Полковник Джеральдин

Лавка колониальных товаров.

Утро на рейде.

-Венерическая эскадра...

-Что?

-Венерианская эскадра подходит…

-Что?

-Док, вы оглохли? Я говорю, венецианская эскадра подходит.

-Тьфу ты, черт, мне послышалось: «венерианская». Мгновенно ощутил себя идиотом, попавшим на страницы литературно - фантастической белиберды…Состав эскадры?

-Отчетливо вижу пять вымпелов: «Двенадцать дожей», «Фортунат», «Герард», «Фиденций» и «Андреа Гритти». Концевым, кажется, «Никопея», но боюсь ошибиться - за дымами не вижу пятой дымовой трубы.

-Быстро же они…Знаете, вчера на мой вопрос Администратору острова о подписанном этой ночью правительственном указе об изоляции Кипра и о карантине, он пожал плечами: говорит, мол, сам ничего не знает, мол, нам никаких указаний пока не поступало…Это Администратор острова говорит! Это высшее должностное лицо Кипра! Это говорит он, декрет принявший и подписавший сегодня ночью. Лига Наций продолжает сходить с ума. Сначала, для поддержания карантинных мер, она прибегла к помощи экзотических китайцев, теперь призвала венецианских торгашей.

-Грех было не позвать жителей лагуны сюда, в Акротири. В Венеции историческая память об эпидемиях буквально впечатана не только в архитектурную ткань города, но и в каждого венецианца. Взять хотя бы названия их церквей - церковь Santa Maria della Salute, что означает «Здоровье», или Sottoportico della peste - «подворотня чумы». Дважды в год Венеция отмечает избавление от чумы. Празднуют все, от мала до велика, наподобие московского нового года...С фейерверками и с гроздьями цветных шариков. В толпе мешаются торговцы и рыбаки, потомки дожей и бродяги. Связь времен непрерывна. К тому же, не забывайте, Турции Кипр принадлежит с 1571 - го года, когда при султане Селиме II он был захвачен у Венеции.

-В тысяча девятьсот двадцать втором году вы намекаете на историко - политическую преемственность? После почти без малого четырехсотлетнего господства турок на Кипре? Не понимаю, с какого рожна Лига Наций подарила жителям Лагуны эту подмандатную территорию? В Акротири неплохо бы справились и греки с бриттами.

-О, смотрите - ка, начинается ритуал!

Как раз в этот момент китайская канонерка «Хайджаньчинь» начала выбирать якорь на рейде Акротири в то самое время, когда стрелка часов показывала восемь часов утра и на иностранных военных судах - стационерах начинался ежедневный традиционный торжественный ритуал - подъем флага. Кроме китайской канонерки, на рейде, вперемешку с торговыми судами разных наций, стояли два германских крейсера, японский крейсер, французский легкий крейсер, английский броненосец, австрийский скаут, итальянское авизо и русский госпитальный транспорт. В Белой гавани, у пирса стояли британская канонерка, две американские канонерки из Карантинного Патруля, испанский пакетбот и французская минная дивизия в полном составе - шесть белоснежных четырехтрубных эсминцев типа «Зэлэ». Один корабль перекликался с другим звуками рожков, сигнальные вымпелы развевались на вершинах мачт.

По сигналу флаг - офицеров на всех военных судах, на разных языках, торжественно раздалась одна и та же установленная команда:

-На флаг!

-Смирно!

На баках почти одновременно поднялись белые облака - дым от залпов. Музыканты на кораблях заиграли «Царствование императора», «Боже, храни императора Франца», «Марсельезу», «Боже, царя храни!», «Боже, храни короля», «Славься ты в венце победном», «Знамя, усыпанное звёздами», «Братья Италии». А на набережной местный оркестрик грянул «Венецианский колокол - пробей нам час!»…

-Нет желания зарисовать прибытие венецианской эскадры, док?

-Можно, но не буду этого делать. Я стою на пирсе и пишу «картину карантина»: в кои - то веки могу позволить себе пленэр в этом месте, куда обычно невозможно просочиться. У меня совсем немного времени - скоро венецианцы начнут высадку. Кстати, вы узнали наименования частей?

-Морская пехота, где - то до полка, батальон надзирательного корпуса, два батальона неогоплитов Венецианской Армии Стрелков с артиллерий и броневиками, пустынные штурмовики и не меньше роты штрафников из полка «Черных полос».

-Так и знал! Куда уж без штрафников! Это о них кричат все газетчики. Штрафники то, штрафники се! Ля - ля - ля, у каждого должно быть право обелить себя и исправиться, а не жить с клеймом труса или предателя до конца жизни...Город словно взбесился. Теперь все вокруг заполонят шустрые и ушлые городские налётчики. Будут проводить зачистки зданий и узких улиц городов. Нет, я ничего не имею против - штрафные части Лагуны, составленные из тех, чья верность и преданность к республике была под сомнением, всегда имели шанс доказать свою лояльность и смелость, и они доказывали это на поле брани, черт возьми! Любой человек допускает ошибки, но главное, чтобы он их исправил, да! Но ведь им плевать на нормы приличия, они будут бесцеремонно сновать тут и там, заглядывать вам через плечо, фыркать и цокать языком. Никакого почтения к другим людям, к другим нациям!

-«Veneziani, poi Cristiani» - «сначала венецианцы, потом - христиане»: таков их лозунг.

-Да, жители лагуны никогда не испытывали дефицита ни самодостаточности, ни чувства превосходства.

-Справедливости ради, венецианские штрафники не самые худшие бойцы. Они должны быть в состоянии крепкого ума, ведь в городе много соблазнов, на которые может повестись молодой, неопытный солдат, чем подставит себя и своих сослуживцев. Да и штурмовые отряды хороши… Здоровье у них должно было быть как у быка, физическая сила и трезвый ум, а также крепкий дух.

-Знаю, знаю…Я видел их в ливийской пустыне и во время Риффанской кампании. Они отлично ездят на верблюдах, добывают воду в пустыне, и не теряются в песчаной буре. Вообще, пустынные войска Республики Сан - Марко стали быстрее и легче.

-Кстати, новые полки для ведения боя в пустыне уже укомплектованы. Они готовы вести бой в любых условиях на африканском континенте.

-Откуда их перебросили так быстро, как вы думаете?

-Из Египта.

-Да. Возможно. Молодцы венецианские дожи! Заодно частично решили проблему безработицы на территории своей новой колонии - Египта.

-Говорят также, что потомки дожей везут сестер - магребинок из корпуса неисцелимых.

-Поэтому вы мне про венерическо - венерианскую эскадру сказали? Час от часу не легче! Вкупе с эпидемией, на Кипре добавятся еще и венерические болезни.

-Может наоборот, их станет меньше?

-Блестяще!

-Согласитесь, все же лучше созерцать веселых и взбалмошных венецианцев, чем изо дня в день взирать на англичан.

-О, да! Тут вы правы! Лучше смотреть, как с палуб кораблей на шлюпки и катера посыпятся горохом сине - зеленые мундиры полка морской пехоты «Сан - Марко» и бросятся в местные бордели. Англичане! Англичанам должно быть, приятно, собравшись вместе в каком - нибудь «элитарном клубе», которым они нарекли первую попавшуюся на глаза киприотскую харчевню, и нежно лаская губами мизинец на джентльменской ноге сорок третьего размера, думать о брошенных во «внешнем» мире самках, неистово, но тщетно домогающихся мужичков. «А мы спрятались; у нас и так все при себе»!...Тоже жертвы эпидемии.

-Интересно, насколько затянется нынешний карантинный поход? И падением чего окончится?

-Скорее всего, падением нашего деревянного рублишки и фунта. Рубль и так лихорадит, похлеще эпидемии. Говорят, Европу ждет самая глубокая депрессия со времени войны за прусское наследство.

Тропики, субтропики…

-Вы меня спрашиваете, почему я не люблю литовцев? Не люблю. А почему бы вы думали? Я, Джеймс Брейтуэйт Брей, старший сын владельца семейным предприятием «Sublime Butter», расположенного в английском городке Ричмонд, что западнее Лондона, производящего нежное, тающее во рту масло, лучшее сливочное масло в мире, не люблю литовцев. Я вам скажу, почему.

Мне было девятнадцать лет, у меня была недурная наружность, и я на будущий год собирался поступать в Оксфордский университет. Но пока я не поступил, отец решил приобщить меня к семейному бизнесу и хотел было начать с фабрики. По правде сказать, фабрика меня интересовала мало. Меня привлекало другое. В самом деле, кто бы на моем месте отказался бы от удовольствия походить по собственному маслозаводу, принимая знаки почтения со стороны собственных рабочих, благодарных рабочих (ведь, я им даю право работать и есть свой хлеб). Но потом отец решил, что бизнес надо расширять, что одного сливочного масла недостаточно, что надо заняться еще и оливковым. Он решил отправить меня в тропики - субтропики, набираться ума - опыта. Тропики, субтропики…Страны огромных деревьев, сказочных цветов, ядовитых змей, пестрых птиц... Увы, теперь они практически недоступны нам, англичанам. Но... еду в почти что тропики. Там нет попугаев, нет удавов, нет тигров и леопардов. Но там много интересного. И интересного не просто «так», а сулящего огромные экономические возможности семейной фирме по производству лучшего в мире масла.

И я отправился в Ливан. Ливан…Вначале все шло как по маслу. Я отплыл из Портсмута на греческом судне. Судно называлось «Анна» и оно было доверху напичкано грузом контрабанды, впрочем, я об этом узнал позже. В порту меня встретила депутация с цветами, музыка играла, и хор пел торжественную кантату. Местный чиновник английского консульства сказал прочувствованную речь, в которой сравнивал меня с оливковым плодом, а семейное предприятие - с корнями могучего дерева.

Я произнес блестящую ответную речь. Затем я отправился осматривать местные оливковые плантации в Аккар - Баино, в одном из районов северного Ливана, недалеко от границы с Сирией, хотя чиновник английского консульства меня отговаривал. Я добирался туда два дня. Добирался сквозь стену деревьев. Не проберешься - хоть топором дорогу прорубай. Клен, белый тополь, граб, карагач - их вершины сплелись в сплошную зеленую крышу, едва пропускающую солнечный свет. Сеть лиан спускается с ветвей вниз, перебрасывается с дерева на дерево. Спутанные пряди, колючки, цепляющиеся за платье, царапающие руки, лицо. Внизу - сплошная заросль кустарников. Тут и колючий боярышник, и держидерево, тут и вечно - зеленые лавровишня, рододендрон. Темно и сыро. Даже в летние жары тут не просыхает грязь. Нет травы, не слышно птиц. Чем не тропический лес? Та же густота, темнота и сырость. Те же полумрак, гробовая тишина. Это - лес, ливанский лес...В - общем, я добрался до места.

Мне сразу понравилось в Аккар - Баино. Тропики - субтропики…Что мне больше всего понравилось? О, на это я смогу вам дать исчерпывающий ответ. Больше всего мне понравились удивительные глаза хозяйки 24 - х гектарной оливковой рощи, а также ее гибкий стан. Это была форменная достопримечательность оливковой плантации. Звали ее Кристина, а фамилия ее была Катилюте. Забавно, правда? Конечно, я захотел с этой достопримечательностью ознакомиться детальней. Стал делать намеки, комплименты, она отвечала мне обворожительной улыбкой и помахиваниями длинных ресниц. После обеда я уже начал предвкушать удовольствие общения с хозяйкой и решил для физической разминки сделать маленький моцион. Я отправился на прогулку по оливковой роще пешком.

И тут меня остановил какой - то детина.

-Алло, Джон или Джеймс, или как там тебя! - окликнул он меня.

Не будучи ему официально представлен, я продолжал свой путь. Однако малый адресовался, очевидно, ко мне, так как он сказал:

-Эй ты, английская обезьяна с пробором! Стой, когда тебе говорят!

Пробор у меня действительно был, и я остановился.

-Скидывай пиджак! - сказал детина. - Скидывай пиджак, я тебя сейчас обучу вежливому обращению.

Бокс - английская забава и я, совершенно не горя желанием, чтобы из моего носа сделали простонародное кушание, поспешил встать в стойку. Я намеревался проучить выскочку. Но детина уже совершенно нелогично поднес к моему носу какой - то черный предмет, оказавшийся при ближайшем исследовании кулаком, а потом я почувствовал, что лондонский экспресс выезжает на полном ходу в мою физиономию.

Когда я очнулся, то убедился, что действительно мой нос несколько напоминает бифштекс, и даже с подливкой. А рядом с детиной стояла обворожительная Кристина Катилюте. И…

Она оказалась не в меру болтлива.

-А, - сказала она, - ты думаешь, что я пришла сюда за тем, чтобы слушать твой гнусавый голос (это мой - то тенор?!), чтобы видеть твои кривые ноги (это мои ноги лучшего танцора Ричмонда и окрестностей?!)? Нет, я пришла, чтобы плюнуть в твое лицо от имени всей литовской диаспоры.

И что бы вы думали? После того, как я узнал о существовании в Северном Ливане литовской диаспоры, она плюнула, с меткостью лучшего стрелка Англии, в самую середину моего носа. Не успел я очнуться от изумления, как среди оливковых деревьев оказалась уже внушительная толпа, которая кричала и улюлюкала по моему адресу, называла меня самыми противоестественными именами вроде «английский поросячий ублюдок» и «лондонская мартышка»!

Я попробовал, уж совершенно по - простому, «втащить» Кристине, но она оказалась неплохой футболисткой. Я отлетел метра на три, по крайней мере, с десятью синяками. А едва я поднялся - детина добавил. От души. Во второй раз за день лондонский экспресс проехал на полном ходу в мое лицо.

Я лежал посреди оливковых деревьев, ощупывал свой сломанный нос, и думал, что хуже Кристины нет ничего на свете, и общение с ней причиняет боль и душе, и телу.

В тот же день я отправился в Бейрут. Местный чиновник из английского консульства участливо объяснил мне, что оливковая плантация, которая поначалу меня восхитила, - принадлежит «Жемайтийос Пиенас», литовской молочной компании. Какого, спрашиваю я, хрена, литовская молочная компания делает в оливковой роще в Ливане? А чиновник мне участливо поясняет: маленькая Литва давно стала мировым лидером по производству масла вообще, и сливочного, и оливкового, вовсе не потому, что у неё для этого были собственные ресурсы. Вовсе нет. Литва использовала природные ресурсы других стран. Одной из таких стран была Россия. Литовцы занимались исключительно скупкой масла, им не принадлежало собственное производство. А ещё всем производителям масла литовские фирмы продавали оборудование для производства масла и предоставляли сервисные услуги по обслуживанию техники. Двигаясь по мере строительства Сибирской железной дороги на восток России, литовцы создавали свои представительства по скупке масла, вывезя которое за пределы России, они уже продавали как своё - литовское. Так Литва пришла в Сибирь. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Литовцы - то взялись доказывать западному потребителю мысль о том, что русские товары «дешевы, но скверны», что сибирские маслоделы подмешивают в масло маргарин, а то и вовсе, что в бочки кладут камни. Русские власти одним росчерком пера изменили закупочную цену, подняли вывозные пошлины для литовских коммерсантов, обложили их огромными штрафами или вовсе позакрывали литовские представительства…От литовцев российские маслозаводчики стали шарахаться, как от чумы. Раз, другой, третий, - и литовцы прикусили язык, - более они ссориться с русскими не желали. Но русские - отходчивые люди. Они взяли и подарили литовцам колонию в Ливане. Ту, что шейх Захир аль - Умар аз - Зейдан и эмир Юсуф аль - Шихаб в 1773 году подарили русской императрице Екатерине. Вот так, просто взяли и просто подарили. Колонию. В тропиках - субтропиках. А русские дареное перепередарили. Русские могут себе такое позволить. А мы, англичане, не можем. Теперь, сливочным маслом в Европе занимаются русские, и немножко, - датчане, а оливковым маслом в Ливане занимаются литовские колонисты. А вы меня спрашиваете, почему я не люблю литовцев?

Русские ушли.

Русские ушли с Квантунского полуострова в марте. Ходили слухи, что они проиграли какую - то войну, проиграли англичанам и теперь вынуждены уйти. Еще говорили, что на Квантун вернутся китайские власти и установится прежний, императорский порядок, о котором за двадцать пять лет русского владычества забыли даже самые ветхие деревенские старики.

В деревне Шухуеудза, лежавшей в стороне от Южно - Манджурской железной дороги и от Квантунского шоссе, ухода русских никто не заметил. Будто и не было их на протяжении двадцати пяти лет, будто не получили в свое время, причем бесплатно, китайские крестьяне племенной скот и сортовые семена; будто не жил в бухте Луизы выписанный из Крыма специалист, который ознакомил туземных солеваров с усовершенствованной технологией соледобычи; будто бы никогда и не было в деревне опиумокурильни, закрытой русскими, и не было никогда в Бухте Десяти Кораблей джонок с контрабандными партиями низкокачественного спирта, который русские безжалостно уничтожали; будто и фельдшерский пункт существовал в деревне испокон веку, а не был построен в 1906 - м году русской администрацией. Не было русских. Будто бы. Остались магазин, чайная лавка, а русских не осталось. Ушли.

Прошла весна, лето прошло, пришла осень, наступил октябрь. Деревня Шухуеудза продолжала жить. Жители деревни спокон веку считали, что белая дыня, взращиваемая в долине, подарена им небом. Каждое утро солнце появлялось на небе и освещало деревню. Оно заставляло поблескивать влагой гаоляновые плантации. Оно заливало лучами всю долину и деревню, скопление соломенных крыш, каменных заборов и крошечных огородиков, на которых росли белые дыни.

Только изредка работавшие на дальних полях видели вдали, на Квантунском шоссе, маленькие автомобили, которые неслись к Порт - Артуру и обратно, в облаках пыли, со скоростью не меньше шестидесяти миль, давили куриц, собак и детей.

-И куда люди вечно спешат? - недоуменно вопрошали крестьяне на полях, вглядываясь в клубы пыли на Квантунском шоссе. - Что же в этом хорошего?

-Спешат те, у кого дела не в порядке. - отвечал на это староста деревни Ли, считавшийся наиболее хитрым из всех местных, и озабоченно качал головой.

В самую пору молотьбы, когда все жители деревни Шухуеудза трудились на своих дворах, на дороге, ведущей к Квантунскому шоссе заклубилась пыль. Деревенские мальчишки прибежали в деревню с верхних полей с криком: «Едут из города, едут из Артура!». И в самом деле, с шоссе на деревенскую дорогу сворачивали машины. Их было много. Впереди колонны тяжело, медленно, словно бы нехотя полз трактор. За ним двигались четыре грузовика, наполненные людьми. Позади ехали две легковые машины, а за ними еще грузовики, грузовики, грузовики…

-Не к добру это. - сказал староста Ли и озабоченно полез в карман за папиросами, - когда жил в Порт - Артуре, пристрастился к русским папиросам «Кинь грусть», их только курил, но теперь курил очень редко, одну - две в день, потому что в деревенском магазине папиросы эти более не продавались, а сделанных запасов осталось совсем мало. - К нам едет не меньше сотни человек. Соберите лепешек, меда, сварите с десяток кур. Всем надеть галстуки и косоворотки. Мы пойдем гостям навстречу.

Староста Ли возглавил торжественную процессию. Он шел впереди. За ним степенно выступали старики в парадных одеждах, в бамбуковых и соломенных шляпах, за ними толпой следовали деревенские - одетые по русскому обычаю, в русские косоворотки, пиджаки, ситцевые сарафаны. Некоторые женщины были в белых халатах, в штанах, в шляпках, которые держались на их макушках каким - то чудом, лентами, завязанными под подбородками.

Перед старостой Ли, взвизгнув тормозами, обогнав трактор, остановился первый автомобиль. Ли прокричал приветствие на китайском, и, на всякий случай, повторил его на русском. С машины посыпались люди в полицейских матерчатых шлемах. Они живо навели на деревенский люд карабины.

К скопищу людей продвинулся легковой автомобиль. Он остановился, едва не наехав передними колесами на ноги старосты Ли.

-Осторожнее. - растерянно пробормотал староста Ли и закурил папиросу.

В машине сидело несколько белолицых офицеров, самый пожилой из них, с морщинистым лицом, в очках, посмотрел на старосту через стекла и равнодушно зевнул.

-Кто староста? - спросил пожилой офицер.

Спросил по - русски, но с сильным акцентом.

-Я. - староста Ли сделал осторожный шажок к машине.

-Брось свою папиросу, сними свою шляпу. - резко сказал пожилой офицер. - Ты имеешь честь разговаривать с офицером его королевского величества.

-Осмелюсь уточнить, какого именно королевского величества? - позволил себе улыбнуться староста Ли и немедленно получил звонкую оплеуху от стоявшего поблизости человека в полицейском матерчатом шлеме.

-Перед тобой, свинья ты деревенская, майор Морроу, офицер британских вооруженных сил. - прошипел человек в полицейском матерчатом шлеме и отвесил старосте вторую оплеуху. - Он лично соизволил приехать в вашу дыру, чтобы осмотреть местность.

Майор Морроу и в самом деле не терял времени даром. Он вытащил откуда - то бинокль и направил его на вершины близлежащих гор, на поля, на заросли гаоляна вдали.

-Осмелюсь заметить, - сказал староста Ли, потирая место, которое выдержало две звонкие оплеухи и одновременно снимая шляпу. - Откуда на Квантуне взялись офицеры британских вооруженных сил? Это - китайская земля.

-Дурень! Теперь Квантун принадлежит Англии.

Майор Морроу широко улыбнулся и что - то спросил.

-Господин майор спрашивает тебя, свинья паршивая, как зовут? - скрипучим голосом сказал человек в полицейском матерчатом шлеме.

-Кого зовут? Его или меня?

-Тебя, идиот деревенский, тебя!

-Я - староста Ли.

-Выплюнешь ты наконец папиросу, ничтожная тварь?!

Староста Ли сплюнул папиросу на землю, прямо под свои ноги.

-Господин майор говорит, что скоро здесь не будет гаоляна.

-Что же здесь будет? - озадаченно спросил староста Ли. - Осмелюсь милостиво просить ответить на мой глупый вопрос…Не собираются ли англичане посадить здесь чумизу?

-Нет. - ответил майор Морроу, не отрывая бинокля от глаз.

-Вторично прошу снизойти ответом…не собирается ли уважаемое английское правительство поселить здесь колонистов?

-Нет.

Староста Ли вздохнул и обратился к Морроу в третий раз:

-Моя необразованность заставляет беспокоить почтенную особу в третий раз…не собирается ли уважаемое английское правительство…

-Здесь будет аэродром. - коротко сказал господин Морроу, опуская бинокль и поворачиваясь спиной к старосте.

-Что? - староста Ли вытаращил глаза от недоумения и глубокой скорби.

-Господин майор говорит, что здесь будет аэродром британских королевских военно - воздушных сил.

-Откуда же он здесь возьмется?

-Вы его построите.

В тот же день жители деревни Шухуеудза наблюдали удивительное зрелище: тяжелый трактор грузно двигался по гаоляну, тщательно его вытаптывая. Вооруженные люди в матерчатых полицейских шлемах бегали по деревне, вылавливали кур, вытаскивали из домов кувшины с водкой. Крестьян согнали на площадь к чайной лавке, окружили. По одному и по два их стали отводить в помещение лавки, там им читали монотонным голосом бумагу, в которой они навечно присягают английскому монарху. А заодно, что навечно отказываются от своей земли, на которой будет расположен военный аэродром; что подтверждают, что эта земля им не принадлежит, и клянутся, что не имели никакой связи с китайским правительством и русской администрацией. Затем заставляли погружать большой палец в черную тушь и прикладывать его к этой бумаге.

Старосте Ли бумагу не зачитывали. Ему надели наручники, посадили в грузовик под охраной четырех дюжих молодцов. И увезли. Китайский гаолян отступил перед английскими королевскими военно - воздушными силами. На месте гаоляновых плантаций образовалось огромное поле, на котором день и ночь ревели моторы синих крылатых чудовищ. Английские солдаты в защитного цвета форме и пробковых тропических шлемах день и ночь сновали между ангаров, оглашая воздух своей быстрой речью. А в деревне, лишившейся гаоляновых плантаций и дынных огородиков, наступила пора голода и нищеты. Впервые за последние двадцать пять лет и почти сразу вслед за тем, как русские ушли.

Семь дней в Марокко.

В понедельник Гансу, едва сошедшему в Агадир с борта парохода «Кайзер Вильгельм» сообщили, что он назначен волонтером в 3 - й стрелковый туземный батальон. В батальон аскари. Немцев в батальоне было примерно треть состава, и все они были набраны черт знает откуда. Аскари же были из числа местных, марокканцев. Формальности тянулись недолго, Ганс присоединился к батальону в казарме, и по прошествии двух дней спешного обучения его с батальоном отправили в Альму.

Выступили ночью, в четверг. Агадир быстро остался позади. Но потом…Потом пот заструился по телу, ремни оттягивали онемевшие плечи. За воротником мундира жара обжигала, как расплавленный свинец, молодые стрелки падали от усталости и ничего уже не соображали. Моментами Гансу казалось, что он дошел до последней границы человеческих сил и малодушно ждал смерти от обезвоживания, изнеможения и солнечного удара. А ведь прошли - то всего - ничего! Всего несколько километров, всего несколько часов он тащился под жестоким солнцем! Солдаты - немцы шли, опустив головы, согнувшись под тяжестью снаряжения и винтовки, с трудом волоча подбитые гвоздями подошвы по горячей дороге. Аскари шагали свободнее, их совершенно не утомляла развевающаяся скатертью дорожная пыль. А пыли было много. Пыль неотвязно следовала за батальоном, точно подгоняемая медленными и неумолимыми толчками. Пыль. Ни малейшего ветерка, ни малейшего дуновения. Сквозь полуопущенные ресницы Ганс видел, как стелились серые, точно прожженные дали, усыпанные валунами. Нитка бесконечной, прямой, как стрела, дороги от горизонта к горизонту пересекала равнину. Потом Ганс увидел горы Атласа и начался бесконечный серпантин горной дороги. Древний горный хребет оказался и похожим и непохожим на горы, что Ганс видел ранее.

К вечеру батальон подошел к Альме - маленькому, чахлому пограничному уэду у подножия Атласских гор. Здесь заканчивалась германская зона и начиналась французская. Весенний сезон дождей уже закончился, дождевые тучи давно перевалили через Атлас и пролились влагой на южных склонах. Теперь остались только лужи. Между камнями, слабо защищенными тенью чахлых кустов, несколько луж ждали, пока их не осушат окончательно продовольственные караваны. На обожженной солнцем поляне с лужами отпечатались бесчисленные круглые следы верблюжьих копыт.

-Колонна! Стой!

Стрелки - аскари бросились к лужам, чтобы зачерпнуть немного стоячей воды. На донышках их фляг осаждался толстый слой помета и грязи. Стрелки - немцы не двинулись с места. В их флягах было достаточно воды и они могли позволить себе спокойно пить, спокойно, сквозь зубы выцеживать глоток воды, плескать в ладонь и на лицо, чувствовать свежие капли на коже! Это было счастье. Их немецкое счастье. Бремя белого человека. Переходов больше не предполагалось. Приучаться к войне такому молодому стрелку, как Ганс, придется здесь, в Альме. Отсюда батальон раскидают по укрепленным постам и фортециям на границе, ночью он будет спать урывками, на голых камнях, закусывать, чем бог послал, и поглядывать на грубых вояк с жестокими лицами, испещренными морщинами.

В пятницу утром Ганс очутился на маленьком посту на высоте какой - то вершины к северу от Альмы. Где? Неважно. Ганс остался бы на посту неделю, месяц, год. Тут можно, по крайней мере, спать и есть; имелся источник, который давал для поста дает свежую воду. Ганс отметил про себя, что полюбил этот маленький затерянный пост, окруженный опасностью со всех сторон за считанные минуты.

Весь пятничный день угрюмые часы тянулись медленно. За холмами, густо уставленными проволочными заграждениями, развертывалось нечто вроде лунного пейзажа - признаки работы артиллерии. Вокруг поста - шум перестрелки или отдаленной канонады. Офицер, фельдфебель, да десятка три солдат, большей частью марокканцев, составляли весь гарнизон. Лейтенант - славный малый. Его фамилия - Огински; его «старики» - бауэры в Баварии. Здесь он с прошлого года, с первых дней Агадирского кризиса, когда французы, с трудом, но договорились с немцами и уступили часть Марокко. Он был дважды ранен, потом подхватил болезнь печени, потом снова болел, но уже лихорадкой, таскался по походным госпиталям, задыхался в душной атмосфере палаток, но всякий раз «забывал об этом» и возвращался в строй.

-Ты ничего не видал еще, щенок. - это были первые слова, которые Ганс услыхал от славного малого, лейтенанта Огински. - Тебя бы сюда год назад. В голове бы шумело, а в ушах стоял бы хрип умирающих. Год назад, без конца прибывавшие раненые приводили в отчаяние изнемогавший от работы медицинский персонал, врачи сходили с ума. Я бы хорошо выдрессировал такого молокососа, как ты. Мне отрекомендовали тебя, как порядочного негодяя, но не бойся ничего: я, знаешь ли, справедлив: старайся, и уж я тебя отмечу…

Гансу было плевать на то, что было здесь год назад. Его интересовало только то, что касалось борьбы с повстанцами. В нем шевелилось какое - то любопытство. Он со вниманием прислушивался к рассказам своих сослуживцев на посту:

-Их тут больше ста тысяч, их вождь повсюду. Говорю вам, пули его не берут, пуля не может его задеть. Да что пуля? Пушка его не берет! В течение нескольких часов стреляли из пушек; уши могли лопнуть от грохота орудий. Тьма снарядов сыпалась. Все, казалось, разлетелось вдребезги. И что же? Ничего. Тут, конечно, стало потише. Так, постреливают иногда, ищут зазевавшихся. Повстанцы большей частью ушли вглубь французской зоны. Там они объединились и образовали ядро повстанческой армии. А здесь осталось тысяч восемь, не больше…

В субботу гарнизону поста было приказано прикрыть колонну, возвращавшуюся в Агадир. Колонне предстояло пройти по узкому ущелью, гуськом. В воскресенье, из Агадира, в Альму, по равнине, расстилавшейся до горизонта, шел, гусеницей извивался интендантский обоз.

Ганс вылез из окопа на бруствер и смотрел на медленно движущуюся гусеницу интендантского обоза. В этот момент ударил выстрел. Ганс упал, пораженный в самую грудь. Он откинулся назад, поток крови хлынул из его рта. Смерть пришла в воскресенье, от пули диких защитников Атласских скал…

И корабль приплыл…

…Бухнул дозорный колокол, возвещая о приходе очередного корабля, прозвонил на все карантинное предместье. Море у Карантинной бухты было полно лодок, фелюг, рыбачьих шаланд с разноцветными парусами: рыжими, красными, зелеными, пурпурными и почти черными. Бросились они врассыпную от серого, с кроваво - ржавыми подтеками на бортах парохода.

По заведенному обычаю, любой корабль, приходивший в Авлиту, сначала должен был вставать на рейде в Карантинной бухте, и только погодя, после дотошных таможенных и санитарных досмотров, проверки коносаментов, ему разрешалось следовать к причалам Авлиты, вглубь Северной бухты. Таков был закон, придуманный и воплощаемый в жизнь генуэзцами, владевшими последней колонией на благословенном крымском, давно уже русском, побережье. А уж в отношении судов, законтрактованных Канцелярией опекунств иностранных, и усердно перевозивших из палестинской Хайфы репатриантов, действовал он неумолимо.

С борта парохода открывались прекрасные виды. Кое - кто из пассажиров принялся охать и ахать, глядя на берег, похожий на царство божье. Кругом росли пальмовые леса, под пальмами струились реки в мраморных берегах, в виноградниках летали попугаи, завезенные прихотью русского царя Константина, апельсиновые сады умопомрачительно пахли. И что самое интересное - с борта парохода на берегу многие могли запросто рассмотреть своих знакомых, полузнакомых, родственников знакомых, - всех тех, кто отбыл в свое время в лучший мир.

К вечеру прибывших на пароходе стали свозить на берег, в карантин. У карантинных ворот сновали матросы, рыбаки, картежники, нищие, комедианты, зеленщики, продавцы семечек, татары с уздечками и осликами. Караул - казаки с длинными пиками, в татарских штофных бешметах, шароварах, в молодецки искривленных шапках посмеивались и лениво вздорили с торговцами и матросами, затеявшими спор:

-И вы противу нашего государя не стойте!

-А кто матросское жалованье съедает? Кто не разрешает торговать в порту?

-Станете голосить и недовольство являть, роптать - бить станем. Головы посносим. С раската кинем. На то вам наша сказка!

Матросы и торговцы умолкали, задумчиво отходили прочь, иные пытливо и с опаской косились на казаков и с усмешечками - на вновь прибывших репатриантов. У прибывших, слышавших эту вялую перебранку, настроения поубавилось заметно. Авлита - колония Генуи, а службу карантинную тут отчего - то несли русские казаки. Нет, оно, конечно, понятно: порто - франко, почти Италия, открытый город, первоклассная черноморская торговля, смешение рас, народов и языков, но…Некоторые репатрианты, их тех, кто не особенно напористы, еще не войдя в карантинные ворота, приуныли. Стоило, в самом деле, покидать Палестину, если и здесь, в Крыму, жизнь уже внезапно подозрительно показалась не сахар? И там и тут - скалы, камни, горы и лысое плато. И ту и ту землю кто - то умудрился назвать когда - то землей, текущей молоком и медом. И там и тут - апельсиновые сады, виноградники и пальмы, и там и тут попугаи - гнусная птица, особенно на свободе; кричит как резаная и сумасшедшая, и норовит нагадить прямо на голову. Было, конечно, и исключение - Крым, в отличие от Палестины, никто не разыскивал целых сорок лет (ей - богу, не стоило так уж и стараться), но это и не так бросалось в глаза, как бросались в глаза русские казаки в татарских бешметах у Карантина в Генуэзской колонии.

Когда же стали по двое - трое запускать репатриантов внутрь карантинного двора, люди и вовсе заволновались, заговорили разом, надрывно: слишком уж часто бывало в истории, что народ богоизбранный входил в ворота, из которых выхода не было. Казаки караульные вмиг подобрались, зыркали страшно, но при этом почему - то улыбались. Народ, особенно женщины с детьми, заголосили пуще прежнего. Иные, пороняв баулы и фибровые чемоданчики с пожитками, снопами повалились на пыльную землю.

Самый опытный из репатриантов, старый Мендель, смуглый, с гривой кольчатых черных волос, человечек, посматривал на происходящее со спокойствием горного орла. Желая успокоить репатриантов, он с усмешечкой заговорил, спокойно, величаво:

-Что ви так боитесь, добрые люди? Уверяю, за этими воротами ничего плохого в вашей жизни уже не будет. Райских кущ не предвидится тоже, но я вас уверяю - никто внакладе не останется. Да вы и сами все прекрасно видели, - половина нашей Хайфы выстроилась на берегу!

-Почем ты знаешь? - грубо отзывались репатрианты.

-Я таки знаю, ибо прихожу к этим воротам уже в четвертый раз.

-А, так ты из подзывал? Из вызывал? Из тех, кто за каждую нашу голову имеет свой процент за то, что сговорил ехать в варварскую Россию? - загорланили репатрианты.

-Нет. - качал головой старый Мендель. - Просто я, хотя и старый, но немного глупый ваш соплеменник. Три раза приезжал я в Россию и все три раза прогорал. В первый раз я приехал сюда и стал директором в подмосковных вотчинах графа Ягужинского, служил у него четыре месяца, скопил тысячу рублей и захотел разводить шелковицу и основать фабрику. Прогорел. В буквальном смысле. Шелковица пропала, фабрика сгорела. Во второй раз я приехал к Федору Александровичу Еропкину, чудеснейшему, добрейшему человеку, и затеял ставить чулочное дело. Приехал я с ведома и при участии русских дипломатов. От моего деда, названного Теодором в честь Герцля, оставалось еще весьма приличного, по русским меркам, состояния. Но я опять прогорел. Мои планы основать чулочную фабрику оказались несогласными с планами Канцелярии опекунств иностранных. Уж чего только не происходило в российской истории, а и поныне многие в России смотрят на устройство мануфактур на западный манер с большим пессимизмом. Федор Александрович, добрейшей души человек, бил меня посохом, несколько раз бил, причем тяжело, и даже велел сшить для меня цветное одеяние, дабы выделить из толпы прочих. И опять бил. А после дал двадцать рублей, чтобы духу моего не было в России. В третий раз назвался я землепашцем и вызвался ехать в Саратов, но на Волгу не поехал. Наши хлебопашцы, скажу я вам, оказав наималейшего труда и хорошего знания в земледелии, розданные русской казной деньги промотав, требовали только новые ссуды и объясняли убыточность ссылками на засухи, дожди и неурожаи. К хлебопашеству мы неспособны, увы.

-Ишь ты, хлебопашец хренов, тяжелее ложки в руках ничего не держал за всю жизнь! Где уж тебе, с мотыгой - то в поле кланяться! - крикнул кто - то из прибывших репатриантов.

-Я как эту желтую морщинистую ногу увидел, сразу - то и сообразил: торгаш он, в шинке монеты звонкие считал всю жизнь! - закричал другой.

-Пожил я в Авлите, пожил я в Харькове. - вздохнул на это старый Мендель. - Осел я в Москве. Эх, скажу я вам, Москва - это город - погибель для нас, колонистов.

-Ага! - радостно закричали репатрианты и тотчас снова заголосили женщины и детишки.

-Да. Погибель. Ибо большая часть нашего брата - репатрианта предпочитает столичную жизнь испытаниям в сельских колониях. Москва - удобный город, чтобы не искушать далее судьбу. Хотя, скажу я вам, кто выбирает столицу России, от налогов, повинностей и податей освобождается только на пять лет. А кто выбирает провинцию, как иные колонисты в Поволжье, - на все тридцать.

-И что же? Ты, старик, решил в четвертый раз испытать судьбу?

-Эх, друзья мои, велика и обширна мудрость нашего закона, ни обойти, ни перепрыгнуть. - ответил старый Мендель. - Но избранные головы избранного народа не одну тысячу лет корпели над Учением и открыли множество потайных ходов, скрытых дверей и укромных перелазов. Пользоваться ими нам не советуют, но в аховом положении, именно в таком, как у нас сейчас, эти дверцы и перелазы иногда помогают спастись.

-Кем же теперь назовешься? Шляпником? Гувернером? Воспитателем в Академии Художеств?

-Нет, теперь я приехал жениться.

-Ах, старый дурень! Кто на тебя позарился?

-Нашлась - таки! Хоть и стар я, и дурень, но все же кое в чем преуспел. Преуспел, преуспел. Не каждому удается так много сделать в короткой земной жизни. Я и Тору изрядно поучил, и трех детей поднял, двух мальчиков и девочку, и выдал девочку замуж, а мальчиков женил, причем очень удачно, и дождался внуков, и при всех этих солидных хлопотах капиталом немалым поворочал, успел. Теперь я покоя хочу. А где покой? В России! Не рай, но покой, где с небес спускается только добро…Уж, поверьте мне, люди, я не кривлю душой и говорю вам сейчас чистую правду, ведь дело обстоит именно так.

-Кончай пропаганду, старик! - выкрикнул кто - то из толпы репатриантов, по голосу, видать, шибко молодой и запьянцовский. - В палестинах наших и похлеще в уши лили! Про бабу свою давай!

-Кому баба, а мне она - самая распрекрасная женщина на свете. - покачал головой старый Мендель. - Фая, разбитная продавщица из бакалейной лавки…Сама она из Генуи, но в детстве приехала с родителями в Авлиту, они у нее по каким - то делам генуэзским служили, заведовали чем - то. Тут она и осталась. Живет здесь, в Авлите, в Корабельной слободке. Я с ней в прошлый свой приезд сошелся. Каждый день приносила из лавки всякие вкусности и угощала меня конфетами и сливовым джемом. Теперь Фая для меня главный авторитет во всех областях жизни, моя путеводная звезда и свеча, освещающая сумрак ночи. Я не стал мудрецом, не стал врачом, философом и знатоком судеб человеческих, а с Фаей мне ответы находились, причем весьма полезные. А как она готовит отбивные и студни! Варит свиные ноги двенадцать часов, потом добавляет к ним куриные и луковую шелуху для цвета, и…

-Oh, bastarzi mici!* - вдруг заорал караульный казак, но заорал отчего - то по - румынски, непонятно почему полагая, что репатрианты из Палестины должны понимать именно румынский язык, и ухватисто добавил, но уже по - украински. - Ось я вам ноги повисмикую! А ну, вали за ворота!

Репатрианты вздрогнули, а караульный, ухмыльнувшись, внезапно преобразился. Щелкнул стоптанными каблуками, учтиво склонил голову и торжественно отсалютовал опешившим репатриантам длинной пикой:

-Să începem!**

=====================================

-Oh, bastarzi mici!* - Ах вы, мелкие сволочи! (румын.)

-Să începem!** - Начнем! (румын.).

«Академик».

Накануне в порт Сагалло, в Новую Москву, выстроенную на берегах Таджурского залива, близ заброшенного египетского форта, прибыло два грузовых судна с грузом техники на борту. Одно итальянское, «Амфитрида», второе - «Чихачёв», из Новороссийска. Оба судна доставили, в качестве гуманитарной помощи, большегрузные автомобили «Фиаты» и ростовские «Аксаи».

Кроме тяжелых автомашин, на пароходе доставили два новеньких, с завода, танка. Сопровождал их инженер - ротмистр Лемке, только - только окончивший Военную академию. Получив назначение на испытательный бронетанковый полигон в Сальских степях, ротмистр даже не успел приступить к самостоятельной работе в качестве инженера - испытателя: направили внезапно и без всякой подготовки в Русское Джибути, испытывать технику, выпускаемую для африканских союзников.

Танки сгрузили в порту, инженер - ротмистра поручили заботам фельдфебеля Косушкина. Это был мужчина лет сорока, крупной комплекции, чисто славянской внешности, с зычным командным голосом. Он был сверхсрочником со стажем и широкие золотистые нашивки на своих черных с красной окантовкой погонах носил с большим достоинством. Косушкин «кантовал» в Сагалло второй год, копил «денюжку» на деревенский домик и хозяйство под Зарайском, до этого долго служил техником - испытателем. На испытательном бронетанковом полигоне он немало побыл в свое время простым механиком - водителем. Какие только машины не испытывал за время службы фельдфебель Косушкин! Некоторые из них теперь можно было увидеть исключительно в музеях. Он посидел за рычагами управления практически всех европейских танков, многих американских и погонял на совсем уж экзотических бразильских и японских «коробочках».

В Сагалло, в Новую Москву, фельдфебель Косушкин напросился сам. Очень хотел увидеть, что такое «пятьдесят вёрст по берегу и сто вглубь - русская земля» в Африке. В последние годы ему часто снилась Абиссиния с её разнообразной природой: бескрайняя, уходящая к горизонту всхолмленная саванна с отдельно стоящими зонтичными акациями; глубокие долины, поросшие кустарником, древовидным вереском, пальмами, канделяброобразными молочаями и выше человеческого роста слоновой травой; постоянный гомон бесчисленных птиц, от самых маленьких, в несколько вершков, до огромных размеров грифов и марабу; горы, затянутые предрассветной сиреневой дымкой, с глубокими каньонами и бурлящими в них потоками воды; тихие прозрачные озёра со стаями разнообразных водоплавающих птиц всех цветов и оттенков. Ему снились удивительно красивые люди со смуглыми лицами, оливковыми грустными глазами и необыкновенно прямым станом, и улыбающиеся женщины с самыми невероятными причёсками и украшениями. Еще он страсть как хотел попробовать вкус настоящего кофе. Косушкин где - то читал, что кофе сорта «Арабика» неправильное, и он должен называться кофе «Абиссиния» - по месту происхождения. Во всём мире название сорта «Арабика» закрепилось из - за того, что впервые его привезли в Европу арабские торговцы. Абиссинские учёные - историки тщательно изучили мировое распространение кофе и пришли к выводу, что после арабских стран этот напиток стал очень популярным в Индии, на Цейлоне, Яве, в Суринаме, Бразилии, Филиппинах, в Мексике, а затем вернулся обратно в Африку, в Кению и Танзанию.

Инженер - ротмистра фельдфебель Косушкин встретил угрюмо и весь вечер, мрачно вздыхая жаловался сослуживцам, техникам - контролерам, таким же сверхсрочникам, как и он сам: молодой, только из академии, навязали, мол, немца - перца…Сослуживцы сочувственно кивали: знаем, знаем этих - то академиков, учишь, учишь их испытательному делу, а потом эти высокоблагородия приказывают делать так, а не эдак, не рассуждать и есть глазами начальство…

На базе ротмистра уже ждал торжественный праздничный обед. Стол был завален разнообразными фруктами. Здесь лежали связки маленьких, но очень сладких абиссинских бананов, большие красно - зелёные плоды манго, папайи, янтарного цвета грейпфруты. Подали целиком запеченную в банановых листьях рыбу теляпию, обильно политую лимонным соком. Следующим блюдом был молодой жареный ягнёнок, залитый соусом из арахиса, барбариса, острого перца с добавлением каких - то очень пахучих трав. Гвоздь программы - кусочки змеи, жаренной на углях! Это экзотическое блюдо по вкусу напоминало копчёного угря. Пиво. Мутное, но на вкус приятное. К пиву, в качестве закуски, подали тарелочки с жареной, хрустящей на зубах саранчой. Если не быть особо мнительным, то это нормальная закуска. И, разумеется, подана была русская водка.

Ротмистр ушел спать рано. Тяжёлая дорога, обильная трапеза и новые впечатления постепенно сморили его. Ему выделили одноместный домик – тукуль, с мебелью, состоящей из кровати с сеткой, похожей на крупноячеистую рыбацкую сеть.

Когда на другой день фельдфебель Косушкин в своей обычной форме испытателя, в шлемофоне и щегольских обрезанных сапожках, прибыл в порт, инженер - ротмистр уже стоял у машин. Он встретил опоздавшего Косушкина довольно сухо:

-Танки следовало отогнать в парк еще вчера.

-Так точно.

-Между прочим, в будущем являйтесь на машину вовремя. - заметил ротмистр Лемке, бегло взглянув на часы.

-Так точно.

-Слушайте - ка, фельдфебель, я ночью проснулся от сильного шуршания на соломенной крыше моего тукуля, словно кто - то ходил по ней. - сказал вдруг инженер - ротмистр. - Это продолжалось до самого рассвета, а затем всё стихло. Думал, что сверху спустится змея и укусит меня или же задушит меня в своих объятьях какой - нибудь местный питон.

-Это не змея. Это - варан, небось охотился на мошек и комаров, спящих в соломе. - пояснил фельдфебель Косушкин. - Варан, поселившийся на крыше тукуля, приносит счастье, так же как у нас аисты, поселившиеся на крыше дома.

…После плотного завтрака, отварной козлятины с гарниром из батата, выпив ароматный кофе, фельдфебель сел за рычаги. За рычаги второй машины сел сам инженер - ротмистр Лемке. По обеим сторонам асфальтированного шоссе под громким названием «Ашиновское», ведущего из порта в Сагалло, передвигалось несметное количество ослов, нагруженных хворостом, сопровождаемых погонщиками с длинными палками. Их гортанные крики то и дело оглашали местность. Хворост необходим абиссинцам для приготовления пищи в своих жилищах. Давно уже не было в Сагалло небольших лачуг, сооружённых из подсобных материалов, теперь тянулись вдоль всей дороги до самого города добротные одноэтажные, редко двухэтажные европейского стиля, каменные дома, небольшие виллы, огороженные забором, с ухоженными палисадниками вокруг домов, увитых необыкновенно красивой цветущей, но колючей лианой под названием бугенвиллия. Палитра соцветий этого вьющегося растения состояла из самых разнообразных оттенков, от тёмно - фиолетового и ярко - красного до нежно - розового и молочно - белого. Все эти дома то опускались вниз, то поднимались вверх, вслед за холмами и горами, окружающими весь город.

Машины проскочили центральную площадь Сагалло, названную в честь Егора Петровича Ковалевского - известного путешественника, дипломата, писателя и исследователя. Площадь окружали многоэтажные здания европейского типа с множеством расположенных в них различных учреждений, офисов и фирм, церкви - русские православные и абиссинские христианские, а также бывшей римско - католической, ныне - Российской Кафолической Церкви, где формально все еще сохранялась духовная юрисдикция Ватикана, и посему ответственность за полный разрыв со Святым престолом не ложилась на российское правительство. Чуть в отдалении возвышалось солидное здание управы, круглое здание банка и гостиница «Ашиновская». Многочисленные торговые лавки и магазинчики с большими красочно оформленными витринами занимали значительное место и тянулись далее, расходясь по дугообразным улицам.

Постепенно дорога сузилась и превратилась в обычную грунтовку с довольно крупными камнями. Натужно рычал двигатель, и танки медленно двигались вперед. Слева возвышались каменные стены, покрытые густым кустарником, справа - овраг. За оврагом расстилался сплошной зелёный ковёр из буйной растительности, покрывающей всё окружающее пространство. Кое - где этот ковёр был пронизан отдельно стоящими огромными деревьями. После долгого непрерывного подпрыгивания на камнях машины, наконец, добрались до военной базы и остановились.

В техпарке фельдфебель Косушкин взялся «учить» ротмистра, чтобы «академик» особенно не зарывался. Одергивать молодого хлыща Косушкин решил старым и проверенным способом, к которому любили прибегать старые профессионалы. Едва поставив танк под брезентовый навес, фельдфебель открыл моторную перегородку и начал сосредоточенно копаться возле топливного фильтра грубой очистки.

-Ваше высокобродь, не посчитайте за труд, - с особенной вежливостью о отчетливостью проговорил фельдфебель Косушкин. - Подайте, пожалуйста, ключик к накидной гайке фильтра…

Инженер - ротмистр Лемке смутился. Косушкин отметил это с особым удовлетворением, но виду, однако, не подал.

-В ящичке с инструментами, такой горбатенький, прямо сверху лежит…

Инженер - ротмистр торопливо подал требуемый ключ, Косушкин, не сдержавшись, многозначительно крякнул: вот так - то, не знает, какой ключ нужен к фильтру, а еще Академию окончил…И ушел обедать.

На другой день фельдфебель Косушкин явился в парк раньше инженера. С привычной добросовестностью старого служаки он замерил количество топлива и масла в баках, снял показания спидометра, завел машину, записал температурный режим прогрева двигателя. К приходу Лемке машина была полностью готова.

Инженер - ротмистр поставил задачу испытаний:

-На данных машинах наблюдались случаи поломки коленчатого вала двигателя. Причем, поломки исключительно на машинах, предназначенных для Африки, в частности, для Абиссинии. Идут рекламации. Излом коленчатого вала происходит, как правило, по сечению между шестой латунной и задней коренной шейками. Наша с вами задача заключается в том, чтобы выявить причину поломки.

-Выявим. - неохотно пробасил Косушкин. - не в первый раз, как говорится…Только вот, вопрос: на наших, на русских полигонах, причину эту установить нельзя, что ли? За море гоняли две пары валенок покупать?

-Не рассуждать! - взвизгнул Лемке. - Задача испытаний ясна?

-Так точно.

Инженер - ротмистр принес ящичек, с большими предосторожностями достал блестящий прибор и установил его сверху на коробку передач.

-Что это еще за игрушка такая? - скорее из вежливости, чем из любопытства, поинтересовался Косушкин - за службу свою немало он видел - перевидел приборов, похожих на игрушки, и прекрасно знал, что это - виброграф.

-Это виброграф…Служит для записи колебаний… - пояснил инженер - ротмистр, усмехаясь «неграмотности» техника - испытателя. - Сейчас разъединим гусеницу, заведем двигатель. Пусть поработает на месте с включенной передачей.

-А - а, снимем виброграмму? - блеснул знаниями фельдфебель.

Инженер - ротмистр был изумлен, но ничего не сказал. А его, Косушкина, дело простое, приказы исполнять. Пущай ротмистр делает на машине все, что ему вздумается. На то он и инженер. С него и спрос…

Гусеницы были разъединены, двигатель Косушкин завел, передачу включил и ушел курить, глянув мельком, как ведущие зубчатки с визгом завращались в воздухе…

Покурив, фельдфебель вернулся к машине. Лемке склонился над вибрографом, рассматривал на узенькой ленте едва заметные красные рубчики, похожие на лезвия миниатюрной пилы.

-Ну, что скажете, фельдфебель? - Лемке сунул Косушкину под нос ленту с показаниями прибора и внимательно посмотрел на старого техника - испытателя. - Что вообще могло бы быть причинами поломки коленчатого вала?

-Известно что. - пробасил Косушкин.

-И что?

-Причинами поломки могут являться непрочность вала, недоброкачественность материала, дефекты термообработки.

-Само собой, так может быть… - задумчиво сказал ротмистр и взглянул на фельдфебеля пронзительными, немецкими своими глазами.

-Стоило везти танк в Африку, ваше высокобродь?

-Стоило, фельдфебель, стоило… - вздохнул Лемке. - Штука или закавыка тут такая: лабораторные исследования показывают противоположное…Химический состав стали, микроструктура, твердость соответствуют техническим условиям. Диаметр вала, тоже, конечно, не с потолка взят, а определен путем точных расчетов…Что вы на это скажете?

-Ваше высокобродь, вы, стало быть, говорите, что машины эти - сугубо для африканских местностей предназначены?

-Да.

-А машины, стало быть, строили по известной технологии, у нас. Стало быть, в России, так?

-Так.

-Строили в России, стало быть, как для России, так?

-И что?

-Вот и гляньте сами: есть обстоятельство, что излом вала происходит в большинстве случаев, в одном сечении у задней коренной шейки.

-Ну?

-Дело - то может быть и не в самом вале!

-А в чем?

-На этих машинах, что для Африки, изменено крепление коробки перемены передач. Ежели новое крепление ни к черту, виноват, ваше высокобродь, неудовлетворительно, стало быть, коробка передач в работе вибрирует. Вот и поломка коленчатого вала.

Лемке молчал. Едва только фельдфебель высказал свое предположение, многое стало очевидно и понятно ему, «академику»: ну, конечно, первичный вал коробки соединен через главный фрикцион с коленчатым валом. Если валы не сконцентрированы, и тем, более, если коробка болтается, то конечно…

-Надо погонять машину. - осторожно сказал Лемке. - Там и увидим.

-Ваше высокобродь, все же ясно. - фельдфебель Косушкин смутился, словно его уличили в незнании ключа к гайке фильтра. - Сто верст пройдем, снимем показания вибрографа, ну, еще сто верст пройдем - и еще снимем. Фотографии виброграммы вы сделаете. Зафиксируете приборчиком свои хитроумным возрастание не только амплитуды, но и частоты колебаний…

-Что? Где вы таких словечек понабрались? Вам, что, фельдфебель, знакомо явление резонанса?

-Знакомо, ваше высокобродь. - подтвердил фельдфебель Косушкин и ухмыльнулся. - Мы, виноват, академиев не кончали, но кой - чего знаем, кой - чего могем…У нас в Зарайске дом строили. Как водится, дом со всеми удобствами. Ну, а как построили, все в доме шататься начало. Странная вещь, и на домового, и на барабайку какую, нечистую, не спишешь. В общем, качался дом так, что в четвертом этаже жильцы в смятение приходили, у них в квартирах мебелишка двигалась, посуда билась, полки отрывались, не то, что дети, мужики, вполне себе взрослые, сра…, виноват, в штаны дела…,виноват, пачкались…Комиссию, как водится, собрали, ученую, сплошь вся из академиков составленная. Из Москвы приезжали, все важные, с бородами. В пенсне. И в шляпах…На трех «руссо - балтах» прикатили…смотрели - смотрели, мерили - мерили, копали - копали…И как вы думаете, ваше высокобродь, что оказалось?

-Должно быть, фундамент ни к черту, то есть, плохой…

-Не, ваше высокобродь, с фундаментом все в порядке было. И фундамент, и весь дом образцово построены, по последнему слову строительной техники. А дело было вот в чем: в версте от дома сарайчик был, а в нем помпа для откачки грунтовых вод. Небольшая, такая помпа…Двадцати силов всего и движок - то в ней…Насосик воду качал, а от его работы, извиняюсь, четырехэтажная махина дома колыхалась в разные стороны. Резонанс колебаний наступил, мне это один из ихних ученых, из академиков, с комиссии той, и пояснил…

-Неужели? - с сомнением промямлил Лемке.

-Вот и выходит, что коробка, в данном случае, - тоже насосик… - сказал фельдфебель Косушкин, тем жирно подытоживая всю африканскую испытательную поездку инженер - ротмистра.

…Через два дня оба танка погрузили в трюм парохода и увезли. Уехал из Сагалло и инженер - ротмистр Лемке, так и не успевший насладиться видами Абиссинии. Вечером того же дня, дня отъезда техники и инженера, фельдфебель Косушкин говорил своим приятелям - сослуживцам, техникам - контролерам русской военной базы в Сагалло:

-Вот так - то…Спрашивает меня этот ротмистр: «Вам ясна задача испытаний?», а сам не знает, что такое резонанс колебаний...

-Вот и все они такие, академики! Вечно у них искра в магнето уходит. - поддержали Косушкина приятели - сослуживцы и добавили с ехидцей. - Эх, и ловко вы на этот раз управились, господин фельдфебель! Поработали, что называется за двоих! За четыре дня академика сплавили!

-Но, стало быть, благодарность я ему все ж таки заработал? Разве неправда?

-Правда, правда! Чистая правда!

-Ездят, понимаешь, академики, а сами не знают, чего хотят, чего ездят! Отвлекают только на пустяшные забавы. А тут «денюжку» надо зарабатывать, «денюжку»! Чай, не Россия, Африка, хоть бы и русская, да с валютой!

-Танки следовало отогнать в парк еще вчера.

-Так точно.

-Между прочим, в будущем являйтесь на машину вовремя. - заметил ротмистр Лемке, бегло взглянув на часы.

-Так точно.

Инженер - ротмистр Лемке смутился. Косушкин отметил это с особым удовлетворением, но виду, однако, не подал.

-В ящичке с инструментами, такой горбатенький, прямо сверху лежит…

Инженер - ротмистр поставил задачу испытаний:

-Не рассуждать! - взвизгнул Лемке. - Задача испытаний ясна?

-Так точно.

-А - а, снимем виброграмму? - блеснул знаниями фельдфебель.

-Известно что. - пробасил Косушкин.

-И что?

-Стоило везти танк в Африку, ваше высокобродь?

-Ваше высокобродь, вы, стало быть, говорите, что машины эти - сугубо для африканских местностей предназначены?

-Да.

-А машины, стало быть, строили по известной технологии, у нас. Стало быть, в России, так?

-Так.

-Строили в России, стало быть, как для России, так?

-И что?

-Ну?

-Дело - то может быть и не в самом вале!

-А в чем?

-Надо погонять машину. - осторожно сказал Лемке. - Там и увидим.

-Что? Где вы таких словечек понабрались? Вам, что, фельдфебель, знакомо явление резонанса?

-Должно быть, фундамент ни к черту, то есть, плохой…

-Неужели? - с сомнением промямлил Лемке.

-Но, стало быть, благодарность я ему все ж таки заработал? Разве неправда?

-Правда, правда! Чистая правда!

Радиорепортаж «Радиогазеты РОСТА» с борта крейсера «Коминтерн» 1 мая 1927 года.

«Уважаемые товарищи радиослушатели! Прослушайте радиорепортаж с борта крейсера «Коминтерн», находящегося в порту Танжер. Сразу же после радиорепортажа вы сможете прослушать передачу «100 минут на Днепрострое»…

«Утром 1 мая крейсер «Коминтерн» аккуратно и тихо вошел на рейд Танжера, и отсалютовал. Он салютовал не только красному флагу Риффской республики с серпом и молотом, он салютовал первомайскому празднику трудящихся, салютовал грядущей победе коммунизма во всем мире.

Со стороны моря город блестел на солнце белыми стенами зданий, живописно расположенных амфитеатром по уступам гористого берега. Внизу шумел, полный жизни порт, дымился трубами многочисленных пароходов. Наверху, на широко расчищенном горном уступе, за широкой бетонированной панелью, обрывающейся отвесной каменной стеной, к порту с массивной решеткой и спусковыми лестницами, вытянулся первый ряд пятиэтажных зданий несложной архитектуры. Кое - где темно - зелеными провалами проглядывали пальмами сады и парки. А за ними, за кварталами и улицами, с трамваями, с автомобилями, открытыми ресторанами, с навесами ресторанов, за асфальтовыми дорожками по которым лениво передвигались купцы - арабы, в белых бурнусах и чалмах, арабские женщины, задрапированные до глаз в ткани, прижавшись вплотную к спуску гор, в ущельях и долинах сгрудились трущобы туземцев - арабов. Несмотря на постоянное солнце и победу Риффанской революции, в этих трущобах по - прежнему стоит мрак, сырость и вонь. До недавних пор тут обитала вся нищета, весь рабочий класс Танжера. Существовал он, главным образом, за счет порта, где детский труд конкурировал с трудом взрослых и где зарплата портового рабочего колебалась от 10 - 15 до 22 франков в день - при прожиточном минимуме 25 - 30 франков. Только квалифицированные рабочие и надсмотрщики вырабатывали 30 - 40 франков.

Жилища арабов и по сию пору представляют беспорядочное нагромождение каменных лачуг друг на друга; в тесных клетушках, с давящим потолком и каменным полом, на котором спят, подостлав циновки и истрепанные ковры, ютятся семьи арабов. Скупой свет проникает сюда через узкие оконца, заделанные решетками. Раньше народ проводил большую часть дня в кофейнях, питаясь грошовым напитком и развлекаются игрой в кости. Здесь же они и спали на грязном каменном полу кофейни или в прилегающем чулане, тесно прижавшись друг к другу. На почве нищеты, в арабских кварталах нередки были ссоры и убийства. Так создавались экономические и политические базы для возмущения против насилия и угнетения колонизаторов.

Еще каких - то пару лет назад город Танжер у входа в Гибралтарский пролив и прилегающая к нему территория общей площадью 373 км² и населением 40 тыс. чел., а также примыкающим водным пространством около 7 км² имели «международный статус», фактически представляя собой совместное владение нескольких европейских колониальных держав, которые так и не сумели договориться о принадлежности данной территории. Договориться сумели, однако, о другом. О постройке тоннеля через Гибралтарский пролив. Международный консорциум, сколоченный великими державами, спешил. Не было проекта строительства тоннеля, но в Танжер со всех концов света уже везли законтрактованных рабочих. Среди разношерстной массы, набранной для рытья Гибралтарского тоннеля, были рабочие со всех четырех концов земли - итальянцы, греки, китайцы, негры: крепкие, привычные к тропической жаре люди белой, черной и желтой расы. Люди, предназначенные для постройки тоннеля были, как скот, размещены в старых товарных вагонах, стоявших в предместьях Танжера; в жалких лачугах, и в маленьких низких домишках.

Не в меру упитанные на жирных подачках, католические и протестантские миссионеры наперебой спешили вырвать грешные души арабов, а с ними и барыши, из рук магометанских мулл в лоно католической церкви. В бинокли и лорнеты рассматривали они арабскую нищету, фотографировали и записывали в блок - ноты. Делали это с такой же «научностью», с какой изучают неорганическую природу.

Все изменилось в начале 1925 года. Революционные массы Риффа в труднейшей и упорнейшей борьбе против французских и испанских колонизаторов одержали долгожданную победу. На помощь народу Риффа пришла Советская страна. Хотя серьезных дипломатических или торговых отношений между двумя государствами не существовало, Советский Союз не мог не продемонстрировать солидарность делу риффанских республиканцев. Советские добровольцы, ведомые отважными и опытными командирами, прошедшими горнила империалистической и Гражданской войн, товарищами Блюхером, Уборевичем, Якиром, Котовским, Смирновым, Кицуком, Дубовым, Петровским и другими, переломили ход революционной войны. Приехав туда в самый разгар боев, они отбросили врага на 80 верст. Противник был пассивен. Закипела работа. Агитация, наводнение литературой, газетами, пополнение командным составом, расстрелы ослушников через некоторое время дали возможность смотреть на риффанскую революционную армию как на нечто оформленное организационно и нравственно. Красный революционный флаг гордо взвился над бывшим Испанским Марокко и Танжером - временной столицей Риффанской республики.

Теперь свободный и пролетарский в полном смысле слова порт Танжер радушно встречает советских военморов. Теснота бухты заставляет суда отдавать оба якоря и швартоваться кормой к набережной. Сообщение с берегом поддерживается при помощи яличников - арабов. Последние, чтобы легче было их опознавать, поднимают у себя на корме красный флажок. Они любят подниматься на борт советских кораблей, охраняющих покой свободных граждан Риффа, и беседовать. Их подкупает простота обращения как с равным и не только матросов, кочегаров, но и командиров. Они хотят знать про жизнь и быт русских моряков - большевиков и все, что про жизнь в СССР. Они спокойно могут входить в кают - компанию, в то время как на французских или английских судах туда запрещается заходить даже собственной команде (на английских судах низшей команде запрещается показываться на спардеке без служебных надобностей). Многие яличники знают немного русских слов, с помощью их они кое - как объясняются с военморами. Недостающие они заполняют французскими или английскими. Некоторые яличники в империалистическую войну были солдатами французского экспедиционного корпуса. С ним они совершили в десантной экспедиции, путешествие в Севастополь. Там они и «заразились» совместно со многими другими товарищами большевизмом.

Крейсер «Коминтерн» закончил швартование. Рабочие и яличники - арабы радостно машут шапками, приветствуя советский военный корабль. Стоя во весь рост, яличники поднимают советские флажки и красноречиво проводят ими в направлении города - советский крейсер может чувствовать себя в Танжере, как в родной гавани».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге