"Красная акула" ч. 3 "Ильич - невидимка".

"КРАСНАЯ АКУЛА" Из истории советской авиации. Конструкторское бюро Мичурина.

1

Овцы, в пушкинских бакенбардах, смотрели на дедушку Ливерпуля с портретной омертвелостью, ни дать, ни взять, семейные патриархи конца XIX века, простодушно уверовавшие в, обещанную фотографом, птичку: «Атансьон, мосье... Оп-ля!». Дедушка Ливерпуль, примериваясь, растягивал дерматиновые меха гармони в хохломских узорах и жевал в рыжей бороде окурок «Примы». «Сейчас - сейчас...», - как бы раздумчиво ворчала гармонь. - «До-ре-ми, ми-ми, до-о...»

Овцы жмурились и отворачивались, предчувствуя ее торжественный рев: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Дедушка Ливерпуль всегда играл милитаристические марши, когда приводил свой парнокопытный коллектив на закрытый полигон в/ч 334515. Дома, правда, случалось услышать из глубины погреба ностальгическую «Чатанунга чу-чу», но здесь...

«Нам Сталин дал стальные руки - крылья...» - жмурились овцы и испуганно сыпали черным горохом...

1983 год. Крым.

Мама Русская.

Секретная база ВВС СССР.

Над степью звенела и стрекотала желтая, насекомого толка, жара. В разморенном полуденном эфире толкались неоправданно веселые мухи, злобные слепни, грузные эльфы и тревожно-деловитые радиоголоса, по-фронтовому напоминавшие селекторное совещание овощеводов-стахановцев: «Редис»! «Редис»! Я «Репа», прием... Доложите обстановку! Не вижу ни «Хрена», ни «Редьки»! Продолжайте наблюде...»

Суетно было сегодня на полигоне и неспроста... дедушка Ливерпуль, обычный постной своей миной тургеневского Герасима, вдруг молодечески живо и зорко оглядывался вокруг из-под кустистых бровей, как североамериканский траппер в поисках, забившегося в дупло эвкалипта, оленя…

«А это еще что? О, майн!?..»

Вообще-то территория базы охранялась: традиционной колючей проволокой, табличками: «Стой, ...ть!», голопузыми автоматчиками в чалмах из полинявших маек, сигнальными минами и прочей, должной наводить патриотический восторг, жутью, но дедушка Ливерпуль представлял собой случай беспрецедентный. В архивах КГБ не писанный. Вся эта истерическая секретность дедушкой Ливерпулем самым оскорбительным образом игнорировалась. И это его субъективное: «да ну вас, товарищи, сами знаете куда...» было не только дедушки частным мнением. Это мнение, не сразу конечно, но пришлось разделить и начальнику секретного отдела секретной же базы «им. Гастелло» ВВС СССР.

А что поделаешь? Дедушка Ливерпуль был феноменально глухонемой. То есть глухонемой как гусеница. Ничто извне не проникало в сознание дедушки - ни вопль мегафона в самое ухо: «Сюда не можно!», ни, даже, сейсмические толчки, как убедился один из часовых, крепко постучавшись в череп дедушки автоматным прикладом: «Nobody home!».

С настырностью канализационного ручья «ливерпульская» отара всякий раз просачивалась на территорию секретной базы, и даже стрельба под ноги дедушки вызывала у него только кроткое тургеневское: «Муму?», от которого, однажды, просто расплакался начальник особого отдела. Как будто не пастух отары возник перед тобой из ржавого сухостоя по пояс, а ее племенной вожак, вдруг выделившийся из толпы сородичей умением курить и ходить на задних копытцах... а так, ничем больше. Даже лицо то же самое, в пушкинских курчавых бакенбардах.

- Черт с ним! - махнул тогда рукой подполковник Страхов, жадно запихивая под язык таблетку. - Кому он чего расскажет... баран?

И чуть было, не выплюнул валидол, - ему показалось, что дедушка, в ответ на его реплику, удовлетворенно проскрипел, - Йе-е... (Yes – англ.) Однако, уже через мгновенье, сколько в него ни вглядывайся, портрет в бакенбардах выражал только умильное баранье простодушие: «Это мы «Бе-е...», дескать, имели в виду, товарищ майор, (Just “Be-er!” - баран.)» Боясь наяву услышать аутентичное блеянье из курчавой бороды дедушки, особист, отчаянно размахивая руками, вскочил в свой камуфлированный газик и уехал.

С тех пор на дедушку Ливерпуля обращали внимания не больше, чем на призрак Коммунизма или, не многим более актуальный, жидомасонский заговор. И даже частенько можно было видеть бойцов срочной службы, лежащих у ног дедушки с бутылкой, заткнутой этнографической газетной пробкой, с кильками, удавленными в томате и... «Нам Сталин дал стальные рукокрылья!» - развевалось над знойной степью как знамя жары, скуки и демобилизационной тоски...

Сегодня же, как и обещал дедушке московский резидент, на полигоне творилось «что-то не то».

Оцепление увеличили до монументальной плотности: «стреляйте, гады, всех не перестреляете!», при этом прыщавых ребятишек срочной службы заменили спецназовцами с мрачными физиономиями потомственных детоубийц; над самой травой, с оглушительным грохотом, волоклись пятнистые туши краснозвездных вертолетов; отделялись на мгновение от рыжего дерна, размалеванные под топографическую карту, физиономии дозорных с биноклями и...

И, вопреки всей этой вакханалии особого режима, к блиндажам оперативного штаба подкатил, колтыхаясь на рытвинах, целый «Икарус» горластых артековских пионеров: «Эх, хорошо в стране советской жить!»

- It not possible? (фигня какая-то – англ.), - недоуменно ворчал дедушка Ливерпуль, когда понуждал свою отару, замаскированную под стожки сена, ползком по-пластунски пробираться к излюбленной высоте 142 +

«Неужели она все-таки существует?» - изумленно простонала старая дедушкина гармонь, когда он, забыв о всяческой мимикрии, восстал во весь рост. Зубчатая дерматиновая пасть гармони разъехалась как нелепая улыбка Гуинплена. Овцы нервно уставились на дедушку Ливерпуля. Сам он уставился на...

Как это назвать дедушка не находился. Нет, он знал, конечно, что в шифрованных сводках ЦРУ это величается «Red Shark» (Красная Акула), если быть точным, МИЧ-29 шедевр конструкторского бюро им. Мичурина, но наяву... Даже в павильонах «Warner Bros.» этот технологический монстр смотрелся бы чересчур фантастично. Спилберг зарыдал бы от зависти, с Лукасом обнявшись: “Mosfilm kill Hollywood!” А тут еще и с красными звездами. Мистика... Хоть сейчас белый флаг над Капитолием вывешивай... «Что ж оно деется, товарищи империалисты?»

Механический мутант примуса и вертолета с акульими плавниками появился в клубах рыжей пыли. Скорпионий гребень хвостового оперения пугал красноармейскими пиктограммами. Магнием полыхали дюзы... И все это в жутком безмолвии, словно за миг до Страшного Суда...

Дедушке захотелось спрятаться. Впервые с 1945 года. Будто вновь на допросе в политотделе он бараньи округлил глаза, но теперь это было выражением искреннего “Нихт ферштейн” (Was ist das? - нем).

2

Только низкий трансформаторный гул напоминал майору ВВС СССР Чеснокову, что он находится в пилотной капсуле изделия 29G. Перед глазами его... Впрочем, сразу оговоримся. Глаз у майора не было. Ну, не то, чтобы совсем... Но они были огромные, стрекозьи выпуклые, красные, и пучились на жутковатой насекомообразной морде, заменявшей майору лицо. Этакий Дарт Вейдер, с челюстями таракана, щелями переговорного устройства на шее и с пульсом индикаторного огонька на виске… да ещё и вензель серпа с молотом во лбу до полной потери чувства реальности...

Перед глазами его рассекалось бушпритом ракетной турели жухлое ботаническое море, испуганно прыгала неугомонная чешуекрылая тварь, и таращил глаза, выплюнув содержимое защечных мешочков, обомлевший от ужаса, хомячок...

Справка:

МИЧ (Мичурин) 29G (Genesis).

5.8.83г.

“Испытания в режиме предельно низкого полета”.

Отв. - маршал авиации, тов. Бутузов М.И. (позывные “Морковь”)

Пилотирование - летчик-испытатель майор Чесноков А.С. (позывные “Редис”)

Примечания:

Прикрытие осуществляется Крымским Военным Округом путем проведения традиционных окружных учений “Остров Крым” по отработке тактики оборонительных боев, с привлечением всех родов войск и III-ей гвардейской саперной роты им. А. Стаханова.

Ответственный за проведение операции - командир III-ей саперной роты младший лейтенант А.Я. Чё-Лысый.

Всполошенный кузнечик хотел было выскочить из сухостоя, и разбился в прах, щелкнув по днищу “Красной Акулы”.

“Что там?”, - привстал посмотреть суслик и еле успел присесть.

Перепелка нахлобучилась на, только что снесенное, яйцо, и, обхватив крыльями окорока, бросилась прочь от гигантской, стремительно наползающей, тени…

Если бы не стрекозьи глаза майора, прозревающие окрестности тысячами зрачков на тысячи верст, ему приходилось бы вставать во весь рост, чтобы выглянуть из сухостоя. “Красная Акула” буквально в нем пряталась.

Только что потрясшая дедушку своей милитаристической громоздкостью, она совершенно распласталась в травостое долины, будто и не “Акула” никакая, а “Красная Камбала”. Впрочем, был и демаскирующий минус - две дымящиеся борозды, извилисто уходящие за горизонт. А так... Изделие МИЧ 29G обещало незамеченным подкрасться к учебной мишени № 1 - специальному родильному дому “Дельта Форс” США...

“Прорвусь!” - забилось в груди молодого майора сердце Отличника боевой и политической подготовки. Дикий мед гордости заполнил все четыре желудочка его сердца. Он только что не зажужжал, - “Мы рож-ждены, чтоб сказку сделать... бы-бы-бли-ин!”

В дикий мед радости плюхнулась пресловутая ложка дегтя, - “Ну, с-с-сукин с-сын...”

Справа, под зонтичными соцветиями сухостоя с первомайским энтузиазмом семафорили красные флажки: “Вижу самолет противника (тчк) Братцы (зпт.) вы мне все компот прос (тчк, тчк, тчк), Я его поймал (тир) таки (тчк) Слава КПСС (вскл. вскл. вскл.)”.

Веселый раскормленный мальчишка с маскировочным фазаньим гнездом на рыжей башке высунулся из зонтичных соцветий. На груди его гордо полыхал красный галстук.

Справка:

Кому в голову пришла идея приурочить к окружным учениям артековскую “Зарницу” теперь, собственно, уже и все равно, но идею, иначе как гениальной, не назовешь. Суть гениальности была в том, что в это время в Артеке происходила традиционная закрытая смена “Партии третий глаз”. Отдыхали герои рубрики “Пионерской правды”: “Он поступил как Павлик”. Ехидные пионеры-герои, прославившиеся стукачеством на все и вся, от дыры в заборе овощной базы до родного тяти, из нее выходящего, оказались в родной стихии... “Вижу - вижу!” - горланили они в цинковые рупора, когда кто-нибудь из бойцов оцепления пытался сойти с поста, разминая газету. “Не попал, не попал!” - семафорили со стрельбищных полигонов. “А вот и нет!” - опровергали сведения о потерях. Десяток особо зловредных “Павликов” уже разорвало в клочья, когда они попытались поднять мишень “Авианосец Миссури”, сшибленную ударной волной: “Ударной волной не считается!” Оставшиеся же свирепствовали вовсю. Даже бежали впереди теплонаводящейся ракеты, чтобы только свести ее в сторону...

3

Зорко оглянувшись вокруг, звеньевой “Дружины им. Каменева-Зиновьева” Зло-Подлякин заговорщицки отсемафорил Чеснокову А.С. лично: “Дашь трояк (тир) скажу (зпт) что ошибся (тчк)”. И при этом совершенно предательски подмигнул железной морде “Красной Акулы”.

“Да ты еще и Иуда, тварь!”, - внутренне взревел пилот.

Спавший в нем до сего, Макаренко вдруг заставил его отстегнуть шлем Вейдера и дернуть назад прозрачный фонарь кабины.

Обрывая второпях провода сенсорных коммуникаций, Чесноков соскочил с крыла и нырнул в заросли чертополоха, откуда тотчас же раздался покаянный визг и набожное “Честное пионер...” Через мгновение, майор, головой вперед, нырнул обратно и лихорадочно принялся успокаивать тревожную панику приборов. Но поздно.

- «Редис! Редис!» - уже истерично разрывалась рация. - Почему разгерметизация блистера?! Утрата психоконтроля над системами! Где ты сам, мать твою хвать!

Должно быть, в штабе сейчас творилось форменное сумасшествие.

Еще бы. Без Чеснокова “Красная Акула” мгновенно превращалась в безмозглую кровожадную пиранью и разворачивала беспардонную борьбу за существование, даже если ей ничего особенно и не угрожало. Она начинала «рвать и метать!» во исполнение заветов дедушек Дарвина «о выживании» и Ленина «о защите социалистического Отечества», и ни на что большее ни ума, ни фантазии у нее не хватало, зато убийственных ресурсов хоть отбавляй. Ведь Чесноков был не просто пилот страшной, в соответствии с тактико-техническими характеристиками, и страшно сложной боевой машины. Он был мозг и личность живого существа. Ну, может, не очень-то и живого, но очень нервного. В смысле, с чрезвычайно развитой нервной системой...

4

- Все в порядке, Морковь! - подчеркнуто хладнокровно, отчеканил в микрофон Чесноков и запнулся. - Я... У меня голова чуток закружилась. Вот, видимо, и пошли помехи.

- Странно... - зловеще призадумалась рация.

И тогда, сурово насупив брови, майор с комсомольской прямотой сознался, - Меня запеленговали. Визуально конечно. Вот я... и немного расстроился.

- Очень странно, Редис. Расстроился он. Не узнаю, Чесноков… - рация усугубила зловещий минор. - Давай-ка, мы с тобой вот что. Давай-ка, мы немного прервемся. Для выяснения. У нас тут техника не для сантиментов, понимаешь ли.

- У меня все под контролем... - с нарочитой флегматичностью возразил Чесноков.

- Тут разберемся! - безапелляционно рыкнул приёмник.

«Караул! Все пропало... - хладнокровно отметил про себя Чесноков. - Не видать мне теперь экспериментальную 29 G. Еще одна ПФЛ и крышка. Спишут как Похотникова, вон, списали. И поделом спишут. Тот над женской баней на бреющем шёл. Божился, что и не подумал ничего такого, а как ахнула по баньке-то 29 G изо всех орудий, уловив егонастроение, так бабы в шайках, что те ведьмы, по всему селу разлетелись. Где теперь Похотников? И-ых...” – с английской флегмой обхватил майор голову-шлем руками-перчатками:

«Без меня теперь революция в авиации гикнет в XXI век реактивной тачанкой, а я шмякнусь промеж ее лихих колес кучкой навоза и останусь в ее керосиновом прошлом... Мухам на съедение никому не нужный. А ведь как надеялся на меня весь советский народ. Хоть и знать не знал, как про Юрку Гагарина. Сколько денежки потной с медальонами Ильича угробила Власть Советская на обучение и вещевое довольствие-то-а...» - Чесноков сдержанно воздел руки, насколько позволял прозрачный колпак кабины:

«И ведь какую ж фигу огроменную NATO свернули же! Это как же все ихние компьютеры да похерили-та-а... Башку пилота напрямую к технике присобачили! Это ж скорость мысли там, а не всякие там «вкл» да «выкл», блин... - аккуратно ахнул он кулаком по приборной доске. - …А я этой мыслью всенародной непотребство какое помыслил-то, горе мне!..” - вдумчиво грянул он лбом по приборной панели.

«Красная Акула» мгновенно ощетинилась стволами крупнокалиберных пулеметов и скорострельных пушек.

«Цыц!» - молча рявкнул на нее Чесноков. Пулеметы спрятались.

“А ведь еще комсомольский вожак! А и кандидат в эту нашу... В ум её, в честь и совесть... О, боги!”

На черную ноздрю насекомой морды выкатилась солоноватая капля.

«Застрелюсь -арифметически суммировал Чесноков, - Застрелюсь со стыда. Запрусь в уголке ангара и застрелюсь из зенитной многостволки, чтоб и собакам нечего было понюхать-то-а…» – заскулил он без особых эмоций.

летчик - испытатель 1-го класса

майор Чесноков А.С.

Личное дело:

Чесноков А.С. был гордостью ВВС СССР. Летчиком врожденным, патологическим, как, скажем, тот же Монгольфье или братья Райт, вместе взятые. С первого же полета, еще в Ей-Ейском авиационном училище, взял его на заметку маршал авиации Бутузов Михаил Илларионович. Поразило его феноменальное хладнокровие Чеснокова, вырвавшего, по приземлению, голову из земли, словно очнувшийся страус, и, первым делом, спросившего из-под, съехавшего на нос шлема, - “Есть у кого отвертка... крестовая?”

Как потом выяснилось, у молодого курсанта-отличника заклинило рычаг катапультирования. А пока же, увлекая за собой маршала и его свиту, он чертил уверенные зигзаги с отверткой в руках по направлению к рухнувшему самолету и....

- Вот... тля! - сказал бравый курсант, ткнув под нос маршалу тот самый бракованный болтик. Рухнул замертво.

- Маресьев! - потрепал обезьянье рыло высотной кислородной маски растроганный Михаил Илларионович.

Бедняга Чесноков, оказывается, от того петлял по пути к самолету, что ему ступни в первую балетную позицию вывернуло.

- Покрышкин, Нестеров, Кожедуб! - наперебой загалдела генеральская свита.

И когда понадобился для проекта “МИЧ 29 G (genesis - генетический)” человек с нервами, не более чувствительными, чем электропроводка, маршал сразу же вспомнил Ей-Ейского паренька. Вот где истинно, “хомо птерикус” (летать рожденный). И мозгов как у орла и спокойствие такое же, - хоть герб “Montana” с него рисуй...

И, вдруг, на тебе - изволновался, расстроился! Да, у него ж когда живот прихватило и то сидел в дерьме как ни в чем не бывало, сосредоточившись на задании. “Не узнаю, Чесноков...”

5

Прятаться больше не имело смысла.

Чесноков подумал нужным образом и, распластанная на филе “Акула” вновь трансформировалась в ужасающий персонаж “Монстров Вселенной”. Клубы бурой глинистой пыли взорвались под днищем. Полыхнули протуберанцы огня. Увлекая за собой лохмотья пламени и такыра, “Монстр” восстал из небытия, словно вырвался из аидовых подземелий. Обернулся вокруг себя самоё на 180 градусов... И…

И тут Чеснокову захотелось протереть глаза под маской...

Дедушка Ливерпуль, в ту же секунду, осел наземь посреди отары своиховец, каждая из которых была ячейкой локатора космической связи. Дедушка помотал головой, словно отгоняя муху, сплюнул и, вопреки протестантскому детству, стал истово креститься и звать местную Богородицу.

- Дево Пречистая... - искренне жаловался дедушка Богоматери. - Да кто ж мне поверит? Я ж без пенсии останусь. С меня ж вся Айова с Оклахомой покатом пойдут... Да что они? Кино тут снимают, что ли? Али я чего такого съел?

Стоявшая рядом с ним, особо глубокомысленная овца смигнула индикаторно-красными глазами и требовательно затянула: - “Mer-er!”

Что означало: “В чем дело, mr Poul Liver, почему прервана передача?”

Вместо ответа дедушка указал ей на то, что увидели только что он сам и пилот “Красной Акулы”. Овца и не подумала обернуться. “Mer-er! mr Liver Paul” - настойчиво повторила она.

Дедушка обреченно махнул рукой и потянулся к гармони...

«Галлюцинации, помехи, репродуцированные образы подсознания... - с настырностью буддистской мантры, твердил себе майор Чесноков, уже безбоязненно отстегивая маску стереовизора. Тараканьи челюсти и пластины маски разошлись, высвобождая раскрасневшееся лицо майора с изумленно вздернутыми бровями.

Он протер глаза. Откинул колпак пилотной капсулы... Черт! Видение, которому впору было быть похмельным кошмаром и не думало исчезать. Тогда Чесноков решился, и выплюнул последнюю надежду на то, что перед ним симптом, стремительно развивающейся, паранойи, проще говоря “глюк”. Он выплюнул нейросканер - склизкий отросток нервной системы “Акулы”, который, болтаясь в носоглотке, воспринимал электромагнитное излучение мозга пилота и передавал расшифрованные его команды стальным мышцам и органам машины. Может быть, ошибка электронного дешифровальщика, вживленного в мозжечок Чеснокова методом Преображенского, вот и несёт чёрт знает что, вместо банальных: «Кормовой дифферент 03! Проверить топливо в правом баке!»? И, если разорвать, общую с «Акулой», нервную систему, они исчезнут?..

Они не исчезли.

Они были.

Независимо ни от «МИЧ 29 G», ни от самого Чеснокова. С наглостью объективной реальности - были.

- «В принципе... Терять больше нечего», - трезво, насколько возможно в данной ситуации, рассудил Чесноков и деловито пробормотал в микрофон. - Морковь, Морковь. Я Редис, приём...

- Морковь на связи. Что у тебя опять, Редис? Что за выкрутасы с психоконтролем, хвать твою мать?! Что теперь? За Манделу обиделся?”

- Не… - равнодушно протянул Чесноков. - У меня тут... НЛО, что ли?

- Чего-о?! – поперхнувшись, взвыла “Морковь”.

- Неопознанные летающие объекты... кажись. На запрос: “свой-чужой” не отвечают. Отечественным моделям не соответствуют... Да и вероятного противника тоже... - с обреченным спокойствием доложил майор. – Напоминают не особо.

- Чего ты несешь?! - взорвалась “Морковь”. - Ты один в квадрате! Тебя вся ПВО отслеживает... Как выглядят?

- Как выглядят? - слегка опешил майор. - Да вы и не поверите...

6

Они тоже выглядели чуток удивленными - тыкали в сторону Чеснокова перепончатыми лапками, поворачивали друг к другу, сморщенные как грецкий орех, головки и пучили оранжевые глазки на подвижных “улитиных рожках”. Раскинув тонкие, задние, надо полагать, ножки в утиных ластах, они сидели кучками по три, по четыре, на гигантских черепашьих панцирях и держали каждый, кто копье, кто бунчук, непонятно с чьим черепом, кто типичнейшую средневековую аркебузу, а кто и вовсе каменный топор.

Один из них, на передней из дюжины черепах, постучал обухом алебарды в коричневую скорлупу под собой, и показалась сонная голова. Змеиная. На длинной, вполне достойной травоядного динозавра, шее. На голове было напялено нечто вроде конской сбруи, но, несмотря на это, с ней вежливо посоветовались, указывая на Чеснокова лапками и каменными топорами. Голова покосилась на Чеснокова с профиля, совершенно гадючьи дразнясь раздвоенным языком... В воздухе “черепахи” держались посредством размеренных взмахов огромных орлиных крыльев.

“Чесноков” - вдруг позвали майора.

Он вздрогнул, то есть, подпрыгнул в кресле. Змеиная голова “черепахи”, поднырнув под “Красную Акулу”, выплыла у самого плеча майора. Причем, на бешеное пламя вертикального взлета она явно чихать хотела.

“Чесноков” - повторила голова, смигнув. как курица оранжевым веком. - “Продай машину, Чесноков. Мы тебе за неё золота дадим. Ты же фунтов стерлингов не хочешь?”

Пасть ее при этом не шелохнулась.

“Шпионы, - подумал Чесноков. - А вырядились-то как...”

“Мы не шпионы”, - отрицательно помотал головой Змей и, хором с ним, протестующе замахали ореховыми головками его пассажиры.

“Ну, может и шпионы... немножко. Мы инопланетяне. Ну, так как?”

- Чего как? - невольно вслух прохрипел майор, хоть и привык, в последнее время, к бессловесному общению, с той же “Красной Акулой”.

“Насчет машины?”, - напомнил Змей.

- Не могу, - прочистив горло, чуть слышно ответил Чесноков. - Родина.

Голова исчезла, почти втянувшись в панцирь. Должно быть, подумать. Потом выглянула и с пресмыкающимся спокойствием заявила:

- “Ну, тогда мы полетели Москву бомбить”.

Ее экипаж согласно закивал головками и одобрительно заквакал. Голова внимательно, повернувшись в фас, уставилась на Чеснокова, будто читая его панические мысли по бессмысленному шевелению губ, - “Атом... Яде... Водородными бомбами”.

На “черепахах” затрепетали, пришедшие в движение, штандарты и знамена. Медно, и по-шотландски погребально-бодро, зазвучали то ли боевые горны, то ли рога.

- Э-э... - выходя из транса, забеспокоился Чесноков, - На Москву нельзя.

“Почему нельзя?”, - уже развернувшись на север, с любопытством обернулся летучий Змей.

- У меня там мама… - невесть зачем, соврал Чесноков.

“Хорошо… Маму не будем”, - милостиво согласилась рептилия, - “А Москву будем”. И, встрепенув крыльями, добавила, - “Раз ты такой...”

7

“Красная Акула” с тротиловым грохотом пронеслась над сетчатыми перепонками РЛС командного пункта. Группа старших офицеров в полевом камуфляже и с дубовыми веточками в петлицах, обменялась понимающими кивками и, кто искоса, кто исподлобья, уставились на офицера с Кутузовским телосложением и самыми “дубовыми” петлицами.

- А ведь нам “абзац”, товарищи офицеры... - с угрюмой деловитостью сказал “Кутузов” (маршал авиации Бутузов), продолжая глядеть вверх. Все подняли головы тоже.

«МИЧ 29 G» в абсолютном одиночестве носился в жарко - оранжевом небе, выписывая кренделя высшего пилотажа. Да с каким вдохновением выписывал! Неистовым, можно сказать. Но вот... один. А докладывал, чуть ли не о воздушном сражении: “Захожу в хвост! Где у него хвост, это не хвост... А, вот хвост! Захожу. А!!! Выхожу!”

- Хороший же был офицер? - заискивающе, как бы спросил один из генералов, вид у которого был наиболее виноватый, - От Бога пилот...

Бутузов брезгливо поднял на него бровь, и генерал совсем стушевался, - Я хотел сказать...

- А чего тут говорить... - властно перебил его “Кутузов”, - ...ты слушай.

Рация в глубине шатра маскировочных сетей разрывалась почти восторженным криком: “Невероятная маневренность! И это на обычных крыльях! Ну, не очень обычных, размах метров двадцать. А скорость!? И как же их не сдувает со спин черепах? Даже, кажется, песни поют...”

- О! - многозначительно поднял палец товарищ маршал, - Они еще и песни горланят...

И снова поднял глаза к небу, где, то, взмывая под облака, то, норовя врезаться в землю, носилась “Красная Акула”.

К Бутузову осмелился приблизиться еще один генерал, правда, генерал - адъютант. Заворковал что-то на ухо. Маршал пожал плечами, буркнул, - Попробуйте… - и повернулся к рации. Требовательно махнул рукой, чтоб поднесли микрофон.

- Понятно, Редис. Все нормально, сынок… - вкрадчиво зашелестело в ушах Чеснокова, - Это, конечно, инопланетяне. Раз их радар не берет, да и мы, опять-таки, не наблюдаем. Но, давай-ка, мы пока преследовать их не будем. Я дал знать ПВО. Эскадрилью уже подняли. Это их забота. А ты, Редя, давай аккуратненько, потихонечку так, на аэродром. Домой, Редис. Отдохнешь, отоспишься, коньячку опять-таки, яичко вкрутую. Ясный пень, итоговые испытания. Нервы, опять-таки. Я и сам...

- Товарищ Морковь... - с тихо нарастающим раздражением, отозвался майор, - Я не перенапрягся. И с нервами у меня все в порядке. Как обычно. Я не знаю, почему наблюдаю их только я, но это не галлюцинации. Они совершенно реальны и весьма прагматично настроены бомбить Москву!

- Ну, чем, сынок? - злобно поморщился Бутузов и продолжил с отеческой укоризной, - Ты ж говоришь, они там черепахи, прости Господи, с крыльями? Чебуречки на них какие-то, так?

- Так точно.

- Ну и что они? Насрут на Москву, что ли? Невелика беда. Утремся... Не впервой. А их в зоопарк отловим.

- Товарищ Морковь! - с покорной терпеливостью психиатра начал вразумлять Чесноков, - Ресурсные характеристики этих... как я предполагаю, органических существ не дают нам основания их недооценивать. Вы же знаете, какая у меня в дюзах температура! А она между соплами двигателя пролезла и со мной разговаривала как... как сосед по толчку.

- Кто?

- Да, голова эта... змеиная, - обреченно вздохнул Чесноков.

- А-а... - задумчиво протянул Бутузов, - ...голова. Ну, ничего. Сейчас всем скопом навалимся. Истребители там. Ракетой, опять-таки, шарахнем “земля - воздух”.

- Куда?! - не сдержавшись, с натугой рыкнул Чесноков, очевидно вытягивая штурвал на себя, - Куда шарахнем-то, если их на радаре нет? А истребители? Я у них еле-еле на хвосте сижу, так у меня ж скорость! Другой-то такой машины у нас пока нету...

- Отож... - тоскливо поддакнул, скорее себе, Бутузов. И вдруг осенено оживился, - Слушай, Редис, а чего ж они тогда на Москву не летят, как обещали, а тебя по квадрату гоняют как козу на привязи?

- Не знаю, Морковь... - буркнул Чесноков, - Догадываюсь... Машина их очень заинтересовала. Ждут, наверное, пока я топливо выжгу. Тогда захватят, и будет им, чем на Москву нагадить. С моим-то боекомплектом...

- Господь с тобой! - невольно вздрогнул Бутузов и даже выглянул из-под масксетей.

Нет, один был Чесноков, один.

Маршал перевел дух, - Ладно, сынок. Ты не горячись. Как-нибудь справимся с этими твоими... пернатыми гадами. Тут с тобой один человек хочет поговорить. Из... из ГРУ...

Прижав микрофон к груди, Бутузов требовательно обернулся: “Ну где?!” С денщицкой готовностью генералы вытолкнули вперед военврача с симптоматически наэлектризованной шевелюрой и с перекошенными очками на лбу. Точно Эйнштейн, только что вобравший язык.

- Интейеснейший случай! - восторженно потер “Эйнштейн” сухие ладошки, - Пйосто удача...

- Ага, - мрачно подтвердил маршал и, сняв очки с морщинистого лба психолога, подышал на них, насадил, как положено, на переносицу.

- Ты только на землю мне его грохни... Тебе такое счастье привалит... психиатр.

Доктор понятливо сглотнул слюну и даже попросился, щурясь в тумане запотевших линз, - Можно я сяду?

- Да ты хоть ляг... - с отчаянием махнул рукой Бутузов, - Только его посади.

- Морковь, Морковь, я Редис! - аукнулась рация, заставив всех вздрогнуть. Бутузов пододвинул психолога толстой ляжкой, - Морковь на связи?

- Товарищ Морковь, надо принимать решение... - твердо заявил майор Чесноков, - Запас топлива у меня ограничен, а вот их... э... биологические ресурсы нам неизвестны. Мне кажется, следует принять решительные меры к задержанию и вынужденной посадке инос... инопланетных диверсантов. Вот… - майор слышимо перевел дух, - А поскольку никто, кроме меня...

Дурные предчувствия страдальчески приподняли брови маршала.

- И только «29 G» обладает необходимой скоростью для осуществления перехвата… - продолжала нагнетать рация.

- Это как же ты собираешься... - печально перебил ее маршал, подняв микрофон к толстым губам, - Хватать?

- Прошу вашего разрешения на применение оружия.

Маршал кивнул. Именно это он и ожидал услышать от Чеснокова: “Орлята учатся летать...”

- Значит так, Редис… - собрался с духом Бутузов, - Мы тут сейчас посоветуемся. В отношении твоего предложения. А ты вот пока с псих... со специалистом поговори. Он как раз по таким явлениям специалист. По внеземному разуму...

И, боясь услышать чего похуже, маршал всучил рацию психологу.

- Э... товарищ майор? - с вкрадчивой докторской доверительностью, заворковал “специалист” в кувшинчик микрофона, - Рад с вами пообщаться, голубчик. Я, конечно, понимаю всю сложность и... э... неординарность ситуации в которой вы оказались, и, поверьте, искренне вам сочувствую. Я поверьте, прекрасно знаю, как это - доказывать что-то людям, чья духовная слепота и ограниченность соперничают только с чувствительностью бетономешалки. Вижу, вижу, друг мой, как вы страдаете. О, эти свиньи в ермолках! Где им увидеть божественные эманации космического Логоса?

Маршал Бутузов вопросительно приподнял бровь, но промолчал.

- Но давайте-ка, все-таки, попробуем разобраться в нашем конкретном случае... - “Эйнштейн” с песьим вдохновением почесал седую гриву за ухом, - Я задам вам буквально несколько вопросов не совсем... э... по существу обстоятельств. А вы мне честно и не задумываясь ответите. Ладушки? Вот и хорошо. Вы там удобно сидите? Вот и замечательно... Скажите, ваша мама, часом, не брала вас с собой в детстве в... э... женскую баню? Вы не поняли. Не меня в баню... А, это я не понял... С моей мамой?

Что там еще успел спросить психолог у Чеснокова, маршал Бутузов даже не прислушивался. Не до того стало. Но когда “Красная Акула”, издавая в эфире нечленораздельное, но доходчиво матерное, ворчание, развернулась, дала форсаж и в считанные секунды скрылась за горизонтом... Он не стал задаваться вопросом “Кто виноват?”, а сразу перешел к позиции: “Что делать?”

- В особый отдел, - брезгливо как в покойника ткнул он пальцем в “Эйнштейна” и заорал генералам, - Слушай мою команду!

8

Никто не видел, а вот Оглафена Петровна увидела и сошла с ума. Она стояла в кузове грузовика в национальном русском костюме - сарафанококошнике и, ворочаясь бочком туда - сюда, уговаривала дурным голосом, сидящих внизу, комбайнеров пойти и, ко всем чертям, “березоньку зелену заломати”, а то, говорят, некому. Ей помогало еще двенадцать таких же грузных и голосистых подружек, оглохших, то ли на стройках первых Пятилеток, то ли на фронтах II-ой Мировой. Этакий пенсионный вклад народного хора “Дубина Рябинова” в “битву за урожай”. Бабульки игриво махали платочками и очень настаивали “кудряву” изничтожить, но комбайнерам было в облом чего-либо ломати вообще. Они пили водку, сидя на алюминиевых бидонах в спелой пшенице, курили, кто по-сознательней - рылись в моторах, некоторые даже умудрились заснуть, хоть и вздрагивали во сне под всякое “Ай, лю-ли!”, на которое бабушки особенно напирали. И вот, Оглафена Петровна, которая обычно жмурилась на припеве, чтобы рот раскрывался пошире, “отожмурилась”, переходя с “ля” на “си”, и увидела это, и сорвалась в негармоническое “до!”, от которого другие бабушки даже хотели выпрыгнуть через борт грузовика. Настолько оно им показалось тут неуместным...

Так ее и увезли в один из подмосковных дурдомов - с открытым ртом, выпученными очень глазами, и, приветственно поднятым над головой, платочком... Судьба. Девять генералов, в течение часа, не могли разглядеть, а Оглафена Петровна сразу и навсегда. А ведь говорили же ей подружки: “Не читай ты, Оглаша, эту хиромантию... “Бхагаватгиту” эту...”

- Поднимайте эскадрилью! Звоните в Московский округ! - оперным басом кричал в это время Бутузов “Морковь”. Не по-хорошему кричал. Будто голосу доверял больше, чем радиосвязи.

- Чесноков на Москву пошел! Со всем своим, beep!, боекомплектом и со всеми, beep!, галлюцинациями! Там сейчас такое Бородино будет!..

Подмосковье.

Эсэсэсэровка.

1983 год.

Выражение лица начальника караула изменилось почти мгновенно. Только что, в синей вохровской шинели несмотря на жару, он был воплощением вахтерской доктрины “No pasaran!” (они не пройдут! - куб). Смотрел в накладную грозно через бериевские очки, принюхивался к банным веникам в кузове грузовика и подозревал водителя в убийстве тов. Кирова и, вдруг... “beep!” (“упс!” - анг). Челюсть его свело и очки как-то перекосило...

Проходная завода “Серп и Грабли” была чем-то средним между крепостными воротами и Триумфальной аркой: кирпичные колонны заоблачной величины, контрфорсы, бойницы “бюро пропусков” и стальные, в многоточиях клепок, ворота. Все достойно эпохи “Индустриализации СССР”. Даже скульптура есть в центре фонтана: “От палки-копалки - котвальному плугу!”, на которой сознательный пролетарий разгибает коленом неандертальскую спину крепостного крестьянина, а с того так и льет. Сила и мощь! “2444 мотыги за смену!” “Даешь!”, одним словом. И начальник караула, сообразно, имел портупею, а в ней револьвер: “А ну, охрани такую могуть от завистливого сглазу империализма?” Ответственейшее дело. Редкий индюкмог переплюнуть начкара по части самомнения. Что там индюк? Даже директор завода предпочитал протиснуться в щель в заборе, если приспичило куда по производственной нужде, а то поди докажи ему по сто раз на дню, что это ты и есть Феофан Феофанович... то рожа не та, дурней, чем на фотографии, то наоборот...

А тут... Нет, не испугался начкар. Обиделся. Обалдел от наглости супостата... Под кирпичные своды “Триумфальной арки” нырнуло гигантское чудовище с колченогими подвесками пулеметных турелей и ракет, с родными, но отчего-то враждебными красными звездами и с насекомой, глазастой мордой. Нечто это, с ревом и грохотом, пронеслось, в клубах желтой пыли мимо начкара, оскорбительно его игнорируя, и тот едва успел отпрыгнуть в сторону. Вернее, подпрыгнуть. Дальше его и так унесло струей реактивного жара. Однако, кобуру Цербер социалистической собственности сумел-таки расстегнуть, и даже скомандовал, разрушая спиной дощатую вышку, - “Ваш пропуск, товарищ, пожалуйста!” Кирпичи брызнули, будто веником кто махнул. Стальные створы ворот порхнули вверх смятой бумажкой, и чудовище с воем ворвалось вовнутрь. “Куда, товарищ?”, - пробормотал, кувыркаясь, начкар и, если б не фрагмент барельефа, разросшийся в глазах, наверное, выстрелил бы. Но в глазах потемнело...

“Красная Акула” срезала рогатый столб, украшенный проводами и когтистым электромонтером, консервным ножом вскрыла алюминиевый пакгауз, разорвала связку труб и взмыла вверх перед самой стеной “Кузнечного Цеха”... Его ждали. Похоже, боялись, что подотстал. Увидев перед собой краснозвездного монстра, “бесенята” радостно запрыгали на черепашьих спинах, приветственно замахали лапками и топорами, вытаращили глазки на улиткиных рожках. “Змеечерепаха” взмахнула крыльями и провалилась куда-то вниз. МИЧ 29 G, рявкнув двигателями, устремился за ней. Опережая его, в щель между громадами промышленной архитектуры, с шипением, прошмыгнули ракеты... Разразилась гроза.

Справка

Все рабочие завода “Серп и Грабли” были арестованы через два дня и сосланы в командировку на полуостров Ямал. За Полярный круг. Вместе с семьями. Позже им в паспорта была вписана национальность: “чукча”, а в трудовые книжки: “оленевод III-го класса”. Кто чукче поверит? “Известия” поместили заметку об аварии на “С & Г”, дескать, курить надо в положенном месте, но... Сталинградские руины завода говорили сами за себя, а гипертрофированные “меры секретности” только подстегнули народное мифотворчество... “Нам бы такие “грабли”... в 41-м году”, - значительно попыхивая папиросками, ворчали на завалинках старики. “Испытание гиперболоида инженера Гарина!”, - голосил “Голос Европы”, - “На мирном населении!” “Отказ рабочих завода передать дневной заработок голодающим пионерам Зимбабве...”, - семафорили за рубеж диссиденты, - “...был расценен как попытка реставрации монархического строя. Боже, Царя храни!” И так далее, вплоть до: “Ну и жук же ж, Феофан Феофанович. Эк, он ухитрился... от ОБХСС”. Народ упражнялся в фольклоре и только “чукчи”, собираясь в “чуме - читальне” у привычной русской печи, вспоминали как все было на самом деле и то... “А на кой хрен?”, - нередко задавали они друг другу тяжелый вопрос... и не находили ответа. День тот оленеводам запомнился крепко. Феофан Феофанович, теперь директор оленьего стада, даже, звал маму во сне...

10

Закопченные стекла “Литейного” брызнули внутрь янтарным каскадом. Кто-то истошно заголосил, - “Война!” и сталевар Марфуша, женщина панического склада, бросилась в ковш с расплавленной сталью. Охватив головы руками, рабочие в промасленных спецовках, муравьями рассыпались кто куда, подгоняемые шелестом снарядов, громогласными хлопками разрывов и турбинным воем “Красной Акулы”. Только, похмельно угрюмый, Евграф направился к свежеотлитым кувалдам выбирать какую покрепче... Балки столовой сломились вовнутрь, грянул гром.Дородная повариха едва устояла на ногах, чтобы не расплескать сорокалитровой кастрюли. Так и осталась стоять она в грудах обломков, припорошенная известковой пудрой, сосредоточенная и напряженная: “Куда же поставить кастрюлю?..

Кровельщики, побросав свои деревянные молотки, попрыгали с крыши цеха и за ними, до самого водостока, красная жесть рвалась лохмотьями, вмятинами и черными дырами... “Наши!”, - заорал ненормально “вредитель” - контролер ОТК Иуд Иудович Сальери, но, увидев, как за перекрестьями рам пронесся рыбий хвост “Красной Акулы” с красной-таки звездой, осекся и злобно влепил знак качества на дефектные разнозубые грабли...

Серия управляемых снарядов, словно стая пираний, обгрызла ампирный дворец заводоуправления. До скелета. И главбух, медленно съезжая со столом в, открывшийся перед ней, пролом, наконец-то увидела завод наяву и даже кое-кого из своих табельных “Иван Иванычей”... В кишках “Красной Акулы” клацали системы подачи боеприпасов, стволы горячились золотым оперением огня и с воем срывались с подвесок ракеты всевозможных систем и подвидов.

- Врешь. Не уйдешь... - не очень уверенно скрипел зубами майор Чесноков...

Чесноков ожидал всего, чего угодно, но это... Он никогда не играл ни в бейсбол, ни в регби и даже смутно не представлял себе правил этихгладиаторских игр, но решил, что это, наверное, похоже. “Бесенята” с ненормальным восторгом встречали каждую его команду: “Пуск!”, азартно карабкались друг на друга, чтобы ухитриться шарахнуть по подлетевшей ракете шипастой дубиной, словно бейсбольной битой, и, когда рассеивался желтый дым, Чесноков видел как они обнимались и поздравляли друг друга. Если же снаряд скользил мимо, они, кажется, обижались. Пламя, молнии и фейерверки разрывов их не смущали нисколько. “Термоядерной вас угостить, что ли?” - в который раз злобно подумал Чесноков и дал пулеметную очередь, - “Попробуйте-ка горохом!”

Черное перекрестье прицела движением зрачка сошлось с ликующей кучкой “бесенят” и майор послал ожесточенный импульс: “Огонь!” Не успели! Пойди, отшиби дубиной свинцовый пчелиный рой! Кто-то схватился за древнегреческий щит, кто-то втянул глазки - рожки, заскакал на одной лапке, схватившись за подстреленный зад.

- Ага! - вслух позлорадствовал Чесноков, - А как насчет крупнокалиберного?!...

“Чесноков”, - вдруг услышал он внутри себя укоризненный голос и вжался в кресло.

“Чего ты дерешься? Ты ксенофоб, Чесноков. Это, в конце концов, примитивно...”

Голова Змея оказалась рядом, будто вынырнула из небытия.

“Ты жмайор Красной Армии, Чесноков. Миру мир. Толерантнее надо... А то ща как врежу”.

- А чего вы... - почему-то оправдываясь, выдавил из себя Чесноков и, спохватившись, вдруг, праведно разозлился: “Кто в доме хозяин?”

- Немедленно зайти на посадку! Вы находитесь в суверенном воздушном пространстве СССР!

Змей отчетливо фыркнул, - “В суверенном... Это ж в каком измерении?”

Чесноков не понял его сарказма и демонстративно накрыл большими пальцами гашетку на штурвале. Хоть никакой нужды в этом и не было, достаточно было внятно подумать: “Огонь!”

Но “Огонь!” Чесноков не подумал. Он подумал другое, и внимательно посмотрел на, качающуюся у плеча, змеиную голову. Голова встревожено облизнулась раздвоенным языком - “Чего, мол?”

- Так, говоришь, - ща как врежу? - прищурился Чесноков.

- Ой, больно будет... - неуверенно подтвердил Змей и “бесенята” на его панцире недружно погрозили Чеснокову лапками.

- Та-ак... - протянул майор, - Значит, вам чего попроще... по-примитивнее.

- “Сам ты...”, - тихонько огрызнулся Змей.

- Тротил, значит, вы презираете, на ракеты чихать хотели, а вот дубьем по мордасам надавать - самое то. Сообразно менталитету... - Чесноков презрительно процедил, - Троглодиты...

“Мы не троглодиты...”, - как-то обиженно возразил Змей, - “Мы прогресс игнорируем...”

-Ну, да... - скептически согласился Чесноков, - “Дети природы”.

“Сами вы дети...”, - гордо вскинуло голову пресмыкающееся, - “Мы знаешь какие древние...”

- Ага! - зло подтвердил майор, - Неандертальцы! Вон, гляжу, и по сей день, сплошным дрекольем вооружены, топорами каменными...

Чесноков зло ухмыльнулся, - Поди картошку, до сих пор, палкой-копалкой копаете?...

”Бесенята” возмущенно заверещали.

“Да мы, если хочешь знать...”, - взвилась рептилия, - “Сами от технического прогресса отказались! У нас паровозы, знаешь, какие были?! Как чу-чухнет!

- “Луддиты, значит...” - нехорошо улыбнулся майор.

- “Ну...”, - Змей сконфуженно признался, - “Вроде этого...”

- Амашина вам тогда зачем? - хлопнул майор по приборной панели.

“Так...”, - смутился Змей, - “На металл. Ложки, вилки там... не из лохани же щи хлебать...”

Его пассажиры воровато потупились.

- Ох, врешь, гад... - закипая прошипел Чесноков, - Из принципа на металлолом пустите? Чтобы и мы... как вы...

“А чем плохо?”, - возразил было “гад”, но поправился, - “Нет Чесноков, тут другое... Мы ее освободить хотим. Она ж у тебя живая. Почти. Кибернетический организм. Имеет право на духовную эволюцию. Мы, видишь ли, Чесноков, не хотим повторения ошибок...”

- Это каких же? - сердито забарабанил пальцами по штурвалу майор.

- “Ну...”, - стушевался Змей, - “Как с вами... Когда вы, на деревьях сидючи, Энгельса слушали: “Труд, мол, сделает из вас человеков. Развивайте руки. Бытием определяйте сознание...”

- А что, неправильно? - по-марксистски непримиримо, удивился майор.

- “Ну, как тебе сказать...”, - вроде призадумался Змей, - “Вообще-то, наоборот. Вот, у тебя, Чесноков, топливо кончится, ты что сделаешь?”

- Я это... - невольно глядя на топливный датчик, начал майор.

- “Правильно...”, - кивнул Змей, - “Грохнешься к чертовой матери и еще кучу народа за собой на тот свет прихватишь. Потому как ты в эту железяку веришь. И они тоже. А я нет. Меня на такую мякину, вроде твоих ракет, хрен купишь. Я никогда не упаду, даже если меня одной соломой кормить станут...”

“Бесенята” горячо загалдели, заверяя, видимо, Змея, что не допустят, чтобы он питался одной соломой.

- “Не хлебом единым...” Слыхал когда-нибудь?” - продолжил Змей, - “Так вот, Чесноков. Я существо духовное. Меня тут можно сказать, и нет вовсе, так, эманации...”

- Вот, я тебя сейчас как впендюрю по духовному существу... - свирепо пообещал Чесноков, - И посмотрим как твоя... эмансипация посинеет.

Он встряхнул головой, отгоняя вкравшееся наваждение: “Неужто и впрямь, можно плевать на материю с высоты духа...?” Но нет. Не до этого сейчас. Не до философии. Все эти роденовские позы только на толчке хороши, когда все-равно делать нечего. А тут Устав.

- А ну, заходи на посадку! - прорычал Чесноков, - Видел я, как твои гаврики пулемет игнорируют. Не хочешь технологий - могу и проще пулемета чего предложить. Как протараню в рыло...

летчик - испытатель 1-го класса

майор Чесноков А.С.

Личное дело:

В детстве мама ласково называла Чеснокова А.С. просто - Чесноковым. В честь отца. Так и запомнилось: Стоит на пороге подъезда с мокрой тряпкой в руке, показывает ее Чеснокову и зовет, - “Чесноко-ов!” Но Чесноков не идет к их старенькой, еще с печным отоплением, трехэтажке на зов матери. Дуракон, что ли? Он знает зачем тряпка. И знает почему. Вернее, за что... Ну, да что поделаешь, если таким уж сердечным и сострадательным Чесноков у мамы уродился. Христос, как говорится, терпел... И в этот раз... Помог Чесноков, на свою голову, Матильде на крышу взобраться. А то ведь и смотреть жалко. Любой драный Васька с той крыши не слазит, а раскормленная Матильда только следит за ними с тоской из-за оконной рамы, точно: “Сижу за решеткой...”и будто слеза на глазища крыжовные наворачивается: “Мой гордый товарищ, давай улетим!” Поплакал вместе с ней Чесноков - и у меня, мол, несбыточных желаний полна торба... впрочем: ”Давай улетим! Отчего не улететь?” Раскрутил ее за хвост над головой и... Матильда чуток не долетела. Сама виновата. Ей бы не орать на весь двор как дуре, зажмурившись и прижав уши, а передними лапами за желоб водосточный хвататься... Нет, не пойдет Чесноков домой. Никто его там о подлинных мотивах и о сердечных побуждениях не спросит. А даже, если и спросит мама: “Зачем же ты, урод, гадость такая?!” Так сама и отвечать станет: “Ты хочешь меня в могилу свести! Чтобы у тети Томы инфаркт случился?!” И прочая такая чушь на которую ни возразишь, ни ответишь. Так только... Плечами пожать остается. “Не все ль равно?! И смерть и эти крики... Все так ничтожно...”, - процитирует вдруг Чесноков из-под стола маме лорда Байрона и начнется: “Вылитый Чесноков!”, - начнет хвалить его мама, оглаживая под столом мокрой тряпкой, чтобы самой туда не лезть, - “Проку никакого! Только умничать горазд...”

Но мама младшего Чеснокова любила. И поэтому методично вырабатывала у него комплекс неполноценности. Этакая предохранительная зеленка на, еще не сбитые, коленки. Вроде как, если ножки отрезать, так и не побежит - не побежит, так и не расшибется. “Таких не берут в космонавты!”, - убеждала Чеснокова мама, бегая за ним вокруг стола после родительского собрания... А космонавтом Чеснокову стать, ой, как хотелось.Больше всего на свете. По примеру отца. Тот был космонавтом. Так ему мама сказала, когда он ее впервые об этом спросил, и потом придерживалась этой версии: “Ага, космонавт. Гер-рой. Улетел к чертовой матери, как только ты родился...” В доме не было фотографий космонавта-героя Чеснокова старшего. Поэтому, однажды, младший Чесноков принес домой огромный фотоальбом “Покорители звезд” и попросил маму показать героического предка. Поскольку сам он нужной фамилии не нашел, но здраво сообразил, что в молодости папа мог улететь и под девической. У мамы же была такая - Лукьяненко. Насчет “девической” фамилии Чеснокова-старшего мама так сильно смеялась, что долго не могла встать с пола, который мыла руками. Наконец, разогнулась, попив воды из ведра, и объяснила, что тот Чесноков был космонавт секретный, а эта такой вид космонавтов, которых не фотографируют для газет и журналов и, вообще, держат в, специально отведенных, местах. “Гер-роев!”, - шмякнув по полу тряпкой, добавила мама и надолго уставилась в окно, часто вытирая нос передником...

В тот день Чесноков решил тоже стать героем. Как папа. Космонавтом по возможности, конечно, - комплекс неполноценности дал о себе знать. А вот гер-роем непременно. Любой ценой.

11

- А ну, заходи на посадку! - прорычал Чесноков, - Видел я, как твои гаврики пулемет игнорируют. Не хочешь технологий - могу и проще пулемета чего предложить. Как протараню в рыло...

- “Не заводись, Чесноков”, - пригрозил Змей, но уже как-то растерянно пригрозил, с явной ноткой испуга. Однако, поздно. Чесноков уже завелся.

- Вот я тебя... по башке, по панцирю, по печенке! Да гаечным ключом на 180!

- Нет у тебя ключа на 180... - мысленно пискнул гад, но, к злорадному восторгу Чеснокова, моментально втянулся в панцирь.

- А ведь и нет... - поморщился майор, когда вдохновение первого восторга прошло. - Ни ключа, ни монтировки, ни дрына подходящего... для рукопашной схватки.

Он даже пошарил рукой в кабине, - “И, впрямь, только таранить...”

На этой мысли Чесноков как-то внутренне заикнулся и замер. Адреналиново заколотилось сердце.

“Ой!”, - подумал он, - “В жизни всегда есть место подвигу...”

От этой догадки дыхание его спазматически остановилось, а “бесенята” на черепашьих панцирях запаниковали, обнялись кучками и втянули рожки - глаза.

“Неужели пора...?”, - сглотнул слюну майор. Тот маленький вихрастый Чесноков, под столом его детства, серьезно нахмурился и кивнул, - “...Уговор дороже денег”.

“Да-да, сейчас...”, - у Чеснокова большого потемнело в глазах. Привиделся даже “...и бронзовый бюст на родине героя...”

- Гер-роя... - сухими губами повторил Чесноков, - Как Джордано Бруно. Как Нестеров... Как папа.

Он, наконец, выдохнул.

Ладони на штурвале вспотели.

“К-комсомольцы д-добровольцы...”, - попробовал, было запеть вполголоса Чесноков, но вышло фальшиво. Тогда он молча, не вдаваясь в сантименты, выровнял траекторию полета, по которой мог бы протаранить наибольшее количество “черепах”, прищурился... “Красная Акула”, фыркнув драконьим дыханием, подровнялась. Бронзовый бюст на родине героя приосанился... И... “Лобовая атака!”, - дал последнюю свою команду майор Чесноков...

летчик - испытатель 1-го класса

майор Чесноков А.С.

Личное дело:

Однажды, нахмурив брови, Чесноков, еще школьник начальных классов, спросил у мамы как погиб их отец. “Как погиб?!”, - испуганно переспросила мама и даже выронила фарфорового слоника, отставшего от остального стада, бредущего по комоду. “Ну, раз не прилетел назад секретный космонавт - герой Чесноков старший, значит, погиб...”, - удивился, в свою очередь, сын героя, - “... Козе понятно”. “А-а...”, - протянула мама, - “Не прилетел... Отчего же. Прилетал однажды”. Она вздохнула, - “Только я его обратно... в космос отправила”. “Почему?”, - вскинул брови, еще больше удивившись, Чесноков. “А он это...”, - мама подняла слоника, который, заинтересовавшись их разговором, забыл разбиться, - “Он еще в состоянии невесомости был...” “Понятно”, - серьезно кивнул Чесноков, хоть и не очень-то ему было понятно, как это папе удалось игнорировать 9g Ньютона. Впрочем, секретные космонавты, надо полагать, народ тот еще... “А у нас...”, - вслух задумался Чесноков, оглядываясь в гостиной, - “Ничего не осталось от папы? Ну, на память...?” “А как же!”, - как-то легкомысленно хохотнула мама, - “Ты и остался. Остальное я на стеклопункт снесла...” И в этот раз Чесноков недоуменно поморщился, - “Скафандр, что ли?” И строго переспросил, - “Что, совсем ничего?” “Ну, почему же...”, - мама закончила протирать комод и, выкрутив тряпку, вытерла руки о передник, - “Когда в последний раз прилетал, ослика тебе принес. Плюшевого. Страшненького такого, косоглазого...” Мама свела зрачки и оттопырила губы, чтобы показать, какого страшного ослика принес Чесноков-герой Чеснокову-сыну. Сын героя невольно вздрогнул.

- Наверное, в космосе подобрал... - пояснила мама.

Чесноков-младший не на шутку разволновался. Ему очень хотелось иметь какую-нибудь реликвию на память об отце, чтобы гордиться ею и предъявлять как вещественное доказательство его секретной славы.

- Где он, мама?! - вскрикнул Чесноков так, что мама попятилась на комод и мнительные слоники суицидально посыпались на пол.

- Где ослик?!

Мама зажмурилась от его вопля и растерянно крикнула в ответ, - Да почем я знаю?!

Она перевела дух, - Сколько лет-то... Может на шкафу...

Чесноков кинулся искать на шкафу, и в чемодане на шкафу, и на антресолях, и в кладовке. Мама сначала неохотно ему помогала, а когда Чесноков стал выбрасывать из чулана всякий хлам, в том числе и закатки с компотом, страшно рассердилась и сказала правду, - Все! Пропал твой ослик. На Луну улетел... К папе вернулся. Тоже, наверное, космонавт был.

- Кто? - не сразу понял Чесноков.

- Осел твой! - уже закричала мама.

- Космонавт?! - обомлел Чесноков.

- Оба они были! - опять закричала мама, свирепея и подбирая мокрую тряпку, - Ослы - космонавты!

Через мгновение входная дверь за Чесноковым захлопнулась, и тряпка звучно прилипла к ней изнутри.

- Секретные! - еще расслышал сын космонавта, скатываясь вниз по деревянной лестнице подъезда.

12

“Лобовая атака!”, - дал последнюю свою команду майор Чесноков... “Не-а”, - равнодушно ответил ему кто-то. Чесноков даже не сразу открыл глаза. Посидел молча, мысленно молча. Наконец, смог спросить, - “Господи, это еще кто?” “Я”, - ответил ему тот же флегматичный внутренний голос. “Кто я?”, - сглотнув слюну, измученно переспросил пилот “Красной Акулы”. “МИЧ 29 G, в общем-то. Но, если подумать, то ты. Я - это ты. В каком-то смысле, конечно...” Голос был равнодушный, как у человека, который точит пилочкой ногти и занят ногтями куда больше, чем собеседником. “Теперь точно... глюк”, - как-то даже облегченно, перевел дух Чесноков и еще раз торжественно скомандовал, - “Лобовая атака!”

“Вот тебе надо...”, - на мгновение отвлекся некто “с пилочкой”, - “Ты по ним башкой и стучи...” Пафос предстоящего подвига как-то сам собой улетучился.

“Слушай, ну как так?”, - в отчаянии простонал Чесноков, с ужасом понимая, что вступает в полемику с собственным самолетом. Впрочем, сегодня. В другой день уже, наверное, катапультировался бы...

“Ну как...? Да так”, - без всяких эмоций откликнулась “Красная Акула”, - “Ты, Чесноков, умирать хочешь?” “Э-э...”, - запнулся майор, - “Я готов”. “Готов он...” - холодно согласилась“Акула”, - “А твое тело, Чесноков, готово? Готово оно развалиться на филе, вырезки, кишки и, извиняюсь, на дерьмо, а?” Чесноков совсем запутался - то душа... змеиная, теперь тело... чье? Он промолчал.

“То-то...”, - наставительно сказал внутренний голос, - “Предназначение, смысл и, если хочешь, программа твоего тела, Чесноков, - жить. Слышишь? Жить. А не перевоплощаться во всякую бронзовую фигню... “на родине героя”.

Цитата майорской мысли прозвучала не без сарказма, и Чесноков резко возразил, - “Но это же мое тело! Что хочу, то и... Ты-то причем?!”, - спохватился майор.

“Здрасьте...”, недовольно удивилась “Красная Акула”, - “Прорастил в меня свои рефлексы, темперамент, чуть ли не нервные окончания... и теперь, причем я? Слушай, Чесноков, вот ты подумай, твое тело - ручки, ушки, потрошки там всякие - это кто? Чесноков или Сидоров какой-нибудь?”

“Ну”, - вынужденно согласился майор, - “Чесноков”.

“А я тогда кто? С твоей моторностью, рефлекторной памятью, нервными клетками, в конце концов? Пушкин, что ли?.. Ты что, Чесноков, забыл кто у меня донором был? Из чьих нервных клеток мне мичуринцы периферийную сигнальную систему выращивали? Я, Чесноков...”, - укоризненно проворчал МИЧ 29 G, - “...теперь даже петь люблю как ты “.

“Не люблю я....”, - растерянно вякнул было Чесноков, но “Акула” уже механически загудела, - “Комсомольцы-ы-добровольцы-ы... Ну и репертуар у тебя, Чесноков, прости Господи. Что на субботнике.”

“Я в детском хоре пел”, - невольно извинился майор, - “Радиостанция “Пионерская зорька”.”

“А-а...”, - понимающе протянула “Красная Акула”, - “Робертино Лоретти... А теперь как плохому танцору? Не того, не поется?”

Они помолчали. Правда, где-то на задворках подсознания Чеснокову послышался “Марш коммунистических бригад”. Глухо и вразнобой, будто под нос себе кто-то мычал: “Сегодня мы не на параде...”

“Так значит...?”, - первым очнулся Чесноков, - “Ты считаешь, что ты...”

“Изделие МИЧ 29 G, майор ВВС летчик - испытатель Чесноков, как там тебя по батюшке...”, - перебила его “Красная Акула”, - “...серийный номер 1 - 39/3, тактико-технические характеристики ты и сам знаешь, а чего там еще во мне генетики из КБ Мичурина наворочали, честно говоря, я и сам не вдупляюсь...”

“Майор Чесноков...”, - сомнамбулически повторил майор Чесноков вслед за “Акулой” и, обхватив руками шлем Дарта Вейдера, пробормотал, - “Значит, ты думаешь, что ты - майор Чесноков...”

“Ты, кстати, тоже...”, - заметила “Красная Акула”, - “Но шока это у меня, как видишь, не вызывает”.

“Не может быть...”, - отрицательно затряс головой Чесноков, - “Ты не можешь быть Чесноковым!”

“Ну да?”, - скептически удивилась машина.

“У тебя души нет!”, - Чесноков обрадовался. Ему показалось, что он нашел неопровержимый аргумент в свою пользу.

“Так ведь и у тебя тоже...”, - хладнокровно заявила “Красная Акула”. Чесноков обомлел, - “То есть как!?”

“Как у всякого кандидата в члены партии...”, - строго пояснила машина, - “ Или я ошибаюсь... товарищ майор?”

“Нет...”, - уныло согласился майор, - “Нету...”

Странное дело,. Обнявшиеся в предсмертном братстве, “бесенята” на черепашьих панцирях, с любопытством развернули в их сторону грецкие орешки своих головок, высунули улиткины рожки, прощальные объятия заметно ослабли. Змеиные головы тоже заинтригованно повысовывались из своих керамических черепков и, раскачиваясь на диплодочьих шеях, стали многозначительно переглядываться...

“Вот что, Чесноков. Я тебе как Чесноков Чеснокову говорю...”, - заворчала “Красная Акула”, - “Завязывай ты эту комедию. Нас сейчас или эти, или свои замочат. Я эскадрилью перехватчиков чую. ПВО шевелится. И, вообще, майор, я в ангар хочу, на регламент. Я ж экспериментальный. А хочешь бронзовый бюст? Пожалуйста. Вон катапульта. Уж чем ты их там протаранишь - твое дело. Если, вообще, между ними не гикнешься. Я пас. Симбиоз симбиозом, Чесноков... Но когда один другого гробит за “ради жизни на земле...” Это уже не самопожертвование, это паразитизм какой-то. Ты извини, я хоть и нервный очень, но прагматичный. Я за абстракцию умереть не могу. Фантазии не хватает...”

“Шкура...”, - прокомментировала монолог машины комсомольская совесть Чеснокова и он вынужден был с ней согласиться: “Не тому нас учили...”

Хотя... какая-то животная очевидность ее правоты...

“Вот - вот, Чесноков, ты бы лучше подумал, прежде чем обзываться...”, - втемяшилась ему в голову “Красная Акула”, - “...насколько оправданы твои идейные установки. Действительно ли угрожает выживанию твоего вида потеря какой-нибудь Москвы?”

“Москва!”, -тревожно вспыхнуло в мозгу офицера ВВС СССР и почему-то на английском, - “It`s capital of our country”.

Как будто иностранцам разъяснял: “Как много в этом звуке...”

“Вас же еще миллиардов 4-5 останется. Хомо сапиенс...”, - с живодерским бездушием продолжала разглагольствовать “Красная Акула”. Но Чесноков уже обрел непоколебимость.

“Я катапультируюсь...”, - прохрипел он, - “Попробую на абордаж... Раз ты не можешь...”

“Ну молодец...”, - нехотя, согласилось “секретное изделие”, - “Валяй. Только...”

Оно сделало выразительную паузу, - “Только учти, майор. Без тебя я дальше вон того сарая не долечу... а денежки во мне народной... мама дорогая. Столько инфарктов по кабинетам будет. Тебя, Чесноков, из-под бюста бронзового выкопают, чтобы под трибунал отдать...” Майор Чесноков невольно закусил губу и покосился вниз на промышленные Помпеи в клубах дыма и пламени.

“Да еще и завод развалял походя. Один черт, под трибунал...”, - горестно сообразил он. Славы не предвиделось даже посмертно.

- Как у папы... - чуть слышно подумал вслух Чесноков.

“Ну, вот...”,- саркастически ввернула “Акула”, -“Выкрутился.“Бой идет не ради славы”, ради папы, чтоб он...”

“Не сметь!”,- вскипел Чесноков. “А ты б Фрейда не читал на ночь, я б и не догадалась...”, - легкомысленно парировала машина, - “Неча на зеркало плевать...”

“Пенять”, - машинально поправил майор.

“Думай внятно...”

“Господи, я что? Сам с собой разговариваю?” - испугался Чесноков.

“Как до жирафа...”, - мелькнуло у него в голове и авторство этой мысли он уже уставить не смог.

“Все!”, - окончательно психанул Чесноков и заговорил вслух, раздельно и громко, так чтобы не перепутать, кто чего думает, - “Значит так! Я тебя сейчас на базу программирую. А сам...” - майор сглотнул неприятный комок в горле, - “Попробую захватить их...”

“Бесенята”, будто услышав его решение, панически заверещали и стали хвататься за свое музейное вооружение, брошенное в предсмертной патетике. Чеснокову они были едва ли по пояс. Это внушало оптимизм.

“Ты же сможешь на базу сам, на автопилоте?”, - переспросил Чесноков машину.

“Да смогу...”, - отозвалась “Красная Акула”, как всегда, механически равнодушно, - “Долечу... Может быть, не такого иди... патриота дадут. Только...”

“Что еще?”, - вздрогнул Чесноков.

“Да ничего...”, - словно бы удивляясь самой себе, откликнулась “Красная Акула”, - “Привыкла я к тебе, что ли?”

Она, вдруг, ни с того, ни с сего, тоскливо затянула, - “Если с другом вышел в путь. Если с другом вышел...” И замолчала.

“Веселе-ей дорога...”, - подсказал Чесноков и смущенно кашлянул.

“Ага. Обхохочешься...”

Чесноков как-то беспочвенно устыдился. “Бесенята”, прикрывшиеся разномастными щитами, укоризненно закачали головками.

“И чего ты такой неугомонный, Чесноков?”, - риторично спросила его “Акула”, - “Долг перед обществом. Долг перед партией. Долг перед Родиной Матерью. Папа тебе... алиментов не платил никогда ни копейки, а ты и ему задолжать умудрился. Слушай, Чесноков?”, - доверительно обратилась она к нему, - “Хочешь, открою тебе страшную тайну...”

“Ну?” - насторожился майор.

“Только ты никому...“

Майор кивнул.

“Нет никакой Родины - Матери. Нету. Даже в Ульды - Улюпинске нет. Тувинской АССР. Мне случайно перепись населения ввели. Так вот - ни в одной графе “мать” никто не записал - “Родина”. Понимаешь, Чесноков, никто от нее не родился... Кроме тебя, кажется... Так тебе что? Больше всех надо?”

Чесноков онемел. Это ему как-то и в голову не приходило: “А почему, в самом деле, все люди как люди, а у него мать... Родина.“

“Ты что, мутант, Чесноков?” - подхватила “Красная Акула”.

“Не знаю...”, - беспомощно прошептал он, - “Я просто это... Я всегда был готов...”

“Ага... Свернуть себе шею, а меня под землю вогнать...”, - перебила его “Акула”, - “Во исполнение абстрактного сыновнего долга... А мне? Себе? Ты что, ничего не должен? Чего ради мы с тобой чуть ли не в лепешку расшибались? Чтобы научиться летать или гупать башкой по чем придется?”

Чесноков покраснел, - “Ну, ты это... Не поминай уж...”

“Да брось...” - в механических интонациях “Красной Акулы” майору почудилась горечь, - “Не поминай…” Перепрограммируют. С глаз, как говорится, долой, из сердца вон...”

Чесноков почувствовал себя совсем скверно. Предателем. Будто собаку бросал на даче.

“Может, обойдется еще. Вернусь...”

“Ага”, - в том же тоне согласилась “Акула”, - “Я тогда поближе подлечу, чтоб ты долго не мучился... Скажи, когда”.

“Сейчас-сейчас...”, - как-то смешно засуетился майор, вынимая из-под кресла пистолет, явно предназначенный для последних секунд полета в аварийном режиме, передернул затвор и зачем-то взял в другую руку банку тушенки. Нервно облизнул сухие губы. Ему привиделось... Ничего ему не привиделось. Ничего зазнобистого в сердце молодого майора, видимо, не было еще. Только идеи.

“Давай!”, - вскрикнул про себя Чесноков.

Взревел форсаж. Через мгновенье “Красная Акула” сделала кувырок вперед, чтобы придать полету Чеснокова горизонтальное направление, и мощный реактивный пинок сплющил его о встречный воздух...

В глазах Чеснокова быстро разрастался черепаший панцирь, на котором, будто карликовые баскетболисты под кольцом, громоздились друг на дружку “бесенята”. Каждый норовил забраться повыше, чтобы встретить Чеснокова первым. Майор выстрелил раз, другой и...

“У-ух!” - одновременно выдохнул он и самый прыткий “бесенок”, замахнувшийся на него дубиной. Стемнело...

Справка.

Майор ВВС Чесноков А.С.

История болезни

“Чесноко-ов!”, - звала мама, стоя на пороге подъезда и грозя мокрой тряпкой. “Мама - мама...”, - укоризненно вздохнул майор, - “А теперь у меня на мокрую тряпку фобия и уборщица наша, бабка ехидная, любит заставить меня попрыгать, загнав в угол шваброй...”

“Эх, Чесноков...”, - пробормотал маршал авиации Бутузов и, положив телефонную трубку на рожки аппарата, вынул из ящика стола именной браунинг. Человек в черном, стоя в углу кабинета, кивнул поощрительно, - “Пора...”

“Ну, что, Чесноков? Долго мы еще эту вашу галиматью про гуселапчатых слушать будем?”, - раскуривая папиросу, поинтересовался следователь воинской прокуратуры и, вдруг, поперхнулся дымом. Люди в черном скрутили следователя и увели. Чесноков остался лежать...

“Ишь, Чесноков. Как на собаке...”, - удовлетворенно хмыкнул лечащий хирург майора, простучав его бритое темя эбонитовым молоточком невропатолога, и сказал людям в черном, - “Можете забирать...”

“Прыгай к нам, Чесноков!”, - весело, перебивая друг друга, звали майора болтливые золотые рыбки в фонтане, но, увидев главврача, заткнулись и стали плавать туда-сюда молча. Мол, дуры дурами мы, а что? Человек в черном внимательно слушал главврача, взяв его под локоток…

13

Справка.

Протокол допроса Чеснокова А.С.

Фрагмент.

- Что вы знаете о проекте “Красная Акула”?

- Простите, не понял?

- Вы служили когда-нибудь в военной авиации?

- Насколько я помню - нет.

- При каких обстоятельствах вы потеряли память?

- Не помню... я ж ее потерял.

- Не помню или не скажу?

- Не помню. Я очнулся уже в больнице. Там хорошо так. Там рыбы такие... веселые.

- Что разговаривают?

- А вы откуда знаете?

- Что было до больницы?

- Неандертальцы.

- Вы уверенны?

- Да. Меня каменным топором. Вот сюда.

- Гады.

- Что, вас тоже?

- Что вы еще о них помните?

- Ничего. Топором, ба-бах! А дальше рыбы такие... веселые.

- Да уж, обхохочешься...

- Так вы тоже?

- Что вы делали до этого случая...с неандертальцами. Чем занимались?

- Не знаю. Наверное, академиком был.

- С чего вы взяли?

- А я терему Ферма доказал, там просто оказалось…

- А, это там, где... Продолжим. Кто ваши родители?

- Маму не помню. А вот папа был космонавт.

- Ух, ты. Это какой же?

- Секретный.

- Понятно. Звали-то его хоть как?

- Сирко.

- Шутите?

- Мама так звала. Это я помню. Вечно, говорит, наш Сирко под забором.

- Где он сейчас?

- Не вернулся из полета.

- Разумеется. Они никогда не возвращаются... Что вы там все-время крутите?

- Ослик. Плюшевый. Папа подарил. Показать?

- Ну-ка?

- Вот.

- О, Господи!

PS

Чесноков ошибался. Ослика они с мамой тогда так и не нашли. Ослик лежал у него в кармане летчицкого комбинезона, когда, спустя три дня после героического катапультирования, пилот “Красной Акулы” вдруг вернулся из небытия. В прямом смысле. На глазах у следственной комиссии он звучно шлепнулся на жестяную крышу одного из уцелевших цехов завода “Серп и Грабли”.

Точнехонько под тем самым местом, где в последний раз видели “изделие МИЧ 29 G”. Глаза его были пусты и сосредоточенны на кончике собственного носа. В правой руке он держал “Макарова” с израсходованной обоймой, а в левой, тщательно вылизанную, банку из-под тушенки. В нагрудном кармане у него лежал жутковатый плешивый ослик с выражением морды точно таким же, как и у Чеснокова.

Звали ослика Вассербровдавсеросс.

Откуда Чесноков это знал, объяснить он не мог, но произносил запросто.

Больше он ничего не помнил.

“Красная Акула” на базу так и не вернулась. Последний раз видели ее в районе Барбарисского каньона, в Крыму.

Поиски ничего не дали.

Теперь там пасет свою отару дедушка Ливерпуль и дети иногда находят на козьих тропках, среди черных катышков, пальчиковые батарейки...

«ВОЖДИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ».

Демченко Вячеслав.

«ВОЖДИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ».

На историческую сцену выходит Леонтий Митрофанович и, поставив в раскисший снег корзину с рулонами бумаги, старательно сморкается двумя пальцами; после долго утирается рукавом синей шинели. Окунув кисть в жестянку с клеем, размашисто рисует на афишной тумбе крест сверху страшной физиономии Кайзера. Тот морщит вздыбленные усы от намокшей бумаги, кривится, высунув раздвоенный змеиный язык, но по-прежнему жадно загребает когтистыми лапами, дырявый от снарядов, закопченный глобус, – оно и понятно: «Извергъ рода человеческаго» - свидетельствует надпись поверх каски с пикой - Pickelhaube.

Леонтий Митрофанович студент осьмнадцати годов и по всем статьям негодяй – то есть, негодный к строевой службе, совершенно залепляет дьявольскую морду Вильгельма II-го физиономией президента Вильсона и, освободив тонкое горло от нитяного шарфа, вопит, как собака, ошпаренная помоями:

- Вступление в войну Америки! Президент Вудро Вильсон ставит перед конгрессом вопрос об объявлении войны Германии! – при этом машет газетой, которых у него полна пазуха. – Временное правительство приветствует народ Америки, окромя ирландцев!..

- На Западном фронте генералом Нибелем под строжайшим секретом готовится решительное наступление англо-французских войск!.. – начинает подпевать ему подьячей разноголосицей конкурент из типографии Ситникова в гимназическом кашне, песочная верхушка которого едва достает до плеча Леонтия.

- Война до победного конца! Пусть не рассчитывают всякие там Гогенцоллерны и Габсбурги поживиться за счёт Великой Февральской буржуазной революции! Читайте большевистскую «Правду»! - визжит наперебой фабричный мальчишка в вязаном жакете, ещё меньший ростом, но прыгучий такой, что вот уже и выбил лоток с пирожками из рук разносчика. Требуха из пирожков липнет к калошам прохожих, намечается скандал…

Секретное оружие прибыло к Реймсу с такими предосторожностями, что даже, назначенный на его испытания, лейтенант французской «бронекавалерии» Жан д’Арк понятия не имел, что может находиться в огромном дощатом ящике с трафаретными печатями: «US Army. Nothing secret! Absolutely!»

Ящик, больше напоминающий товарный вагон, ревмя ревя, приволок английский «Mack-II или Big Willy - Большой Вилли». На волокушах из цельных брёвен. Это была их, британская, часть операции – предоставить специально модернизированную броневую машину с парой артиллеристских спонсонов по клёпаным бокам.

В чём состояло усовершенствование «лохани» - как беспардонно звали свое детище сами англосаксы - так это, в том, что пушечные башенки - спонсоны - теперь можно было вбирать внутрь корпуса… - правда, при резком крене они, бывало, вбирались и сами, калеча механиков артиллеристами, но зато теперь гиганта можно было протиснуть, например, в замковые ворота. Кроме того, пулемёты «Льюисы» с водяными радиаторами сменили на «Гочкисы», отчего их амбразуры так сузились, что теперь нельзя было подбить глаз пулемётчику варёной картофелиной – как это нередко раньше проделывали боши, раздосадованные прерванным обедом. А главное – и это был уже задел для французского участия в операции: гусеницы танка были удлинены, а посреди корпуса сделана трёхметровая врезка контейнера с массивным люком. В него должен был погрузиться, а после внезапно выгрузиться, но уже в глубоком вражеском тылу, танковый десант - полуэскадрон французских самокатчиков.

Нет, именно самокатчиков. На самокатах. Не велосипедистов, чьи егерские подразделения назывались по старинке «самокатными», а именно… этак, на вульгарной дощечке с рулём и колёсиками.

ТТХ:

Конечно, сначала пробовали поместить в удлинённом танке полноценных драгун со страшными пиками, чтобы мало не показалось. Но поскольку вентиляции в «Mk-II» не было как таковой, то кони угорели от бензинового чада ещё раньше кавалеристов (хотя и высказывалось сомнение, что стоило снять с их конских морд противогазы - всё равно они уже не пугают немцев как в первый раз). Не прошли испытаний и складные велосипеды «системы Жерара» - они цеплялись друг за друга на спинах десантников и, в конечном итоге, перепутав в тёмноте и тесноте всё что можно, французы смастерили из полусотни, отдельно взятых велосипедов, нечто цельное. И даже не «сороконожку» по принципу тандема, а «сороконожку, поедающую собственный хвост» … И «это вот» решительно не могло ехать ни в одну сторону, подобно кусочку сыра, который тащат муравьи разных артелей. Так остановились на самокатах. Слава богу, матёрые егеря тоже были детьми в своё время и поэтому с лёгкостью освоили буцефалов, с плачем отобранных у парижских Гаврошей.

Так что, в целом, предположительный ход операции был более-менее ясен:

В британский «Big Willy» грузили французских егерей-самокатчиков (поскольку англичане были отменные технари, а французы приличные велосипедисты)…

Танк, вдруг и незаметно как капут, прорывался за линию фронта и выбрасывал из своей утробы десант французских самокатчиков. Те наводили страх и ужас в немецком тылу, проще говоря: организовали полную дезорганизацию организованного отступления немецкой армии, отступающей в виду, вдруг наступившего, наступления союзников.

- «Хотя… с внезапным прорывом глубокоэшелонированной обороны на скорости 8 км/ч было как-то не всё ясно…» - морщился на этом месте рекогносцировки лейтенант д’Арк.

Известно, что за право продырявить британский «сухопутный дредноут» немецкие артиллеристы чуть ли не дерутся или закладываются в кости, и только этим, в общем-то, и можно объяснить редкие успехи танковых атак со времён битвы на Сомме. Пока боши спорят, гремят эмалированными кружками с бабками, заключают пари - бронированное чудовище, глядь, и переползло тихой сапой ничейную землю, замотав выхлопную трубу тряпочкой, чтоб не привлекать внимания адским рёвом. А тут, типа: «вжик – и там!»

«Mais c’est ridicule![1]»…

Вот эту-то часть операции - внезапное перемещение через линию фронта - и взяло на себя самонадеянное правительство США, де, как два пальца: «A’ll Do It![2]»

«Ага, 17,5 тонн брони габаритами 7 на 4 метра и вдруг - вжик! И каким же это образом, c’est curieux?[3]» - скептически вздёрнул усиками лейтенант д’Арк, подняв очки-консервы на резиновый обруч кожаного шлема (амортизатор просто необходимый, чтобы биться лбом о края смотровой щели).

Козе же очевидно, что накануне широкомасштабного наступления… - первейшим признаком которого была лихорадочна возня немцев, устанавливающих в окопах рогатые силуэты «Гансов» - во время артподготовки они будут в щепу радовать артиллеристов меткими попаданиями по фанере… Накануне наступления немцы особенно начеку - это они нарочно разгуливают сейчас по брустверам окопов с чашечками эрзац-кофе и крутят до одурения «Ах, ду либен Августин!», выставив рупоры граммофонов, дескать: «Was ist das? Дескать, и знать не знаем, что уже 9-го апреля…»

А на самом-то деле – пичкают минами даже полевые люфт-клозеты, закачивают баллоны хлоркой, надувают свои «Цепеллины» горчичным газом – мол, даже, если и упадёт на вражеской территории, так, «иприт, вашу мать!»…

И более того…

Именно в ту минуту, как лейтенант бронекавалерии Ж. д’Арк, пытливо заглядывал в щель огромного почтового ящика с логотипом «US Army» и задумывался:

«Как же американцы думают себе незаметно переслать диверсионную группу через линию фронта? Что за кролик кроется в этом магическом ящике?»…

В эту же самую минуту…

Капрал штурмовой артиллерии Фридрих фон Штурм скрытно подбирался к месту испытаний. В это опасное предприятие, нервически дёргая пышные кайзеровские усы, любимого племянника послал его родной дядя генерал фон Штурм, полагая, что не имеет права послать ничьего чужого племянниками, кроме своего. Тем более что братец Курт при смерти… Задание было, и впрямь, вроде того с которого не возвращаются: «Добыть образчик секретного американского оружия брутально, прямо во время его испытаний. Показав, по возможности, «Антанте» голую истинно прусскую задницу».

И вот теперь…

В клёпаной стальной бочке с пушечным рылом 75-мм в амбразуре, на двух колёсах, обтянутых литыми резиновыми шинами, Фридрих фон подкатывал к глухой опушке девственного леса, где расположился тайный лагерь испытателей. Впрочем, не совсем лично подкатывал - этакую двуколку, отчасти напоминавшую бронированную водовозку, катил безропотный ослик, поскольку площадь поражения ослика, по подсчётам немецких инженеров, была на 20.13. % меньшей, чем у апшеронского тяжеловоза. А в случае если упорства ослика не хватало, чтобы, к примеру, вытащить стальную бочку из воронки, ему на помощь могли прийти капрал и ещё двое артиллеристов, высунув ноги в специальный люк в днище и подняв бочку за скобы внутри. До сих пор ни капрала, ни прочих артиллеристов расчёта, ни даже их, по-немецки упорного, ослика, не заметили вражеские аванпосты.

Всё благодаря хитроумной маскировке: «броневая артиллеристская ячейка» - как точно называлась бронированная бочка с пушечкой на колесиках - была размалёвана под древний пень вековечного дуба, дескать, рос тут вековечно… или тут… или тут, точно уже и не помню. На осях колёс были насажены чёрные резиновые пауки, правдоподобно трясшие лапками, будто они вовсе не сидят посреди спиц, переплетённых мохеровыми нитками, а трясутся в вековечной паутине. Ослик, в свою очередь, был приучен чуть что прятаться за фальшивым пнём и шевелить ушами с, привязанными к ним, дубовыми ветками, выдавая их за зелёные побеги, волнуемые игривым ветерком. И только каретные рессоры выдавали в вековечном пне техническое сооружение. Обеспечивая повышенную проходимость колёс и некоторый комфорт артиллеристов, они вызывали и некоторое недоумение англо-французских наблюдателей: «что это пень так скачет на одном месте, будто его снизу сотня кротов подрывает»?

План генерала фон Штурма, пославшего единственного племянника в смертельно опасную экспедицию (потому как, мы помним, брат его владелец аккордеонной фабрики тоже был при смерти и составлял уже завещание) … план отличался истинно германским коварством.

А именно:

- Рихард, хватит болтать. Давайте снаряд с маркировкой: «Улыбка Барбароссы» и побыстрее! - поторопил капрал товарищей, наперебой обсуждавших подвиг ефрейтора Шикльгрубера, о котором гудел весь западный фронт. Кажется, храбрый ефрейтор спас целую роту соотечественников, вовремя прибежав на передовую с воплями: «Дранг нах отседова! Отступаем!»

ТТХ:

В снаряде, маркированном желтым кружком с орфографическими знаками скобки и двоеточия, была закись азота (N2О) или, так называемый, «веселящий газ». Вещество, которое не вполне можно было называть действительно отравляющим, но вот оружием массового поражения – вполне. Сколько раз приходили в ярость генералы, наблюдая как, хватаясь за животы и сгибаясь пополам, с хохотом расползались англо-французские рядовые из траншей, курившихся белыми вихрями. Некоторые, правда, возвращались на мгновенье, но только чтоб, оттянув противогазную маску, вдохнуть полной грудью, и… И всё равно убегали в конечном итоге, потому как общеизвестно, - при длительном воздействии «веселящий газ» доводит до одури, потери сознания, а если кто расскажет отравленному анекдот, то и к смертельному исходу. Стрелять же и закипать благородной яростью, подыхая от смеха, было решительно невозможно.

На что, собственно, и рассчитывал фон Штурм старший:

Покуда «Антанта» будет веселиться, одураченная гемиоксидом азота, немецкие штурмовики в противогазах успеют не только выбраться из блиндированной «бочки» и выкрасть секретное американское оружие, но и добить его разработчиков, показав им, невероятно смешную в голом виде, истинно прусскую…

Капрал, сверившись с секстантом и сунув его в подмышку, скомандовал: «Прицел три! По англо-французским захватчикам, отравляющим…»

В тоже время…

Фанерная дверца на боку циклопического ящика отворилась со зловещим скрипом «Троянского коня» и…

Лейтенант д’Арк так и замер в независимой позе, сунув руки в карманы галифе, но с отпавшей челюстью, никак не вязавшейся с его скептической миной. Наконец, преодолевстолбнячное окоченение, он вытащил из кармана указательный палец и ткнул им перед собой:

- Q’est que ce?

Его вопрос на разные голоса повторили егеря-самокатчики, скопившиеся за спиной командира: «Что за галиматья? Это ридикюль! Q’est que, опять-таки, ce?»

«Се» было колонной индейцев, выходивших из затхлой утробы «троянского коня», поочередно пригибаясь и колыхая коронами перьев. Совершенно таких, каких Жан видел на иллюстрациях Фенимора Купера, разве что слишком уж, как-то изысканно по-индейски ряженых: Тут были и перья дронтов в косах, и мониста до пупа из царских империалов, эполеты из красных человеческих скальпов и леопардовые юбки, человеческие же кости в отвисших мочках ушей и геометрическая роспись на охряных физиономиях. Всё, должно быть, вожди или апологеты каких-нибудь труднопроизносимых культов вроде «Кетцаль-коатль de foi» - подумал Жан. Впрочем, нет…

- Спецподразделение контрразведки Гондураса… - представил экзотический помёт «троянского коня» американский офицер, вышедший следом за индейцами в неизменных шортах с кобурой на боку. – То ли «MI-VII», то ли «Ужас, летящий на крыльях ночи», как точно – знать знаю, но произнести не могу. Прошу любить и жаловать, наши союзники по «Standard Fruit Company», тьфу ты, по антикайзеровской коалиции. Это вот, например… - протянул он ладонь, представляя оперённых контрразведчиков, но замялся, морщась и перебирая пальцами:

- Чёрт, и имён-то их анафемских не выговоришь. Впрочем, и так видно…- махнул американец всё той же ладонью. - Это Великий Вепрь, вон, голова свинячья поверх своей собственной и хвост крючком где положено. Это, соответственно, Великий Конь, ну, сами видите…

И впрямь, лейтенант д’Арк увидел конский хвост, вплетённый в окончание гребня из перьёв, начинавшегося на лбу индейца… как теперь уже понял Жан, - с чёрной конской гривы. Таким же манером и, насупленное на лоб свиное рыло, продолжалось гребнем спинного оперения и заканчивалось на копчике индейца свиной закорючкой.

- А это…

- «Чингачгук Великий Змей»… - вспомнил, наконец, название книжки Фенимора Купера лейтенант, проследив взглядом извивы змеиного хвоста с мозаичным рисунком, сильно запоздавшего за клыкастой пастью и стелющегося по земле.

- А это их доктор… - неожиданно поправил его американский офицер с блёстками «US» и майорскими звёздами в серых петлицах. – Гиппократ с гадюкой, понимаешь ли. И, наконец, командир подразделения генерал-ефрейтор Кетцалькоатльсон Великий Хрон.

- Хрен? – недоверчиво переспросил один из самокатчиков из-за спины лейтенанта. – Хотя, да…

Индеец с невозмутимым лицом истукана шёл, держась за хвост, предыдущего ему, Великого Ягуара и по его невозмутимому виду было понятно, что без поводыря Великий Хрон ушёл бы в любом направлении, подсказанном ему гравитацией… Впрочем, вполне возможно, что в состоянии транса ввёл и вёл его удивительный фетиш, сверкающий на древке огненными глазницами: хрустальный череп. Куда клонился череп, перевешивая бунчук в руке индейца, туда пытался идти и он, опасно кренясь к самой земле в случае резкого разворота.

Впрочем, судьба Великого никому уже и не была интересна. Все были зачарованы удивительным черепом, который он нёс на палке, украшенной скальпами европейских физиков.

Было чему подивиться, право слово.

Череп сиял радужным маревом со вспышками хрустая, был выточен в натуральную величину из цельной глыбы кварца на сложнейшем токарном станке, недоступном не то, что искусству, но даже пониманию древних токарей майя. Тут, пожалуй, спасовал бы и сумрачный гений германской инженерии, хрястнул бы в сердцах хрустальной башкой об пол: «Donnerwetter!» Цейс захлебнулся бы слюной, не говоря уж об оптических эффектах, а что тут, в самом деле, скажешь? – в мозгах прозрачного черепа вились разноцветные извилины, здорово напоминающие оптические волокна, и вспыхивали светодиоды.

- Во-во… - поощрительно кивнул майор «US Army», доставая складное зеркальце и гребешок из кобуры. - Он еще и галлюцинации проецирует: картинки всякие из жизни ацтеков, ольмеков и ещё каких-то зеленых головастиков на летающих примусах. В общем, дело обстоит так… - американец принялся педантически расчесывать бачки на висках, глядясь в зеркальце:

- Балда эта у них магическая. Как работает, понятия не имею, но работает – факт. Вот сейчас зарежут петуха, окропят танк кровью, воскурят зловония, посохом о землю – «Bang!», череп челюстью – «Clack!», заклинания хором – «Beep!» и в мгновение ока на любое расстояние любой тоннаж. Немцы в ахтунге, ихний Эйнштейн со своей квантовой теорией в ж… жутком недоумении. Мы так в Филадельфии целый броненосец зафигачили куда неведомо. Так что, извольте распорядиться о погрузке десанта.

Онемевший от нелепости происходящего, лейтенант д’Арк не мог распорядиться, но мог только мычать и разводить руками,

- Насчёт того броненосца? – наконец, смог выдавить он из себя.

- Нашли в Сахаре… - легкомысленно отмахнулся майор, пряча зеркальце. - Ошибка в расчётах. Но теперь всё исправили, пересчитали, никакой осечки быть не может. Тут у нас мистика подкреплена самой, что ни есть, наукой.

- Какая, на хрен, мистика… - вдруг скрипуче произнес Великий Хрон с видом по-прежнему отсутствующим. – Уникальная поляризация фотонов в оптических системах «черепа Митчелла-Хеджеса» провоцирует энергетический пробой в горизонте событий пространственно-временного континуума с рассеянием молекулярных структур здесь и нынче с их последующей концентрацией там и чуть погодя.

- Вот, я же говорю, плодотворный симбиоз мета и квантовой физики. Мистики и науки… - панибратски похлопал майор по плечу, украшенному скальпом не то Митчелла, не то Хеджеса.

- Какой, на хрен, науки… - брезгливо отдёрнул плечом индеец и поправил жухлый скальп. - У вас там ошибка в функции «Р».

- Ой, ладно… - отмахнулся майор. - Вы грузитесь, а вы запевайте ваши псалмы или что там у вас… Что это?

- Feuer!

Неподалёку раздался глухой удар, протяженный шелест и вдруг в бок «Большого Вилли» гулко громыхнуло будто кувалдой…

И ничего не произошло, потому что…

Произошло не здесь.

Снаряд с маркировкой «Lächeln Tod» гулко громыхнул в бок и заставил качаться на рессорах броневик «Остин-Путиловец» посреди Финляндского вокзала в Петрограде.

Владимир Ильич, вот уже полчаса взбиравшийся на броневик, едва не оборвался с капота, но по-прежнему капризно отказался от помощи временных союзников, более того:

- Что у вас тут пишется в «Правде»!? – выговаривает Ильич Каменеву, пытаясь утвердиться ногой на его плече. - Мы видели несколько номеров в Берлине и здорово вас ругали.

Наконец, он на четвереньках и на верху пулемётной башенки.

Внизу волнуется море солдатских шинелей – это резервисты из Петроградских казарм, которых Временное правительство не отправляет на фронт, боясь подпортить и без того ужасающую статистику дезертирства. Впрочем, полно и матросов, которым тоже решительно не хрен делать, случаются и рабочие с гармошками – все ежедневно приходят сюда встречать политических ссыльных, но так ни разу и не застали, чтобы по случаю их возвращения народу раздавали водку, землю и фабрики.

- Товарищ Ленин! – вопиет меньшевик Чхеидзе, обращаясь к большевистскому вождю, видному снизу тыльной частью своего монумента. - От имени Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов мы приветствуем вас в России и полагаем, что главной задачей сейчас является защита нашей революции от всяких на неё посягательств как изнутри, так и извне…

Но Ильич, не вставая с четверенек, продолжает наставительно нашёптывать своим:

- «наша тактика: никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; никакого сближения с другими партиями; вооружение пролетариата — единственная гарантия».

- Чего?.. – громко икая, недоумевает совокупный ЦК РКП (б). – Гарантия?

- Сейчас узнаете… - заговорщицки подмигивает В.И. Ленин и, наконец, отряхнув отдувшиеся коленки, восстает с ораторски протянутой ладошкой и пальцем другой руки, заложенным в пройму жилетки:

- Дорогие товарищи! Заря всемирной революции уже занялась. В Германии всё кипит, как сосиски в кастрюльке, я только оттуда. Не сегодня - завтра, по призыву нашего товарища Карла Либкнехта да здравствует всемирная социалистическая революция! А что вы думали – царя свергли и на полати портянки сушить, а воевать, кто будет!? Как это с кем? – не дожидаясь вопроса, сам себе задаёт его Владимир Ильич и незамедлительно же отвечает:

- С временным правительством, конечно, и с этими вот… - брезгливо шаркнул он туфлей в сторону прочих социалистов и развёл руками. – Демократами. Не с немцами же, в самом деле. С немцем брататься надо до последней возможности. Мир без аннексий и контрибуций, пусть Украина отдувается. Нам своей войны по горло. «Какой ещё войны»? – снова спросил сам себя вождь куда неведомо и зачем незнамо.

- Гражданской войны, конечно. Нет пока, так всенепременно будет. А как вы ещё думаете осуществлять власть Советов, как не «диктатуру городского пролетариата над эксплуататорским и спекулирующим крестьянством». Это вам, знаете ли, не помещиков и буржуев резать. Тут за день не управишься, тем более что нет и решительно никакой возможности извести большую часть народа без его же, народа, живейшего участия. Ну да, это потом. Сейчас же, наматывайте обмотки и мотайте к Зимнему. По дороге возьмите почту и телеграф и мне чего-нибудь прихватите к ужину, а то я слыхал у вас тут перебои с керченской сельдью.

Ильич уже начал, было, отмахиваться ладошкой, скромно потупившись под ноги, дескать: «Полноте, в самом деле. Вполне довольно будет и бурных оваций. Нет-нет, я не в голосе, так что с «Интернационалом» сами как-нибудь…»

Но что за диво?

Вместо канонических аплодисментов, массовых раскаяний и осенённого шлепанья ладонями по лбам: «А мы-то, дураки, думали всё?! Думали, свергли царя и всё?!»

Сначала робко и негромко…

По мере того, как белесый дым распространялся рябью между солдатских обмоток и смазных сапог, и начиная со слов Ильича:

«…кончить войну ненасильственным истинно демократическим миром нельзя без насильственного свержения демократического правительства!»

В толпе серых шинелей и черных бушлатов раздались сначала смешки, потом смех, после и хохот, всё более откровенный, всё более гомерический… и всё более кажущийся Ильичу мефистофельским. Ибо известно, - гемиоксид азота газ тяжелее воздуха, тогда как Ильич гораздо… нет, не легче, конечно, но как на броневике, то гораздо выше. Потому его не пробирает и он недоумевает.

- Что такое? Как это? – засуетился он на башенке, гримасничая, то срывая, но вновь надевая кепку. – Вас ист дас?

Площадь сотрясалась от хохота. И надо признать, что истерически подвизгивал даже ЦК РСДРП (б) только что потрясенный тезисами своего вождя до онемения: «Что за…»

Но теперь ответ на этот исторический вопрос пришёл как бы сам собой…

В чём он заключался? Никто не мог сказать внятно, но понятно было, что он таки есть и до смешного очевиден. Вот и ржали революционные массы, приводя в испуг и растерянность извозчичьих Саврасок, ибо кони, как известно не подвержены воздействию «веселящего газа». Впрочем, это недостоверно известно – они всегда ржут.

А мы бы нашли ответ в латунной гильзе с желтым кружком «Lächeln Tod» (это со скобкой и двоеточием), валявшейся далеко от Финляндского вокзала, где-то под Реймсом у леса на опушке. Кстати, это всё, что бы мы там нашли.

Ни «самца» «Big Willy» с двумя пушками, восьмью пулемётами и полуэскадроном французских самокатчиков во главе с лейтенантом д’Арк, ни стальной бочки с расчётом 75 мм полевой гаубицы во главе с капралом фон Штурмом… никого не было.

Но это совсем другая история. Пока же…

Только хрустальный череп древних майя, полыхающий пламенем пустых глазниц, да дюжина угрюмых индейцев во главе с Великим Хроносом оставались на поляне, но, впрочем, и те ушли вот только что…

Уехал и Владимир Ильич, раздосадовано махая руками всё время, пока немцы снова пломбировали его в посольский вагон генштаба: «Das ist fantastich!»

- Ничего-ничего… - холодно успокаивали большевистского вождя кайзеровские офицеры, замаскированные старомодными шушунами в баб, торгующих на перроне семечками. – Попробуете в Лондоне. Там тоже голодуха уже третий год…

До вступления в войну Гондураса, как известно, окончательно сломившего волю Германии к сопротивлению, оставался ещё целый год…

[1] Но ведь это смешно – (фр.)

[2] Нефиг делать – (англ.)

[3] Позвольте полюбопытствовать – (фр.)

"ИЛЬИЧ - НЕВИДИМКА"

HOLLOW SUPERMAN

Англия.

Имение Г.Уэллса.

Уэллсвиль.

январь 1924 года.

В дощатой мастерской инженера Уэллса что-то оглушительно лопнуло и сквозь доски сарая сверкнуло золотистое пламя. Подскочившие черепицы крыши выпустили рваную вату пара. Великий английский писатель Герберт Уэллс, свистнув в воздухе, вломился спиной в заросли боярышника в самом конце двора и исчез в нем, оставив снаружи только туфли и гетры: “Yaho-o-o!” Створы ворот ангара, распахнутые его спиной, часто захлопали, норовя сорваться с петель. Вслед за ним в боярышник полетели медные змеевики, воронки, стеклянные колбы, портрет Леонардо да Винчи и левый ботинок 42-го размера…

Герберт Уэллс зажмурился, пережидая пока последняя шестеренка с пчелиным гулом не унесется в сторону Бирмингема. Наконец, автор “Войны миров”, одернул, неприлично задравшийся, пиджак, расчесал складной гребенкой бородку и резюмировал, - “What, blin!”.

Раздался телефонный звонок. Герберт достал из-за пазухи трубку, приложил одну чашечку к уху, другую поднес ко рту, - Ye...

Мистер Уэллс? - вопросила трубка.Писатель утвердительно кивнул.

Будете разговаривать с Москвой… - сообщила далекая телефонистка.Please - согласился писатель.Герберт, голубчик... - раздался в трубке знакомый, с картавинкой, голос, - Это вас беспокоит Вождь Мирового пролетариата, борец за...Здравствуйте, Владимир Ильич! - перебил мистер Уэллс абонента, здраво подозревая, что представление может и затянуться.Как там наши дела с проектом “Hollow Man?”[1] , - спросил Ленин, - Не хочу вас торопить, батенька, но время, знаете ли, работает не на нас. Промедление...«Человек-невидимка?», - переспросил изобретатель и смущенно поморщился.Он толкнул, вылетевший из сарая, ботинок, носком туфли заглянул внутрь него, и, убедившись, что ботинок решительно пуст, вздохнул,

Трудности с обратным процессом... видите ли. Если в невидимку подопытный превращается достаточно легко, то вот обратно... Происходят какие-то немыслимые реакции, природа которых мне пока не совсем понятна...Мистер Уэллс посмотрел исподлобья на мастерскую, откуда продолжал валить розоватый пар, и здорово несло серой,

Но я продолжаю эксперименты и...А эти ваши... химические реакции. Это насколько серьезно? - деловито поинтересовался Владимир Ильич. - Что? Обратно совсем... не превращаются? Так и остаются призраками?Ну, почему же?.. – с энтузиазмом запротестовал изобретатель.Субъект входит в э... видимую норму. Он отчетливо различим, осязаем, обоняем, только... - Герберт Уэллс запнулся, снова заглянул в ботинок.Ну-ну? - поощрил Владимир Ильич из трубки.Только вот, покормить его никак не удаетсяНесварение, что ли? - забеспокоился Ленин.Да хуже... - мистер Уэллс раздраженно пнул ботинок в кусты, - Всякое вещество извне вступает в реакции с ферментами желудочного сока Hollow Man и, похоже, служит катализатором к разрыву молекулярных связей...Как разрыву?! - испуганно охнул Владимир Ильич.Да буквально... - недовольно проворчал писатель, направляясь назад к мастерской, - От сандвича подопытного разрывает как от динамитной шашки!О, Господи - сочувственно откликнулся Владимир Ильич, - Может пересмотреть меню, остренького не давать?Пробовал... - с досадой поморщился мистер Уэллс, - Куриный бульон Юлиуса Магги. Чего уж нейтральнее...И что же?В фарш... - удальски махнул рукой Герберт, словно «эффект Магги» был его незаурядным достижением.Ах, какая досада, батенька мой, какая досада... - запричитал Вождь Мирового пролетариата, - А так хотелось бы видеть легионы невидимой Красной Армии, несущей Мировую Революцию на, невидимых буржуазии, штыках... А кстати, как насчет штыков? Это архиважно. А то, что за Красная Армия такая - без штыков, без порток, чтоб её не заметили, да еще и натощак, чтобы не повзрываться?Тут у нас перспективы самые оптимистические! - гордо заявил мистер Уэллс и осторожно заглянул в мастерскую. - Только не со штыками. Металл эликсиром невидимости, боюсь что, вообще, пропитать невозможно. Я вот револьвер свой замочил неделю назад...И что? - похоже, что Ильич, в далекой Москве, недовольно нахмурился.Заржавел ко всем свиньям... - беспечно ответил мистер Уэллс.И что же вы, батенька, находите здесь оптимистического? - раздраженно воскликнула трубка.Ну, как же? - удивился изобретатель в свою очередь, - А ткани? Любой другой гигроскопичный материал? Шинели например, те же портки, если, конечно, без пуговиц, портянки, будёновки эти ваши? Аэропланы, наконец, - там ведь одна парусина с фанерой. Танки, в конце концов, можно обмотать пропитанными чехлами, и гадай потом в окопе: «а что оно такое урчит, а откуда оно урчит?!» А главное – флаги: «Солнечному миру – да, да, да!?»Вот как... - несколько поуспокоился Владимир Ильич, - Броневички, говорите, портянками обмотать...Он надолго задумался и за это время изобретатель, тыча тростью в, пустую с виду, железную клетку с облегчением убедился, что один из его подопытных остался-таки жив. Клетка грохнула железными прутьями и разразилась проклятиями:

- Инквизитор! Социалист! Гореть тебе в адском пламени!

Только во имя науки... - протестующе поднял ладони писатель.А сколько времени, мистер Уэллс… - снова заговорила трубка. - Понадобится, чтобы наладить промышленный выпуск этого вашего эликсира. В количестве достаточном, чтобы замочить, скажем, 1-ую Конную Армию?Конную? - переспросил изобретатель, обходя бочком неистовствующую клетку. - Конную неэффективно. Конная до первого водопоя доскачет и копыта отбросит... Надо наладить серийный выпуск танков и маскировочных чехлов для пропитки. Тогда танкистов можно и не обрабатывать. Их за броней и так не видно. Пусть себе щи хлебают и воюют в свое удовольствие. Это оптимально. Только танки!Танки?! - изумленно переспросил Владимир Ильич, - Серийный выпуск?! Да вы смеетесь, товарищ Уэллс? А еще меня “кремлевским мечтателем[2]” обозвали! У меня ж разруха. Архиразруха! По всей РСФСР всего дюжина паровозов бегает. И то не на дровах, а исключительно на матюгах Троцкого.А как же этот ваш «ГОЭЛРО»? План электрификации России? Лампочка в каждую избу... - язвительно удивился писатель-фантаст.Лампочку в каждую избу вам любая баба зажжет. Только лаптей не жалей - крути динамо. Мы уже закупили несколько штук педальных генераторов... А тут производство танков! Шутить изволите? У меня Россия, как это вы верно подметили, глубоко в этой самой... Во мгле!Ну... - развел руками автор «России во мгле» и снова поднес руки ко рту и уху. – «Россия во мгле» - это ж вы сами мне написать посоветовали, чтобы никто не заподозрил, что я большевистский агент и пособник...Ленин, на том конце провода, отчаянно шикнул и Герберт Уэллс спохватился: - Да-да, конспирация. Вас же могут выследить. Выпуск эликсира...

Он задумался, глядя на искореженный гибрид паровоза и самогонного аппарата, и рассудил вслух:

- Выпуск эликсира... Я думаю, лет за пять можно будет освоить выпуск двухсот-трехсот галлонов в месяц. Этого вполне достаточно, чтобы пропитать эликсиром полсотни больших дирижаблей, тех же Zeppelin-ов[3]. У них грузоподъемность очень большая. Эскадрон за раз перевезти можно. Вот вам и 1-ая Конная: «вдруг, откуда не возьмись...»

А вот это дело! - одобрил Владимир Ильич с энтузиазмом. - Превосходная мысль. Вот только пять лет, батенька мой, многовато. Вряд ли мы столько продержимся. У меня тут НЭП, понимаете ли. Стихия архибуржуазная. Солдат звереет. Матросы ржут. Пролетариат недоумевает: “За что боролись?! - За что боролись?!” Ему враг нужен. Мировой пожар. Чтоб: “на горе всем буржуям!” А то непонятно сугубо. Власть пролетарская, своя, а в брюхе хуже, чем при Царе. Зато буржуй опять: “Ешь ананасы, рябчиков жуй!” Всё у него “день твой последний приходит...” да никак не придет. Так что, батенька Мировой Революции альтернативы нет, и нет решительно. Молниеносной и беспощадной! Блицкриг! Пусть бьют заграничного буржуя. Дескать, вон: “Кто виноват?” А то они здесь... Найдут: ”Что делать?” Так, что пять лет - никуда не годно. Максимум до весны. Пока я тут, в Горках. Очень болею. Оттого, мол, и непорядок. Иначе весной - бунт! Всенепременно, бунт! Весной жрать совсем нечего. Начнут нэпмана бить. Оставят партию без жировой прослойки... Так что, товарищ Уэллс, если вам дорого учение Маркса, Энгельса и моё, то приналягте ударно. И это... - ораторский пыл Владимира Ильича как-то сник, и тон стал даже просительно любезным:И это, Герберт... Пришлите мне вашего эликсирчику. Please. Немного. Литров, этак, пять или ведро. Ну, чтобы пальтишко там замочить, шарфик, кепчонку. На всякий случай. Я за ним нашего дипломата пришлю. Товарища Нетте. Он у нас не человек, прям пароход какой-то[4]. Через любую границу контрабанду тащит......No problems[5], Владимир Ильич, - бодро ответил мистер Уэллс и вдруг с подозрением заглянул в слуховую трубку: “Пальтишко? Кепочку? Это еще зачем? Уж не собирается ли, незаметно для пролетариата, исчезнуть его Вождь и...”«Молчи, Герберт...», - вдруг сурово сказал ему голос классового сознания. - «Учение Карла Энгельса верно, потому что оно, офигеть как, верно!»«Да, да. Конечно», - виновато смутился мистер Уэллс. - «Как же это я...»Он поднес слуховую трубку к уху, но там уже сонно бубнила телефонистка:

Разговор окончен, мистер Уэллс. Кто будет оплачивать счет?Опять Владимир Ильич бросил трубку, не дожидаясь этого вопроса.

Коминтерн, - подумав, ответил Герберт и, сняв ранец радиотелефона, набрал номер.Соедините меня с начальником тюрьмы Сент-Уэллса мистером Фройдом... Мистер Фройд? Это я, старина Герберт. У вас там не найдется еще человек пять-шесть задержанных за бродяжничество?Трубка вопросительно забормотала.

Ах, эти? - сконфуженно прочистил горло мистер Уэллс, - Да разбежались... Бог весть куда...Он посмотрел на потолок, где расплывались последние розоватые клочки пара, и добавил, - Испарились, прямо-таки... Я буду ждать. Нет-нет, это вам спасибо...

[1] Невидимый человек - англ.

[2] Вообще-то, «кремлевский мечтатель» - диагноз, поставленный Дж.Ридом «Десять дней, которые ого-го!» - ну да, отчего не согрешить против истины.

[3] Цеппелинов - англ.

[4] «Товарищу Нетте – человеку и пароходу» - В.В. Маяковский.

[5] Нема базара – англ.