберкассу. Но ведь остальное — это неучтённый нал, который официально не засветишь!

Получается, что все наличные сразу он забрать не сможет. В наших планах было то, что Боря купит в Подмосковье дом. Естественно, один он это всё не провернёт. По-любому выходило, что мне нужно приехать к нему. Поскольку меня примут в КИПП без экзаменов, вырваться в Москву я смогу в первых числах июля. Значит, мне и везти основную часть наличных. Купить билет на самолёт в разгар летних отпусков — задача нереальная, это Борис, как недавний дембель, имел привилегии по брони. У меня вариант оставался один — поезд.

* * *

* Не думаю, что многие в курсе посёлка Тюра-Там. Потому отдельно поясню — это посёлок и железнодорожная станция в Кызылординской области Казахстана рядом с будущимБайконуром. В феврале 1955 года вышло секретное постановление правительства о создании там космического полигона.

Советскую космическую программу создавалиименно артиллеристы. Главой ракетной программы СССР в те годы был маршал артиллерии Митрофан Неделин. Именно он настоял на том, чтобы новые ракетные части формировались на базе артиллерийских полков, а советские ракетчики носили артиллерийскую форму с пушками на петлицах.

Глава 17

Покрутив денежную тему и

И если с деньгами мы вопрос закрыли, то с самой подготовкой документов во ВГИК нас ждал один подводный камень, о который могла разбиться вся Борькина мечта. Анкета абитуриента. В пятьдесят пятом году советские вузы, а особенно творческие, трясли подноготную до третьего колена. А у Борьки за спиной тикала идеологическая мина — в пятьдесят первом его отца осудили по 58−10, за антисоветскую агитацию.

Спасло друга то, что покойная Борькина мама, царство ей небесное, сразу после приговора мужу оформила развод, вернула девичью фамилию Белова и выправила сыну новый паспорт. Пока Борька был в армии, его маму зарезал на улице какой-то урка ради кошелька. Родственников у Белова не осталось, а где сейчас мотал срок его отец и жив ли он вообще — Борька понятия не имел. Мать, оберегая репутацию сына, никаких писем в лагеря не отправляла.

— Пиши в графе «отец» — сведений не имею, родители в разводе с пятидесятого года, — диктовал я Борису.

— Валёк, а если проверять станут? — переживал друг. — Вдруг выплывет прежняя фамилия? Скажут, скрыл происхождение, враг народа…

— Ничего не выплывет, — категорично заявил я, потому что действительно был в этом уверен. Совсем скоро это всё станет никому не важно. — Ты отслужил в армии? Отслужил. Характеристика из части золотая? Золотая. Паспорт у тебя чистый, на Белова. Для первого отдела ВГИКа ты — дембель и рабочий парень с автобазы, а родителей рядом вообще нет. Искать в Борьке Белове сына осуждённого они не станут, у них в Москве таких Беловых тысячи. Главное — сам не вздумай где-нибудь сболтнуть по пьяни. Пиши: «Родители в разводе, связи с отцом не поддерживал, воспитывался матерью-одиночкой».

Осуждённых по политическим статьям в эти годы действительно постепенно освобождали и пересматривали многие старые дела. Пока в большие города некоторым из них доступ оставался закрыт, но это уже начинало меняться. Кстати, Лёнька Радченко передал от отца деньги, которые я ему одолжил. Рассказал, что у того в станице всё хорошо: он уже не просто фельдшер, а заведующий местной участковой больницей.

Районное начальство, как только узнало, что у них в станице сидит целый профессор медицины и практикующий хирург, тут же вцепилось в него обеими руками. Назначили без лишнего шума, по линии здравотдела, закрыв глаза на прошлую судимость — лечить людей было некому. Лёнька сообщил, что к отцу теперь со всего Таманского полуострова на телегах да попутках больных везут, а председатель колхоза выделил ему под жильё крепкий дом и помогает со снабжением медикаментами. Мама туда же перебралась и работает в регистратуре.

Сам Лёнька тоже вовсю паковал чемоданы. До экзаменов оставались считанные дни, а предраспределение он уже прошёл. Моя подсказка на первом курсе насчёт синтетических моющих средств сработала идеально. Лёнька развил тему, защитил по ней курсовую, и на жировом отделении техникума его считали очень перспективным. На майской комиссии по распределению за него развернулась настоящая драка. В итоге Радченко получил направление на строящийся Шебекинский химкомбинат под Белгородом — туда как раз требовались технологи в новый цех.

— Рад за тебя, Лёнь, — искренне сказал я, когда мы вышли на крыльцо техникума. — Место перспективное, хрущёвская химизация только обороты набирает. Будешь у истоков стоять.

— Да какое там «стоять», Валёк, — вздохнул Радченко. — Отработаю от силы три-четыре месяца. Мне ж в сентябре двадцать один стукнет. На осенний призыв заберут в армию. Отсрочка-то всё, тю-тю.

— Ничего, три года оттрубишь в армии и вернёшься инженером на готовое место, — успокоил я друга. — Завод от тебя никуда не денется, по закону они обязаны за тобой должность сохранить. Главное — на комсомольских собраниях в части поменьше про отца распространяйся. Служи как все.

У Лёньки всё было хорошо, у Бориса, надеюсь, тоже, зато Медведь преподнёс очередной сюрприз. Он решил подавать документы на специальность виноделие!

Я аж поперхнулся, когда услышал.

— На виноделие⁈ Вань, ты в своём уме? Мы же договаривались.

— Договаривались, да переговорились, — прогудел Медведь. — Ты сам подумай. Винодел — это же белая кость! Чистый халат, лаборатория, уважение в обществе. На Кубани вино — это жидкое золото. Закончу, распределят меня в какое-нибудь «Абрау-Дюрсо». Море Чёрное. Девушки на пляже гуляют… Буду главным технологом, а там и до директора рукой подать. К директору первый секретарь райкома на поклон ездит за хорошим грузинским или коллекционным шампанским к праздникам. Там и дома крепкие, и снабжение по первому разряду, и дефицит любой со склада достанут. Не, Валёк, тут выгода железная. Жизнь одна, и прожить её надо в тепле, ты же сам меня этому учил.

Спорить с практичным Медведем было бесполезно — психология вчерашнего поселкового жителя, выросшего в послевоенной бедности, требовала твёрдых гарантий сытой жизни. Чертыхнувшись про себя, я согласился. Ладно, виноделие так виноделие. Из будущего я прекрасно помнил, на чём погорит советское виноделие в хрущёвскую и брежневскую эпохи — на погоне за объёмами и копеечной «бормотухе». Но Медведя я направлю в правильном направлении. В любом случае факультет у нас будет один, часть лекций совпадёт. Скорее всего первые два года мы будем учиться на одном потоке, лишь потом нас разделят по специализации.

Спасибо, что Василий никаких сюрпризов не преподнёс. Он просто готовился к выпускным экзаменам. Его поступление на вечернее отделение будет в августе. Химию он сдаст без проблем, сочинение, думаю, тоже, но физика и две математики — устная и письменная — могли стать небольшой проблемой, и к ним придётся его натаскивать основательно.

Второго июня я посадил на самолёт Борьку. Он отправился в Москву подавать документы во ВГИК. Взял с него слово дать телеграмму о любых новостях, будь то плохие или хорошие. Ну и письмо обязательно подробное написать.

За Белова я, конечно, переживал, но его главный козырь был при нём — учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП. Парень ехал покорять столицу, уже будучи официальным автором двух песен. На самих прослушиваниях он планировал брать харизмой. Весь апрель и май Борька исправно ходил заниматься танцами к Верочке — бывшей балерине.

Именно она, кстати, и просветила его насчёт московского быта. Я-то в тонкости расселения абитуриентов не вникал, а Верочка сразу Борьку предупредила, что на общежитие ВГИКа во

Телеграмма о Борьке пришла краткая. Документы он отнёс, поселился в каком-то клоповнике, но ищет нормальное жильё на время экзаменов.

Письмо с подробностями пришло через две недели после его отъезда.

'Здравствуй, Валёк!

Докладываю из столицы нашей Родины. Документы во ВГИК я сдал. Приёмная комиссия полистала мои бумаги от ВУОАП, и разговор сразу пошёл в другом тоне. Официальные прослушивания и творческие туры начнутся только с первого июля. Времени у меня вагон.

Верочка оказалась права на все сто процентов. В приёмной комиссии мне сразу заявили: «Общежитие абитуриентам не положено, устраивайтесь сами». Возле института ходили тётки, предлагали жильё. Снял у одной. Далеко, добираться неудобно, грязища. Та требовала за месяц сто пятьдесят. Сразу ей платить всё не стал, отдал половину суммы, сказав, что не рассчитывал на такие цены. Пообещал отдать, как только получу деньги от родителей по почте. Сам продолжил искать. Мне подсказали походить возле других институтов. Покрутился возле МИИТа и снял небольшую комнату в частном секторе. Хозяйка, строгая бабка, запросила двести пятьдесят рублей в месяц. Для обычного абитуриента — грабёж, но я согласился.

Валёк, ты не поверишь, какие тут цены! Москва в этом плане — сумасшедший город.

Дом ищу. У газетных киосков и на заборах всё облеплено рукописными записками об обмене и продаже жилья. Читал объявления в «Вечерней Москве», сходил по нескольким адресам. Дома в частном секторе почти сплошь деревянные, а стоят в два раза дороже, чем у нас в Краснодаре, кирпичные, с садом. На первом же адресе узнал, что оформить покупку дома жителю Краснодара в черте Москвы не получится. Нужна постоянная прописка.

Потому я отправился в ближайшие рабочие посёлки. Съездил в Мытищи и Одинцово. Не понравились дома и дороги. Оттуда до института буду по два часа добираться, намучаюсь с пригородными поездами. И тут подвернулся вариант в городе Бабушкин. От трамвайного кольца у Выставки всего одна остановка на электричке до платформы Лосиноостровская.

Дом двухэтажный, крепкий. Низ — основательный кирпич, а второй этаж — бревенчатый сруб. Выглядит отлично. Хозяин — пожилой старик, бывший архитектор, хочет за весь дом семьдесят пять тысяч рублей.

Двадцать три тысячи моих авторских отчислений за песни я перевёл из Краснодара почтовым переводом, уже получил их здесь через сберкассу, так что деньги под рукой. Но остальные шестьдесят тысяч, сам знаешь где.

Меня смущает другое. В этом доме целых пять комнат. Зачем мне одному такая прорва площади? Боюсь, как бы меня с такими хоромами не посчитали кулаком или буржуем и попаду на подселение. Жду твоего ответа. Ваське привет.

Твой друг, Борис. 10 июня 1955 г.'

Прочитав письмо, я лишь усмехнулся борискиной непрактичности. Дом замечательный. С транспортом лучше некуда. Я сразу же оделся и поспешил на центральный телеграф, чтобы отправить Борьке срочную ответную телеграмму. Текст пришлось сокращать, но суть я донёс чётко.

На бланке я написал:

«МОСКВА ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ 3 ВГИК ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ БЕЛОВУ БОРИСУ ЗПТ ДОМ БЕРИ НЕМЕДЛЕННО ТОЧКА ДАЙ ХОЗЯИНУ ПРЕДОПЛАТУ ИЗ СБЕРКАССЫ ЗПТ ОСТАЛЬНЫЕ ПРИВЕЗУ САМ ТОЧКА ТЫ ОФИЦИАЛЬНЫЙ АВТОР ПЕСЕН ВУОАП ЗПТ ПО ЗАКОНУ ИМЕЕШЬ ПРАВО НА ТВОРЧЕСКУЮ МАСТЕРСКУЮ ТОЧКА ВЫЕЗЖАЮ ТРИДЦАТОГО ТОЧКА ВАЛЕНТИН»

Мои все были в курсе, что я собирался отправиться в Москву к Борису. Официально — чтобы его поддержать, но мама надеялась, что у меня будет время посетить тут же Третьяковку и прочие музеи для, так сказать, культурного просвещения.

Вопрос стоял лишь в том, чтобы приобрести билет на поезд. Нужных знакомств у меня не имелось, давать взятки я не умел, да и не знал, кому их положено давать. Деньги позволяли купить с переплатой и мягкий вагон. Так что пошёл я к Максиму Сергеевичу с просьбой, будучи уверенным, что у него имеются связи в управлении дороги. Директор не подвёл и достал мне билет.

Он вообще пребывал в благодушном настроении. Так-то он знал, что я иду на красный диплом, но мало ли какие могли случиться непредвиденные обстоятельства. Оставался последний экзамен по истории СССР — и на этом всё. Мои знания были при мне, экзаменаторы все были «свои», палок в колёса никто не вставлял. Максим Сергеевич был доволен ещё и тем, что вся моя группа шла ровно: все сдавали не ниже четвёрок. Васька же по двум экзаменам по химии получил отличные оценки. Что радовало не только директора, но и меня.

И наконец — выпускной.

Все места в зале были заняты выпускниками и взволнованными родителями. Моя мама с бабушкой сидели в пятом ряду и с гордостью поглядывали на меня. Пусть мама и была против техникума, но красный диплом — это красный диплом. К тому же она была в курсе, что в институт я всё же поступаю и в этом году.

— Слово предоставляется директору техникума, товарищу… — разнёсся над залом голос парторга.

Максим Сергеевич поднялся, одёрнул пиджак и заговорил. Речь его была типичной для этого времени: говорил он о задачах шестой пятилетки, о бурном росте советской химической промышленности, о том, что Родина ждёт от нас трудовых подвигов на заводах и комбинатах. Но когда он перешёл к объявлению результатов, в его голосе прорезалась искренняя, почти отцовская гордость.

— А теперь переходим к вручению дипломов с отличием, — Максим Сергеевич сделал паузу, многозначительно обведя зал взглядом. — На сцену вызывается… Валентин Жериков!

Зал взорвался аплодисментами. Максим Сергеевич шагнул мне навстречу из-за стола президиума.

— Молодец, Валентин, — негромко сказал директор, крепко пожимая мою руку. — Оправдал надежды. Стране нужны такие головы.

Нашему курсу он разрешил устроить последние посиделки и выделил аудиторию, строго регламентируя время до 20:00. Передав маме диплом и общую фотографию курса, я подключился к всеобщей суете вокруг столов с напитками и закусками.

Девчонки из общаги уже расставляли разномастные домашние тарелки и раскладывали вилки, а Васька с парнями с гордостью водрузили в центр сдвинутых столов батарею из кубанского портвейна, «Жигулёвского» в трёхлитровом бидоне и двух бутылок «Советского шампанского». По аудитории тут же поплыл аромат молодой варёной картошки с укропом, домашнего сала, свежих и малосольных огурцов, которые резали прямо на газетных листах.

В 1955 году распивать спиртные напитки в техникуме можно было вполне легально с разрешения руководства. Сам я в приготовлении стола участия не принимал, просто сдал деньги. Зато Васька полностью взял на себя покупку спиртного, да ещё и граненые стаканы где-то раздобыл в количестве

Как и договаривались с Максимом Сергеевичем, ровно в восемь вечера мы стали собираться. Девчонки сложили пустые кастрюльки по сумкам, а Васька бережно забрал свои стаканы — как он выразился, на будущее.

Уже за воротами техникума мы разбились на группы и пошли провожать девушек по домам. Шли по вечернему Краснодару весело, шумно и с песнями на всю улицу.

На следующий день я отнёс документы в КИПП. Приёмная комиссия приняла их, сделала отметку «без экзаменов» и спокойно отпустила меня до августа, когда выйдет приказ о зачислении.

А ещё через день я, с рюкзаком, где под немногими вещами лежали Борькины шестьдесят тысяч, отправился в Москву.

Двухместное купе порадовало меня непривычной роскошью: тяжёлые бархатные шторы, широкие мягкие диваны, на полу — ковровая дорожка. Моим попутчиком оказался подполковник интендантской службы. Он вежливо кивнул, уткнулся в журнал «Знамя» и с расспросами не лез, что меня более чем устраивало.

Все тридцать часов пути я пребывал на нервах и практически не спал, чутко прислушиваясь ко всему, что происходило в коридоре. Ни на одной из станций я не покинул купе, да и в туалет за всё время сходил всего три раза. Сосед немного удивился моей нервозности, но я соврал ему, что раньше никогда поездами не путешествовал и мне непривычно всё это.

Дядька тут же разродился историями о том, сколько раз и куда ему довелось ездить. Как мотался после войны от Кубани до Волги, как добирался с пересадками через полстраны в тот или иной город. Я слушал с вежливым вниманием, охая в нужных местах. Думаю, сосед посчитал меня идеальным собеседником.

После он попытался сводить меня в ресторан, но я категорически отказывался, несмотря на то, что он обещал угостить. Отговорился тем, что в сумке у меня хватит припасов до самой Москвы, могу и с ним поделиться — бабушка меня основательно собрала в дорогу.

В ресторан сосед сходил сам, вернулся с бутылкой коньяка и снова попытался угостить. Проявляя чудеса дипломатии, я всё же отказался.

— Эх… Не та нынче молодёжь, — вздохнул он и ополовинил бутылку самостоятельно.

Спасибо, что курить в купе не стал, а вышел в тамбур. Жара стояла такая, что мы с ним обливались потом.

В Москву поезд прибывал рано утром. За разговорами и духотой оставшаяся часть пути пролетела быстрее, чем я ожидал. Телеграмму Борису я отправил, но с трудом представлял, как он доберётся к шести утра на вокзал. И судя по помятому и сонному виду друга, просидел он здесь с вечера, ожидая меня. Оно и правильно. Одному мне на вокзале находиться слишком тревожно. Пусть в столице милиция бдит, но криминальных личностей на вокзалах хватает. Оглянуться не успеешь, как ограбят.

В кассе Ярославского вокзала мы спокойно купили два билета до станции Лосиноостровская. Да и ехали потом практически в пустой электричке. Весь поток рабочих утром двигался в обратную сторону, к Москве.

Буквально через двадцать минут сошли на деревянный перрон Лосинки. Город Бабушкин в 1955 году — это тихий, утопающий в зелени подмосковный городок. Дороги здесь оказались большей частью грунтовыми или выложенными булыжником.

Хозяин дома, Всеволод Николаевич, очень обрадовался, что мы прибыли так рано. Нам предстояло отстоять немалую очередь к нотариусу, и стоило поспешить. Быстро осмотрев дом, я изложил ему план передачи денег. Продавал он его за семьдесят пять тысяч рублей — сумма для Москвы пятьдесят пятого года серьезная, но дом того стоил. Мужчина выслушал мой финансовый расклад молча, лишь изредка понимающе кивая головой.

— Схема разумная, молодые люди, — наконец произнёс он. — В наше время светить всей суммой в нотариальной конторе — это верный способ обеспечить себе бесплатную путёвку в места, откуда многие только-только возвращаются. Пишем в договоре тридцать тысяч рублей. Это инвентаризационная стоимость по документам БТИ. Сумма большая, но для композитора вполне обоснованная.

Далее не мешкая поспешили к нотариусу. Хоть и пришли за час до начала работы, но были далеко не первыми и попали на приём только спустя три с половиной часа. Толстая, строгая нотариус придирчиво изучала паспорта и Учётную карточку автора из ВУОАП, которую Борька выложил на стол первым делом. Увидев официальную запись с начисленными двадцатью тремя тысячами рублей гонораров, она заметно подобрела.

Чтобы у фининспекторов не возникло вопросов, откуда у вчерашнего студента нашлись свободные деньги, я заранее попросил Всеволода Николаевича внести в текст договора хитрый, но абсолютно законный пункт:

«Покупатель обязуется выплатить указанную сумму в тридцать тысяч рублей в следующем порядке: двадцать тысяч рублей передаются Продавцу наличными в момент подписания настоящего договора, а оставшиеся десять тысяч рублей выплачиваются с рассрочкой платежа равными долями в течение последующих пяти лет за счет поступающих авторских отчислений».

Нотариус кивнула, не найдя к чему придраться. Имея на руках официальные двадцать три тысячи от ВУОАП, Борька полностью перекрывал первый легальный взнос в двадцать тысяч, и у него ещё оставался законный хвостик на сберегательной книжке. Остальное он якобы рассчитывал закрывать будущими гонорарами за песни, которые сейчас гремели по радио. Такая схема выглядела безупречно для любой проверки.

Настоящие деньги, которые я привез в рюкзаке как всю долю Борьки оставались в тени. Их я стал выгружать, только когда мы вернулись из конторы обратно в дом.

Всеволод Николаевич плотно задернул шторы, сел за стол и быстро, ловко, по-банковски пересчитал пачки. Пять тысяч Борис отдал в залог и получил за них расписку, двадцать тысяч пошли как первый взнос по официальному договору и плюс, пятьдесят. Далее он сгрёб рубли в свой саквояж, заметно повеселев. Он, видимо, решил, что провернул идеальную сделку с наивными кубанскими хлопцами: деньги на руках, а по договору Борис ему ещё десять тысяч в рассрочку торчит. Попробуй потом докажи, что архитектор получил всю сумму целиком.

Но я на эту удочку ловиться не собирался. Опыт будущего подсказывал, что верить на слово в таких делах — верный способ остаться и без денег, и без недвижимости.

— Всеволод Николаевич, подождите. Нам нужно закрыть финансовый вопрос. Чисто по-советски, подстраховаться.

Благодушная маска мужчины сползла с лица.

— Так ведь пересчитали всё, товарищи, всё сошлось… — начал он.

— Пересчитали, — кивнул я, доставая из рюкзака чистый лист бумаги. — Только по договору Борька вам десять тысяч должен выплачивать пять лет. Нам нужен

— Какую расписку? — занервничал архитектор, косясь на свой саквояж. — Если я напишу, что получил от вас семьдесят пять тысяч, нас всех троих прямо у этого стола ОБХСС под белы ручки возьмет! Это же незаконный оборот!

— А мы про семьдесят пять тысяч, писать не будем, — спокойно ответил я. — Поэтому пишите:«Я, такой-то, получил от Бориса Белова сумму в десять тысяч рублей в качестве окончательного расчета по договору купли-продажи дома. Расчет произведен полностью, материальных и иных претензий к покупателю не имею».

Всеволод Николаевич недоверчиво прищурился, обдумывая текст:

— Погоди… Но в договоре-то написано, что вы мне эти десять тысяч пять лет отдавать должны частями. А в расписке выйдет, что я их уже получил?

— Именно, — кивнул я. — Вы получили свои наличные, так что в обиде не остались. А эта расписка — наша гарантия, что вы через полгода не придете к Борьке требовать остаток по договору. Старую расписку на пять тысяч предоплаты, кстати, верните.

Покряхтев и помянув недобрым словом слишком умную молодежь, Всеволод Николаевич сел за стол и под мою диктовку аккуратно написал бумагу. После вернул первую расписку. Проверив подпись и паспортные данные, я спрятал документы в карман. Вот теперь баланс был соблюден и Всеволод Николаевич протянул Борьке тяжёлую связку ключей.

— Ну, с новосельем, товарищ композитор. За домом приглядывай, крышу на веранде по осени проверь, старая она уже.

— Йехо-хо! — не удержался я от возгласа, когда бывший хозяин ушёл.

Первая база в Москве была взята. Свой опорный пункт в столице, да ещё и пятикомнатный, — это был колоссальный задел на будущее.

Борька робко улыбался. Похоже, сам не мог поверить в происходящее.

То ли ещё будет!

Мне и самому, честно говоря, не верилось. Слишком быстро и без проблем прошла сделка. Всё же в эти времена люди в некоторых вещах были гораздо доверчивее. Всеволод Николаевич получил ранее от Бориса двадцать три тысячи под расписку. Затем остался с нами один на один. Мы заключили договор у нотариуса, но оставшуюся сумму я передавал ему лично. А этот пожилой архитектор даже бровью не повёл. Не позвал ни свидетелей, ни родственников для подстраховки.

Впереди у меня было целых два месяца абсолютной свободы в Москве. Я мог спокойно прожить здесь весь июнь и июль, помочь Борьке основательно подготовиться к творческим турам во ВГИКе, которые стартовали первого июля, да и просто осмотреться в столице.

Глава 18

Какой ажиотаж стоял во ВГИКе в день первого прослушивания — словами не передать! Насколько мне помнилось, конкурс здесь мог достигать ста пятидесяти — двухсот человек на одно место. Поступающих, конечно, разделили на группы, но в коридоре всё равно царило настоящее столпотворение. Какие-то дежурные старшекурсники безуспешно пытались утихомирить эту толпу:

— Тише, товарищи, идёт экзамен!

Да какое там! Коридор напоминал растревоженный улей. Сотни юношей и девушек в ожидании своей очереди судорожно шептали стихи, спорили, нервно смеялись и даже плакали.

Возле одной из таких рыдающих девиц собралась небольшая группа абитуриентов. Все с жадностью слушали её всхлипывания о том, что ей буквально слова не дали сказать. Она только начала читать, как её безжалостно прервали:

— Спасибо, достаточно. Следующий!

Понятия не имею, с какой интонацией она декламировала, но я сообразил, что выдавать максимум эмоций перед комиссией нужно с первой же секунды.

— Слышишь, Борька? Там конвейер, — сообщил я ему. — Не смей раскачиваться, долго входить в образ. Заходишь — и сразу бери их за глотку. Нахрапом, с первой секунды выдавай всю мощь, чтоб они проснулись и карандаши из рук выронили!

Фамилия «Белов» в списке была одной из первых, и Борису долго ждать не пришлось. Вскоре его вызвали. Подмигнув другу и вскинув руку в приветствии «Рот фронт!», я пропустил его в аудиторию.

Прижавшись спиной к стене рядом со створкой двери, я пытался расслышать хоть что-то. Очень удачно по коридору снова прошлись дежурные: пошикав на толпу, они обеспечили пару минут относительной тишины.

Честное слово, глядя на всех этих ребят — таких разных, надеющихся, бледных от волнения, — я почувствовал в груди лёгкий укол зависти. В техникум с золотой медалью я поступил без экзаменов, теперь и в институт без них прошёл. Никакой романтики, никакого преодоления себя!

Мои мысли прервал звучный голос Бориса.

— Волк ночью, думая залезть в овчарню, попал на псарню!..

Толпа абитуриентов на секунду онемела, уставившись на закрытую дверь. Борька вложил в эти слова столько артистической силы, что его отчётливо услышали даже в коридоре.

Усмехнувшись, я признал, что мой совет друг понял буквально, и продолжил ждать его. Пробыл он, кстати, гораздо дольше двух-трёх минут, выделяемых на обычного абитуриента.

Дверь аудитории наконец распахнулась, и Борис буквально вывалился в коридор. Его синяя летняя куртка-«москвичка» на молнии, которую так долго и тщательно подбирали для создания правильного образа, была расстёгнута, а на лбу блестели крупные капли пота. Вид у него был ошарашенный.

Ухватив друга за плечо, увлёк его за собой прочь из этого душного коридора, подальше от завистливых взглядов.

— Ну что? Чего они тебя там мариновали? — нетерпеливо спросил я.

Борис с трудом сглотнул и, привалившись к подоконнику, тихо выдохнул:

— Валёк… Ты не поверишь. Я только басню закончил, а тут сам Бибиков! — Он посмотрел в документы и спрашивает: «Белов, а „Идёт солдат по городу“ — ваша песня?»

Борька вытер лоб рукавом.

— Они про Крылова своего забыли сразу. Заставили петь! Пианистка как по клавишам ударила, я «Солдата» выдал. Бибиков сидел, карандашом по столу в такт стучал, улыбался. Сказали, что на второй тур я прошёл.

Слушая сбивчивую, восторженную речь друга, я почувствовал, как с души отлегло.

Выбравшись на свежий воздух в сквер возле института, я протянул ему бутылку воды и стал снова слушать, как он выступал перед комиссией. А после ещё четыре раза. Белова переполняли эмоции.

Первый рубеж Борис взял, но это было лишь начало. Он, безусловно, молодец. Или это я молодец, что так его замотивировал? Борька уже и дом купил, поскольку был уверен в поступлении. Да и готовился он основательно.

На первом туре комиссия косой прошлась по большей части поступающих, но на второй тур всё же пришло несколько сотен человек, и все они были зубастыми, готовыми грызть землю ради места на курсе. Лично я волновался, но Борису демонстрировал полную уверенность и спокойствие.

Снова он пробыл внутри не менее двадцати минут. Наконец дверь открылась. Борис вышел из неё с сияющими глазами.

Ну, всё понятно. На третий тур его допустили.

— Ну колись, — улыбнулся я. — Как всё прошло? Не томи.

— Валёк, это не тур, это чистая бойня! — выдохнул Борис. — Захожу. Думал, раз на первом этапе «Солдата» пели, сегодня поблажка будет. Чёрта с два! Бибиков сидит суровый, Ромм рядом — смотрят на меня, как рентгеном просвечивают. Никаких улыбок. Ну, встал я посередине, выдохнул, вспомнил, как ты меня вчера гонял по Шолохову, и выдал. Включил баритон на полную силу, на самом острие нерва. Читал: «Выкусите, гады! Патронов у меня много, на всех хватит!»

Борис продемонстрировал мне своё умение.

— Валёк, дочитал до финала, дух перевёл, жду. Думаю, ну всё, отпустят. А Бибиков поверх очков смотрит и говорит так въедливо: «Хорошо, Белов. Сила и стать в вас есть, а теперь проверим вашу веру. Представьте, что вы — тот же Давыдов, но вас ранили в плечо. Рука плетью висит. Вам нужно одной левой и зубами перевязать рану куском рубахи. Время — минута. Начали!»

Борис нервно хохотнул, подёргивая левым плечом.

— Пришлось крутиться как уж на сковородке. И зубами этот воображаемый лоскут рвать, и телом прикрываться, будто отстреливаюсь от кулаков. Извёлся весь, взмок как мышь. Зубы сжал, а сам эту марлю воображаемую кручу… Кончилась минута, Бибиков молчит. Потом кивнул так сдержанно: «Свободны, Белов. Координация в норме. Завтра на третий тур, к преподавателям пластики и хореографии».

Слушая восторженный монолог друга, мнеоставалось только с облегчением похлопать его по плечу. Главное было сделано. С пластикой у Бориса проблем возникнуть не должно, главное — не забыть с ним утром разминку устроить.

До вступительных экзаменов Бориса допустили. Первым шло сочинение, затем литература устно и последней — история СССР. Представляю, как обидно тем, кто прошёл прослушивание, но срезался на той же истории. К счастью, с Борисом такого не произошло. Он очень основательно готовился к каждому экзамену, а я за этим бдительно следил, взяв на себя все домашние дела и обеспечивая друга питанием.

Пока Борька сидел над учебниками, я и на рынки смотался, и по московским магазинам побегал. Прикупил ему посуды, которой не хватало. Бывший хозяин дома много чего вывез, почти всю мебель, кухонную утварь, тарелки и столовые приборы забрал подчистую. Мы с Борисом в первый вечер кильку из банки хлебом вымакивали, поскольку ни ложек, ни вилок не нашли.

Заодно присмотрел Борису холодильник. В Москве такие уже продавались, правда, за новым «ЗИС-Москва» очередь была немалая. Пришлось покрутиться, договориться о доставке и отдельно заплатить грузчикам. Аппарат оказался таким тяжёлым, что четыре мужика еле затащили его в дом. Зато теперь у Борьки был настоящий холодильник, а не таз с холодной водой, что сильно облегчит ему жизнь.

Бабушке такой холодильник тоже не помешал бы. Увы, в Краснодаре их достать было совершенно нереально.

Весь июль я считай «Золушкой» работал. Что-то отмывал, что-то подкрашивал, обновляя. Прикиньте, сам все старые шторы перестирал!

Борька, выходя утром к завтраку, только обалдевал.

— Ну раз в доме имеется столовая, то в ней и положено вкушать пищу. Зря я, что ли, сервиз на двенадцать персон купил?

Борька выдал мне на хозяйство три тысячи сразу, как только я перечислил, чего в доме не хватает, вот я и обеспечивал его. Ничего, пусть пока побарствует, скоро всё равно уеду.

Как оказалось, в августе мне делать здесь было нечего. Весь месяц Борис проведёт в кирзовых сапогах и штормовке, таская мешки с картошкой и весело распевая под гитару у костра в деревенском бараке. К моему удивлению, всю эту «творческую интеллигенцию», всех будущих известных режиссёров и артистов посылали в колхоз. Причём сразу после поступления, в августе.

Узнав о такой раскладке, я помчался покупать билет на поезд до Краснодара. В самый пик отпусков это было сделать не так-то просто, но мне удалось урвать один билет на плацкарт.

Впрочем, так даже лучше получилось. Ваську проконтролировать с экзаменами не помешает. Медведь уже телеграфировал, что поступил и поехал к своей родне в Хадыженск. А Василию ещё только предстоит сдавать вступительные экзамены.

Лето у меня получилось неоднозначное. То сам экзамены сдавал, то за друзей переживал и контролировал. Хотелось бы на море и отдохнуть от этой круговерти. Собственно, я почему и задумал машину купить — чтобы была возможность сорваться с места и поехать дикарём на курорт.

К слову, в Краснодаре приобрести машину очень сложно. Всё, что поступает, сразу как-то там распределяется по директорам и замам различных предприятий. Есть вариант взять с рук, но цену за неё ломят баснословную. Зато в Москве, даже с рук, приобрести машину обойдётся намного дешевле. Я специально всё разузнал.

И вот что обидно: свои деньги у меня имелись, почти двенадцать тысяч ещё осталось, но потратить их в открытую я не мог.

У мамы на книжке лежали пять тысяч. Можно было ей сказать, что я чуток насобирал и купил где-то за пять-шесть тысяч автомобиль в Москве — она это никак не проверит. Но вот беда: мама покупать машину уже не жаждала.

Мол, зачем? Да и куда на ней ездить? Лучше оставить деньги — вдруг Павлу понадобятся. Пришлось тему личного автотранспорта отложить на потом. Всё равно мне этим летом, действительно, ездить не с кем.

Потому после возвращения в Краснодар занимался домашними делами, помогая бабушке по хозяйству и гоняя Патьку от курчат. Повадился этот охламон в курятник лазить. Пару цыплят ещё маленьким придушил. Получил от бабушки нагоняй, но интерес к курятнику так и не потерял.

Совсем уж откровенно я не бездельничал. Через Зою Леопольдовну достал специальную литературу по химии. Наверняка в институте и учебников, и монографий гораздо больше, но доступа к ним у меня пока не было, так что довольствовался тем, что удалось достать.

В общем, сижу я весь такой себе расслабленный, книжки читаю, радуюсь Васькиному поступлению на вечернее отделение КИПП, и тут мне почтальон приносит бланк. Не повестка и не открытка, а официальное извещение. Одним словом — срочный вызов в деканат технологического факультета. У меня аж сердце ёкнуло.

По возвращении из Москвы я списки на стенде посмотрел, увидел фамилию «Жериков В. Г.» среди зачисленных на первый курс, почитал на вывеске, что общий сбор первокурсников назначен на первое сентября,

Помчался, конечно, сломя голову.

В последних числах августа в главном корпусе института было оживлённо. Строители наводили марафет перед учебным годом, а электрики таскали деревянные стремянки, проверяя плафоны. У кабинета декана так вообще толпилась целая очередь: целевики с производства, запутавшиеся с общежитием иногородние, чьи-то родители. Пришлось почти час просидеть, изнывая от жары и нервного ожидания, пока секретарь наконец не позвала меня.

Декан факультета, Пётр Иванович Кудинов не стал ходить вокруг да около. Он сразу выложил на стол отстуканную на телетайпе ленту:

«МОСКВА МИНХИМПРОМ СРОЧНО ТЕЛЕГРАММА ВЫСШАЯ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ…»

— Ну что, товарищ Жериков, — Кудинов с неподдельным интересом разглядывал меня. — Не успели мы издать приказ о зачислении, как на вас уже спецзаказ из министерства. Как вы это объясните?

— Ну… — начал я, собираясь с мыслями. — Комиссия из вашего института приезжала в декабре прошлого года. Я продемонстрировал им свой гидрогель. Председатель протокол подписывал, материалы для заявки на авторское свидетельство оформляли. Насколько я знаю, всё ушло дальше по ведомственной линии.

Брови декана медленно поползли вверх.

— Декабрьская комиссия?.. — переспросил он, о чём-то задумавшись. — Тогда понятно, отчего я не был в курсе. Проверяли вашу разработку при моём предшественнике.

Декан откинулся на спинку кресла и рассмеялся, качая головой.

— Ну и дела… А в Грозном-то уверены, что к ним отправится как минимум старший научный сотрудник! Мне из главка кричат: «Кудинов, не зажимайте кадры! Грозненский химический завод получает срочное задание по освоению нового материала для сельского хозяйства, а установка стоит! Срочно шлите автора технологии!» Я им отвечаю, что у меня на факультете таких закрытых тем нет. Обыскал все кафедры, поднял профессуру, доцентов растряс… А автор, оказывается, первокурсник!

Он резко посерьёзнел, придвинул к себе бланки и подписал верхний лист.

— Ладно, Жериков. Разбираться, как вы обошли классическую полимеризацию, я буду, когда вернётесь. А сейчас — время военное, хоть и мирное. Получите в секретной части командировочное удостоверение, предписание и проездные документы до Грозного. Поедете спасать союзное производство, товарищ изобретатель. Вылет завтра из Пашковского. Полномочия у вас министерские, но шкуру, если провалитесь, снимут в Грозном настоящую, рабочую. Готовы?

— Готов, — подтвердил я. Как будто у меня был выбор?

Оказалось, пока моя декабрьская заявка на авторское свидетельство неторопливо пробиралась по ведомственным инстанциям, Грозненский химический завод уже получил директиву сверху. Вся страна жила лозунгами об освоении Целины, и партийное руководство уцепилось за проект «влагоудерживающего полимера» как за возможное средство повысить урожайность на засушливых землях. Но на заводе технологию знали только на бумаге. Грозненцы через министерство надавили на Краснодарский крайком с требованием прислать им разработчика.

И теперь я, вместо того чтобы в сентябре вместе со всем «колхозом» первокурсников КИПП отправиться на уборку урожая, получил на руки командировочное удостоверение, предписание и проездные документы до Грозного.

Студент первого курса Валентин Жериков, ещё не видевший ни одной лекции, отправлялся спасать союзное производство!

Как вам такое⁈

Дома я на ходу, пока закипал чайник, сбивчиво обрисовал маме и бабушке ситуацию. В детали вдаваться не стал — честно выложил, что дело государственной важности, связано с «секретами химии» и Целиной. Бабушка только всплеснула руками и принялась собирать вещи. Зато мама стала задумчивой.

Она так была против моей учёбы в техникуме, настаивая на поступлении в институт, и тут вдруг выясняется, что в техникумах тоже неплохо учат. Настолько неплохо, что меня вон куда-то отправляют с секретным заданием.

Грозный встретил меня жарой и характерным запахом сырой нефти и пережжённого мазута. Этот запах мгновенно вернул меня на тринадцать лет назад, в сорок второй, когда мы жили в станице Ассиновской, что совсем неподалёку. В памяти намертво отпечатались те страшные осенние ночи, когда немцы засыпали Грозный зажигательными бомбами. Каждую ночь горизонт занимался жутким, багровым заревом.

— Жериков? Валентин Георгиевич? — резкий голос выдернул меня из воспоминаний.

Передо мной стоял невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти в помятом парусиновом пиджаке. Из-под кепки выбивались седые вихры. Рядом с ним переминался с ноги на ногу хмурый шофёр, позади них урчал «ГАЗ-69».

Мужчины продолжали осматривать меня с неким недоверием. Декан всё правильно предположил: ождали они кого-то более солидного. Не подойди я сам к автомобилю, где за стеклом лежала написанная от руки табличка «Грозненский химзавод», они бы ещё долго высматривали нужного им человека. По этой же причине встречающий в первую очередь попросил паспорт.

На лице мужчины отразилась целая гамма чувств: от недоумения до раздражения. Он явно ждал солидного специалиста, а не пацана.

— Начальник ПТО Грозненского химзавода, Савельев Семён Игнатьевич, — представился он, не протягивая руки. — Нам из главка телеграфировали, что летит «главный разработчик влагоудерживающего полимера». Я лично у директора выбивал лимит на бензин, чтобы «профессора» встретить… А прилетел комсомолец. Ты хоть реактор-то живьём видел, разработчик?

— Видел, — спокойно ответил я. — И, кажется, уже знаю, почему у вас полимер в осадок выпадает. Из-за нарушения температурного режима на стадии смешивания компонентов и, возможно, плохой очистки оборотной воды. Реакторы колом встали, верно?

Савельев осёкся и кивнул на автомобиль.

— Прыгай. На заводе третья смена реактор чистит, директор со вчерашнего дня из цеха не вылезает. Если твоя «каша» для Целины снова превратится в кусок резины — мы тут все партийные билеты на стол выложим. Трогай, Степан, гони на завод!

«Козлик» взревел и, поднимая тучи пыли, помчался по разбитой дороге. Затормозил он у кирпичной проходной Грозненского химзавода. Савельев даже не стал глушить мотор — махнул дежурному ВОХРовцу засаленным пропуском, и тяжёлые ворота поползли в стороны.

Мы въехали на территорию. Вокруг высились сплетения стальных труб, огромные газгольдеры и коробки цехов. В горле запершило. Здесь пахло уже не просто сырой нефтью, а тяжёлой промышленной химией.

Савельев привёл меня прямиком в цех, где стояли три огромных реактора, опутанных трубопроводами, манометрами и вентилями. Возле одного из них, распахнутого настежь, копошились рабочие в резиновых фартуках. Они ломами и скребками выковыривали из чрева машины похожие на серый студень куски застывшей массы.

— Пал Палыч! — крикнул Савельев, перекрывая гул вентиляции. — Доставил! Вот он, из Краснодара!

От группы рабочих отделился плотный, широкоплечий мужчина в прожжённом кислотой комбинезоне. Лицо в саже, глаза красные от бессонницы, на лбу — след от защитных очков. Он посмотрел на меня. Потом на Савельева. Потом снова на меня. Его кулаки непроизвольно сжались.

— Савельев, ты издеваешься? — явно

Рабочие у реактора побросали ломы и с любопытством уставились на нас. По цеху пошёл тихий смешок.

Доказывать что-то в этой ситуации можно было лишь делом, а не словами. Потому я подошёл к огромному корыту, куда рабочие сбрасывали брак, и подхватил пальцами кусок серого застывшего месива. Полимер был жёстким, резиноподобным. Он «умер» ещё внутри реактора.

— Это не полимер для Целины, — спокойно, так, чтобы слышал весь цех, произнёс я. — Это уже брак. Вопрос только в том, на каком этапе вы его получили.

Смешки среди рабочих моментально утихли.

— Ну… — хмуро буркнул Пал Палыч. — Какой Минхимпром поставил акриламид, такой и крутим.

— Технический, значит? — я бросил кусок брака обратно в корыто и вытер руку платком. — А очистка сырья какая? Воду перед загрузкой проверяли? И журнал покажите.

— Воду-то зачем? — удивился Пал Палыч.

— Затем, что если у вас примеси лезут выше нормы, они вполне могут вмешаться в процесс. Но сначала надо увидеть анализы. И журнал загрузки. Сколько мономера, сколько инициатора, в каком порядке подавали, какая температура была на каждом этапе. Без этого гадать можно до утра.

Директор перевёл взгляд на начальника ПТО. Савельев только развёл руками, мол, я же говорил.

— Как, говоришь, звать-величать, изобретатель? — уже без прежней злости поинтересовался он.

— Валентин Георгиевич Жериков. Первокурсник КИПП.

— Ну что, Валентин Георгиевич… — директор устало потёр переносицу. — Савельев! Организуй парню временный пропуск, синие рабочие штаны и талоны на обед в столовой. А ты, Жериков, принимайся за работу. Времени у нас до завтрашнего утра. Если к утренней сводке мы не выдадим первую нормальную варку для министерства, партийный билет я положу прямо на этот реактор. Показывай, что проверять первым.

Пристроив рюкзак с вещами в раздевалке рабочих и переодевшись в выданную спецодежду, я вернулся в цех и первым делом подошёл к реактору. На полу валялись скребки, лом и обрывки резиновых перчаток. Рабочие поглядывали на меня уже без прежних смешков.

Попросив журнал последней варки и несколько предыдущих записей, я просмотрел графы с загрузкой сырья, температурой и временем проведения операции. На первый взгляд всё выглядело нормально, но в последней варке температура на начальном этапе поднялась почти до пятидесяти градусов против положенных сорока. Одновременно с этим в журнале загрузки инициатора стояла цифра, рассчитанная для обычного режима. Для такой температуры это уже могло серьёзно изменить скорость реакции.

Но делать выводы по одному журналу я не стал. Реакция полимеризации штука капризная: если масса начинает быстро густеть, тепло отводится хуже, а дальше процесс может буквально сам себя разогнать. Получается замкнутый круг — температура растёт, реакция ускоряется, масса становится гуще, перемешивание ухудшается, и отвести тепло становится ещё сложнее. В итоге вместо нормального рыхлого гидрогеля можно получить тот самый серый резиноподобный ком, который сейчас выковыривали из аппарата.

Следующим делом я потребовал анализы сырья и воды за последние несколько варок. Вода оказалась заметно жёстче, чем в предыдущих анализах, а содержание основного вещества в последней партии технического сырья немного отличалось от прежнего. Само по себе это ещё ничего не доказывало, но вместе с перегревом уже выглядело подозрительно. Если дозировку считали просто по массе сырья, не учитывая его фактическую концентрацию, состав реакционной смеси мог уйти от расчётного.

К реактору подошёл Пал Палыч. К этому времени он, похоже, уже перестал воспринимать меня как студента и внимательно следил за тем, что я делаю. Я попросил проверить термометр, мешалку и подачу охлаждающей воды через рубашку аппарата. Самое неприятное обнаружилось почти сразу: по словам аппаратчика, в начале последней варки охлаждение шло с перебоями. Ненадолго, но именно в тот момент, когда температура и начала ползти вверх.

Картина постепенно складывалась. Плохое охлаждение дало начальный перегрев, повышенная температура ускорила реакцию, а слишком быстрый запуск полимеризации ещё сильнее поднял тепловыделение. Возможно, сказалась и партия сырья. А вот сшивающий компонент я пока решил не трогать: если сейчас одновременно изменить всё, мы не поймём, что именно исправило процесс.

Лабораторию я попросил подготовить воду из проверенной партии, отмерить сырьё заново и отдельно взвесить инициатор. Для следующей варки решил оставить состав максимально близким к рабочему, изменив только те параметры, в которых уже нашлись отклонения. Сначала нужно было получить нормальный полимер, а уже потом заниматься его свойствами.

Пал Палыч выслушал мои указания, помолчал и коротко распорядился выполнять. После этого в цехе всё задвигалось гораздо быстрее. Кто-то занялся промывкой аппарата, кто-то проверял систему охлаждения, из лаборатории понесли новые пробы и навески.

До утра оставалось совсем немного времени. И теперь мне предстояло не рассказать, как правильно делать гидрогель, а действительно получить его здесь, на грозненском заводе, из того сырья и на том оборудовании, которые мне достались.

Глава 19

Часы в цеху показывали начало третьего ночи. Грохот вентиляторов не утихал ни на минуту, смешиваясь со свистом пара и тяжёлым гулом работающей мешалки. Савельев, сбросив пиджак и рубашку, оставшись в майке, лично стоял у вентиля подачи дистиллята. Лицо его блестело от пота.

— Ну что, Георгиевич*, манометр на нуле, воду погнали чистую, — крикнул он мне. — Загружаем акриламид?

— Загружайте, Семён Игнатьевич, — дал я отмашку. — Только инициатор вводите постепенно. Не вываливайте всю навеску сразу. Нам сейчас главное — не дать реакции рвануть.

Рабочие через широкую воронку начали загружать сырьё. Внутри реактора тяжело заворочались лопасти мешалки. Я не сводил глаз с термометра. Температура медленно поползла вверх: сорок, пятьдесят, шестьдесят…

— Пока держим, — предупредил я. — Охлаждение готово?

— Готово, — услышал я в ответ.

Ещё несколько градусов, и я дал команду на подачу охлаждающей воды в рубашку. Теперь оставалось только следить за температурой и не дать процессу уйти в разгон. Стрелка остановилась примерно на семидесяти градусах и некоторое время держалась почти неподвижно. Затем поползла обратно.

На этот раз тепло успевали отводить.

Через некоторое время аппаратчик сообщил, что масса начала заметно густеть. Мешалка всё ещё работала, но без прежнего натужного гула. Проверив температуру, я наконец дал команду готовить выгрузку.

Когда открыли нижний шибер, в подставленный стальной короб волной пошла густая, почти прозрачная масса, медленно оседая на дно.

— Мать твою… — выдохнул один из старых рабочих и осторожно ткнул массу пальцем в брезентовой рукавице. — Жидкое стекло. Не встало

Савельев подбежал, зачерпнул немного геля, сжал в кулаке. Масса пружинила, но не расползалась между пальцами.

— Получилось… — пробормотал он. Потом посмотрел на меня. — Получилось, парень. На утреннюю сводку выходим.

Мне уже было всё равно, какая там будет сводка. За последние сутки я устал неимоверно. Наконец-то меня устроили на постой в заводском общежитии. Умывшись и сняв одежду, я рухнул на кровать. Суматошный получился денёк.

На следующий день с директором я встретился уже после обеда. Больше всего меня интересовало, как так получилось, что я, ещё не имея авторского свидетельства, практически сразу попал на промышленное производство гидрогеля?

— Авторское свидетельство? — переспросил Пал Палыч и весело расхохотался. — Твоя бумага сейчас небось где-нибудь по ведомственным инстанциям путешествует. Пока её там рассмотрят, пока эксперты разберутся, кто первый придумал и что именно ты там изобрёл, немало времени пройдёт. А производство ждать не будет.

— Как так? Почему вы тогда уже производство запустили? — продолжал я недоумевать. В моём представлении запуск чего-то нового небыстрый процесс.

— Вот тут-то и весь юмор! — хмыкнул директор. — Заявка — это одно, а служебная записка об испытаниях в Краснодаре — совсем другое. Наверх ушли сведения, что состав работает и способен удерживать в почве огромное количество воды. А стране сейчас нужен хлеб. После решений по освоению Целины сверху требуют конкретного результата.

Пал Палыч затянулся папиросой и продолжил рассказывать. Оказывается в Министерстве сельского хозяйства заинтересовались результатами испытаний, сведения попали дальше, по линии Госплана и Минхимпрома. Кто именно первым распорядился попробовать поставить полимер на производство, он не знал, но после этого на завод пришла телеграмма с заданием освоить выпуск и выдать первую промышленную партию к началу осенних сельскохозяйственных работ. Сроки, по его словам, поставили такие, что даже читать их было смешно.

— Нам прислали описание твоей технологии и результаты испытаний. Несколько листов. По ним наши технологи должны были сообразить, как получить промышленную варку. А это, между прочим, непросто. В лаборатории ты спокойно следишь за температурой, добавляешь реагенты небольшими порциями, можешь остановиться и всё проверить. Здесь аппарат размером с комнату, тепло отводить надо совсем иначе, сырьё приходит партиями, вода имеет свой характер. Вот и получили то, что ты ночью видел.

Он ткнул пальцем в папку с производственными записями.

— Первая варка кое-как прошла, но качество гуляло. Вторая прошла хуже, аппарат еле отмыли. После этого я и потребовал разработчика. Сказал начальству прямо: хотите промышленный продукт — дайте человека, который его придумал и знает, каким он должен получаться. Вот тебя и прислали.

Теперь всё становилось понятно. Меня вытащили сюда не благодаря авторскому свидетельству и даже не потому, что кто-то решил обойти бюрократию. Просто производство уже запустили по результатам испытаний, а когда на практике выяснилось, что лабораторная технология не превращается в заводскую, потребовался человек, который эту технологию знал.

— Так что никто здесь не ждёт твоей бумажки, — подытожил Пал Палыч. — Документы идут своим чередом, а нам полимер нужен сейчас.

Он затушил окурок в массивной чугунной пепельнице и посмотрел на меня с усмешкой.

— Пошли в цех, товарищ главный разработчик без диплома и свидетельства. Савельев должен был закончить сушку.

Готовые лотки с гелем мы осмотрели вместе. После сушки влажный гидрогель превратился в лёгкую ломкую крошку. Цвет получился не идеально белым, а слегка кремоватым. Я взял небольшую щепотку и бросил в стакан с водой.

Сухие крупинки почти сразу начали разбухать, постепенно забирая воду. Масса становилась всё более объёмной, а свободной воды на дне оставалось всё меньше. Получилось идеально!

— Эк… — крякнул директор. Радости на его лице уже не было. — Сварить-то мы сварили, Жериков. Молодцы. Савельеву и рабочим премию выпишу. А дальше что? Как мы это до Целины повезём?

Тут и до меня дошёл весь масштаб проблемы! В моей прошлой жизни сухой полимер фасовали в плотные полиэтиленовые мешки, герметично закрывали — и можно было хоть через полстраны везти. Здесь с тарой было гораздо сложнее: подходящей плёнки и промышленной упаковки в нужном количестве просто так не достать.

— Министерство выделило под это дело обычные рогожные и брезентовые кули, — продолжил директор, пнув стоящий в углу пустой мешок. — Но твой чертов порошок, пока в эшелоне через пол-страны едет, влагу наберёт. Туман, дожди, ночная роса, да просто сырой воздух. И приедут в Актюбинск не мешки с сухим продуктом, а здоровенные комья разбухшего полимера. Потом действительно ломами из вагонов вырубать придётся. Есть идеи, изобретатель?

Я лихорадочно соображал. Обычная бумага промокнет. Брезент сам по себе от воды не спасёт. Нужна многослойная тара с водостойким барьером. В пятьдесят пятом году выбор материалов был совсем не тот, к которому я привык в прошлой жизни. Но здесь, в Грозном, под рукой имелось то, чего не было у большинства заводов, — нефть и продукты её переработки.

— Пал Палыч, а во что у вас упаковывают химикаты, которым влага противопоказана?

— В крафт-мешки, — удивлённо ответил он. — Четырёхслойная бумага повышенной прочности. Но она от прямого дождя все равно размокнет.

— А если сделать мешок пятислойным, и один из внутренних слоёв пропитать лёгким нефтяным гудроном или битумом? Получится битумированная бумага. Она воду не пропускает вообще, а стоит копейки, у вас этого гудрона на НПЗ за забором — залейся! Делаем внутренний слой гудронированным, а внешние — обычный суровый крафт. Мешки зашивать наглухо машинным способом, а шов промазывать мастикой.

Директор и Савельев переглянулись. В глазах Пал Палыча снова загорелся тот самый азартный огонек крупного советского хозяйственника.

— Битумированный крафт… — медленно повторил директор. — Спец-тара. Хм. На бумажной фабрике в Астрахани у меня кум директором, рулоны крафта мы у него перехватим. А гудрон наш, грозненский. Савельев! Бери Жерикова, дуйте в лабораторию ПТО. Надо составить рецептуру пропитки, чтобы бумага на жаре не слипалась, а на кочках в эшелоне не трескалась.

Директор повернулся ко мне и оскалился:

— Ну что, Валентин Георгиевич. Хотел первого сентября в институт вернуться? Придётся тебе в КИПП телеграмму отбить. Оформим тебе министерское продление командировки. Пока мы эту тару не испытаем, пока первые десять эшелонов в Актюбинск не уйдут — я тебя отсюда не выпущу. Будешь ставить промежуточные опыты: проверим гель на слеживаемость, проверим разные фракции. Поздравляю с началом трудовой деятельности, товарищ Жериков!

Три недели пролетели быстро. Из технологического цеха я практически не вылезал, буквально переселившись в заводскую лабораторию.

Мы сидели

— Так, давайте сводить баланс, — Савельев посмотрел на меня. — С учётом новой схемы очистки воды и бесперебойной подачи сырья наш третий цех за три недели выдал рекордные триста тонн сухого гидрогеля. Пятислойные мешки с влагостойкой прослойкой держат мёртво, влага внутрь не идёт. Первый эшелон уже разгружают в Актюбинской области.

— Триста тонн за три недели — это подвиг для нашего завода, — Аркадий Васильевич устало потёр переносицу. — Но давайте снимем розовые очки, товарищи. Нам сверху спустили директиву — обеспечить Целину. А что такое Целина? Это десятки миллионов гектаров! Савельев, посчитай норму внесения. Если полимер действительно должен заметно помогать удерживать влагу в сухой степи, расход даже в несколько килограммов на гектар уже даст огромные объёмы. Триста тонн — это всего на десятки тысяч гектаров. Капля в море! Тьфу! Да там тракторные бригады за один день больше распахивают. Чтобы закрыть хотя бы одну область, наш завод должен работать десятилетиями без перерыва.

Я же смотрел на разложенные на столе калькуляции себестоимости. Цифры выглядели безжалостно.

— Дело даже не в объёмах, Аркадий Васильевич, — ткнул я в отчёт. — Посмотрите на цену. Себестоимость одной тонны нашего гидрогеля с учётом специальной тары выходит золотой. На Целине выращивают пшеницу. Дешёвое, массовое зерно. Если мы заложим стоимость нашего полимера в гектар целинной пашни, то даже при заметной прибавке к урожаю экономика может просто не сойтись. Плановое ведомство в Москве через год опомнится, посчитает затраты и решит, что овчинка выделки не стоит. А вместе с ней прикроют и производство.

Савельев нахмурился.

— И что ты предлагаешь, Георгиевич? Сказать Хрущёву, что его затея — пустышка? Нас за такие разговоры… сам понимаешь.

Отвечать я не спешил. В памяти всплыли картины из моей прошлой реальности, из двадцать первого века. Там гидрогель никто не сыпал миллионами тонн на поля — это действительно было бы безумно дорого.

— Сказать нужно другое, — наконец произнёс я. — Наш полимер может оказаться очень полезным, но использовать его на бескрайних полях под хлеб — это как микроскопом гвозди забивать. Гидрогель нужно перенаправить туда, где его применение действительно может окупиться. На дорогие, высокодоходные культуры: сады, виноградники, хлопчатник в Средней Азии. Там каждый центнер на счету, а полив стоит огромных денег.

Савельев с технологом не перебивали, продолжая слушать.

— Для самой Целины у нашего геля должна быть другая, куда более важная миссия. Семён Игнатьевич, вы же сводки из Казахстана читаете? Какая там сейчас главная беда, кроме засухи? Ветра! Ветер гуляет по степи, поднимает тучи пыли и сносит верхний, плодородный слой почвы. Эрозия! А почему? Да потому что деревьев нет на тысячи километров. Сталинский план преобразования природы с его лесополосами до многих целинных районов ещё просто не дошёл. Степь без защиты — беда для урожая.

Я сделал паузу и продолжил:

— Вот здесь гидрогель может пригодиться совсем по-другому. Не сыпать его тоннами на всё поле, а использовать там, где он поможет лесополосам прижиться. Молодому саженцу в первые годы нужна вода, а в сухой степи именно с водой главная проблема. Если полимер сможет удержать влагу возле корней и пережить хотя бы несколько засушливых периодов, мы получим не просто удобную технологическую игрушку, а способ ускорить создание защитных полос. А уже лесополосы будут работать на миллионах гектаров.

— И как тут поможет твой гель? — заинтересовался Аркадий Васильевич.

— Напрямую! Посадить лесополосу в сухой казахской степи — адский труд, приживаемость саженцев там от силы десять-пятнадцать процентов. Они засыхают раньше, чем успевают пустить корни. Но если при высадке под корень каждого саженца закладывать всего по двести граммов нашего гидрогеля, смешанного с калийными удобрениями, шансы на приживаемость резко вырастут. Дерево легче перенесёт засуху и летний зной. Мы сможем за несколько лет вырастить мощные лесополосы, которые остановят суховеи, будут задерживать снег на полях и спасут Целину от превращения в пустыню. В моём… в общем, есть такой мировой опыт озеленения пустынь! Зелёный щит для степи — вот куда надо бить. На это Минфин деньги даст, потому что лесополоса сажается один раз на сто лет, а поле пашется каждый год.

Главный технолог перевёл взгляд на Савельева.

— Слышь, Игнатьич, — произнёс пожилой химик. — А ведь парень-то чертовски прав. Стратегически мыслит. Одно дело — сыпать дорогую химию под трактор, и совсем другое — закладывать основу под лесопосадки.

Савельев решительно придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перьевую ручку.

— Так, Георгиевич. Садись рядом. Давай составлять докладную записку на имя Пал Палыча, а он уже на министра выйдет. Будем обосновывать применение гидрогеля специально для лесомелиорации. Пиши: «Ввиду высокой стоимости акриловых полимеров предлагается изменить тактику внедрения…»

И раз уж мы решили переориентировать использование геля, я подал очередную идею — закладывать сразу в него удобрения. Идею поддержали, Пал Палыч согласился, что дело нужное. Так хотя бы можно было оправдать высокую стоимость. Вот только наработанных технологий не имелось, и всё пришлось начинать с нуля.

И снова мы засели в лаборатории завода, делая пробы и отсекая варианты.

— Так, Валентин Георгиевич, голубчик, побереги пальцы, — Аркадий Васильевич аккуратно перехватил у меня стеклянную палочку. — Фосфат калия — штука капризная. Если мы просто бахнем его в готовый акриловый гель, ещё неизвестно, что получим. Высокая концентрация соли может изменить набухание полимера, гель начнёт отдавать воду, а вместо нормальной массы получим жёсткий ком. И пиши пропало.

Аркадий Васильевич был химиком старой школы, из тех, кто определял чистоту осадка на глаз и по звуку закипающей пробирки. За эти недели мы с ним успели много поспорить, но сейчас работали как один слаженный механизм.

— Не будем мы вводить соли в готовый полимер, — я пододвинул ближе штатив с мерными цилиндрами. — Давайте вводить фосфорную кислоту и раствор калийной соли ещё на стадии приготовления реакционной смеси, до начала полимеризации. Тогда соль окажется равномерно распределена в формирующейся полимерной сетке. Получится не просто губка для воды, а своеобразное депо для питания корней.

Технолог задумался.

— То есть саженец будет получать воду, а калий и фосфаты постепенно станут выходить из геля в почву?

— Именно, — кивнул я. — Только не сразу всё содержимое. По мере набухания часть солей будет переходить в окружающую почву. А если

— Дерзко, — пробормотал Аркадий Васильевич, но в его глазах уже загорелся чистый исследовательский азарт. — Очень дерзко! Ладно, давай пробовать. Включай плитку. Будем готовить следующий образец.

Несколько раз наши образцы превращались то в мутную жидкую жижу, то в серый хрупкий известняк, который с треском лопался при высыхании. Ближе к полуночи мы подошли к одиннадцатому образцу.

В химическом стакане остывала свежая варка. На этот раз масса не помутнела. Она была упругой, слегка желтоватой от калийных солей, но абсолютно однородной.

— Ну-ка, — отодвинул меня технолог.

Я взял пипетку и капнул на полученный образец дистиллированной воды. Полимер не отторг её. Напротив, он начал жадно, на глазах всасывать влагу, разбухая прямо в стакане и превращаясь в плотный, тяжёлый прозрачный студень, внутри которого были равномерно распределены драгоценные для растений элементы.

Аркадий Васильевич осторожно достал кусочек пинцетом, положил на предметное стекло и поднёс к свету.

— Голуба моя… — тихо, с придыханием произнёс старый химик. — Да это же не просто гидрогель. Это… это совсем другая штука. Ты понимаешь, что мы сейчас сделали? Полимер держит воду и одновременно служит носителем питательных солей. Если правильно подобрать состав, лесополосы в Казахстане действительно могут приживаться лучше!

Он повернулся ко мне, схватил за ладонь и крепко её потряс.

— Жериков, чертяка ты! Завтра же оформляем заявку на нас двоих на авторское свидетельство! Напишем: «Способ получения селективно-наполненных полимерных гидрогелей». Пал Палыч эту бумагу лично протолкнёт куда надо!

Я лишь устало улыбнулся, глядя на разбухший гель. Вымотался я за это время сильно. Хорошо, что хоть с голоду умереть мне не давали. Как командированному по срочному министерскому заданию, Пал Палыч распорядился выписать мне талоны в заводскую столовую для инженерно-технических работников. Вдобавок мне полагались командировочные — целых двадцать шесть рублей в сутки.

Павел Павлович, безусловно, ждал результат с нетерпением. Увидев наши с технологом довольные лица, сам радоваться не спешил. Напротив, нарочито нахмурился.

— Мне Савельев доложил, что вы третьи сутки из лабы не вылазите и жжёте казённый спирт.

— Пал Палыч, чёрт с ним, со спиртом! Вы на это посмотрите! — старый технолог выставил на стол тяжёлый стеклянный стакан с нашим образцом.

— Калий-фосфорная модификация гидрогеля, — взял я слово. — Теперь эта штука не просто держит воду. Мы распределили питательные соли прямо внутри полимерной сетки. При высадке лесополос саженец получит такую порцию под корень. По мере набухания полимера вода будет переносить часть растворённых солей в почву, и они окажутся рядом с корнями, а не сразу уйдут глубже. Насколько долго это будет работать, ещё предстоит проверить, но рассчитывать на постепенную отдачу в течение нескольких месяцев вполне можно.

— Нескольких месяцев? — с недоверием переспросил Пал Палыч. — И что, дерево гарантированно приживётся в сухой степи?

— Гарантировать пока нельзя. Но шансы должны стать выше.

Директор помолчал, снова посмотрел на стакан, а потом нахмурился ещё сильнее.

— Даже двести граммов на лунку в масштабах миллионов саженцев — это колоссальный объём ручного труда для целинников! Это же надо под каждое деревце норму отмерить, засыпать, с землёй перемешать… Трактористы в степи нас проклянут. У них аврал, штурм, им некогда с аптекарскими весами у каждой ямки стоять.

Я посмотрел на стакан с разбухшим полимером и вдруг понял, что директор опять ухватил самую неприятную сторону нашей замечательной идеи. Если хотим лесополосы, придётся придумать не только хороший гидрогель, но и способ его быстро и дёшево вносить.

Аркадий Васильевич согласно закивал, помрачнев:

— Тут ты, Павел Павлович, прав, голубчик. Наша пролетарская реальность такова, что в поле твою крошку просто бахнут ведром в одну лунку, а про остальные десять забудут. Человеческий фактор.

Хмыкнув, я подождал, пока они закончат обсуждение. Этот козырь я приберёг напоследок.

— Нам и не нужно ничего сыпать в лунки, Павел Павлович. И весы в поле не нужны. Прямо на месте, у кромки поля, целинники разведут его в обычных бочках с водой. Получится густая, сметанообразная гидрогелевая болтушка. Перед тем как воткнуть саженец в землю, рабочий берёт пучок саженцев и просто окунает их корни в эту бочку. Буквально на секунду! Гель налипнет на корни плотным влажным слоем. Всё! Дерево вынимают — корни уже в защитной влажной оболочке, с питательными веществами. Его сажают в сухую землю, а гель помогает корням не пересохнуть во время посадки и в первые недели зноя. Расход полимера при этом можно будет резко сократить — с сотен граммов до нескольких десятков граммов на одно дерево. А если подобрать концентрацию правильно, одной бочки хватит на очень большое количество саженцев.

— Обмакивать корни… — пробормотал себе под нос старый технолог. — Болтушка… Господи, да это же действительно снимает главную проблему! Никаких весов у каждой лунки, никакой возни с дозировкой. Полимер сразу оказывается там, где нужен. А если ещё и питательные соли из него действительно будут постепенно переходить в почву, получается совсем неплохая система.

Пал Палыч медленно поднялся со своего кресла. Его лицо, ещё минуту назад хмурое, теперь буквально светилось.

— Ну, Жериков… Ну, Георгиевич… — директор хищно и победно оскалился. — Вот теперь экономика начинает выглядеть совсем по-другому. За такое предложение нас в Госплане, глядишь, не пошлют подальше, а хотя бы выслушают.

Он снова сел за стол, быстро написал несколько строк на листе бумаги, а после снял трубку правительственного телефона-коммутатора:

— Барышня! Дайте мне спецсвязь. Телеграф Минхимпрома. Срочную, на имя министра Тихомирова. Копию — в Госплан СССР, Сабурову.

Директор дождался, пока на том конце установят связь, и заговорил громко, чеканя каждое слово:

— «МОСКВА. МИНХИМПРОМ. ТИХОМИРОВУ. НАШИМ ЗАВОДОМ СОВМЕСТНО С РАЗРАБОТЧИКОМ ЖЕРИКОВЫМ ПОЛУЧЕН МОДИФИЦИРОВАННЫЙ КАЛИЙ-ФОСФОРНЫЙ ГИДРОГЕЛЬ. ПРЕДЛАГАЕМ ИСПЫТАТЬ СПОСОБ ПРИМЕНЕНИЯ ПОЛИМЕРА ДЛЯ ЛЕСОМЕЛИОРАЦИИ ПУТЁМ ОБРАБОТКИ КОРНЕЙ САЖЕНЦЕВ ПЕРЕД ВЫСАДКОЙ. СПОСОБ ПОЗВОЛЯЕТ ЗНАЧИТЕЛЬНО СОКРАТИТЬ РАСХОД ПОЛИМЕРА И УПРОСТИТЬ МЕХАНИЗАЦИЮ ВНЕСЕНИЯ. ПРОСИМ РАЗРЕШИТЬ ПРОВЕДЕНИЕ ПОЛЕВЫХ ИСПЫТАНИЙ. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ БУДЕТ ОПРЕДЕЛЁН ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ИСПЫТАНИЙ. ДИРЕКТОР ЗАВОДА ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ВАСИЛЬЕВ».

Он бросил трубку на рычаг, тяжело выдохнул и подмигнул мне:

— Ну всё, Валентин Георгиевич. Мосты сожжены. Телеграмма ушла на самый верх. Теперь, если твои дубки в Казахстане засохнут — пилить нам с тобой настоящие дубы где-нибудь под Магаданом.

* * *

*Отец Валентина — Юрий, но у белорусов Георгий и Юрий одно имя. Потому у меня в тексте Валентин Георгиевич.

Больше меня ничего на заводе не задерживало. Пал Палыч сказал, что всегда будет рад принять на работу, но согласился с тем, что вначале неплохо бы получить диплом по специальности. И я полетел в Краснодар.

Дома, конечно, был переполох. Письма писать мне было некогда, а короткий текст телеграммы плохо объяснял, отчего я так задержался. Родные засыпали вопросами. Но и сами вывалили кучу новостей. Медведь уже вернулся из колхоза и похвастался тем, что стал старостой группы. Васька заверил, что у него всё хорошо. А ещё меня ждала скромная стопка писем — от Бориса, Толика, Мишки и от Павла, которым я тоже давно не писал.

В самом Краснодаре каких-то глобальных изменений не произошло. Можно сказать, что город моего отсутствия и не заметил. Где-то поменяли названия улиц, продолжалось активное строительство. В газетах покритиковали архитектора вокзала Краснодар-I за излишнюю помпезность.

Каких-то сувениров и подарков я не купил, не до того было. Лишь в последний момент приобрел местное варенье, с ним весь вечер мы и чаёвничали. Иван взахлёб рассказывал, как они на кукурузе в колхозе вкалывали, какие девушки на курсе бойкие да симпатичные. Поведал как избрали комсорга курса Анну Сидоркину — девицу строгую, из идейных, которая уже успела влепить строгий выговор двум первокурсникам.

— Ты, Валька, завтра держись, — наставлял Медведь, доедая ложкой сладкий сироп. — Преподы тебя не знают, Сидоркина косо на всех смотрит. Для них ты — блатной прогульщик, который полтора месяца неизвестно где прохлаждался, пока поток в поле спину гнул.

Институтские проблемы меня пока не волновали. Гораздо больше заинтересовало поведение Василия. Татаринов весь вечер вёл себя тихо, что на него было совсем не похоже. И когда наши посиделки завершились, я отправился к другу в его комнату выяснять, что не так.

Василий сидел на краю койки, не зажигая свет.

— Вась, ты чего как в воду опущенный? — я прикрыл за собой дверь и присел на стул. — В институте на вечернем нагрузили или на заводе проблемы?

Васька поднял на меня глаза и произнес:

— Ко мне с Дубинки приходил Хлыщ с парой приятелей.

— Чего хотели? — уточнил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Много чего хотели, Валь. Хлыщ прямо сказал: «Ты, Вася, парень ученый, в лаборатории, наверное, на хорошем счету. Нам соляная и азотная кислоты нужны,* ну и график дежурств охраны на складе КИПиА. Оформишь кислоты как расход на анализы, а вынесешь в бутылке через дыру в заборе. С нас доляна, обижен не будешь».

Василий обхватил голову руками и продолжил:

— Я ему говорю — вы с дуба рухнули? Это же расстрельная статья, хищение соцсобственности! А Хлыщ осклабился, сука… Говорит, если не помогу, они пустят слух по Дубинке, что я ментовский стукач, и до вечернего отделения КИППа я в один из вечеров просто не дойду. Заточку в бок в темноте — и привет.

— Подожди, — нахмурился я. — Как же Дед Михей? Они же за тебя слово держали, когда ты уходил учиться. На Дубинке твое честное имя никто не имел права тронуть.

Василий горько усмехнулся, сообщив то, что я и так примерно понимал.

— Валя… Нет больше той Дубинки. И порядка старого нет. Всё, отпели наши «Купола». После амнистии с лагерей такая шваль привалила — им на воровские законы плевать. Деда Михея прошлой зимой хлопцы из приезжих в собственной хате подушкой задушили ради золотых коронок. А Седой… Седого порезали за Горпарком три недели назад. Новая шпана его ни во что не ставила. Теперь там заправляет Крюк — отморозок лютый, в Норильлаге чалился. Хлыщ теперь под ним ходит. Для них я — кормовая база. Работа чистая, институт. Они считают, что я зажрался и обязан делиться.

Новость о гибели Михея и Седого резанула по сердцу. Похоже, что та Дубинка осени пятьдесят второго, с её воровской романтикой, жестким, но понятным кодексом чести и вечерними песнями под гитару, окончательно умерла. На смену ей пришёл жестокий, циничный криминал новой волны. И защитить Василия старыми связями теперь было некому. Нужно было думать своей головой.

— Ладно, — выдохнул я, собираясь с мыслями. — Хлыщ пугает, это понятно. Но ты-то чего раскис? На ЗИП они полезут вряд ли, там военизированная охрана. С КИППа я тебя встречу, Ивана подтянем. Хрен они нас голыми руками возьмут.

Василий поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы — злые, бессильные.

— Если бы они только у проходной меня караулили, Хадыжа… Я их послал. Думал, отвяжутся. А вчера вечером… вчера мать приехала.

— Приезжала сюда? К нам? — не понял я.

— Нет, караулила у вечернего отделения, — Василий сжал кулаки. — Вся бледная, руки трясутся, плачет… Оказывается, к ней на Дубинке прямо в дом заявились. Хлыщ и ещё один, с фиксой. Сели за стол, нож в стол воткнули и сказали: «Если Васька через три дня график смен не принесет, мы тебе, Машка, сначала хату спалим вместе с тобой, а потом сынка твоего в Кубани выловят. Без ушей и без языка».

Голос Василия дрожал.

— Валь, мать на колени передо мной прямо на улице падала! Говорит: «Васенька, сынок, ну сделай ты, что они просят! Ну укради ты то, что они просят! Тебе ничего не будет, ты же на хорошем счету! А нас убьют, Васенька, убьют!» Она ведь дура необразованная, не понимает, что засоляную и азотную кислоты меня не по головке погладят, а к стенке поставят! Ей Хлыщ наплел, что это «просто дельце». И что мне делать, Валя? В Первый отдел на ЗИПе идти? Так меня же с завода и попрут за такую биографию.

Я поднялся со стула, прошелся по комнате и остановился у окна, раздумывая. При таком раскладе охранять Васю по вечерам, дежурить у КИППа бесполезно. Нас просто перережут в тёмном переулке. Идти в милицию? Так они же Ваську затаскают по допросам, а тетю Машу никто защищать не станет. Здесь нужно другое решение.

— Так, Вася. Слушай меня внимательно, — я повернулся к другу. — Завтра на занятия в КИПП я не пойду. Плевать, что только из Грозного вернулся, декану после поясню. Сам схожу к Максиму Сергеевичу.

Василий удивлённо вскинул голову:

— К директору техникума? Валь, ты с дуба рухнулся? Он-то каким боком?

— Максим Сергеевич мужик умный, и главное честный. Ты не в курсе, но

Василий сглотнул, при упоминании КГБ его лицо побледнело.

— Ты думаешь… они помогут?

— Комитету нужен будет Крюк со всей его бандой амнистированных, — заверил я, вспоминая, как жестко советская власть умела зачищать криминал, если тот лез на стратегические объекты. — А Хлыщ сам им в руки идёт. Ложись спать, Вася. Поверь, мы справимся.

Безусловно в институте мне за прогулы достанется, но сейчас на кону стояло кое-что поважнее лекций. Сам Василий уйти с завода не мог. В пятьдесят пятом с трудовой дисциплиной шутки были плохи — за один только прогул на оборонном ЗИПе можно было запросто уехать по суду на исправительные работы. Поэтому друга я с самого утра силой вытолкнул на завод: «Иди и работай как ни в чем не бывало. Главное — не подавай виду. А я всё решу». Сам же я поспешил в родной техникум.

Уверен Максим Сергеевич меня не ждал. Он привычно сидел за своим столом, обложенный ведомостями, и что-то сердито черкал карандашом.

— Максим Сергеевич, разрешите? — заглянул я в кабинет.

Директор поднял голову и на его лице отобразилась целая гамма чувств — от искренней отцовской радости до подозрения. Он отложил карандаш, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— Жериков… — протянул Максим Сергеевич, качая головой. — Я-то грешным делом думал: ну всё, выпустил орлов, поживу спокойно, без твоих рацпредложений и внеплановых ЧП. Ан нет. Не выходит у меня отдохнуть от Жерикова. Ну, выкладывай, с чем пришёл? С хорошим бы не пожаловал.

— Так и есть, — согласился я. — И действительно ЧП, не у меня, а у Татаринова. Дело серьёзное.

Через пять минут от благодушного настроения директора не осталось и следа. Пока я излагал историю: про Дубинку, амнистированных уголовников, визит Хлыща к Васькиной матери и требования выкрасть дефицитные кислоты с ЗИПа, Максим Сергеевич превратился в каменное изваяние.

— Соляную и азотную кислоты значит, требуют? И график дежурств? — повторил директор, когда я закончил. — Докатились. Лагерная шваль уже на оборонные заводы лапы тянет! Указ об амнистии им, видите ли, крылья расправил… Решили левое золото плавить.

Взгляд у Максима Сергеевича стал жёсткий.

— То, что Ваську на работу отправил — это ты верно сообразил, Жериков. Теперь слушай меня и мотай на ус. Задумка у вас какая была? В Первый отдел на ЗИПе побежать покаяться?

Я замялся, признавая, что Васька именно об этом и думал.

— Вот и дураки! Даже не думай его туда пускать, Валя. Он в заводской лаборатории без году неделя, оформлен по третьей форме допуска. Придёт сам, начнёшь плести про Дубинку, про амнистированных, про платину и кислоты… Да его режимники из Первого отдела там же скрутят и под конвой поставят до выяснения обстоятельств! Для них он — парень с рабочей окраины с сомнительным прошлым, у которого «внезапно» проснулась совесть. Никто его честности проверять не станет, у них план по вредителям и расхитителям соцсобственности. Никакой хорошей характеристики ему там сейчас не дадут, только дело сошьют за умысел.

Директор подошёл к столу, но вместо тяжёлой трубки городского телефона потянулся к неприметному аппарату внутренней связи.

— Вот что, Жериков, — негромко сказал Максим Сергеевич, удерживая палец на рычаге. — У нас в техникуме свой Первый отдел имеется, ты про него знаешь. Завтра утром Татаринову на ЗИП идти не нужно. Сейчас я выпишу ему официальное предписание «для уточнения документов по распределению», вроде как в техникум его вызвали. Приедет сюда, зайдет к нашему режимнику, Ивану Николаевичу. А отсюда его уже официально, по повестке, вызовут в Управление Комитета на Сталина. Без шума, как законопослушного комсомольца. Так для ЗИПа он останется чист, да и на Дубинке никто ничего не заподозрит. Все, дуй отсюда.

Вечером, когда Василий наконец вернулся со смены на ЗИПе, мы заперлись в его комнате. Парень был сам не свой. Когда я пересказал ему план Максима Сергеевича и упомянул повестку на улицу Сталина, Васька и вовсе побелел, вцепившись пальцами в край стола.

— В Комитет? — переспросил он, и в его голосе прорезался первобытный страх советского человека перед этим ведомством. — Меня же там в оборот возьмут! Начнут копать… Да они из меня признание в шпионаже выбьют!

— Заткнись ты, паникер, — осадил я его. — Хватит дрожать. Время бериевских троек прошло, сейчас пятьдесят пятый год. Попугают, конечно, для порядка — работа у них такая, нервы проверять. Придётся перетерпеть. Но Максим Сергеевич за тебя поручился перед своим человеком, так что бить никто не будет. Наоборот, ты им нужен живым и на свободе.

Я присел напротив него и продолжил:

— Слушай меня внимательно. В Комитете ты не должен просто мямлить и оправдываться. Ты должен сразу, с порога, предложить им дело. Скажи, что готов сделать обманку. Ты же химик! Твоя задача — предложить поймать Хлыща с поличным, когда он придёт к тебе на переговоры.

Василий сглотнул, обдумывая мои слова, но в глазах все равно плескалась тревога.

— Валь… А если на Дубинке пронюхают? Там же урки тертые. Хлыщ — не дурак, он может проверить, не хожу ли я хвостом. Если они заметят, что вокруг меня менты или чекисты трутся, они матери сразу перо под ребро засадят, даже разбираться не станут!

— Органы тоже не дураки, — возразил я, хотя сам прекрасно понимал, что риск огромен. — Никто за тобой толпу оперов водить не будет. Скорее всего, Комитет установит негласное наблюдение. Тихое. Твоя задача — вести себя как обычно. Бояться, сомневаться, торговаться с Хлыщом, когда встретишь его. Ты должен показать ему, что безумно боишься за мать. Это для них естественно. Если ты вдруг резко согласишься и принесешь нужное с улыбкой — Хлыщ сразу поймет, что это засада. А вот если поторгуешься, поплачешься в жилетку, выбьешь из него гарантии для тети Маши — он заглотит наживку.

— Господи, Валя… Был же нормальный техникум, распределение, ЗИП, институт вечерний… — простонал Татаринов.

— Завтра утром едешь в техникум к режимнику. — Прервал я его. — И помни:

Васька покладисто кивнул. Весь день я был как на иголках, на вопросы Ивана отвечал, что мне нужно отчет о командировке готовить, в институт успею.

Василий вернулся только к вечеру. Когда он перешагнул порог комнаты, у меня отлегло от сердца — живой, пальцы целы. Но выглядел друг так, будто его три дня возили в кузове грузовика по разбитой грунтовке. Лицо серое, глаза шальные, а на воротнике рубашки — пятно от пота. Он молча прошёл к кровати, рухнул на неё прямо в пыльных ботинках и уставился в потолок.

— Ну? Живой? — я закрыл дверь и сел рядом. — На дыбу не сажали?

— Не паясничай, Хадыжа… — отозвался он, даже не повернув головы. — Меня там четыре часа мурыжили. Сначала этот, из техникума, Иван Николаевич, часа два бумаги писал, потом приехал хмурый такой капитан в штатском, посадил в «Победу» и повез на Сталина. В кабинет на третьем этаже…

— Что спрашивали? — прервал я его стенания.

— Всё! — Василий резко сел, и я увидел, как у него дрожат колени. — Про Дубинку, про Седого… Капитан этот, Морозов его фамилия, наизусть знает, кто у нас в районе дышал, а кто кашлял. Я ему про материн шантаж рассказал, про Хлыща, про кислоты и график дежурств… Он слушал, курил, в блокнот писал. А под конец говорит: «В обиду вас не дадим, Татаринов. Но и упускать Крюка из-за твоих мокрых штанов я не намерен».

Василий перевел дух:

— Они и твою фамилию знают, Валь. Морозов прямо сказал, что ты у них на хорошем счету после какого-то дела в пятьдесят третьем. И знаешь, что он велел передать?

— Ну, не томи.

— Он сказал, что я — паникер, и если Хлыщ на встрече увидит мои трясущиеся руки, то сразу всё поймет. Поэтому контролировать меня будешь ты. Морозов завтра ждет тебя в парке за драмтеатром в двенадцать дня.

Слова Васьки озадачили. Грехов у меня, как блох на бродячей собаке, и не дай бог чекистам узнать хотя бы о половине из них. Скорее всего, они просто подняли старые архивы и нашли в документах Самарина упоминание обо мне — из тех времен, когда заведующая аптекой покончила жизнь самоубийством. В дни похорон Сталина органам было явно не до мелкого комсомольца, а позже самого Самарина пустили под расстрел, подчищая бериевские хвосты. Видимо, папка осталась лежать на полке, и теперь капитан Морозов решил разыграть эту карту, чтобы показать, как много он знает.

Что ж, пусть думает, что держит меня на крючке. Сейчас меня волновала защита Васьки, потому на встречу я пошёл.

С Морозовым мы поговорили деловито, без лишних рассусоливаний. Вероятно через директора техникума он узнал, что за Ваську я встану горой, вот и пользовался этим. Составили план действий и разошлись.

Местом встречи в воскресенье Хлыщ назначил знакомый мне пустырь, где в пятьдесят втором я с Седым и Дедом Михеем пил мутный самогон.

Морозов из Комитета заранее наружку на Дубинку посылать не стал — чужаков местная шпана срисовала бы за три минуты. Вся надежда была на меня. Моя роль «живого хвоста» заключалась в том, чтобы просто быть рядом. Якобы трусливый Васька притащил на стрелку своего верного друга-студента ради моральной поддержки — эта картина укладывалась в психологию уркаганов безупречно. Хлыщ должен был увидеть именно то, что ожидал: испуганного пацана и его кореша, принесших добычу.

Осенние сумерки сгущались быстро, наползая со стороны Кубани холодным туманом. Васька, тащивший сумку с бутылями, то и дело спотыкался.

— Басурман, уйми дрожь, — не разжимая губ, негромко процедил я, глядя прямо перед собой.

— Не могу, Хадыжа… — так же тихо, сквозь зубы отозвался он. — Горло пересохло. Вдруг соврали в Комитете и мать уже порезали?

Чекисты обещали тайно вывезти тетю Машу с работы утром, под видом срочной путевки в ведомственный санаторий Горячего Ключа. Но проверить это мы не могли. Оставалось только верить Морозову на слово и играть до конца.

Наконец мы вышли к пустырю. Из темноты, со стороны полуразрушенной стены, вышли три фигуры. Васька шепнул, что Хлыщ тот, кто шёл впереди. Одет он был с претензией на воровской шик — длинное драповое пальто и лихо заломленная кепка. Двое парней за его спиной держали руки в карманах широких брюк, и у меня не было иллюзий по поводу того, что именно они там сжимают.

— Опачки, — Хлыщ остановился в пяти шагах от нас, смачно сплюнув под ноги. — Глядите-ка, Васятка-учёный пришёл. Да не один. Всё комсомолишь, сучонок?

— Привет, Хлыщ. Свои комсомольские дела я на заводе оставил. Сначала скажи: маму вы не тронули?

Хлыщ неприятно, по-змеиному осклабился, обнажая золотой зуб.

— Машка дома сидит, чай пьет, сыночка ждет. Если ты Васятка не сглупил и принес то, что Крюк просил, пальцем её никто не тронет. А вот если порожняк пригнали… — он сделал шаг к нам, и его спутники синхронно подались вперед. — То из Кубани вас двоих по весне выловят. Ну? Показывай товар, тех-х-хнолог…

Хлыщ вырвал сумку из Васькиных пальцев. Вынул одну из бутылок и что-то там попытался рассмотреть. Ну не идиот?

— Молодец, Васятка, можешь же, когда маму любишь, — Хлыщ аккуратно засунул бутыль обратно. — Свободны. Валите до хаты. Крюк проверит, если всё чики-пуки — живите спокойно. А если…

Договорить он не успел. За их спинами выросли крепкие фигуры. Всё произошло так быстро и бесшумно, что я успел только моргнуть.

Один из подручных Хлыща дернулся было назад, суя руку в карман брюк, но короткий, профессиональный удар под дых мгновенно согнул его пополам. Второй уркаган даже пикнуть не успел — его технично уложили лицом в грязь, заламывая руки за спину. Самого Хлыща двое оперативников прижали к полуразрушенной кирпичной стене так, что его щека вжалась в старую кладку, а кепка отлетела в сторону.

— Стоять, Комитет госбезопасности! Не рыпаться! — «представился» капитан Морозов, неспешно подходивший к нам.

Хлыщ, тяжело дыша и пытаясь повернуться, бешено зыркнул на Ваську, а потом на меня:

— Суки… Ментовские подстилки… Сдали пацанов… Крюк вас из-под земли достанет!

— Крюка твоего прямо сейчас на квартире на Верхней Дубинке берут, — спокойно, осадил его Морозов. — Так что не шуми, Хлыщ. Отработал ты свое на Кубани. Уводите.

Бандитов так же быстро и без лишней

— Ну что, студенты, — капитан выпустил струю дыма в туман. — Комсомол может спать спокойно. Ваша задача выполнена. Мать твоя, Татаринов, сейчас в санатории, завтра утром ей сообщат, что всё в порядке. На ЗИП характеристику тебе Максим Сергеевич подтвердит, работай честно. И язык за зубами держите оба. Про этот вечер забыли. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил я за двоих.

Морозов кивнул и последовал за своей группой.

Я повернулся к Ваське. Друг сидел прямо на каком-то бревне, обхватив голову руками. Его плечи больше не дрожали — он просто глубоко, с хрипом дышал, приходя в себя.

— Ну всё, Вася, — я похлопал его по спине. — Пошли домой. Завтра у тебя работа, а мне, слава богу, пора возвращаться в институт.

Медленно мы побрели прочь от пустыря.

* * *

*Концентрированные азотная и соляная кислоты в СССР были товарами строжайшего учета. Их нельзя было купить в хозяйственном магазине. Они поставлялись только на промышленные предприятия и в лаборатории по специальным фондам и накладным. В те годы на чёрном рынке ходило много «грязного» или ломаного золота (зубные коронки, награды, обломки дореволюционных украшений, технический лом). Бандитам нужно было превращать этот разношерстный хлам в чистое золото. Без «царской водки» (смеси азотной и соляной кислот) это сделать невозможно.

Глава 21

С учётом всех перипетий и похождений, плюс ещё воскресенье, получилось, что после моего возвращения из Грозного прошло пять дней. Иван недоумевал, но вопросы задавать перестал. Отговаривался я тем, что пишу отчет. Не очень-то он мне верил, наблюдая как мы с Васькой пропадаем где-то.

Наконец в понедельник я отправился на занятие. В КИПП мы с Иваном пришли как положено, к первой паре. Возле большой лекционной аудитории было не протолкнуться. Студенты, не так давно вернувшиеся из колхоза, были загорелые, обветренные.

Когда я подошел к дверям, разговоры вокруг на секунду притихли. На меня уставились десятки любопытных глаз.

— Это ещё кто такой? — негромко зашептались вокруг. — Из параллельного потока?

— Валентин Жериков, — поспешил меня представить Медведь.

— Жериков? — удивился кто-то из парней. — Полтора месяца где-то околачивался, пока мы норму в колхозе делали. Блатная душа.

Иван, стоявший рядом со мной, только зыркнул на шептунов, и те сразу прикусили языки — авторитет у старосты Медведя, похоже, был железный.

Слушать про «блатную душу» было смешно. Знали бы они, в каких «колхозах» я пахал, но делиться подробностями с первокурсниками, разумеется, не собирался.

Мы с Иваном вместе вошли в аудиторию. Медведь уверенно потянул меня за собой на третий ряд — золотая середина, откуда и доску видно, и преподавателю глаза не мозолишь.

Лекцию вёл доцент Ковалёв. Он, явно привычно спросил у старосты о присутствующих и получил в ответ, что таковых нет.

— Неужели? — язвительно произнес доцент, поднял глаза на аудиторию и сразу нашёл меня. — Ба, какие люди! На исходе октября к нам соизволил явиться товарищ Жериков. Скажите, пожалуйста, какие такие неотложные дела вас задержали?

С задних рядов донесся ехидный смешок. Комсорг Сидоркина, сидевшая чуть поодаль, демонстративно открыла свой блокнот и что-то туда размашисто записала, неодобрительно качая головой.

Я спокойно поднялся со скамьи.

— Был в служебной командировке по заданию Минхимпрома, товарищ доцент. На Грозненском химическом заводе.

Ковалёв удивленно приподнял брови. По аудитории снова пронесся шепоток, но на этот раз уже не издевательский, а ошарашенный. Доцент недоверчиво прищурился. Кстати, меня это тоже удивило. Отчего декан не довёл до сведения преподавателей причину моего отсутствия?

— В командировке? От министерства? На первом курсе⁈ — закидал меня вопросами доцент. — Жериков, вы думаете, что вам можно сочинять тут сказки? Ну-ка, предъявите ваши оправдательные документы!

Десятки глаз впились в мою спину в ожидании, когда «блатного» первокурсника поставят на место. Запустив руку во внутренний карман пиджака, я достал бланк с официальным гербом Министерства химическойпромышленности СССР и прикреплённое к нему командировочное удостоверение с печатями Грозненского химзавода.

Спокойно спустившись по ступеням амфитеатра, я положил документы прямо на кафедру перед Ковалёвым.

Доцент поправил очки и взял верхний лист. Он пробежал глазами строки один раз, затем второй. Циничное и покровительственное выражение его лица медленно испарилось, уступив место полнейшему недоумению.

За моей спиной повисла тишина, студенты вытянули шеи, пытаясь рассмотреть, что я там такого показал доценту.

— Что ж, товарищ Жериков… — Ковалёв кашлянул в кулак. — Документы действительно… в полном порядке. Что ж, садитесь.

Медведь незаметно ткнул меня локтем в бок, расплывшись в довольной ухмылке, а Сидоркина продолжала буравить мою спину.

Ковалёв же вернулся к теме лекции.

— Раз уж государственные дела товарища Жерикова улажены, вернемся к науке, товарищи, — объявил он. — Итак, мы начинаем изучение процессов органического синтеза.

Безусловно, недоверие со стороны студентов никуда не делось. Но мне на это было наплевать. Сразу после пары я поспешил в деканат, чтобы отдать документы и пояснить, что дни после возвращения был занят по линии Первого отдела. Пётр Иванович Кудинов услышав об этом, решил, что это касается завода в Грозном, и более спрашивать ничего не стал. Как выяснилось, он вообще не был в курсе того, что я вернулся. Ранее он получил телеграмму и на этом успокоился. Зато на следующую лекцию он решил заглянуть на наш курс.

Вся аудитория замерла. Комсорг Сидоркина даже подалась вперед, вероятно ожидая, что декан даст более развёрнутую характеристику этому непонятному Жерикову.

Кудинов долго рассусоливать не стал, поздоровавшись он развернул документ и зачитал:

—«Приказ по Министерству высшего образования СССР и Министерству химической промышленности СССР. В связи с производственной необходимостью и привлечением к работам по освоению целинных и залежных земель, зачислить студента первого курса Краснодарского института пищевой промышленности Жерикова Валентина Георгиевича на специальный индивидуальный график обучения с двадцать пятого августа тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Считать указанный период служебной командировкой на Грозненский химический завод с сохранением всех студенческих прав. Подписи: Министр высшего образования СССР Елютин, Министр химической промышленности СССР Тихомиров».

Кто-то на задних рядах даже присвистнул. Сам министр Елютин! Да ещё и вместе с министром химпрома! Такой двойной приказ на обычного первокурсника в истории КИПП, наверное, зачитывали впервые.

Преподавательница по высшей математике растерянно моргнула.

— Ну ты

Сама комсорг в этот момент выглядела так, словно её только что заставили съесть лимон. Она поспешно стала что-то вычеркивать из своего блокнота.

— Товарищ Жериков, — Кудинов строго посмотрел на меня поверх очков, складывая приказ обратно в папку. — Бумаги бумагами, Грозненский завод прислал на ваше имя благодарственное письмо за подписью директора, где отмечен ваш… гм, новаторский подход к лесомелиорации. Однако здесь вам не завод. До конца семестра осталось два месяца. Спрашивать с вас будут по всей строгости. Так что догоняйте поток. Желаю успехов.

Декан вышел из аудитории и лекция продолжилась, но я кожей чувствовал, как изменилась атмосфера вокруг. Теперь однокурсники смотрели на меня не как на блатного выскочку, а с уважением. Правда на перерывах ко мне подходить никто не спешил. Для них я оставался чужаком. Это Иван за время работы в колхозе успел обзавестись приятелями, а мне все эти дружеские отношения придётся ещё только налаживать.

Кстати, то, что я не попал в комсорги, наверное, даже хорошо. Отлично помню, сколько свободного времени занимала у меня вся эта работа. То бюро, то собрания, то кого-то нужно повоспитывать, то самому люлей получить за недостаточную активность. Нет уж. Пусть без меня, а я займусь учёбой.

Накануне ноябрьских праздников институт привычно гудел. Коридоры КИПП украшали кумачовыми транспарантами, в актовом зале репетировал хор. Сидоркина всем по несколько раз повторила, что пропуск демонстрации недопустим. Попутно она возмущалась тому, что стенгазету от нашего курса вывесили слишком поздно. Статьи не такие, как должны быть, рисунки тоже не того профиля, и так далее. Далее я вяло следил за распределением того, кому и какой транспарант нести на демонстрации и принимал это с покорностью.

И тут в аудиторию вошёл какой-то старшекурсник с сообщением, что меня ждут на первом этаже.

— Жериков, к почтовому ящику, декан лично вызывает. Там из Москвы пакет спецсвязью пришёл.

Когда я спустился в вестибюль, у стола дежурного стоял Пётр Иванович и сияющая секретарь. В руках у декана были два больших плотных конверта со штампами Комитета по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР.

— Ну что, Валентин Георгиевич, догнали вас ваши подвиги, — декан торжественно протянул мне пакеты. — Поздравляю. Разом два. Бюрократия у нас, конечно, неповоротливая, но когда Госплан наступает на пятки, они умеют бегать.

Я вскрыл конверты. Внутри лежали две корочки с гербом СССР.

«Авторское свидетельство № 48921 на изобретение: Способ получения полимерного гидрогеля»и«Авторское свидетельство № 48922: Способ селективно-наполненной модификации полимеров для лесомелиорации».

Вместе с ними из конверта выпал чек Госбанка СССР на получение поощрительного авторского вознаграждения за внедрение изобретения в производство. Сумма по тем временам была фантастической для первокурсника — три тысячи двести рублей.

— Ого… — подошедший Медведь заглянул мне через плечо и присвистнул. — Валька, да ты теперь у нас кулак! Это ж три мотоцикла «Иж» купить можно!

— Заслужил, он, заслужил, — строго осадил декан Ивана, но глаза его улыбались.

Радость омрачилась на следующий же день, прямо перед комсомольским собранием потока. Я тихо мирно сидел в аудитории, когда ко мне решительным шагом подошла комсорг курса — Анна Сидоркина. В руках она сжимала ведомость по уплате членских взносов. На лице девушки застыла ухмылочка.

— Товарищ Жериков, — официально начала она. — Ты за работу на Грозненском химзаводе взносы по выписке заплатил, тут вопросов нет. Но мне из профкома передали, что ты вчера получил крупную сумму. Три тысячи двести рублей авторского гонорара за свои свидетельства.

Медведь, сидевший рядом, тут же насупился:

— Сидоркина, ты чего к парню привязалась?

— Михайлов, не вмешивайся! — отрезала Сидоркина. — Согласно Уставу ВЛКСМ, каждый комсомолец обязан платить членские взносы со всех видов своего заработка, включая любые премии, гонорары и материальные поощрения. Свыше трех тысяч рублей у нас шкала взносов — три процента! Так что, Жериков, вынь да положь в комсомольскую кассу девяносто шесть рублей. Прямо сейчас, перед праздниками, мне ведомость в райком сдавать!

Платить деньги Сидоркиной я не собирался, потому что знал советские юридические тонкости.

— Не положу, Аня, — спокойно ответил я. — Согласно действующему законодательству СССР, авторские вознаграждения за изобретения и рационализаторские предложения в пределах до десяти тысяч рублей вообще освобождаются от подоходного налога. А согласно Инструкции ЦК ВЛКСМ «О членских взносах», суммы, не облагаемые государственным налогом и не являющиеся регулярной заработной платой, в базу для начисления комсомольских взносов не включаются. Это разовое государственное поощрение за научно-технический прогресс, Сидоркина. Понимаешь?

Студенты с соседних парт с интересом прислушивались к нашей пикировке.

Запал Сидоркиной начал угасать. Она перевела взгляд на меня, потом на свою ведомость. Крыть ей было абсолютно нечем.

— Ишь ты… подковался, — буркнула она, сердито пряча ведомость в папку. — Умный больно, Жериков. Ладно, чёрт с тобой. Но учти, на ноябрьскую демонстрацию пойдешь в первых рядах.

— С удовольствием, — улыбнулся я.

Иван за моей спиной заржал и подмигнул мне:

— На кривой кобыле не объедешь. Пошли в буфет, обмоем твои свидетельства законным ситро!

Праздничная демонстрация седьмого ноября ничем особенным не запомнилась. Всё как обычно: кумачовые транспаранты, портреты членов Президиума ЦК, дружное «Ура!» перед трибунами и холодный ветер, заставлявший сильнее кутаться в пальто.

Дома вечером было небольшое застолье. Пришли Красновы с внучкой, моей племянницей. Егор Лукич привычно пил водочку, пытался напоить ею Ивана и Василия. Но я бдил, отшучиваясь тем, что Медведю, как будущему технологу по виноделию, не стоит забивать вкусовые рецепторы подобными напитками. Василий тоже покладисто соглашался со мной, употребляя исключительно вино. После недавних событий наша дружба вышла на новый уровень. Он в очередной раз уверился, что за своих я бьюсь аки лев.

А с утра восьмого ноября, к нам домой приехали Толик и Мишка!

Я просто обомлел увидев этих подтянутых, бравых парней в курсантской форме. Три года в нашей 12-й Краснодарской спецшколе ВВС не прошли даром — парни повзрослели, раздались в плечах, и от прежней разболтанности не осталось и следа.

Моя семья в своё время немало сделала для этих оболтусов, помогая им зацепиться за нормальную жизнь, но сейчас, глядя на них, я понимал, что здесь наши пути расходятся. Свободного времени у

За столом, когда бабушка отошла на кухню за горячими пирожками, Толик вдруг посерьёзнел, посмотрел на меня и выдал:

— Если бы не ты, Валька… Неизвестно как бы оно всё повернулось. Помнишь, как четыре года назад ты нас, дураков, за шкирку из леса вытаскивал? Когда мы эхо войны искали, снаряды ржавые из блиндажей выкапывали ради забавы… Спасибо тебе. За то, что мозги нам тогда вправил.

— Да ладно тебе, военно-воздушные силы, растрогался, — ухмыльнулся Мишка, но по глазам было видно, что он согласен с каждым словом друга. — Скажешь тоже. Мы и сами тогда понимали, что нужно менять жизнь.

Поумнели парни, скоро на реактивных МиГах летать будут.

Проводив друзей на вечерний поезд до Армавира, я долго не мог заснуть. Вспоминал всех своих друзей, чьи судьбы я уже изменил… Толик, Михаил, Леонид, Иван, Борис, Васька.

Ваське, ещё только предстояло узнать, к каким великим делам я его подтягиваю.

Наступала новая эпоха. Страна стоит на пороге грандиозного технологического рывка, где химия станет синонимом прогресса — от капрона и искусственного спутника до невиданных доселе полимеров и полупроводников. И мы с Васькой не просто будем теми, кто сдвинет эту индустрию.

КОНЕЦ 3 КНИГИ

Продолжение здесь https://author.today/work/650580