Конфедерат: Бросок на Балканы

Пролог

Конфедерат: Бросок на Балканы

Пролог

Апрель 1867 г., Санкт-Петербург

Весна… по календарю, в то время как за окнами дворца российского императора Александра II дождь вот уже вторые сутки нещадно хлестал землю и каменные мостовые, крыши экипажей обычных, то есть конных, и новомодных паромобилей, что в последние месяцы завозились в столицу империи — и не только в неё — уже десятками в каждой новой партии. А тут ещё и закладываемые два завода — недалеко от Гатчины и в Подмосковье — которые должны были производить по лицензии как собственно паромобили просто и грузовые, так и предназначенные для строительных работ и работ на земле.

— Прогресс, — проворчал самодержец, вроде бы ни к кому не обращаясь, но услышали все четверо находящихся в личном кабинете Его Императорского Величества.

Кто были эти самые четверо? Канцлер империи и по совместительству министр иностранных дел граф Игнатьев, военный министр Милютин, морской министр Краббе и. разумеется, цесаревич… Цесаревич Александр Александрович, ставший из просто Великого князя и «второго наследника» наследником первоочередным из-за печальных событий, о которых Александр II просто не хотел вспоминать. Не хотел, а приходилось. Оказавшийся предателем ещё со времён мятежа «декабристов» канцлер Горчаков, его — но не только — влияние на старшего сына императора, из-за чего Николай был мягко, но решительно отрешён от наследования и отправлен наместником на Дальний Восток, в Приморье, а именно во Владивосток. Не просто так, а под надежным присмотром тех, кто поддерживал взятый империей новый, основанный на смеси консерватизма и прогресса курс.

— Прогресс даёт силу империи, Ваше Величество, — отозвался на всякий случай канцлер, по своему дипломатическому опыту поболее многих понимающий ход мыслей императора. — Но что именно вы имели в виду, говоря это слово именно сейчас, именно нам?

— Изменения в империи. И то, как они влияют на окружающие нас страны. Разные. По-разному. Всего несколько лет прошло, а выезжаю прогуляться по улицам «града Петрова» и удивляюсь. Вроде старое осталось, ничего не исчезло, зато и нового… глаза не знают, куда смотреть и не помстилось ли всё увиденное.

Присутствующие, как и сам император, знали, о чём тот говорит. И дело было отнюдь не в паромобилях, которые действительно стали довольно часто встречающимся явлением на петербургских улицах. Просто они были лишь одним из множества факторов — как материальных, так и духовных. Из-за океана, а точнее аккурат из Ричмонда, от американского императора, шёл настоящий поток подарков и просто выгодных предложений отцу и брату, всё крепче и крепче связывающих и без того переплетённые общими интересами империи. Установленные в Зимнем дворце, Гатчинском замке и министерствах империи новомодные телефоны. Нового типа электрическое освещение, позволяющее пользоваться им комфортно, а не меняя то и дело перегорающие и неудобные для собственно замены лампочки. Иные мелочи и не только, делающие жизнь удобнее и ярче по меркам любой европейской столицы.

Быстро меняющиеся женские наряды, что встречалось прекрасными дамами, особенно из высшего света, с большим энтузиазмом. И не только дамами, поскольку новизна радовала и мужской взгляд, благо открывала и подчёркивала то, что ранее было чересчур скрыто. Ну а недовольное брюзжание некоторых ревнителей особой старины… У императора это отклика не находило, поскольку его любовь к женской красоте и конкретным красавицам если для кого секретом и являлась, то исключительно для крестьян из глухих деревень. И другое, и иное…. В общем, с материальными веяниями прогресса всё было ясно, они устраивали если не всех видных персон в Российской империи, то их подавляющее большинство.

Иное дело с прогрессом в сфере… духовной. И не в смысле религиозной, хотя и тут имелись свои особенности. Взять хотя бы ситуацию с раскольниками-старообрядцами разных течений, которые до недавнего времени были сильно ограничены в правах, имеющихся у других имперских подданных. Чего стоило непризнание их детей законнорожденными! Около года тому назад это изменилось, равно как и канул в небытие запрет старообрядцам возводить свои церкви, проводить «крестные ходы» и все в этом роде. Реформа вызвала было ожесточённое сопротивлениенекоторых церковных иерархов, но император, будучи к этому времени достаточно озлоблен на весь мир вокруг после предательства того, кого считал доверенным из доверенных, просто растоптал недовольных, уподобившись африканскому носорогу. И не просто растоптал, а предельно воспользовался властью императора в отношении церкви, которую в полной мере проявили разве что Петр I и Екатерина II, не зря прозванные Великими. Благо инструмент, созданный Петром Алексеевичем, Святейший синод, а точнее контроль за его деятельностью, позволял многое… если только правитель России находил в себе достаточно воли, чтобы воспользоваться имеющейся у него не только светской, но и духовной властью. Что ни говори, а именно император являлся для Святейшего синода тем лицом, которое отдавало приказы, обязательные к исполнению, что нельзя было нарушить, не став самым обычным бунтовщиком. «Обязательно и обжалованию не подлежит!» — пожалуй, именно эти слова лучше всего подходили для приказов императора Всероссийского своим «князьям церкви».

Крики некоторых митрополитов и иных, включая президента Синода, он же первенствующий член? Александру II оказалось достаточным даже не лично цыкнуть на распоясавшуюся часть духовенства, а всего лишь сменить обер-прокурора Святейшего синода, назначив вместо недавно занимавшего сей пост графа Дмитрия Андреевича Толстого — переведя того в министры народного просвещения, к чему тот имел куда больше тяги и таланта — князя Александра Ивановича Барятинского, генерал-фельдмаршала, героя Кавказской войны и тамошнего наместника на протяжении почти десятка лет. И не просто назначить, а с заметным расширением обер-прокурорских полномочий. Ранее относительно независимый, имеющий собственное мнение, но со временем склонившийся к союзу с панславистами, то есть «игнатьевцами», князь-фельдмаршал охотно ухватился за возможность вновь окунуться в дела близ имперского трона, причём занимая важное место в планах императора. То что ради этого требовалось немного урезонить слишком много о себе возомнившее духовенство… Это для прошедшего кавказский ад фельдмаршала особой проблемой не стало.

Впрочем, дела духовные религией не ограничились. Тот самый прогресс, о котором изначально заговорил со своими министрами и наследником император, протянул свои невидимые, но цепкие крючья и в иные сферы. Например, в дела государственного управления и, как ни странно, самой концепции самодержавия. Именно теснейшие связи расположенных по разные стороны Атлантики империй, на тронах которых восседали Романовы, не мог не поставить — при ненавязчивой, но заметной инициативе кое-кого особо хитрого — и вопрос об управлении. Самодержавие

— Времена меняются отец, — цесаревич Александр Александрович был одновременно и уверен в себе и немного робел, но вовсе не по причинам ведущегося разговора. Причины были совсем иные, но о них разговор если и мог зайти, то не в присутствии тех, кто не относился непосредственно к Дому Романовых. — Мой брат и его советники предлагают упрочить свою власть, сделать её такой, чтобы ни у кого не получилось перехватить те нити, посредством которых приводится в движение… всё.

— Знаем мы, кто любит и умеет плести эти самые твои нити, — незло, но с заметной иронией усмехнулся самодержец. — В них уже и Испания с её считающей себя слишком умной королевой запуталась, и к мексиканскому, прости, Господи, императору нити вплотную подобрались. Про обычных, некоронованных особ вовсе лучше молчать. Много их. Самых разных. А предложение этих Станичей, так любящих принимать решения, скрываясь за спиной моего сына-императора, оно, как и всегда, мешает лекарство от революций и террора на основе сильного яда. Как бы не принять его слишком много.

— От намерений до исполнения проходят годы, — парировал слова отца цесаревич. — Зато одними намерениями мы выбьем табурет из-под ног тех, кому нужно быть подвешенными за шею до тех пор, пока ногами дрыгать не перестанут! Их ещё много, хотя часть бежала из России. Герцен с Огарёвым, кое-кто из окружения покойного канцлера, уцелевшие охвостья «Земли и Воли», последователи террориста Бакунина и он сам. Сброшенную нами на стол карту они будут долго пытаться покрыть какой-то из своих, но у них не получится.

— Хотела лягушка корову покрыть, надулась от важности, квакнула… и лопнула, — морской министр фон Краббе был, как всегда, груб, но вместе с тем деловит. А ещё не мог не поддержать цесаревича, к воспитанию которого невольно приложил немало усилий. Порой сам того не сознавая. — Бросьте им кость, государь, пусть пытаются её обглодать. Пока они это делают, мы своими делами заниматься продолжим. Строится флот взамен утерянного на Чёрном море. На Балтике особенно. Даже верфи Архангельска, на кои вы выделили немалую сумму, скоро начнут давать немало нужного и важного. Там и очередь Владивостока придёт. Четыре главных моря у нас в империи, четыре флота, что из морей должны на океанские просторы вырваться. Вот что сейчас главное. России не только на морях, но и в океанах гордо флаги на флагманах могучих эскадр нести!

— Флот есть проекция силы, внушающая страх и трепет тем, у кого он слаб или и вовсе смех вызывает, — вторил единомышленнику в делах военных граф Игнатьев, уже прочно устроившийся на посту канцлера империи. — И помощь армии., которая идёт как посуху, как и частью может быть с кораблей транспортных на берег выгружаема. А у нас есть куда её выгружать. Время сейчас удачное. И союзники, сына вашего империя с королевством Испанским, они обязательно помогут. Другие, такие как Пруссия, мешать не станут, выгоду свою видя в том, что мы своими делами их собственные планы от чужих глаз прикроем. Бисмарк и Мольтке с Рооном только и ждут того, чтобы последний, третий свой шаг сделать, чтобы их Пруссия Германией стала. Не королевством, а большим.

— Армия сильна, государь, — добавил и свои веские слова военный министр Милютин. — Перевооружение себя показало и при подавлении польского мятежа, и в туркестанских пустынях, и на Кавказе, где после попытки бегства бывшего имама Шамиля некоторые попытались было старые времена вспомнить. Прошедшие все эти кампанииофицеры с солдатами к новым сражениям всегда готовы. Если к вере в вас и отечество добавляется и понимание что чинами и золотом не обделены будут — наши чудо-богатыри, как их ещё великий Суворов называл, горы свернут и по морю, как посуху пойдут. Готова армия, в том моё слово офицера.

Император Всероссийский только и мог, что тяжело вздохнуть, глядя то на сына-наследника, то на трех других, канцлера и двух министров. А ещё поневоле отгонять мысль, что вроде в кабинете, помимо него, находятся всего четверо, а отнюдь не шестеро «сильных мира сего». Только вот нет-нет, да и сплетались из тех самых незримых нитей перед внутренним взором силуэты, мужской и женский, причём оба носили одну фамилию… Станичи.

Помимо прочего, имелся императорский указ, лежащий на столе, содержание которого он за последний месяц чуть ли не наизусть выучил. Указ, ставить под которым подпись ему очень не хотелось, но одновременно присутствовало понимание, что пользы от подобного может оказаться куда больше, нежели проблем. Да и проблемы решить легко, в то время как выгоды неоспоримы. Для него самого, для всего Дома Романовых, причём по обе стороны океана, да и Российская империя от этого станет только сильнее. Указ о подготовке к созданию Государственной Думы — по сути выборного парламента наподобие британской Палаты Общин или там риксдага. Пусть Дума должна была «мариноваться» до своего создания лет так несколько, пусть ни о каком «равном и всеобщем» избирательном праве и речи идти не могло, пусть у него, как у монарха, имелось право вето, преодолеть которое было бы ой как непросто. Все равно, само нутро самодержца, память об отцовских наставлениях, они протестовали против подобного. Холодный расчёт и удачный британско-германско-американский опыт на одной стороне. Чувства и эмоции с другой. И разум побеждал, поскольку к нему присоединялись тоже чувства, родом не из детства с юношеством, а недавнего времени, когда делом было доказано, что и из республик получаются хорошие крепкие монархии, для которых никакой парламент не помеха. Более того, он даже полезен, не давая сидящим на тронах забывать о подстерегающих монархов опасностях.

Потянуться за ручкой, обмакнуть ту в чернильницу, после чего вывести внизу документа размашистую, а ещё несколько небрежную подпись. Дескать, подписываю, но вместе с тем… И промокнуть, чтобы чернила не расплылись, заодно прижав пресс-папье, выполненным в форме плывущего по волнам новейшего башенного броненосца из малахита. Красивая безделица, но вместе с тем ещё и напоминание, что флот, он сейчас важен для Российской империи так, как был… да часто, очень часто. Просто никогда не следовало забывать как о собственно важности, так и о том, что оружие полностью проявляет себя, лишь будучи как минимум не уступающим соседскому. А то в русской истории всякое случалось, не всегда хорошее и достойное увековечивания на скрижалях.

— Это было необходимо, государь, — Игнатьев бережно принял столь ценный

— И твой указ теперь никто не посчитает слабостью, отец, — подхватил цесаревич. — Если бы империю сотрясали бунты, пусть на окраинах — тогда да, нашлись бы злые языки. Но не теперь, когда кавказским горцам напомнили о железной руке, а в Туркестане Черняеву осталось покорить только Хиву. Коканда с Бухарой больше нет, остались только земли и покорённые силой железа и крови инородцы. Ты силён, империя могущественна, а значит можно позволить быть… щедрым и готовым сделать новые шаги.

— Ты прав, сын, — согласился Александр Николаевич. — Внутри империи всё хорошо. Идут реформы, шагает вперёд прогресс в науке и не только, дела духовные укрепляют нашу власть. А что вне империи? Я не про наших союзников, даже не про соперников и придерживающихся нейтралитета. Вспомним о просящих помощи против тех, кто был и остаётся врагами. Я ничего не забыл. Было четверо, унизивших империю десяток лет тому назад. Один получил своё, осталось трое. Последний, — император поморщился, — он никто, пешка в богато украшенном мундире и с яркой короной на пустой голове. И если правы те, кто плетёт паутину по обе стороны океана, мы сможем — не без помощи, конечно — ударить сразу по двум из оставшихся целей. Сильно, больно. И с пользой для нас!

Собравшиеся понимали, о чём изволил вести речь император. Крымская война и её до сих пор аукающиеся последствия. Коалиция из Британии, Франции, Турции и того, что позже стало Италией при явной и недвусмысленной угрозе нападения ещё и Австрии, император которой просто предал своего благодетеля Николая Романова. Вот те, кому Александр Николаевич пусть не публично, а в душе поклялся воздать за содеянное. И если раньше, в силу многих обстоятельств и, чего греха таить, недостаточной решительности, воздаяние виделось одним, то теперь… Полученная пуля от террориста Каракозова, бунты по окраинам империи, а главное показательный пример, как этого можно не просто избегать, но ещё и добиваться любых своих целей. Теперь император хотел большего, нежели раньше. Более того, часть он уже получил — Австрия, лишившись влияния на германские земли и заметно усохнув после отпадения от неё Венгерского королевства, утратила то, что делало её одной из великих держав, полноправным членом «Европейского Концерта», который теперь правильнее было бы назвать Мировым, учитывая резко и внушительно возросшую роль Конфедеративных Штатов Америки, почти сразу же по историческим меркам ставших из республики монархией.

Император Франц-Иосиф получил своё. Правящая Британией королева Виктория, как ни странно, тоже, хотя сама могла об этом не догадываться. «Как так?» — могли бы спросить у русского императора многие даже приближённые и неглупые люди. И получили бы ответ, заставивший бы всерьёз задуматься о том, что великий флорентиец Никколо Макиавелли хоть давно и умер, но дело его продолжает не просто жить, но и находить вполне достойных последователей. К тому же королева Виктория и император Наполеон III, в отличие от Франца-Иосифа, были просто врагами, а не предателями. Ведь каждому по делам его, как было сказано в великой книге.

И Турция с её султаном. Сам Абдул-Меджид за это время успел умереть, оставив престол родному брату Абдул-Азизу, но это мало что меняло. Россия в результате Крымской войны лишилась не только Черноморского флота, но и частичного контроля над Босфором и Дарданеллами, а также утратила тщательно подготовленные позиции среди балканских славян. Не все, но утратила. И вот это следовало исправлять. Тщательно подготовившись, заручившись поддержкой одних, нейтралитетом других, подготовив ловушки и отвлекающие дымовые завесы для третьих.

— Союзники готовы, отец, — не дал цесаревич слишком долго задумываться Александру II. — Испания завершает очередную свою возню с возвращением под власть короны очередной колонии. Месяц, два и больше ничего не станет отвлекать как саму Изабеллу, так и её армию. В Испанское Марокко уже перебрасываются дополнительные войска, как и в метрополии армия готова приблизиться к Гибралтару. Это заставит гарнизон и базирующуюся на Гибралтарскую Скалу эскадру британцев вести себя умеренно, когда американские эскадры будут идти через пролив, стремясь в Средиземное море. Брат писал, что новые океанские башенные броненосцы теперь могут выдерживать даже сильные шторма. А про их боевые качества мы все знаем. Флоту Османской империи нечего будет им противопоставить.

— Нечестивый союз, — недовольно проворчал фон Краббе. Напоминая о том, что случилось тогда, в Крымскую войну.

— Не успеют, — улыбнулся Александр Александрович, хотя ничего нового и неизвестного для присутствующих не открыл. Скорее просто хотел успокоить морского министра, стремящегося предусмотреть все варианты, даже самые неблагоприятные. — Как говорят Станичи: «В Европе пришло время последнего большого передела, предшествующего прочному миру, который всем в итоге пойдёт во благо».

Зная про остроту языка и предельный цинизм обоих по уши завязших в политике представителей семейства, Виктора и Марии, присутствующие кто покивал, кто проворчал нечто одобрительное. Действительно, хоть методы «отвлечения» Британии и Франции от происходящего с Османской империей и были диаметрально противоположными, но эффективность обоих обещалась быть предельно эффективной. Разве что…

— О делах связанных с Османской империей и творящимся на Балканах мы поговорим завтра, к четырём пополудни, может к пяти, — решил император. — Господа, я доволен. И надеюсь, что это таковым и останется. Саша, задержись. Раз уж снова и снова звучат имена Станичей, пришло время поговорить и о другом, связанном как с тобой, так и с одной из них.

Цесаревич нервно сглотнул, прекрасно зная тему разговора. Она поднималась за последние пару недель уже не первый раз, только вот отец так и не мог окончательно решить для себя, какой из вариантов будет лучше как для Дома Романовых, так и для империи… империй, на тронах которых восседали их представители.

Глава 1

Апрель 1867 г., Ричмонд

Хорошо обгон получился, качественно! И кто сказал, что здешние, только-только вышедшие из младенческого возраста паромобили не способны на относительно лихие фокусы? Да собственно никто и не говорил, поскольку здесь и сейчас всё, связанное с этими пышущими паром металлическими чудищами кажется одновременно и новым и очень интересным. Особенно такое зрелище как

Ох как орут! Не паромобили, разумеется, а зрители на трибунах стадиона. Большого такого стадиона, Центрального Ричмондского, который сейчас и используетсядля по факту первых больших гонок пока что ПАРОмобилей под названием «Формула скорости». Повод? А разве он нужен в таких вот ситуациях? Особенно когда вместо вполне себе обычных конных скачек в скорости и умении «проглатывать» расстояние, наматывая один круг за другим, состязаются не привычные всем и каждому лошади, а олицетворение прогресса.

Если же чуть серьёзнее, то устроенные в столице, на недавно построенном стадионе гонки — это одновременно и новое зрелище, с ходу завоевавшее народную любовь, и «эхо» официально открытой двадцатого января Трансконтинентальной железной дороги, и предвестник иного, гораздо более комплексного события, которое только должно будет состояться… спустя какое-то время. Скорее всего, следующим летом, поскольку в этот, хм, сезон будут совершенно другие дела, далёкие от мира, спортивных состязаний и прочих мирных событий. Особенно если вспомнить…

— Виктор? — выводит из состояния меланхоличной задумчивости голос друга, Вилли Степлтона, ныне заместителя военного министра. — Император хочет тебя видеть в своей ложе.

— Ложе, — невольно усмехаюсь этому чисто театральному термину, который в случае стадиона не слишком то уместен. Впрочем, так уж тут сложилось, а менять, прикладывая сколько-нибудь серьёзные усилия, не вижу никакого смысла. — Буду, конечно, как не быть. А ты сам пока тут останешься или тоже к Владимиру с его юной супругой?

— Здесь, — не медля, отвечает друг, а теперь ещё и родственник. — Посижу, посмотрю на то, что, как ты говоришь, скоро станет увлекательным, но привычным зрелищем для всей империи. С трудом верится. Ох, Вик, ты посмотри что происходит!

А что, собственно, происходит? Как по мне, вполне себе будничное явление — один из пилотов не справился с управлением своим паровым «болидом», врезался в другого, после чего оба они слетели с кольца трассы. Нормально, потому как и не перевернулся никто, и действительно серьёзных повреждений у участников столкновения не наблюдалось. Это вам не привычная мне «Формула-1» и прочие «формулы» моего родного времени. Вот там да, всякое бывало, когда и болиды в куски, и пожары, и жертвы. Здесь до такого уровня риска ещё далеко. Ещё далеко, но спустя определённое время всё будет. И я сейчас вовсе не предвкушаю уровень травмоопасности, катастроф, неминуемо сопутствующих, пусть и трагических, смертей гонщиков. Вовсе нет. Просто где экстремальный спорт, там и всё перечисленное. А как только уходит риск смерти, серьёзных травм — от некогда яркого, притягивающего в мирное время разных сорвиголов, любителей адреналина занятия остаётся лишь унылая, сморщенная и ни разу не привлекательная оболочка. Так было в моём родном мире-времени, а тут, я надеюсь, столь печальной ситуации не произойдёт.

Перейти из собственной «ложи», полагающейся семейству Станичей сразу по нескольким причинам, в императорскую — дело недолгое. Они ж по соседству! И вот он, император Владимир I, успевший за время своего восшествия на престол заметно подрасти… в плане духовного совершенствования. Ведь и прибыл он сюда отнюдь не мальчиком, теперь и вовсе двадцать лет. Не юноша, а молодой мужчина, к тому же успевший почувствовать вкус власти, ощутить свою прямую причастность к действительно историческим событиям. Власть — она реально многое меняет в человеке… если он, конечно, не немочь бледная. А уж к последним Владимира Александровича точно никак нельзя было отнести.

На его фоне Лаура, младший ребёнок и единственная дочь имперского канцлера Пьера Густава Тутан де Борегара, ставшая императрицей менее года тому назад… не смотрелась. Да, красивая. Да, хорошо воспитанная, неглупая, доброжелательная представительница «джентльменов Юга», а точнее луизианско-французской их части. Но и только. Очевидным являлось, что ни к каким государственным делам, помимо декоративно-церемониальной составляющей, иметь не будет, да и желания такового не испытывает. Очень удобная жена для Владимира Романова, но и меня целиком и полностью устраивающая. Такое вот полнейшее совпадение интересов.

Кто ещё был в ложе, помимо полагающейся охраны из числа полка «Гробовщиков», этой наиболее заточенной под чисто боевые и охранно-карательные функции части Дикой Стаи? А никого. Остальные? Чуть раньше они присутствовали, лично видел, как придворные заходили вместе с императором до начала гонки, создавая полагающееся ситуации столпотворение. Но теперь их, как я понял, попросили временно или до конца события переместиться в другие места этого, «императорского» сектора трибун.

— Ваши Императорские Величества, — не поклон, а всего лишь «наклонение головы» по причине как реального своего положения в империи, так и, де-юре, будущего родственника Дома Романовых. А теперь можно и отбросить титулования в сторону. — Просто так или решили совместить наблюдение за гонками и дела государственные?

— Совместить, — улыбнулся Владимир, жестом предлагая присаживаться в одно из пустующих кресел. — Эти паромобили уже завоевали популярность сначала у нас, потом в Европе. А ты, Виктор, ещё и гонки придумал.

— Гонки придумали давно, — я чуть пошевелился, поудобнее устраиваясь в кресле. Подумал, стоит ли ещё сигарку раскурить, но решил пока не отвлекаться. — Я только предложил сменить лошадей на вот этих паровых красавцев. Прогресс! Народ, он всегда требует хлеба и зрелищ. Вот пусть и наслаждается, получая всё новые и новые их виды. А с «хлебом», в прямом и не очень смысле, в империи тоже хорошо обстоит. Казна настолько быстро заполняется, что даже министр финансов, граф Меммингер, почти не ворчит, когда оттуда изымаются сотни тысяч и даже миллионы обеспеченных золотом и серебром долларов на очередной проект, рассчитанный порой на годы и даже десятилетия.

Кивает император, соглашаясь с услышанным. Нет, ну а что? Понимает — и раньше понимал, но сейчас, после того как вложения в высокие по меркам этого времени технологии начали окупаться, осознаёт ещё лучше — что на каждый золотой доллар, вложенный в прогресс, спустя несколько лет эти самые золотые десятками обратятся… в самом скромном случае.

Золото Калифорнии и приисков поблизости от мормонского Дезерета. Доля в золоте Аляски. Начавшие приносить свои первые, но отнюдь не скромные плоды золотые и алмазные прииски на земле заметно расширившегося Трансвааля. Одного этого хватало на многое, но ведь были и иные «дары природы. Например, нефть Техаса, добираться до которой стало куда как легче, когда начало использоваться нормальное вращательное бурение с использованием паровых двигателей. Глубокая переработка этой самой нефти, при которой отходов не возникало вообще, всё шло в дело. Хлопок, наконец. Да-да, то самое 'мягкое золото», основа экономики всего Юга

— Всё хорошо с финансами, — вновь повторяю уже прозвучавшую мысль, — а будет ещё лучше. Три-пять лет и даже в сравнении с нынешним состоянием дел мы поднимемся не на ступеньку даже, а на целый лестничный пролёт. Министерства земледелия и особенно промышленности работают так, что их ключевых персон можно золотом и орденами осыпать. Ах да, они уже осыпаны тем и другим.

— За большие заслуги. Виктор, — кивнул император, сияющий, словно начищенная медяшка. Полюбил, понимаешь, в последнее время сравнивать как идут дела в его империи и в Российской. Типа соперничество у него с отцом и братом. Нормальное такое, здоровое. Причём тайное. И словом, и строчкой текста не обмолвится, однако сравнительные характеристики ему ежемесячно таскают. Подробные такие. — Но я не о деньгах и даже не о прогрессе поговорить хотел. Семейные дела. Те самые.

Последние два слова были особенно выделены. Что ж, понятно.

— Парни, а поскучайте-ка вы за дверью, — обратился я к остающейся пока тут четвёрке «диких». Дождавшись, пока эти матерые горлорезы удалятся, я вздохнул. — Стечение обстоятельств, Владимир. Сам понимаешь, Мари этого не планировала… не с её стремлением оставаться подольше настолько свободной и независимой, чтобы это не мешало главной страсти — карьере в министерстве и особо острым интригам.

— Все знают, — печально махнул рукой император. — Ты, я, брат, даже папа. Но что с этим делать, думали до недавних пор, готовясь принять решение.

— Срок большой, а признаков раньше никаких не было. Или сестрёнка их не заметила, будучи поглощённой очередной интригой с британцами. Вот и…

— Это большой грех, Виктор, — с ударением на последнем слоге, на французский манер, мягко произнесла Лаура. — Ребёнок как настоящий дар с небес. Тем более если он по любви. По большой и чистой любви.

Лёгкая улыбка Владимира, который насчёт «большой и чистой» со стороны Марии вот совсем не сомневался. Любовь у сестрёнки вообще была направлена на крайне узкий круг живых существ, в число которых отец зреющего у неё внутри плода навряд ли входил. Симпатия, интерес из числа довольно серьёзных, но сильно сомнительно, что больше.

Оговорка? О, ничего подобного. Именно ребёнок. Именно у Марии Станич. Именно от её «милого и забавного Саши», то есть цесаревича Александра.

Как всё это вообще могло произойти? О, всего лишь хреноватые средства контрацепции этого времени, только и всего. Долгое время всё было нормально, а потом внезапно ой. Результат, как говорится… Не на лицо, конечно, а в животе. И развивается результат, что характерно. Ребёнок не абы чей, а наследника престола Российской империи. И не от кого-нибудь, а от более чем значимой персоны. Чем всё это в итоге… Нет, «грозило» в данной ситуации несколько не то слово. Как решать ту самую ситуацию, вот в чём вопрос?

— Грех или не грех, Лаура, но это всё равно уже не вариант, — отвечаю на эмоциональное высказывание императрицы. — Придётся Мари рожать, но вот как именно будет представлен ребёнок, тут решать родителям. И да, сестра легко и без проблем готова сказать, что: «Это не ваше дело, от кого он. От достойного человека и можете заткнуться!» Если Александр и Император Всероссийский сочтут, что лучше признать ребёнка де-факто, но не де-юре — Мари тоже легко воспримет подобное. Точно не собирается при желании отца как-либо ограничивать его общение с отпрыском. Она ведь, — я пару раз щелкнул пальцами, подбирая подходящие слова. — Она даже не собиралась как-либо использовать случившееся увлечение. Просто порыв души и радующая обе стороны связь. Ну и третий вариант…

— Третий, — эхом отозвался Владимир Романов. — Папа написал письмо, которое я получил сегодня. То есть не написал, а переслал по телеграфу. Шифром, разумеется.

Трансатлантический телеграфный кабель. Первая и не самая удачная его вариация была проложена в 1858 году, между островами Валентия и Ньюфаундленд, то есть между Британией и… Британией. Кабель проработал недолго, будучи недостаточно защищённым от доступа влаги, в результате чего его сожрала коррозия на каком-то участке. Первый блин оказался почти комом, но сам факт возможности прямой телеграфной связи меж континентами дорогого стоил. Зато потом этих кабелей стало достаточное количество. Аналог первого, меж теми же двумя островами, а ещё два идущих из Балтимора к берегам России и Испании. Необходимость! Особенно связанная с необходимостью иметь постоянную связь с Санкт-Петербургом. Да и Мадрид выпускать из поля зрения категорически не следовало. Тайны и интриги Мадридского двора — это не просто сочетание слов.

— Третий вариант. Однако, серьёзно всё закручивается, — задумчиво протянул я. Тот, который считал не шибко вероятным, наиболее перспективным и одновременно жутко проблемным как для меня, так и для Мари. Особенно для Мари, которая не хотела вешать себе на голову титанических объёмов хлопоты. — Твой отец и брат ведь не могут не понимать, кто такая Мария Станич. И до какой степени окажутся связаны обе империи. Так свяжутся, что не разорвать без жутких потрясений. И непременные потрясения от одного известия о таком, хм, варианте.

— Последние годы в мире и так много потрясений. Одним больше, одним меньше. Большинство из них идут отсюда. Из моей столицы.

Млять! Отожранная такая, патентованная, знающая толк в извращениях. Проще говоря, узнав о беременности Мари от своего сына и наследника, Император Всероссийский Александр II Романов — после того как побушевал и вообще выплеснул избыток эмоций — решил, что если ситуация сложилась, то нужно не просто принять её, но ещё и использовать на благо империи. Точнее сказать, двух империй, на престолах которых спустя какое-то — и по его планам очень долгое время — окажутся именно два его родных сына. Видя же, какую роль в тектонических сдвигах европейской и не только политики стала играть небольшая, но очень наглохитрая семейка Станичей, решил обезопаситься от возможных, по его мнению, неожиданностей. И не только через уже обговорённый брак моей персоны с довольно дальней своей родственницей, но и вторым браком. Браком цесаревича. С Марией Станич. Тем браком, от которого по факту уже почти что есть наследник/наследница. Если, конечно, не случится чего-то печального и форс-мажорного.

Песец. Приехали! Я реально если не шокирован,

— Я хочу быть императором и править. С самого детства этого хотел, но понимал, что только третий по старшинству. Что оба старших брата умны, талантливы. Но мечта оставалась. И вот она исполнилась. Почти.

— Ограниченная парламентом и советниками власть?

— Советником с его людьми и немногим остальными, — усмехнулся Владимир. — Извини, любимая, — нежно провёл он кончиками пальцев по щеке зардевшейся Лауры. — Но ты знаешь, твой отец знает ещё лучше. В моей империи без одобрения Станичей только койоты воют. Осторожно, чтобы не раздражать и не нарушать сон.

Откровенный до самой глубины души. И не просто так, а под касающийся дел матримональных разговор. Явно не просто так, с конкретной ставкой на эти самые откровения. Догадываюсь какие, но подобное надо услышать. А может и переспросить пару раз, чтоб уж точно никаких двусмысленностей не осталось.

Повзрослел юноша. Не резко, но заметно. Не первый год за этим наблюдаю, ожидаю и… вот он, переломный момент. Никаких попыток жёсткой конфронтации, что было бы откровенной ошибкой. А вот что было особенно любопытно — отсутствие попыток осторожного или напротив напористого сколачивание собственной «фракции» в механизме управления империей. Владимир Александрович Романов поступил куда тоньше, куда умнее, если я сейчас не ошибся. Однако вряд ли.

— От мечты почти исполнившейся к исполнившейся полностью мечте. Важный и очень значимый шаг. И если рассмотреть его подробнее, то получаем…

— Тебе не нужна сама империя, Виктор. Ты игрок. Азартный, но расчётливый. Желающий всего, но ограничивающийся тем, что можешь выиграть и освоить именно сейчас. Тебе не нужна корона, даже общая известность только удобный инструмент, одна из старших карт козырной масти.

— В чём-то ты прав. И?

— Мария верна только себе и тебе. Как только станет женой моего брата, а ты возьмёшь в жёны уже помолвленную с тобой Оленьку, все поймут — Станичи стали неразрывно связаны с Домом Романовых. И ты вместе с Мари сможешь заниматься своей Игрой столько, сколько сам захочешь, не беспокоясь о тыле. О положении семьи… А я избавлюсь от ощущения, что… ты понимаешь, о чём я.

— Понимаю. И очень ценю такой искренний разговор.

Действительно, ценю. Но Владимир, физиономия его императорская, действительно умный ход сделал. Дескать, вот тебе, Виктор, шикарная по любым меркам возможность заниматься тем, к чему действительно лежит душа. Заодно и гарантии, что не попытаются отодвинуть в сторону, устроить какой-то «дворцовый переворот». Хрена с два получилось бы, но всё равно, сама необходимость особо пристально отслеживать движения тела и духа Владимира Романова несколько напрягает. А так, с изменением нынешнего положения Мари на супругу цесаревича и мать его ребенка — потом может и вовсе детей — окончательно укрепляет позиции семьи, переводит из положения «серых кардиналов» в один из законных столпов власти в империи. В империях, млин. Владимир не может не понимать, что если открывает на полную сей «ящик Пандоры», то я в него руки запущу по самые плечи, устроив дому Романовых такое переплетение с «новыми аристо» Американской империи, что мало не покажется. И ведь исключительно для пользы, обновляя несколько застоявшуюся кровь представителей правящего двумя крупнейшими державами Дома.

Ну что, поиграем? В новом то статусе, а? Однозначно. Скучно точно не будет.

— Сестрёнка всегда была чувствительна к доводам разума. Плюс женщина, а значит не сможет отказать себе в новом… наряде. Церемониальном таком, торжественном. Должным образом украшенном. Только вот время, с ним могут возникнуть некоторые тонкости.

— Время? Сейчас подходящее время. А если ты, Виктор, про гонки, то лидеру ещё три круга проехать нужно. Потом ещё какое-то время пройдёт до награждения. Время у меня есть.

Недопонял император. Я сейчас вовсе не о времени гонки — кстати, из десяти участников осталось всего шесть. Один просто заглох, у второго с колесом проблема случилась, двое столкнулись и вылетели с трассы. Вот и осталось чуть больше половины. Зато зрители вот в реальном восторге, и в таком же состоянии явно ещё долгое время будут пребывать. Не удивлюсь, если на волне прогресса совсем скоро классические конные скачки лишатся этак большей половины зрителей. Ну то есть не факт, что лишатся в принципе, просто при выборе, идти туда или сюда, люди начнут выбирать «железного коня», а не обычного, который громко ржёт и навозные кучи откладывает. А ставки на исход заездов — так это сейчас своего рода торжественное представление самого факта автогонок, зато потом и ставки появятся со всеми особенностями, этому виду заработка свойственными. Для казны опять же немаленький плюс, равно как от иных «храмов азарта».

Впрочем, сейчас не об этом. О времени, которое может подходить к ситуации, а может не слишком.

— Я не о паромобилях, а о Мари и изменении её семейного положения. Хочется, чтобы известие об этом пошло на пользу империям, а не обернулось просто ярким, праздничным, но по сути бесполезным фейерверком. Другое дело, если пока зеваки, в том числе конкретные их представители, будут, раскрыв рот и широко распахнув глаза. любоваться многоцветьем распускающихся в небе огней, мы как следует пошарим по их карманам, а иных и стилетом в почку порадуем.

— Использовать собственную свадьбу как дымовую завесу для интриг, — понимающе усмехнулся император. — Виктор, у тебя в роду Медичи не было?

— Причудливо порой тасуется колода крови, а тьма веков скрывает многое от ныне живущих. И уж точно Чёрная Королева, изрядно поразвлёкшаяся во граде Париже, не думала, что та самая свадьба её дочери станет образцом для подражания среди власть имущих и спустя много веков.

— Твоя сестра, она как и ты. Поэтому согласится и даже сомневаться не станет. И Сашу уговорит. Уговорила же разделаться с Шамилем, устроить разоблачение Горчакова, затем посоветовала принять личное участие в очередном усмирении кавказских горцев. Папа его быстро обратно в Петербург вернул, но само участие цесаревича в подавлении бунта запомнили и сторонники, и недоброжелатели. Это был сильный ход.

Киваю, соглашаясь. Действительно, Мари за прошедшие пару-тройку лет отточила почти до совершенства своё знание психопрофиля «милого Саши», то есть цесаревича Александра. Ещё и я, хм, керосинчику в костер плеснул, пользуясь своим знанием об особенностях Александра. В частности, его повышенную чувствительность к влиянию со стороны

В общем, если Мари вписывается не просто в Игру Престолов, но в роли непосредственной участницы, то парадно-церемониальной фигурой она не станет. Участвовать будет, но это окажется лишь внешней оболочкой. Внутренняя же…

— Скучать в Санкт-Петербурге и не только в нём она точно никому не даст. Но и отсюда её никак не оторвать. Будет навещать родные края, причём часто. Твой отецэто понимает, да?

— Понимает. Потому и долго думал, взвешивая все грузы, что находятся на чащах весов, — вымолвил младший из императоров Дома Романовых. — Останься цесаревичем Николай, отец бы… Не знаю. Действительно не знаю. Но Николя сам всё испортил. И даже сейчас продолжает совершать глупости.

«Глупости» — это очень подходящее слово применительно к тому, что пытался творить старший сын Александра II, будучи отправленным в почётную «ссылку». За что? За излишний либерализм и за подпадание под влияние ныне «скоропостижно скончавшегося от естественных причин» канцлера Российской империи, бывшего министра иностранных дел, светлейшего князя Горчакова Александра Михайловича. По факту же, «последнего декабриста» банально притравили, примерно так же, как в своё время Романовы избавлялись от Алексея Петровича, Петра III, Павла и многих менее значимых персон, к Дому не относящихся. Просто на сей раз использовался яд, а не иные, более грубые методы.

Горчакова, пусть и со всем почётом, чтоб не выносить сор из избы, закопали, но последствия его многолетних трудов отнюдь не на благо России до сих пор приходилось расхлёбывать. В частности, то «заражение духа», которое он распространил на довольно большое число придворных, гражданских чиновников, в меньшей степени на воинскую элиту империи. И на бывшего цесаревича, ныне Наместника Дальнего Востока, Николая Александровича Романова.

— Надеюсь, что хоть не с социалистами и тем паче остатками «Земли и Воли» в переписку вступить надумал?

— Боги сохрани! — чуть было не подпрыгнул прямо в кресле Владимир. — Всего лишь либеральная часть профессуры и особенно выпускников «Императорского училища правоведения». Особенно отставные. Те, которые смотрят в сторону французского прошлого и итальянского настоящего. В Италии никак не могут разобраться с тем ядом, которым плюётся во все стороны этот Гарибальди!

— Отдайте приказ, Ваше Императорское Величество, — улыбаясь от возможных перспектив, предлагаю я. — Всего несколько сказанных слов и… Полное моральное удовлетворение гарантировано. И пользы для обеих империй с этого удастся выжать… немного, но удастся. Или можно подождать того, что запланировано в самом скором времени. Я уверен, что этот бешеный наследник якобинских выродков и дружок Мадзини непременно побежит защищать тех, кто нам совсем не друзья. А на войне… на войне всякое случается.

Тяжёлый вздох и укоризненный взгляд в мою сторону от Лауры. Право слово, так порой надувшиеся котики смотрят. Милота да и только. А ведь Лаура меня не первый год знает, должна была привыкнуть ещё в то время, когда не была императрицей. Как ни крути, в доме Борегаров я был, скажем так, ни разу не редким гостем. И сам нынешний и бессменный канцлер империи ко мне в гости захаживал как по делам, так и просто. Лаура его сопровождала в силу многих причин. Ан нет, никак не примет определённые особенности лично меня и моего ближайшего круга общения взгляд на мир. Только это не критично, ведь чисто человеческие отношения как были хорошими, так ими и остаются.

— Я подумаю над этим.

По глазам было видно, что император уже принял решение, де-факто приговаривая ещё одну одиозную личность к скорому переселению в иной мир. Оно и правильно, ведь Гарибальди откровенно зажился. Равно как и прочие революционеры не столь давнего прошлого вкупе с теми, которые только начинали свой кровавый путь. Вот и нужно их того, подстрелить на взлёте. Или притравить, или зарезать. Способ устранения совершенно не играет роли. Главное результат.

— Тогда профильный отдел министерства начинает прорабатывать сразу несколько вариантов плана по устранению нежелательной персоны. Или стоит включить и других? Мадзини, Бакунина, иных практиков террора? А может и до теоретиков добраться стоит?

— Так, как фении добирались до своих британских обидчиков?

— Мы не фении, — радостно скалюсь в ответ. — Мы те, кто их успешно и очень многому научил. Да и что теперь фении… Они Новую Ирландию успешно обживают, на историческую родину лишь время от времени наведываясь, пусть исключительно как частные лица и без конкретной нашей поддержки. Договоры должны соблюдаться.

— А за голову Тома Мигера награда в сто тысяч фунтов, — проворчал император. — Или уже больше. Говорили, сама королева Виктория выражала недоумение, что ни британская полиция, ни их же разведка никак не могут достать этого «врага короны».

— Их проблемы, не наши.

Развожу руками, а в глазах… Владимир понимает — меня подобные печали британцев ни разу не расстраивают, исключительно забавляют.

Ох уж это эхо византийства! Ну никак Владимир свет Александрович не может отвыкнуть от привычки запутывать под пеленой тумана свои истинные мысли. То есть во многих случаях уже научился говорить чётко и прямо, в то время как остальная часть… В переводе с «византийского» на понятный он сейчас высказал своё согласие на то, чтобы враги империй, желающие обрушить существующий в Европе порядок, принеся на его место очередную «якобинскую чуму» или схожую по сути болячку духа… исчезли. Тихо или громко, вместе или по отдельности — это не важно.

— Победитель, — возвращает нас от дел высокой политики к сиюминутным Лаура. — Почти на половину круга впереди преследователя. Это красиво. И паромобили, и заезд. Мне

— Тогда ты и вручишь ему серебряный кубок, специально для него придворными ювелирами сделанный. И тем, кто второе с третьим места займёт, но уже не такие богато украшенные. Памятные перстни всем участникам.

— Я с удовольствием! — неподдельно обрадовалась девушка. — Только ты ведь будешь рядом, Влади?

— Обязательно, — император подал руку супруге, на которую на опёрлась, вставая. Не из-за того, что плохо себя чувствовала. Просто совпали эти двое, как есть совпали, что лично меня искренне радовало. Может со стороны Владимира и нет такой горячей любви, но вот нежность и крайне бережное отношение присутствовало в полной мере.

Хорошо. Пусть разбираются с награждением первого победителя первых настоящих гонок, а я в это время… Ага, тихо и незаметно «сольюсь» в места иные, благо и дел хватает, и парочка интересных задачек намечается. Первоочередная из них — Мария, которую нужно… О нет, не убедить, скорее постараться сделать так, чтобы она по полной загорелась обставить скорые события в своей жизни так, чтобы всем нашим недоброжелателям тошно стало!

Глава 2

Апрель 1867 г., Османская империя, Подгорица

Что такое по сути своей тюрьма? Не просто место, где содержится то или иное количество заключённых, но ещё и место, из которого трудно выбраться. Трудно выбраться им и трудно добраться до них со стороны их друзей, соратников, сообщников.

Только вот одно дело, если заключенным пытаются устроить классический побег, рассчитанный на скорость, незаметность или же посредством подкупа тюремщиков. Совсем другое, когда запланирована силовая акция, более всего похожая на полноценную войсковую операцию. Именно второй вариант и готов был воплотиться в жизнь в апреле месяце 1867 года.

Фредди Бакхорст и Вайя Блэк — именно эти двое должны были устроить в небольшом городке под названием Подгорица такое, от чего содрогнулась бы если не вся Османская Империя, то находящиеся на сербских и особенно черногорских землях завоеватели так уж точно. Не просто налёт на городок, в котором предостаточно османских войск, расположившихся в казармах и просто по домам, но ещё и печально известная тюрьма Юсовача, где содержались особенно яростные и непримиримые борцы за полное освобождение черногорских земель от турок.

Казалось бы, какое отношение имели бывший ганфайтер, отметившийся в десятке северных штатов тогда ещё единых США и бывший же воин племени чероки к Черногории вообще и тем её землям, которые до сих пор оставались под властью осман? Ан нет, всё было куда сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Интересы Американской империи порой были настолько сложными и запутанными, что даже «дикие», опора и костяк сформировавшейся ещё во время войны Севера и Юга имперской гвардии, зачастую просто сдавались, предпочитая не ломать голову над хитрыми политическими ребусами, которые раз за разом создавали оба Станича и Джон Смит в их вечной игре в разных уголках мира. Гаити, поддержка буров против зулусов прямо и британцев косвенно, участие в короткой, но довольно ожесточённой войне Испании с Никарагуа, поданной как вразумление отпавшей от метрополии колонии. И теперь вот бросок сюда, к берегам Адриатического моря, в маленькую и ничем не примечательную страну под названием Черногория.

Однако… Командиры Дикой Стаи умели мотивировать, сочетая славу с блеском золота, ордена и иные знаки отличия с жаждой немалого числа «диких» вновь оказаться в атмосфере крови и стали, выстрелов и криков умирающих врагов. Бакхорст и Блэк как раз к таким и относились, по настоящему живущим лишь на полях сражений, явных и тайных, а мир рассматривающих лишь как короткие и не очень передышки перед новой порцией риска и ощущения причастности к кровавой жатве. А это в империи не то что не порицалось, скорее умело разжигалось в подходящих душах и использовалось.

Четы! Именно так назывался новый инструмент, который использовали политики империи для того, чтобы надеть их на собственные руки, будто изящные кожаные перчатки. Что ни говори, а формальное и явное участие Американской империи в балканских делах до поры стоило не то чтобы совсем скрывать, просто делать вид, что формально империя ни при чём. Ну а присутствие и очень активное её граждан… Добровольцы, частная инициатива, исключительно личные желания отдельных людей и не более того. Пусть все всё понимают, пусть суетятся, орут, бесятся, но… То-то и оно, что «но»! Все претензии исключительно к черногорскому князю Николе Петровичу-Негошу, который, в свою очередь, был должным образом обработан чрезвычайным имперским посланником Стэнли О’Галлаханом — личностью, успевшей прославиться сразу в нескольких местах и получить крайне специфическую репутацию.

«Бурская стратегия» — так это называли в Американской империи, особенно в министерствах тайной полиции, иностранных дел и обороны. Насытить и даже перенасытить ставшее объектом доброжелательного интереса государство деньгами, оружием, товарами, а ещё прибавить к этому многочисленных «добровольцев» и добровольцев, обладающих высоким уровнем воинского мастерства. Вот в чём были отличия Черногории от Трансвааля, так это в том, что зулусов отстреливали на совершенно легальной основе, даже не думая скрываться, а вот с османами дело обстояло малость посложнее.

Черногорское княжество по целому ряду причин не объявляло Османской империи войну, Но одно дело не объявлять войну и совсем другое — не предпринимать никаких враждебных действий по отношению к ни разу не дружественному, а точнее откровенно враждебному соседу. Просто действия эти были насквозь неофициальными, пускай и наглыми до предельной черты.

Четы, то есть в переводе с сербского роты — эти отряды создавались как бы за пределами официальных войск Черногории, вот только об их существовании знали все, кому не лень. Места для тренировок, проживание, арсеналы — не скрывалось ровным счётом ничего. Стратегия открытого и наглого игнорирования любых возможных протестов со стороны Османской империи. И собирание в свой состав буквально всех представителей южных славян: черногорцев, болгар, боснийцев, македонцев.

От начала до активных действий первых действительно хорошо вооружённых и усиленных заокеанскими головорезами чет прошли всего пара месяцев. И затрещали выстрелы, и загремели взрывы гранат чуть ли не по всей территории по периметру черногорской границы с османами. Небольшие отряды-четы в пару-тройку десятков человек действовали одновременно и осторожно, и нагло. Тайно пробраться до нужного места, затем, чаще всего в тёмное время суток, короткая атака на выбранную цель с многочисленными трупами захватчиков, после чего отступление на черногорские земли. Или не на черногорские, если речь шла о базирующихся в Румынии и Сербии отрядах. Только там было сложнее, ведь что одна, что вторая местности оставались в лучшем случае полунезависимыми, вассальными образованиями, правители которых продолжали

И вот настало время переходить к действиям иного рода: ещё более ярким, громким, болезненным для османов. Потому и Подгорица. Оттого и известная на всех балканских землях тюрьма, расположенная со стратегической точки зрения ну очень неудачным образом.

Две четы, каждая под сотню человек. Два формальных командира, Светозар Никшич и Любомир Царноевич. И два как бы советника, Бакхорст с Блэком, но на деле именно они руководили этим действительно серьёзным рейдом. Вдобавок более трети каждой из этих чет составляли «дикие», прошедшие чуть ли все возможные сражения, начиная с Булл-Рана и заканчивая пострелушками по гаитянским неграм и африканским зулусам. Современнейшее стрелковое оружие, новомодные гранаты, облегчённые пулеметы, стреляющие при необходимости уже не со станков даже, а с раскладных упоров-треног. Или просто «с седла», когда в качестве подставки используют лошадиную спину.

Две четы — две основные цели на первом этапе. Какие? Собственно тюрьма и казармы турецких войск. И Фредерику Бакхорсту предстояло разрешить ситуацию с тюрьмой.

— Что там? — спросил он у Светозара, который как раз выслушивал вернувшегося лазутчика. — По-английски спросил, потому как сербский давался «дикому» с огромным трудом. Ну а четникам настоятельно советовали учить иностранный, то есть английский язык для приемлемого уровня понимания союзников.– Стража не забеспокоилась?

— Всё спокойно, друже Фредди, — поспешил успокоить Бакхорста Светозар. — Взяли в ножи тех, кто мог помешать пройти. Но надо торопиться, может быть смена этой стражи на новую. Лучше сейчас, когда у входа в тюрьму и на стенах стоят и почти спят. Их можно как это… застрелить издалека, из ружей с оглушителями.

— Глушителями, — поправил серба Бакхорст. — Хорошо, я услышал. Парни, начинаем! И помним — не шуметь, пока это не станет неизбежным. Глушители используем. Если кто хочет, может и ножи пометать.

— Это к Вайя и его охотникам за скальпами, — хихикнул один из головорезов, Джек Майерс. — Молчу-молчу, командир. И бегу кидать винтовки и стрелять из ножей.

Удержавшись от хохота, чтобы не нарушать относительную тишину, Фредди — ранее лейтенант «диких», а сейчас как бы находящийся в «длительном отпуске без сохранения содержания» вспомнил о том единственном, что не до конца понимали четники из местных. Отношение заокеанских союзников к ведущейся борьбе с османами. Черногорцы, сербы и прочие, они не осознавали толком, что для прибывших «диких», «легионеров» и иных всё это было действительно в какой-то мере развлечением — очень опасным, но чрезвычайно притягательным занятием. «Дети войны», именно так порой называл их Виктор Станич, собственно и создавший саму Дикую Стаю.

Ночь. И ночной бой, который, как все обоснованно считали, был наиболее сложной формой. Только для таких вот частично диверсионных рейдов именно ночь предоставляла наибольшие возможности. Как здесь. Как сейчас.

— Приготовить пулемёты, — отдал очередной приказ Бакхорст. — Быть готовыми вести отсекающий огонь.

— Если в казармах вообще кто-то уцелеет, командир, — саркастически хмыкнулФранц Гальмер, пулемётчик не то от бога, не то от дьявола, уже успевший выбрать для себя подходящую позицию и ждущий возможности от души пострелять. — Сейчас стражников у ворот и на стенах через оптику перещёлкают, потом сблизятся, из револьверов добавят. И потом внутрь. И резня! А мы тут… Обидно даже.

— Успеешь ещё землю красным раскрасить, — отмахнулся от особо инициативного горлореза командир, после чего обратился уже к Никшичу. — Скоро начнётся. И тут, и в казармах. То есть в казармах начнётся, когда наши бойцы в тюрьму проникнут. Пленники. Их много, их нужно вывезти.

Черногорец лишь тяжело вздохнул, потому как знал от лазутчиков, что именно делают с попавшими в Юсовача, а также насколько часто там умирают даже не от истощения, а от побоев или просто от мимоходом пущенной пули или удара прикладом.

— Наши братья искалечены. Не все, но многие. Кого-то просто не довезём, но многим нужно дать лекарство, чтобы притупить боль.

— Морфия хватит, мы взяли с запасом. Ты лучше посмотри, что происходит у тюрьмы. Началось.

Сам Фредди предпочитал смотреть через оптический прицел, ну а Светозар уставился в окуляры бинокля. Однако оба они знали, на что именно сейчас нужно смотреть. Даже ночной порой, когда приходилось ориентироваться на мельчайшие факторы, реально было отследить изменения. Ведь тюрьма хоть немного, но освещена. Факелы у входа, на стенах просто и в руках у совершающих обход по стене. Ой, уже не совершающих! Едва слышные хлопки оснащённых глушителями винтовок не всполошили никого, но отправили в далёкий мусульманский рай — а может и не в рай, это было не особенно интересно — тех, кто находился на стене и в зонах обстрела.

Оставались другие, у главного входа. Тут не следовало вести отстрел с дальней дистанции. А ну как обнаружится, что трёх видимых стражей пристрелить удалось, а вне видимости оказался кто-то лишний… то есть дополнительный? Тогда здравствуй, поднявшаяся тревога! Пускай она не сможет сорвать четам выполнение обеих поставленных целей, но вот осложнить — это без сомнения.

— Пусть умирают тихо, — оскалился «дикий», переведя прицел на сектор около входа в Юсовач. — Последнюю минуту воздух портите, накипь.

И верно, ждать пришлось совсем недолго. Едва уловимые колыхания теней в тех примерно местах, где «временно не лейтенант» и ожидал это увидеть. После чего… На сей раз он даже хлопков не услышал. Хорошо сработали глушители на револьверах, отсекли звук выстрелов. Зато пули, они отправились по нужным адресам, пробив головы трёх видимых стражей. Теперь он видел своих собратьев, которые, будучи одеты в подходящую для ситуации маскировочную одежду, скользнули внутрь тюрьмы. Двое, затем ещё четверо, уже десяток.

— Будет забавно, если османов так без единого крика и перестреляют, — оскалился он. — Чета Царноевича уже должна обложить казармы. И останется только сам город. Не весь, но места, где живут османы. Администрация, редифа, мустахфиз. Низамы, те в казарме должны быть. Хотя может и редифа, разбираться не особенно хочется.

— Я буду счастлив, если смогу это выбросить из своей головы, — процедилНикшич. — Но это будет, только когда османы уйдут с наших земель. Или останутся, но не на ней, а в ней!

— Останутся. Сегодня в

Бакхорст знал, о чём говорил. Показательное и наглядное умерщвление создателя тюрьмы было третьей целью — не необходимой, но весьма желательной. И ничего не мешало тому, чтобы воплотить эту цель. Все её части.

Выстрел со стороны тюрьмы. Этого следовало ожидать, ведь внутри оной было предостаточно тюремщиков. Причём вооружённых. Надеяться на бесшумную смерть всего персонала было можно, но шансы на подобный исход являлись ничтожными. Впрочем… Ну пальнул кто-то перед тем, как сам помереть, так и что с того? Правильно, ровным счётом ничего. За исключением мелочей.

— Гальмер, держишь нужный сектор обстрела. Другим тоже глазами по сторонам не хлопать. А ты, Светозар, отдавай приказ. Кажется, пришла пора навеститьЮсуф-бека.

Ох и дёрнулся черногорец. Выражение лица в ночную пору было почти не видно — светомаскировка, без неё «дикие» в такой ситуации и не думали обходиться — но и движений тела хватало, чтобы понять состояние командира четы. Жажда крови, мести, воздаяния за все те беды, которые османы принесли этой земле. «Дикие», они понимали эмоции местных. Понимали и разделяли, благо сами некоторое время назад испытывали нечто подобное. И плевать, что их земли, земли Юга, так и не были завоеваны армиями янки даже на короткое время. Желание то завоевать у федералов было да ещё какое! Просто не смогли, разбившись о несокрушимые стены, выстроенные генералами, офицерами и простыми солдатами тогда ещё не переродившейся в империю Конфедерации.

Оставлять пулемётчиков с бойцами прикрытия одних, без надзора? Будь это новички, пороха не нюхнувшие, тогда Бакхорст ещё обеспокоился бы. Но подозревать собрата-«дикого», да к тому же прошедшего через множество сражений, что он не сумеет позаботиться о собственной безопасности и прикрыть соратников метким огнём? Предположить подобное было бы глупо и смешно одновременно. Не зря же с самого начала формирования Дикой Стаи каждого сержанта натаскивали, пусть и не идеально, на замену им при необходимости выбитого офицера. Ну а рядовых, соответственно, на исполнение обязанностей сержанта. Верный подход, хорошо и неоднократно себя показавший.

Не самый крупный город эта Подгорица, если вспомнить, что около трёх лет назад её, под наименованием Богуртлен, сделали административным центром вилайета Ишкодра. Вилайет? У осман и прочих это слово означало область, провинцию, во главе которой стоял вали — султанский наместник провинции, по факту этакий губернатор, но с восточным колоритом.

И всё равно, по меркам Американской империи, размер Подгорицы не слишком впечатлял. Около тысячи домов — несколько тысяч постоянных жителей, если не считать гарнизона и прочих находящихся в Подгорице временно. Однако… Около двух сотен четников — не та сила, которая могла полностью и с гарантией не просто зачистить/очистить город, но ещё и удержать его. Зато как следует пошуметь, залить улицы кровью завоевателей и нагнать настоящего ужаса на чужих здесь османов — это с огромным удовольствием, тут что «дикие», что местные четники сходились в своих искренних желаниях.

Ш-ш-чак! Клац-клац. Это «спенсер» в руках одного из четников выплюнул пулю в появившуюся на улице «тень». Не тень, конечно, а просто не к месту и очень неудачно для себя оказавшегося ночью на городской улочке турка. Именно турка, поскольку черногорцы подобную одежду в принципе не носят. Разве что те, кто объисламился и прочно прилёг под завоевателей, порой показывая себя такими искренними холуями, что «набожнее самого пророка».

Нет, не из подстелившихся. Это Фредди заметил, стоило только лучу света от потайного фонаря мимоходом осветить лицо переведённого в мёртвое состояние. Турок. Типичный. Можно было сразу клеймо ставить, не будь это занятие совершенно бесполезным. Этого конкретного оккупанта ждала исключительно могила. Как и многих других, до кого этой ночью дойдут руки.

«А глушители снова и снова себя показывают!» — именно эта мысль промелькнула в голове у Бакхорста. Ведь ещё совсем недавно он и помыслить не мог, что можно будет стрелять из винтовок и револьверов с пистолетами, но делать это так, что звуки выстрелов окажутся такими… незначительными, напоминая хлопок в ладоши или вылетевшую из бутылки с вином пробку. Теперь же глушители стали хоть и дорогой вещью, хоть и не продающейся в обычных оружейных магазинах, но для армии, а точнее особых её частей и особенно для «диких» — явлением почти привычным. Разве что каждого хватало выстрелов на двадцать-тридцать, потом следовало менять на новый, отвинчивая со ствола старый, выработавший своё ресурс. Дорогое удовольствие эти бесшумные, точнее малошумные стрельбы! Зато в таких как сейчас ситуациях очень помогающее не вспугнуть врага раньше времени.

Ещё несколько выстрелов, снова. Да, по мере приближения к дому Юсуф-бека приходилось отстреливать новых и новых местных. Невинные жертвы? Таких тут, собственно, и не было. С точки зрения черногорских четников точно. Османы успели за прошедшее время позабыть, что если завоевал чужие земли, но при этом позабыл про то, что со стороны завоёванных — если те сохранили хотя бы частицу гордости и самоуважения — всегда стоит ожидать ножа в спину или выстрела с укромной позиции. Ну, по крайней мере, радостного информирования тех твоих врагов, которые действительно готовы на активные и несущие смерть поступки.

Да, поступки. На Юге это всегда помнили, потому относились к бунтам негров, их побегам, разного рода проблемам как даже не к чему-то неизбежному и естественному, а скорее полезному. Все это являлось средством поддерживать себя в состоянии постоянной готовности отразить угрозу, не давало расслабиться. Ну и позволяло тренировать молодёжь и не только пусть не на самой опасной — это ещё мягко сказано — но всё равно способной представлять угрозу двуногой дичине.

Хороший дом у Юсуф-бека. До этой ночи был хороший дом у бывшего Юсуф-бека. Бывшего, потому как зачем мертвецам дом? Правильно, не нужен он им над землёй, а под ней для мёртвого тела роскоши не полагается.

Клюющий носом стражник у ворот? Был и нету его, расплескал свои мозги по камню стен и по земле. Внутрь рванулись четники, с трудом удерживающиеся от того, чтобы издать столь любимый некоторыми из них волчий вой. И Светозар не удержался, рванувшись вместе со своими. «Дикий» лишь улыбнулся, хорошо понимая жажду мести командира четы. А ещё зная то, что даже самые дикие и озлобленные четники привыкли слушать настоятельные рекомендации со стороны заокеанских союзников и не станут творить откровенный ужас. То есть убийство женщин и детей — на это полный запрет,

Иными словами, не приходилось сомневаться — сегодня умрут многие. Именно умрут, именно многие, а не все подряд. И на любые попытки обвинить четников в варварстве и нарушении нормальных для европейцев правил… ничего не получится. Тут ведь и обвинения то будут со стороны османов, которые никогда не то что в гуманизме, в отсутствии тупых и безжалостных зверств почти никогда замечены не были. И резко меняющееся в последние годы отношение к тому, что позволено европейцам относительно дикарей, а что не есть верно и правильно. И конечно, вывод Оттоманской Порты вне Европы не только со стороны Американской и Российской империй, но и продвижение — активное и небезуспешное — подобной точки зрения в сознаниях элиты иных европейских государств.

Пулемётные очереди. Привычно навострив уши, Бакхорст отметил, что доносятся они со стороны казарм. Это могло означать лишь одно — кто-то из османов всполошился, и теперь бесшумное устранение противника закончилось, начался «обычный» ночной бой. Нормальная, привычная даже ситуация для Дикой Стаи и немного, но натасканных ими четников. И являющийся заметной проблемой для османских солдат, которые, ко всему прочему, в гарнизонах вилайета были отнюдь не самого высокого качества. Можно и на панику надеяться, которая, как известно, подобно лесному пожару: распространяется быстро, охватывает почти всех «обитателей леса», приводит к не рассуждающему бегству и огромных жертвам.

Десять пулемётов на каждую чету. Много? С одной стороны, да. Но учитывая, что всего четников было около двух сотен, а поставленные задачи требовали большой, даже подавляющей огневой мощи — только такое количество пулемётов, а также наличие у каждого чётника, наряду с обычными винтовками ещё и немалого количества гранат, позволяло не просто уцелеть при контакте с превосходящим в разы противником, но и нанести ему абсолютное поражение.

Вот и сейчас привыкший ориентироваться по интенсивности и направленности стрельбы «дикий» понимал — чета Царноевича сейчас без особенных хитростей расстреливает казармы из десятка пулемётных стволов, пользуясь замешательством, растерянностью, зарождающейся паникой. А если ещё и…

Да, именно «ещё». Взрывы гранат, эти звуки привычное ухо также ни с чем другим не спутает. Бакхорст был почти уверен, что они рвутся не на открытом пространстве, а будучи закинутыми в окна зданий, разнося всё находящееся внутри в клочья, в том числе и особенно мясные. Никакой экономии боеприпасов. Исключительно огонь на подавление, эффективность и эффектность. Испугал — значит, почти победил. Тут не Европа, тут Азия. Точнее земли то европейские, вот только пришедшие сюда чужаки есть кровь от крови и дух от духа азиаты. Ну или представители Востока, что то же самое, просто немного иными словами.

Зато со стороны тюрьмы доносились лишь редкие ружейные хлопки, что означало одно — тюремной охране не дали толком организоваться, выбив большую её часть ещё до того, как начались попытки настоящего сопротивления. Следовательно, за эту часть задания можно было уже… Нет, беспокоиться всё равно стоило, но теперь гораздо меньше.

Взмывшая в небо ракета, выпущенная из сигнального пистолета. Красного цвета, а это значило, что тюрьма Юсовача взята под контроль, а если кто из тюремщиков/охранников и остался жив, так это ненадолго, лишь до того момента, как из них выжмут нужные сведения, а потом всё равно пристрелят. Или, если будет достаточно времени — повесят посреди тюремного двора или прямо на стене, чтобы было видно. Особенно начальство, да.

Кстати, насчёт начальства! Двое четников, показавшиеся из дома, помогая себе пинками и ругательствами, тащили ту самую цель — Юсуф-бека, создателя, хозяина и. соответственно, бессменного коменданта тюрьмы Юсовача. Тот что-то лепетал по-турецки, пытался падать на колени, но никакого толку в этих попытках не имелось. Четники знали, кто он такой, что собирались с ним сделать. А потому…

— Попался, тварь! — процедил идущий чуть позади этой троицы Светозар Никшич. — Прятаться пытался, потом обмочился и в шаровары нагадил, когда я ему сказал, что с ним сейчас делать будем.

— Делать нужно быстро, — кивнув в знак согласия, уточнил Бакхорст. — Из казарм мало кто живым уйдёт, но может уже сейчас гонцы поскакали в другие города с гарнизонами. У нас не так много времени. Зато дел много, а потому… Тащите этот мешок с навозом в тюрьму. Он её создал, он ей управлял, на ней наживался. Там и сдохнет. Правильно, чтобы другим неповадно было!

* * *

Если бы кто-то сейчас поднялся бы в небо над Подгорицей на воздушном шаре — увидел бы не самую обычную для этих мест картину. В это время необычную, поскольку город помнил времена ещё до римлян, когда тут жили иллирийские племена. Потом Римская республика, сменившаяся империей, затем Дукля, государство сербов. Было, но исчезло, сменившись властью Византии. Потом опять своё государство, а затем… затем Османская империя, что было и до нынешнего времени являлось, пожалуй. самым мрачным периодом истории города. Той истории, которая очень скоро должна была закончиться. Скоро, но увы, не этой ночью. Всё-таки лихой рейд, пусть и увенчавшийся успехом — это не полноценное завоевание. И какое завоевание в том случае, когда ещё не была объявлена война? Требовался подходящий момент. Вот его рейд на Подгорицу двух чет и мог предоставить.

Казармы. Не единственные в вилайете, разумеется, но значимые. Были значимые, потому как сейчас от них только здания и оставались, да и то с выбитыми стеклами, испещрённые многочисленными «оспинами» от ударов пулемётных пуль и гранатных осколков. И трупы, множество трупов как внутри, так и снаружи зданий. Это было не сражение, а настоящая бойня. Десяток пулемётов, да к тому же бьющие с заранее выбранных и грамотно распределённых позиций, усиленные метателями гранат, делающими это тоже не хаотично, по всей воинской науке. Шансов уцелеть практически не было. Ах да, пленных четники брать не собирались в принципе. Кто хладнокровно, кто от всей души достреливали недобитков.

И не казармами едиными была занята чета Царноевича. Пока половина — при поддержке всех пулеметных расчётов и общем командовании формального лидера — занималась уничтожением живой силы османов, половина вторая, ведомая Вайя Блэком, поспешила «навестить» дом вали Ишкодра. Он, откликавшийся на имечко Махмуда Каждубан-оглу, тоже находился здесь, в городе. И также, подобно Юсуф-беку, не мог представить себе такого вот необычного пробуждения. У вали имелся теоретический шанс уцелеть — в том случае, если, заслышав перестук винтовочных выстрелов, треск пулемётов и взрывы гранат, поспешил бы

Не успел. Или просто оказался недостаточно разумен, а то и просто глуп. С уровнем разума у османских чиновников и без того имелись проблемы, а в последнее время они и вовсе сочетали такие «полезные» качества как лень и тупость, жадность и ограниченность кругозора. Хотя «полезные» для собственно Оттоманской Порты, они были действительно полезны для врагов этого азиатского, но претендующего на какую-то значимость в Европе государства.

К чему это привело? К тому же, чего добился и Юсуф-бек. Разница была разве что в том, что казнь последнего была особенно позорной и показательной. В то время как вали просто и без затей пристрелили, после чего труп подвесили прямо перед входом его собственного дома. Дескать, смотрите, османы, такая участь ждёт каждого из вас, кто не додумается бежать с чужих земель, роняя на ходу обувь, штаны и иные… предметы.

Юсуфа же не повесили, а посадили. Аккурат на кол, аккурат перед входом в тюрьму, причем на шею ещё и дощечку повесили с надписью, за какие грехи подох. Разве что помер создатель тюрьмы и её начальник не на колу в страшных муках, а будучи пристрелен несколькими выстрелами: колени, пах, центр лба. Уподабливаться той самой азиатской тупой, растянутой во времени и показательной жестокости при приведении приговора в исполнение… Фу такими быть! Хотя Бакхорсту с Блэком и пришлось удерживать некоторых особенно озлобленных на всех османов четников от того, чтобы воздать своим обидчикам ровно такой же монетой, какую привыкли разбрасывать сами османы.

Что забавно, именно тюрьма Юсовача стала тем центром, где собирались бойцы обеих чет. Или наоборот, совсем не забавно. Ведь узники этой самой тюрьмы — не все, но некоторые — были настолько измучены/искалечены, что таскать их сперва в какое-то иное место, а потом уже затеиваться с перевозкой на земли княжества Черногорского — нет, такое точно не требовалось.

— Плохое место, Вайя, — поморщился сидящий у разведённого прямо в тюремном дворе костра Бакхорст. — Хочется поскорее отсюда убраться.

— Уберёмся, — невозмутимо отвечал чероки, сейчас больше всего походивший на каменную статую, настолько неподвижно возвышался рядом с собратом по Дикой Стае. — Всё нужное нам из казарм, отсюда, из домов вали, кадия и этого тюремного повелителя мы забрали. Остальное там оставили, но взорвали или подожгли. Османам ничего не осталось.

Действительно, ничего. Подрыв — это насчёт запасов пороха, патронов со снарядами, ружей и особенно пушек. Оставлять османской армии хоть что-то — «дикие» на такое в принципе не могли пойти, привыкнув доставлять врагу максимум неприятностей, при причинении оных ни перед чем не останавливаясь. Брать себе устаревший на пару поколений хлам? Только лошадиные спины зря нагружать. А вот золото, ассигнации, ценные и могущие оказаться такими документы и переписка — это забирали с собой. Пригодится. Или могло пригодиться — тут уж как повезёт. Зато после себя четы оставляли полностью разгромленную систему управления вилайета.

Преувеличения? Ровным счётом никаких! Вали, кадий — главный судья, назначенный самим султаном, чтобы судить по законам шариата, чуждых нормальному европейцу на уровне абсолюта — комендант тюрьмы Юсуф-бек, армейские офицеры, немалая часть гражданских чиновников из числа особенно значимых — четы «позаботились» обо всех. Ну, почти обо всех, поскольку некоторые персоны «второго ряда» скрылись в суматохе. И немалая часть османского населения Подгорицы, обустроившаяся тут за долгие, очень долгие годы турецкого владычества, она тоже. увидев жесткость и решительность чётников, «полюбовавшись» пусть и ночью, но всё равно на наглядные картины разгрома и уничтожения… В общем, османы бежали. Бежали быстро, бежали далеко, обоснованно опасаясь за собственные жизни. Сами четники, скованные полученными приказами, не стали бы вырезать всех способных держать оружие мужчин, но знали об этом лишь они сами. Следовательно…

— Турки все убежали или до самого утра будут покидать город?

— До утра, Фред, — продолжал изображать полную невозмутимость Блэк. — Но нас к утру уже не будет. Надо уходить. Не медлить. Час — отлично. Два часа — хорошо. Больше? Не рекомендую.

— Есть местные черногорцы, — поморщился Бакхорст, понимая основную сложность, которую предстояло хоть как-то, да решить. — Останутся здесь — им не позавидовать. Османы начнут вымещать на них злобу. Не на виновниках, а на тех, на ком безопасно. Дикари!

Вайя промолчал, а вот Любомир Царноевич, тот вступил в разговор, поскольку лучше американцев понимал происходящее на его родной балканской земле:

— Мои люди пошли по домам. Объяснять, уговаривать. Если кто-то не поймёт, что турки будут резать оставшихся здесь, в Подгорице — они враги себе, своим семьям. За них будем молиться. Другого не останется. Храни Господь их души!

— Сколько всё же уйдёт?

— Больше половины, Фредерик, — вздохнул черногорец. — Мы делаем всё, чтобы это больше было правильным. Просто показываем им повешенных турок и горящие дома кадия, вали, взорванные казармы и даже тюрьму. Особенно тюрьму! Она как символ их силы, власти, нашего страха. Теперь это место не будет внушать страх, оно станет напоминать, что бывшее ужасом оказывается разрушенным. И те, кто тут правил, теперь мертвы. У всех на глазах их тела. Пусть смотрят, пусть понимают.

— А ещё те дома, в которых жили османы, -добавил Никшич. — Лазутчики! Они приходили, говорили слова от души или из желания заработать. Мы с Любомиром слушали. И запоминали, иногда даже записывали. Обо всех, кто причинил беды нашему народу. Из живущих в Подгорице. И их, причинивших, тоже настигла кара. Только причинивших, только мужчин, как вы посоветовали. Если простые люди видят ещё и это, они лучше понимают.

Бакхорст понимал, о чём говорят их черногорские союзники-четники. Не повязка кровью, но что-то очень похожее. Уничтожение гарнизона, тюремщиков, вали с кадием, иных чиновников. К этому ещё иные смерти, из как бы «обычных» проживающих в городе османов, мало кто из которых не упустил возможность поиздеваться над живущими на султанских землях иноверцами-гяурами. Всё это складывалось и давало в итоге результат, который заставлял задуматься даже самых ограниченных разумом. Бегите, глупцы! А если не побежите… Та самая смерть, причём непременно жестокая, страшная, способная затмить то, что этой ночью обрушилось на самих османов.

Меж тем, пока собравшиеся командиры чет и их помощники-советники переговаривались, сидючи у костра, всё было готово к поступлению обратно, к границе Черногории. И местные жители начинали собираться, поняв, наконец. что всё действительно очень серьёзно, что у них есть выбор между

Должны были помочь и те обещания, которые щедро раздавали командиры чет. Какие? Помощь в обустройстве на новом месте, возможность в скором времени вернуться в родные места, но в совершенно ином положении, всяческое содействие для тех, кто в дальнейшем пожелает хоть перебраться в иные края — Россию или Американскую империю — и кое-что ещё. Та самая возможность самим в будущем оказаться в положении не жертвы, а того, кто воздаёт за всё случившее ранее как с ними самими, так и с предками, в том числе и отдалёнными.

Полный набор не просто обещаний, но тех, которые обязательно будут выполнены. Пусть тут, в Подгорице, нечасто появлялись в официальной продаже газеты из числа говорящих правду о творящемся на землях Османской империи и рядом с ними, но уж что-что, а распространение нелегальной печати на Балканах было давно и хорошо поставлено! Вот в тайно доставленных газетах и прокламациях и говорилось с той или иной степенью прямоты, что за последние месяцы в княжестве Черногорском очень многое изменилось. Появившиеся американские войска, американские же деньги, а ещё возможности для весьма скудно живущего населения княжества как устроиться на хорошую по здешним меркам работу, так и пойти иными, более сложными и рискованными путями. И как апофеоз происходящего — полноценная броненосная эскадра в Которе, этом арендованном у Австрии на ближайшие десять лет порту, которая лениво так шевелила орудийными башнями, высматривая, а не покажется ли в прицелах достойная их калибра плавающая или подкравшаяся к побережью дичь.

— А знаете что, — внезапно усмехнулся Фредерик Бакхорст, — если некоторые глупцы или чрезмерно жадные люди никак не хотят понять, что у них просто нет выбора, кроме как уйти или умереть… Если к рассвету кто-то будет продолжать упорствовать в своих наивных заблуждениях — значит, он очень хочет применить на себя венец мученика. Но женщины и дети — это другое! Скажем, что их вежливо приглашают провести время в гостях у… Да хоть у самого князя Николы Петровича-Негоша! Уверен, он не станет на нас обижаться.

«Дикие», услышав это, жизнерадостно захохотали. Понимали головорезы, что не в положении Николы, которого посланник Ричмонда по имени Стэнли О’Галлахан уже опутал паутиной письменных и устных договорённостей, кредитами, договорами об оказании финансовой и военной помощи и праве размещения на земле княжества Экспедиционного корпуса серьёзно возражать против… да против чего угодно, а особенно того, что в скорой перспективе ведёт исключительно у упрочнению и расширению его власти над землями предков. Более чем возможные злобные завывания османского посла, перемешанные с угрозами? Они будут даже полезны. Ведь провокация — один из излюбленных и раз за разом показывающих себя с лучшей стороны дипломатических приёмов на вооружении у Американской империи!

Глава 3

Апрель 1867 года, теократическая республика Дезерет, Солт-Лейк-Сити.

Солт-Лейк-Сити, столица теократической республики Дезерет. Этот город с самого своего основания был довольно своеобразен. Начать с того, что с момента своего основания в 1847 году, он воспринимался людьми, участвовавшими в его основании, как не просто место для жизни, но ещё и в качестве олицетворения земного величия Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. А там, где всё круто замешано на религиозной составляющей, да с заметным признаком фанатизма — всегда витает особенный, ни с чем не сравнимый дух.

Почти тридцать тысяч человек населения, причём рост более чем в два, а точнее почти в три раза случился начиная с конца 1862 года, то есть после Гаванского конгресса, подведшего результаты войны между Севером и Югом. Именно той войны, что и позволила Дезерету получить официальное признание, пусть и под явной и совершенно не скрываемой опекой сперва Конфедерации, а потом Американской империи.

Быстро растущий, развивающийся, опирающийся не только на духовность, но и на промышленный прогресс город — именно таким Солт-Лейк-Сити увидел генерал Грегори Сильвертон, видный военачальник из числа тех, кто стоял пусть не у истоков Дикой Стаи, но был в числе первых командиров рот, а ещё ставший невольным символом интеграции в число «диких» индейцев из тогда ещё Индейской территории. Тогда Грегори даже не думал ни о своём становлении генералом, ни об орденах и титулах, ни о… Да ни о чём он тогда особенном не думал, просто желая заниматься любимым делом и при этом не быть ошельмованным разными юристами и особенно писаками за жёсткость в принятии решений и способности достигать поставленных перед ним задач, не особенно оглядываясь на всякие гуманизмы.

Строительный бум! Причём касался он не только возведения зданий как в самом Солт-Лейк-Сити, так и в иных городах Дезерета. Промышленность, которая стала развиваться, догоняя сельское хозяйство. И особенно выделялись две, так скажем, добывающих отрасли: медная и угольная. Бингем-Каньон, в котором медь нашли аж полтора десятка лет назад, но в первый десяток лет даже почесаться не удосужились. Но в чём-то это было даже понятно — Святые последних дней банально не были уверены в собственном «завтра», не говоря уже про такие сроки как несколько лет и тем более десятилетия. Им не имело смысла вкладыватьсяв разработку недр, находясь в условиях вялой, тлеющей, зачастую скрытой, но по факту непрекращающейся войны с федеральными властями. Лишь после Гаванского конгресса и подтверждённых гарантий со стороны южного соседа они начали мыслить более стратегически.

А чего бы не начать, если с юга пришли не только гарантии суверенитета Дезерета, но ещё и готовность вкладываться в предприятия на территории соседа? Медь Бигнем-Каньона, в котором не нужно было пробивать шахты и прочие штольни, проводить дополнительную разведку. «Оконтурили» столбообразный шток в поперечнике почти два на три километра? Установили некоторый наклон к северу? И началась активная разработка циклопического месторождения. При пробных выемках, помимо медных руд, вычленили минералы, содержащие не только цинк со свинцом, но даже серебряную руду и золото! Последние два металла, конечно, были в невеликом количестве, но при правильной добыче и обработке это выводило работы в карьере на такую окупаемость, о которой сам Бригам Янг и его «апостолы» из Кворума даже подумать не могли. Наверняка втихомолку грустно подвывали, поняв, что упустили возможность получить себе ещё большую долю в Бингем-Каньоне, нежели имели сейчас, по заключённым с Ричмондом договорённостям.

А сейчас… Промышленное оборудование, горные инженеры, инженеры просто, работающие на комбинатах по обогащению руды и выплавке конечного продукта. Протянувшаяся от собственно Бингем-Каньона к Трансконтинентальной железной дороге ветка, позволяющая быстро и без

Вассалитет. Пусть теперь это называлось иначе, но на высшем уровне всем всё было понятно. Да и возражать сам Бригам Янг не мог, понимая и принимая общую картину. Экономическое процветание — особенно в сравнении с довольно умеренным и местами даже скудным состоянием мормонов до того. Постепенное приобщение Дезерета к мировой политической жизни под явным покровительством Американской империи и пусть несколько неприязненном, но всё же содействии России и Испании. А ещё — и это было чуть ли не самым главным для не простых членов Церкви Святых последних дней — вывод их религии из состояния маргинальной секты на более высокий уровень.

Именно на воплощении в жизнь политическо-религиозного влияния мормонов на мировой «сцене» и предстояло сыграть генералу Сильвертону, посланному в Солт-Лейк-Сити с конкретными целями. И он собирался выполнить полученное ему. В очередной раз выполнить, понимая. что политика есть продолжение войны. Равно как и война продолжение политики — это зависело лишь от того, в какой момент времени всё происходит и с какой точки зрения смотреть на общую картину.

Смотреть, кстати, было на что. Особенно в мормонской столице. Храмовая площадь, на которой уже более десятка лет строился Храм Солт-Лейк, который, по планам Бригама Янга, должен был стать одним из наиболее величественных храмовых сооружений в мире. И его ничуть не волновало, что строительство может занять дет так двадцать-тридцать с момента закладки первого камня. Сразу вспоминался собор святого Петра и сроки его строительства.

Специфическое, но весьма запоминающееся здание Скинии — этакого особого мормонского святилища, как бы имеющего непосредственную отсылку к библейским первоисточникам, но в то же время со своими особенностями. Вместимость в пять тысяч человек, балконы для особо важных гостей/участников, впечатляющий по габаритам и звучанию орган… И действительно уникальный купол продолговатой формы, аналогов которому и обнаружить то толком не выходило. Завершённая меньше месяца тому назад, Скиния уже вызвала многочисленные отклики в прессе не только американской, но и европейской. Первым делом в качестве шедевра архитектуры, а не как религиозное сооружение. Хотя и последний нюанс никак обойти не удавалось. Сильвертон не исключал того, что именно для поднятия «волны слухов» Бригам Янг и настаивал на особенностях внешнего вида сего строения.Впрочем, это особой роли не играло.

Зато Университет Дезерет и Капитолий — данные достопримечательности мормонской столицы были довольно типовыми внешне, но их значение недооценивать не стоило. Капитолий, центр светской власти, место, в котором заседала мормонская Ассамблея и официально располагался сам президент Дезерета Бригам Янг и его правительство — Кворум двенадцати апостолов. Возводить сие здание принялись с особенным усердием сразу же после последовавшим за провозглашением независимой теократической республики признанием со стороны соседей и не только их. Новое государство нуждалось в зримых символах своей власти, причём не строящихся, а полностью завершённых. Оттого и спешка. Оттого и отсутствие каких-то уникальных черт.

И репутация. Янг, будучи по сути своей не сектантом-фанатиком, а удачливым авантюристом, круто замешавшим религиозное тесто на дрожжах фанатизма, понимал, что одной духовностью не обойтись. Особенно если само существование Дезерета зависит от тех, кто на первое место ставит сочетание идеалов и технологического прогресса. Потому особенное внимание уделял средоточию образования и научной мысли. Благо и точка изначального притяжения имелась — тот самый Университет Дезерет. Основанный ещё в 1850 году, спустя всего три года после возникновения Солт-Лейк-Сити, он чуть ли не сразу стал очень… проблемным. Нехватка студентов. Нежелание многих преподавателей оказаться на мормонских землях, тупиковых в качестве карьерного роста и не слишком щедрых на оплату. Что тут говорить, если даже занятия проводились в частных домах за неимением настоящего университетского здания, пригодного для обучения сразу всех студентов. Да-да, того скромного их числа, которое вообще удалось собрать.

Стоило ли удивляться, что в 1853 году университет временно прекратил свою деятельность? Однако с провозглашением независимости Дезерета пришло время возрождения и одноимённого университета. Так что в 1863 году, вложив часть личных своих денег и выклянчив кредит на льготных условиях у банков Ричмонда, Бригам Янг объявил о возрождении в Дезерете университетского образования. Однако не сразу, а через два года, которые должны были пройти в постройке университетских зданий, привлечении в Солт-Лейк-Сити должного числа преподавателей, при этом не скупясь на оплату, а заодно приманивая их тем, что учебные программы Дезерета будут по сути копией тех, которые приняты в Американской империи.И что дипломы также будут признаны не только внутри мормонского государства, но и вовне… Что подтвердится приёмом выпускных работ студентов совместной комиссией из Солт-Лейк-Сити и аж самого Ричмонда.

Подобное действительно подействовало. Равно как и охват школьным образованием не только мормонских городов с посёлками, но и индейских племён из числа союзных мормонам племён шошонов и пайютов. Просто школьное образование, затем переход тех, кто обратил на себя внимание учителей, на так называемые подготовительные курсы университета. И только из числа не просто поступивших на последние, но и должным образом себя показавших, отбирались собственно студенты. Сложная система, ступенчатая, но необходимая в этот переходный период.

Сам Грегори Сильвертон, перед отправкой в Дезерет тщательно изучивший недолгую, но насыщенную историю мормонов, поначалу задавался вопросом: «Зачем вообще империи возиться с этими довольно проблемными сектантами, вкладывать в их государство деньги, время, отслеживать возникающие сложности?» Лишь через некоторое время пришло понимание — если хочешь создать действительно полезный инструмент, требуется следить за его изготовлением на всех этапах, не допуская никаких погрешностей. Одна ошибка. другая… И всё, получившийся результат окажется таким печальным, что применить его в по настоящему сложных ситуациях не получится. А ситуаций для использования Дезерета в целях Американской империи, как ни странно, хватало. Требовалось лишь отойти в сторону от обычного взгляда на мир, как следует присмотреться, после чего… Правильно, после этого послать кого-то вроде него, доказавшего свою преданность и умение решать возникающие проблемы, чтобы в очередной раз договориться, но на условиях, выгодных прежде всего империи.

К слову сказать, встретили генерала Сильвертона со всем почётом и уважением. Чуть ли

— Здесь правит исключительно Бригам Янг, генерал, — говорил он Сильвертону за распитием кофе с ликёром в своём кабинете на втором этаже посольства. Расположенного, без преувеличений, в лучшем из возможных для иностранного представительства мест в мормонской столице. И с видом на Храмовую площадь. Ту самую, со строящимся там Храмом. Пока вид был так себе, но если рассматривать перспективу — менять местоположение посольства было бы откровенным недомыслием. — Кое-кто в Кворуме хочет это изменить, но мы следим за этим. И вам известны результаты этой слежки. Особенно за Вудрафом.

— Госсекретарь и министр тайной полиции имели со мной беседы перед отправкой сюда, — не собирался скрывать эти факты Сильвертон. — Изоляция Вудрафа с его сторонниками почти завершена. И только от президента Янга зависит, как с ними поступят.

— Цивилизованно, — усмехнулся тогда посол. — Дезерету придётся ещё долгое время восстанавливать свою репутацию. Резню в Маунтин-Мидоу будут вспоминать ещё долго, хотя впечатление от неё уже успело потускнеть, забросанное серебряными реками и золотыми ручьями. А этот пройдоха от религии, Янг, нужен для имперской политики. И не только как буфер между нами и пока ещё США.

«Пока», именно это слово было важнее прочих. Вице-президент Сьюард, ставший президентом согласно конституции, досиживал последние месяцы — бессильный и уже смирившийся с тем, что его нечаянная власть так и не смогла перерасти во власть настоящую. Убийство Ганнибала Гэмлина и последовавшая прямо перед его инаугурацией в качестве президента США со стороны сторонников Ку-клукс-клана прокламация, что «уничтожив одного любителя негров, мы не остановимся перед новым очищением Белого Дома от недостойных занимать место президента нашей любимой страны». И не одни слова, а последовавшая череда убийств: два губернатора, четверо мэров, десяток представителей высшего армейского офицерства. Машина политических убийств раскрутилась с такой скоростью, смазываемая новой, причём свежей, кровью, что даже у такого убеждённого сторонника уравнивания в правах как Сьюард не хватило решимости и дальше продолжать вызвавшую столь жёсткую и смертоносную реакцию политику. Всем было ясно, что аболиционисты вновь потерпели поражение. Теперь уже не от внешних, а от внутренних сил.

— Назначение вице-президента от Юнионистского Союза было шоком длясторонников аболиционизма, — смотря за не прекращающейся стройкой на Храмовой площади, цедил слова Сильвертон. — Президент Сьюард и вице-президент Грант. Министр Станич, как только удостоверился в этом вызывающем понимающую улыбку кадровом решении, не зря сказал: «Теперь президент будет бояться своего 'вице» немногим меньше, чем очередного «Бута» с парой двуствольных «дерринджеров».

— Но и не прислушаться к настоятельной рекомендации своих британских «друзей» тоже не осмелился.

Понимающая усмешка Сильвертона, смотрящего на свой бокал с вином «на просвет», любуясь игрой света и одновременно вспоминая о полезном, как ни странно, триумфе британской дипломатии. Всё же лучше иметь на севере понятную и во многом предсказуемую Британию, нежели до крайности озлобленную поражением, экономическим спадом и раздираемую внутренними противоречиями, забастовками и чуть ли не открытыми бунтами Америку янки.

— Октябрь уже скоро, Крейг. И наши резиденты в США доносят, что популярность «юнионистов» давно уже превысила ту «красную черту», которая обеспечивает им непременную победу на выборах президента. Две трети выборщиков — вот довольно скромный прогноз.

— Негры, Грегори, — осторожно, не желая выпускать из вида даже самое маловероятное, возразил посол. — В США общая численность населения около двадцати пяти миллионов, а негров из них четыре с половиной миллиона. Это учитывая тех, которых мы им отправили как очень ценные «подарки», за которые янки вынуждены были заплатить золотом. Английским, конечно! И большая часть негров в «старых штатах». Обычная арифметика. Применяем её и получаем, что около восемнадцати процентов черномазых по всей их стране, а в «старых штатах» иногда и больше трети. Не во всех, а в некоторых. Это много в условиях их всеобщего избирательного права!

— Женщины у янки не голосуют. А дети не голосуют нигде, — парировал генерал, испытующе глядя на нынешнего коллегу по делам дипломатическим. — Но я тебя понял, Крейг. Нас в одной «школе» политической премудрости учили, которая корнями в Базу упирается и от неё живительную силу получает. Ты о том, что республиканская партия может опереться на своих свободных черномазых, бывших наших ниггеров с плантаций и протащить в президенты очередного «линкольна», оставив англичан в дураках? Напрасные тревоги!

— Уверен?

— Конечно, — решительно взмахнул свободной от бокала рукой Сильвертон. — Кроме Республиканской партии и Юнионистского союза набирает мощь третья сила — «Стрелковый клуб». Все видели их эмблему — скрещенные карабин и револьвер на фоне дуба. Даже черномазые понимают, чьи интересы представляют «стрелки», кто стоит за их спинами.

Посол понимал. Где дуб, там и дубовые листья. Где карабин, там и очень особенный звук, который издаёт его затвор при выбросе стреляной гильзы и загоне в ствол нового патрона. Ку… клукс… клан… то есть «клац», конечно. И самое интересное заключалось в том, что англичане в своей серьёзной ставке на юнионистов Гранта с Шерманом и интригах-заигрываниях с собственно ку-клукс-клановцами, в желании использовать их в качестве пугала… заигрались. Или доигрались, тут можно былос разных сторон посмотреть. Хотя как ни посмотри, а результат вот он, у всех на виду. Ку-клукс-клан, изначально возникший как естественная реакция на разгул аболиционизма в изначально колебавшихся штатах, набрал сил обычных и финансовых, почувствовал свою силу, а потом и вовсе сорвался с той цепи, на которой его планировали держать

Не самая обычная партия, не слишком великая числом, но в то же время обеспечившая себе немалую долю сторонников сразу по нескольким причинам. «Стрелковый клуб», а по факту легальное, политическое крыло Ку-клукс-клана, вобрал в себя тех, кто был против сперва Юга как такового, а потом — и тем более — Американской империи, продолжая стоять на республиканских позициях,

Первый недостаток заключался в том, что даже не все янки хотели оказаться в амплуа в лучшем случае младших партнёров бывшей метрополии, от которой откололись менее века тому назад. А те, кто поумнее, попроницательнее — они и вовсе понимали. что «юнионисты» для того и создавались, для того и откармливались Лондоном, чтобы вернуть некогда отпавшую колонию обратно в «британскую гавань».

Вторая же проблема состояла в невозможности забыть о самом факте причастности Гранта, но особенно Шермана к так называемым «свободным полкам», благодаря которым немалое число негров распробовали не просто кровь, но принадлежащую белым. И вот от этого верхушке юнионистов было отмыться куда сложнее, нежели от высоких политических материй.

Итог? Ранее почти всем составом мигрирующие в сторону «Юнионистского союза» противники всех сортов аболиционизма, получив возможность выбора, частично откочевали к «стрелкам», тем самым превратив привычную для США двухпартийную систему — а уж какие именно две партии нам играли основные роли, это вторично — к системе как минимум трёхпартийной, да к тому же с теоретической возможностью дальнейшего увеличения «полюсов политических сил».

— Блокировка возможности голосовать через страх, — призадумался Уиллис. — Да, ты прав, Грегори, это сделает победу противников аболиционизма абсолютной. В одном городе негра повесят около избирательного участка, в другом сожгут несколько домов. В третьем устроят ночное шествие с пальбой из револьверов в воздух, а может не только туда. И большая часть получивших право голосовать негров забьётся в укромный угол, чтобы не получить вместе с бюллетенем ещё и пулю в подарок. Но захотят ли «стрелки» помогать юнионистам?

— Сейчас у них общий враг, — хмыкнул Сильвертон, не испытывая никаких сомнений. — Зато потом всё изменится. Придя к власти, Грант перестанет скрывать свою склонность к решительным и жестоким действиям в политике. Может устроить то, что творил в армии, — покривился Уиллис, вспоминая не столь и далёкое время гражданской войны. — А Шерман такой же, он будет не сдерживать, а помогать. Чёрт побери, да им и нужно продержаться всего год-два, после чего устроить референдум о переходе в состояние доминиона Британии! Но что получат альбионцы, они сами не до конца понимают. Лорды Пальмерстон и Дизраэли пообещали своей королеве, что преподнесут ей бывшую колонию на золотом блюде, с доминирующей партией воссоединения с метрополией и разгромленной, лишённой авторитета, обезглавленной партией аболиционистов. А что окажется в действительности?

— Не то, что они ожидали.

— Активная, очень опасная, готовая проливать реки крови и самое главное почувствовавшая собственную силу оппозиция. С ней придётся по настоящему договариваться, чтобы не получить вместо вернувшейся покорной колонии очередную «ирландию», — хищно оскалился боевой генерал империи, зная, что сейчас говорит не только и не столько с дипломатом, сколько с подобным себе боевым офицером. — А рядом мы. И Дезерет. Если мы заключили договор с британцами о невмешательстве, то что взять с мормонов? Особенно если они будут действовать не «добрым словом и пистолетом», а только словом. Особенным. Мормонским. С таким акцентом, который способен найти тайную дорожку к ушам не только янки, но и к другим, по ту сторону океана и не только. Мы уже сделали успешную ставку на технический прогресс. На сочетание консерватизма и новых веяний. Пришло время вытащить из колоды новый козырь. Особенный, какого от нас не ожидали, думая, что всё ограничится просто имперской веротерпимостью в широких рамках и отделением церкви от государства. Ошибаются!

— Крики поднимутся, — покачал головой посланник. — Министрам и самому императору, конечно, наплевать, но…

— Война многое спишет, Крейг. А если она не одна, а в компании себе подобных? Пусть сначала покричат не в ту сторону, потом будет совсем поздно. Мы же знаем, как ловко умеет мистер Станич вытаскивать шляпы из кролика, а из шляпы самого настоящего и очень голодного льва. Я направлюсь к Бригаму Янгу, в его резиденцию, Пчелиный дом. Или в Львиный, это неважно. Не желаете сопутствовать?

— Выдержу паузу, Грегори, — «отошёл в сторонку» Уиллис. — Я знаю, о чём вы будете говорить, как станете преподносить лидеру мормонов новые мысли. Моё время придёт позже, когда он всё воспримет и настанет пора проработки деталей. Скучная, утомительная, но необходимая работа. Пусть разделяет вашу работу и мою. Так сейчас правильнее.

Глава 4

Апрель 1867 г., Филадельфия, штат Пенсильвания, США

Чем издавна хороши улицы Филадельфии, так это своей длиной и прямотой. С востока на запад, с севера на юг, а ещё две реки, Делавер и Скулкилл, являющиеся естественными их границами. Качественно спланированный город, создающий как у жителей, так и у гостей приятное впечатление. А ещё не просто с историей, но являющийся символом для всех, считающих себя не просто гражданами США, а убежденными в особенной исторической миссии своего государства. Миссии, которую не в силах были поколебать никакие невзгоды. Даже тяжелейшее поражение в войне с Югом и последовавший затем жесточайший кризис, из которого государство только начало выкарабкиваться в экономическом плане, но никак не могло оправиться в смысле уже политическом.

Филадельфия. Именно здесь располагался знаменитый Индепенденс-холл, он же Зал Независимости. Там же, в этом двухэтажном здании, на колокольневисел Колокол Свободы. Именно этот колокол своим звоном возвестил о независимости Соединённых Штатов Америки от тех, кто считал себя их хозяевами, несмотря на то, что находились где-то там, далеко за океаном. Так было когда-то, но с четвёртого июля 1776 года стало иначе. А ещё «Билль о правах», который тоже подписали тут, в Зале Конгресса. Неважно, что не только в Филадельфии, но и в Нью-Йорке. Совсем неважно. Ведь именно здесь воздвиглись основы великой страны, её символы. И каждый мог в любое время увидеть их, восхититься, почувствовать свою причастность к свершениям не таких далёких предков. Пусть и заметно постаревшие, но оставались живыми те, кто лично застал эту дату, видел прошедшие тогда торжества и долгую, упорную борьбу за сохранение полученного. И ещё…

Много чего «ещё» было, есть и должно оставаться. Так думали самые разные люди в Филадельфии, находящиеся порой на разных полюсах в своих взглядах на мир, и особенно на путь,

Кто является не просто самым явным представителем власти в штате, при этом будучи привязанным к главному городу, а к тому же периодически курсирует от одного места к другому до делам разным, но неизменно важным? Правильно, губернатор штата, в конкретном случае Эндрю Грегг Кёртин — давний и верный соратник Авраама Линкольна, а вдобавок… ирландец по отцовской линии. Из богатой такой семьи, ведь его отец, Роланд Кёртин, эмигрировал в США не просто так, а с большими деньгами, которые и вложил в сталеплавильные и металлообрабатывающие производства, тем самым обеспечив прочный фундамент для обустройства семьи на новом месте. Да и женитьба на дочери аж целого сенатора США, она не просто так, за абы кого такую невесту не выдали б!

С такими родителями ничего удивительного, что восхождение Эндрю Кёртина к власти было заметно более лёгким, нежели у других. Юридическое образование, затем работа адвокатом — а юристы, надо отметить, с самого момента образования США играли в этом государстве большую, даже заметно гипертрофированную роль — закономерное смещение в политику, начавшуюся не абы как, а очень ярко и заметно. Ещё бы, если принять самое деятельное, заметное и, что самое важное, результативное участие в компании по выборам девятого по счёту президента США Уильяма Гаррисона. Правда, того угораздило помереть всего через месяц после вступления в должность, но это было не столь важно.

Кёртина заметили, а это значит, что стали присматриваться. Присматривались довольно долго, но после испытательного периода пошли действительно весомые назначения. Тем более, что с распадом партии вигов пришло время создания новой партии — той самой Республиканской. Кёртин уловил важность момента, в очередной раз проявил себя и… Первое действительно серьёзное назначение со стороны тогдашнего губернатора Пенсильвании Поллока — главный инспектор всех школ штата. Удачная опора для последующего прыжка вверх с расчётом зацепиться за гораздо более серьёзное положение.

Так и оказалось. Подготовка верхушки США к смене президента с Бьюкенена на того, кто устроил бы их в деле воплощения замысла о приведении к покорности Юга. Кёртис это хорошо понимал, а потому «прицепился» к выбранному на роль проводника интересов тех людей Аврааму Линкольну, предложив тому свои услуги по продвижению к должности президента. Доверенное лицо официально, входящий в круг близких друзей неофициально. И неофициальная часть тут была гораздо важнее.

Одновременно с этим Эндрю Кёртин и о себе забывать не думал. Ведь если выбирают президента, то это не значит, что отсутствуют другие выборы, лишь немногим менее значимые. Выборы губернаторов штатов. А какой из них, которые штаты, мог быть более важным, чем Пенсильвания? Символ американской независимости. Символ действительно серьёзного влияния на политику всей страны. Тот самый штат, в котором он знал многое, многие были ему в той или иной мере должны, в котором стоило рассчитывать на всестороннюю поддержку.

Так оно и оказалось. Линкольн стал президентом. Кёртин — губернатором Пенсильвании и надёжной опорой для президента, что и доказал во время войны Севера и Юга. Организация тренировочных лагерей для резервистов, в которых их готовили… скажем так, получше, чем во многих других местах. К моменту, когда потребовалось готовить ещё и «свободные полки» из негров, пенсильванский губернатор хоть и не без колебаний, но дал согласие и на такое. Этим он сохранил и даже преумножил поддержку доминировавшего в республиканской партии аболиционистского крыла, но вместе с тем… Да, определённую часть сопартийцев и тем более сторонников иного пути он настроил против себя так, что трещина только расширялась с течением времени.

Затем мир, добровольный уход Линкольна с поста президента и новые выборы. Сперва президентские, на которых победил Ганнибал Гэмлин, естественно, опирающийся на значительно усохшее число прежних сторонников и, разумеется, на всех негров, получивших избирательные права. Затем губернаторские, на которых Кёртин снова победил, причём с заметным перевесом. А как иначе? «Старый» штат, Пенсильвания была именно таким, верным изначальным идеалам отцов-основателей. Так они сами хотели считать, хотя… Поговорить с теми же Вашингтоном. Джефферсоном, Франклином и иными, к примеру, о делах связанных с индейцами и неграми, с иммигрантами и избирательным правом, с войной и дипломатией? Наверняка хотелось бы, но возможным не представлялось. Зато противники послевоенной власти в своих предвыборных речах апеллировали первым делом к прошлому собственной же страны, к временам самого её зарождения и становления.

Собственно, роль «старых штатов» для Вашингтона возросла ещё сильнее, в то время как штаты западные и особенно южные, то есть Дэлавер с Мэрилендом, те становились оплотом сил совершенно иных. И ещё властям сильно повезло с тем, что ни юнионисты, ни даже «стрелки» не собирались в очередной раз раскалывать страну, и без того потерявшую больше половины своей довоенной территории и расколовшуюяся не на два даже, а на три неравных во всех смыслах куска.

И чем дальше, тем сложнее становилось конгрессменам, губернаторам, сенаторам с США удерживать стабильность в том, что осталось от страны. Особенно тяжёлым ударом стало убийство самого президента, Ганнибала Гэмлина, совершенное не просто напоказ, не только с успешно ускользнувшим убийцей, но ещё и так, что выгодоприобретатели оного даже не пытались скрываться. О, Ку-клукс-клан вовсе не брал на себя ответственность за случившее, он «всего лишь» выражал своё искреннее удовлетворение произошедшим и даже с такой же открытостью намекал, что продолжатели дела Линкольна и Гэмлина могут подвергнуться такой же угрозе.

Подверглись! И это несмотря на то, что получивший президентские полномочия Уильям Сьюард, понимая необходимость «сбросить давление», назначил уже собственным вице генерала Гранта, лидера Юнионистского союза. Губернаторы Коннектикута и Нью-Гэмпшира. Мэры Провиденса, Нью-Хейвена, Балтимора и Ньюарка. Десятки других, не таких значительных, но вызвавших искреннюю ненависть Ку-клукс-клана. Все из числа видных деятелей республиканцев, помогавшие держать в руках нити управления страной. Те, с чьей смертью государственная машина стала потрескивать совсем жалобно, напоминая о том, что ещё немного, и она способна окончательно развалиться. Рассыпаться с грохотом до того сильным, что из получившейся груды строительного мусора и новое то построить будет сложно, не говоря про починку старого.

Именно из-за ощущения вот-вот готового произойти обрушения самой государственности США федеральная власть маневрировала, интриговала, пыталась договариваться с юнионистами и в то же время боялась переводить противостояние с Ку-клукс-кланом на поле очередной войны, способной перерасти в гражданскую. Не в том случае, когда прямо под боком уже победившая в войне Американская империя;

Путь в пропасть. Именно такие слова Эндрю Кёртин услышал в Вашингтоне чуть больше месяца тому назад, когда был вызван в Белый Дом вместе с немалым числом других губернаторов. Зачем? На очередное совещание, участники которого всеми силами старались хотя бы замедлить сползание страны в ту самую бездну. Сенаторы с губернаторами, конгрессмены с мэрами крупных, значимых городов — в столице были все и довольно часто. Иногда собирались расширенным составом, иногда встречи проходили в более ограниченном формате. Но проходили часто, каждая длилась долго и рецепты выхода из кризиса высказывались самые разные. И среди них предельное расширение союза с Британией являлось чуть ли не самым безобидным и в то же самое время приносящим результаты уже сейчас. Губернатор Пенсильвании даже по положению в собственном штате знал, насколько плохи дела у США в сфере финансов, да и внутренняя политика — не в последнюю очередь из-за проводимого двумя уже бывшими президентами курса — оказалась по результату провальной. И если Линкольн просто ушёл, признав своё поражение, то Гэмлину и этого сделать не дали. Да он и не стал бы, до самых последних дней считая принимаемые им решения единственно верными.

Сьюард же… А что Сьюард? Смерть Гэмлина его и сама сильно напугала, а последовавшие после этого политические убийства губернаторов и мэров, не столь значимых представителей федеральной власти и некоторых военных — привели чуть ли не в ужас. На такое он не рассчитывал, занимая президентский пост. Никто не рассчитывал, посчитав даже убийство Гэмлина шокирующим, но единичным случаем.

Ошиблись. Ку-клукс-клановцы развернулись так, что наверно и сами от себя не ожидали. Больше того, им хватило мудрости разделиться на две части: легальную, а именно «Стрелковый клуб», и собственно ку-клукс-клуновцев, боевую часть организации. При этом вторая часть находилась не просто в тени, но не имела близких контактов со «стрелками». И тем более боевик Ку-клукс-клана не мог быть членом партии «стрелков» Пока не мог.

Потому ставший президентом и досиживающий срок покойного Гэмлина Сьюард и назначил вице-президентом Гранта — в силу обстоятельств вышедшего из состава юнионистов и формально ставшего республиканцем, но все всё понимали. Готовой в очередной раз даже не расколоться, а развалиться стране нужно было согласие, хоть какое, действующий внутри неё сил. Ставшие неприемлемо близкими к аболиционистскому своему крылу — как считали слишком многие — республиканцы. Тяготеющие прежде всего к Британии и готовые пройти по этой дороге очень далеко юнионисты. И «стрелки», успевшие поднять голову на волне народного возмущения, оформившиеся в мощную силу и не собирающиеся эту силу никому отдавать.

Кёртин, ехавший сейчас из Пенсильванского Банка Соединённых Штатов обратно в Индепенденс-холл, ощущал себя уславшим до полусмерти. Слишком много работы. Постоянные попытки удержать ускользавшее из рук ощущение своей власти как губернатора штата. Вроде бы он им и оставался, но на самом деле… Порой казалось, что даже собственные подчинённые смотрят на него как на того, кто вот-вот перестанет быть символом власти в штате. Или вообще перестанет быть, если вспомнить случившееся с другими губернаторами, мэрами, полковниками и генералами. Ему всё чаще хотелось вызвать не просто начальников полиции штата, но и командующих гарнизонами, после чего отдать, казалось бы, такой простой и естественный приказ: «Арестовать всех, кого можно заподозрить в причастности к Ку-клукс-клану, после чего, бросив в тюрьмы, начать дознание, кто виноват, кто не очень, а кого арестовали по стечению обстоятельства». Очень хотелось, но…

Покойный губернатор Нью-Гэмпшира как раз и попытался отдать такой приказ. Как он сам думал, неожиданно для всех, чтобы не потревожить как самих ку-клукс-клановцев, так и «стрелков», дающих тем политическое прикрытие, пока ещё не такое сильное, но обещающее вскоре стать действительно значительным.

Он попытался. Эндрю Кёртин внимательно читал доклад о случившемся в капитолии Нью-Гэмпшира. Один из охранников, несущих службу в капитолии — между прочим, честно и храбро отвоевавший всю войну с южанами — всадил в сидящего за столом губернатора три револьверных пули в упор, попутно убив секретаря и коллегу-охранника. После чего, воспользовавшись тем, что за плотно закрытыми дверьми звуки выстрелов как-то не сильно услышались, оставил внутри несколько динамитных шашек с длинным фитилём и покинул кабинет уже мёртвого губернатора. Спустя пару минут прогремел взрыв и… Воспользовавшись поднявшейся суматохой, стрелок просто исчез, растворившись в городе, который наверняка покинул. А куда он делся потом, оставалось лишь догадываться. Скорее всего, подался либо в Мэриленд с Дэлавером, эти оплоты Ку-клукс-клана, либо и вовсе в Американскую империю. Там хоть и не поддерживали Ку-клукс-клан прямо, но всегда готовы были дать политическое убежище тем, кто в числе одной из своих целей декларировал полное уничтожение всего связанного со «свободными полками». И каким-то образом выцарапать с имперских земель сбежавших туда… Это к книгам месье Жюля Верна и сборникам детских сказок!

Стрелок исчез, зато остались расклеиваемые по ночам листовки с метками Ку-клукс-клана, которые вносили ясность в случившееся. Напоминали, что это не случайная смерть, не вызванная личными разногласиями или, как говорили на Юге, «переделом сфер влияния», а вполне явная казнь за те «грехи», которые ку-клукс-клановцы считали действительно смертными. Приводящими к неминуемой смерти, если прямо выражаться.

Губернатора Коннектикута и вовсе убили посреди города, когда он в окружении пятёрки охранников шёл от экипажа к дверям своего дома. Брошенная «магниевая бомба», которая никого не убивала, зато при взрыве вспышкой ярчайшего света временно ослепляющая оказавшихся поблизости. Несколько громких взрывов бомб иных, тоже не убивающих, зато вызывающих панику и затягивающих пространство клубами густого дыма. И на этом фоне несколько неслышных выстрелов из револьверов и рычажных винтовок. Их оказалось достаточно, чтобы ещё на одного губернатора в США стало меньше.

Способы были разными, жертвы тоже. Зато липкий страх, охватывающий государство, оказался единым если не для всех без исключения, то для немалой части. особенно тех, кто находился на вершине. Или приближался к ней. Или мог считать себя замешанным в… В разном, но от этого не становящимся менее серьёзном с точки зрения посчитавших себя

— Безумцы, — прошептал Кёртин, глядя то в окно экипажа, то на пару держащих руки поближе к револьверам парочку охранников, сидевших напротив него. — Ещё два-три покушения, удачных или нет, и им не против кого будет устраивать всё это. Мы развалимся, а осколки подберут англичане и имперцы.

— Америка выдержит, мистер Кёртин, — с убеждённостью в собственных словах вымолвил Генри ван Винкл, охранник. Но ещё и секретарь по совместительству. Какое время, такие и секретари. Зато губернатор чувствовал себя куда увереннее, когда с бумагами ему помогал не просто дельный молодой человек из хорошей семьи, а ещё и умеющий стрелять, причём не только по мишеням на стрельбище. — И мы в Филадельфии, а в этом штате мало кто поддержит «стрелков» и тех, кто стоит за ними.

Губернатор одобрительно кивнул, не собираясь нарушать уверенность как ван Винкла, так и второго охранника, в отличие от первого, именно и только охраняющего его жизнь. К тому же этот день действительно хорошо начался. Удалось договориться о реконструкции порта, привлечь дополнительное финансирование не только по линии министерства финансов, но и британо-французские инвестиции. Они же вот-вот готовы были пойти в два действительно крупных машиностроительных завода с их чугунолитейными «заводами-спутниками». Это обещало стать важным не только для Филадельфии, но и для всего штата, особенно если…

Вспышка! И Кёртин возблагодарил Господа за то, что в этот момент не смотрел в окно. Хотя и без этого в глазах словно всё залило нестерпимо ярким светом. Грохот, крики… и совершенно неожиданное ощущение, что его выталкивают куда-то наружу, причём грубо, словно какого-то слугу или и вовсе мелкого воришку, пойманного за руку в магазине или в баре.

Неожиданные мысли, к тому же текущие вяло, с заметным трудом. И доносящийся словно через затычки в ушах — их ещё артиллеристы используют, он помнил, будучи на армейских батарейных стрельбах — вроде бы знакомый голос:

— Лошадей сю… быст… И стреляйте, во имя… га… надцати… толов его, стреляйте!

Вокруг действительно стреляли. Это губернатор не столько даже слышал, сколько видел. Зрение, оно восстановилось быстро, в отличие от слуха, который вроде и был, но слабо-слабо.

Вставшая на дыбы и бьющая по воздуху копытами лошадь, из ран на боку которой толчками выплёскивается кровь. Второй охранник. Сайрус, который распростёрся прямо у экипажа, а под ним медленно расползающаяся кровавая лужа. Обвисший там, наверху, кучер, словно бы мирно заснувший, но понятно, что сон этот вечный. Отстреливающиеся из винтовок четверо… нет, уже только трое охранников из числа ехавших рядом с его экипажем.

Покушение! Только что он думал о том, что случилось в Коннектикуте, Нью-Гэмпшире, других местах. А ещё пытался храбриться, говоря ван Винклу, что тут, в Филадельфии, Ку-клукс-клан то ли не посмеет, то ли не дотянется до него, губернатора штата Пенсильвания.

Посмели. Дотянулись. Пока не до него, но из охраны осталось меньше половины, а до Индепенденс-холла ещё совсем не несколько шагов. А ещё понимание, что пешком туда не добежать, что неизвестные и даже толком не видимые стрелки охотно подстрелят беглецов. Если только не…

Точно. Один из уцелевших охранников вёл под уздцы двух лошадей, стараясь не подставиться сам и не подставить их под выстрелы нападающих. Ну а остальные, тес предельной частотой палили, пытаясь не дать прицелиться нападавшим. И Генри ван Винкл, который чуть ли не волоком потащил ошеломлённого губернатора к коню, после чего даже не посадил, а перекинул того через конскую спину. Будто мешок с зерном.

Боль… Сперва она ощущалась, словно укусила пчела. В спину, ниже правого плеча. Потом второй укус, теперь уже в бедро. Разгорающийся сразу в двух местах огонь… И понимание — добрались! Два «укуса» — это две попавшие в него пули. Попытки дёрнуться, и рука, прижимающая егок лошадиному хребту, срывающиеся богохульства. И камни мостовой перед глазами, что «уходила» под копыта скачущего коня под стук копыт. Мутящимся сознанием Кёртин понимал — охранник-секретарь сумел вырваться из установленной прямо посреди городских улиц западни, но вот удастся ли добраться до Индепенденс-холла? Выживет ли он сам или истечёт кровью и дотуда доедет лишь его тело, отправив душу на суд небесный? На эти вопросы ответов у страдающего от боли, унижения и осознания собственной беззащитности губернатора Пенсильвании не имелось.

Глава 5

Апрель 1867 г., Ричмонд

— Без меня меня и замуж уже выдали, — притворно бушевала Мари, нависая надо мной, сидящим в кресле, словно небольшая, но очень внушительная грозовая тучка… на этак четвёртом месяце беременности. «Этак», потому что конкретная дата не была известная. Плюс-минус полтора лаптя и никак иначе, учитывая тот факт, что сперва она в Петербурге была, а потом вместе с ней и цесаревич в Ричмонд прикатил, за ради участия в торжествах по поводу завершения строительства Трансконтинентальной железной дороги. — Совесть у тебя есть, братец?

— Если хорошо поискать.

— Очень хорошо поискать. Все мы тут, Мари, с совестью особенные отношения имеем.

Радостно скалится произнесший это Джонни, без которого редко когда что обходилось. И вообще, находились то мы не в семейном особняке Станичей, а на Базе, этом сердце министерства тайной полиции. Перестроенном, то есть заметно расширенном в сравнении с первоначальной постройкой, в том числе и вниз, аж на два подземных уровня. Сюда хоть и был открыт доступ верхушке империи, но многоступенчатый, сложный, а некоторые места так и вовсе оставались исключительно для совсем уж своих.

Шутки шутками, а сестрёнка, у которой из-за беременности гормоны начинали пошаливать, то была преисполненной энтузиазма, то дулась, аки дирижопель. И плевать, что они, дирижабли, тут покамест не существовали. Пока не существовали, но скоро однозначно появятся. Вот только… Ладно, не о них сейчас речь, а о делах иных, матримональных.

— Как, готовишься к «Путешествию из Ричмонда в Петербург»? — подколол я Мари, зная, как она относится ко всему, что ей предстоит в самом скором времени. — Торжественное восхождение на борт броненосца, затем сход уже там, в порту Северной Пальмиры. Величественный приём в Зимнем. Затем ещё более пышная церемония венчания состоится.

— Ви-ик! — взвыла без пары недель законная супруга цесаревича. — Я в тебя сейчас кину… чернильницей. Полной! И будешь весь синий-синий, таким и свою Вайнону пугать домой отправишься.

— Твой брат зря смеётся, Мария. Император Александр обязательно воспользуется случаем, чтобы лично поговорить с ним.

Джонни, как и почти всегда, серьёзен. Он и раньше, во времена беззаботного, по сути, бытия ганфайтером, особенной весёлостью не отличался, а уж потом… Война, перепрофилирование из вольного стрелка и немного налётчика сперва в военного, затем в одного из основателей тайной полиции, последующая многолетняя работа на поприще «плаща и кинжала» — всё это окончательно дополнило его и без того мрачную натуру, заставило засверкать кристалл души особенными гранями. Вот и сейчас не мог пройти мимо той интриги, которая была затеяна некоторое время назад против Османской империи и раскручивалась по полной программе с опорой на единственный по сути реальный плацдарм в той местности — княжество Черногорию.

Плацдарм, да. И крайне неожиданный для многих и многих в том плане, что никто не мог понять, по какой именно причине Американскую империю понесло именно в эту часть света. Никто толком ничего не понимал, зато засуетились, пытаясь разгадать очередную подброшенную из Ричмонда загадку. Ту, ответ на которую лежал совсем в ином направлении, чуть ли не в противоположному тому, куда почти все ринулись, бодро стуча копытами.

Звон колокольчика. Это Мари призывала кого-то из тех, кого на Базе можно было с определённой натяжкой назвать обслуживающим персоналом. И да, всё тот же привычный ей колокольчик, хотя телефон уже давно успели провести. Только телефон, он же и в новинку, и слышимость пока не очень, да и определённые неудобства присутствовали. Не чета тем, к которым лично я с самого детства привык.

— Кофе, с лимоном и сахаром. На песке, а не на обычном огне, — отдала она распоряжение появившейся… женщине. Причём красивой, можно даже сказать, роковой, однако, она была ещё и одной из числа служащих министерства тайной полиции.

— Будет сделано, леди Мария, — произнесла та и исчезла столь же тихо и практически незаметно, как и появилась.

— Мари в Петербург, её привычки и повадки туда же, — хмыкнул Джонни, за прошедшее время успевший изучить сестрёнку немногим хуже, чем глубины собственной души. — Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии ждут большие перемены. Особенно связанные с привлечением женщин к службе. Официально, а не как агентесс.

— Это если ей дадут запустить свои холёные, нежные, но привыкшие ещё и убивать ручки в жандармские дела.

— Это мне и не дадут? — хихикнула Мария. — Хотя… если мне не дадут, тогда и я кое-кому давать перестану.

Стервочка! Даже изначально у Марии Станич были отличные задатки, а уж после долго и качественного их развития в подходящей атмосфере результат налицо! И горе тем, кого уже не восходящая, а успевшая взойти и засиять своим особенным светом звезда тайного сыска и кровавых интриг зачислила в свои враги. Зная же психопрофиль цесаревича Александра, можно было быть уверенным — желания и капризы той, в кого он реально влюбился, будут исполняться если и не на все сто, то по большей части точно. Более того, успев убедиться в том, что Мари реально разбирается в политическом и не только сыске, равно как и в дипломатии, пусть и жёсткого, даже жестокого образца, нынешний цесаревич и будущий император с большим удовольствием перекинет на неё немалую часть этих своих хлопот.

— Твой «милый Саша» будет баловать прекрасную невесту и совсем скоро супругу, — соглашаюсь с тем, что влияние сестрёнки на жениха уже сейчас достигло огромных значений. — Ты у нас уникальная, второй такой при всём желании не найти. И это была совсем не лесть, а просто факт, опровергнуть который никак не получится. Вон, Джонни охотно подтвердит, да и все другие, которые знают истинную тебя. А знает уже немалое число народа.

— Да, я такая! — горделиво вымолвила Мари и почти сразу отвлеклась на прибывший кофе с полагающимися к нему закусками. — Благодарю, Тельма, поставь вот сюда, на столик. И можешь быть свободна.

Короткий поклон, улыбка вовсе не служанки, а той, которая может подчиняться, но в рамках совершенно иной иерархии. После чего упомянутая Тельма нас покинула. Джонни же, дождавшись, пока Мари отведала кофе, а потому пришла в, хм, несколько лучшее расположение духа, озвучил одну из своих мыслей:

— Мне кажется, с отъездом Мари в Санкт-Петербург и часть персонала Базы сменит место проживания. Вряд ли навсегда, но надолго. И такие вот «тельмы» тоже отправятся покорять своим особенным зловещим шармом заснеженные русские просторы.

— Законы сохранения в действии. Хотя старина Ломоносов, который Михал Васильевич, он вряд ли мог предположить, для каких порой неожиданных закономерностей будут использоваться его несомненно гениальные формулировки.

— Ломоносов, — призадумался Джонни, который как то не был особым любителем копаться в истории, тем более других государств. — Что-то помню, но не очень. Учёный, поэт, университет то ли сам основал, то ли был в нём очень важной персоной. Да, в Москве!

— Не напрягай мозги, это я его так, к слову к разговору приплёл, — отмахнулся я. — А то, что Мари часть людей с собой заберёт — оно пойдёт исключительно на пользу. Если уж там, в Петербурге, рискнули пойти на действительно тесное переплетение интересов двух империй — пусть получают желаемое. Наши парни и местами прекрасные леди наловчились находить и выкорчёвывать разных революционеров, бомбистов-террористов и прочую нечисть. И делать это так, что у чудом уцелевших потом вместо снов кошмары с непроизвольными криками, а порой даже лужами.

Кивает друг, сестрёнка и вовсе цинично усмехается, слушая моё мнение о происходящем. Ну а я не могу не вспомнить ещё об одной крайне важной детали — том, что способно вот-вот стать не просто очередным переделом сфер влияния, а затронуть Европу по полной. Так затронуть, что придётся приложить немалые усилия, чтобы не допустить разгорания запланированных конфликтов во вторую Восточную — она же Крымская — войну, причём с заметно расширенным числом активных участников.

— И снова к делам близ черногорских границ. После устроенного парочкой усиленных нашими «добровольцами» чет в Подгорице, после показательного разрушения тюрьмы Юсовача, вырезания гарнизона османского вилайета прямо в казармах, казни вали,

— Османы, — покривилась Мари, вспоминая о докладах. — Те черногорцы, кто не ушёл из Подгорицы вместе с четами, да ещё и не являлся принявшими ислам, из них там мало кто уцелел. Резня. Газеты — как наши, так и европейские — конечно, разразились со страниц криками о варварстве Оттоманской Порты, о диких нравах, что не могут быть проявляемы в наше время прогресса и цивилизации, но толка мало. И жертв не воскресить, и новые такие случаи не предотвратить.

— Пока не предотвратить, — поправил высказывание своей коллеги Джонни, как и почти всегда, водрузивший ноги на стол. Воистину неискоренима привычка, чисто американская, кстати. — Если долго и показательно бить в ответ на каждую резню — страх пересилит привычку и желание.

Непременно пересилит. Так именно для изменения ситуации и нужна война. Точнее сказать, минимум две войны на территории Европы, которые, к слову, обязаны оказаться изолированными друг от друга, никоим образом не пересекаться. А ещё не втянуть в свою орбиту тех участников, которым там изначально не место.

— Свадьба и война, — усмехнулся я. — Такого в европейской истории и впрямь давненько не случалось.

— Возвращаются времена тех ещё, великих интриганов и полководцев, — охотно подхватила тему сестра. — И главное, чтобы выставить разжигателями войны своих врагов, а не оказаться зачинщиками самим.

— Провокация! Мы привыкли это делать. Не всегда для войны, но для достижения целей.

Прав мистер Смит, ой как прав. Спровоцировать противника на какие-то выгодные тебе действия, до поры оставляя того в искренней уверенности, что это идёт на пользу исключительно или прежде всего ему, после чего «перевернуть шахматную доску» тем самым кардинально изменив ситуацию — это ж прелесть какая гадость. Что до «расстановки фигур» на той самой шахматной доске высокой мировой политики, так она особой заковыристостью не отличалась.

Российская и Американская империи вкупе с Испанией — тут интересы успели сплестись в такой сложный и вместе с тем взаимовыгодный клубок, что минимум десяток другой лет даже Испанию, вкусившую плоды побед и экономического роста, от сей триады не оторвать. Если, конечно, без совсем резких насильственных изменений. Но тут уж разберёмся, не допуская ничего подобного, уничтожая попытки напакостить со стороны в зародыше. И Пруссия, которая сама по себе, но ситуационно союзник, да. Пока Пруссия, но с замашками перестроиться в Германию, что тоже нужно поддерживать.

Что с другой стороны? Тоже, хм, союз, причём сформированный куда как более долгий срок. Но от того, что больше, вовсе не значит, что лучше. Британия! Давний, умный, хитрый и с многовековым опытом европейского, а с некоторых пор и мирового почти что гегемона противник. Наполеоновская Франция, которая чем дальше, тем больше запутывалась в выплетаемой пауками с «туманного Альбиона» сети. Совместно подкармливаемая и оберегаемая этими двумя Османская империя — много о себе думающая, считающая себя самостоятельным игроком, но на деле всего лишь инструмент в умелых руках. И очень хорошо, что от этого рыхлого, местами аморфного, но всё же блока отделилась Австрия, потерпевшая сокрушительное поражение, с отколовшимся Венгерским королевством и просто усмирённая лет этак… на много. Ах да, ещё ставшая пусть и огрызающимся, пусть и невольным, но полувассалом Пруссии.

Кто ещё в делах Европы играл сколько-нибудь значительную роль? Италия? Пожалуй. И вот её стремились кто-то удержать в орбите своих интересов — Британия, разумеется, поскольку отношения Италии с Францией были, скажем так, сложные — а кто-то в эту самую орбиту затянуть. Последнее — это про прусского канцлера Отто фон Бисмарка, который давил прежде всего на то, что именно благодаря Пруссии Италия худо-бедно, чисто формально, но числилась в числе стран-победительниц в войне за «Германское наследство» с Австрией.

Остальные? Венгрия тоже крутила хвостом и делала комплименты сразу всем складывающимся и сложившимся блокам. Дания? До скрежета зубов ненавидела Пруссию, льстиво улыбалась в сторону Санкт-Петербурга, но на деле стремилась понадёжнее прислониться к Британии, видя в Лондоне единственную защиту от прусских геополитических интересов. Скандинавия, а именно Швеция в унии с Норвегией, те варились в собственном соку и не испытывали желания серьёзно встревать в европейские дела войн и простых и политических. Ну а давние нейтралы, такие как Португалия, Бельгия с Нидерландами — эти потихоньку пережёвывали куски захваченных заморских владений и с той или иной степенью энтузиазма искали, что бы ещё откусить от пока ещё остающихся бесхозными пространств.

Примерно это, пусть и кратко, я выдал «на гора» сестрёнке и Джонни. Они, сами прекрасно разбираясь в ситуации, даже не думали что-то оспаривать. Зато дополнить — это совсем иное дело.

— Британия, — промурлыкала допившая свой кофе Мария. — Ты не зря вчера в их посольство, к сэру Роберту Бульвер-Литтону ездил и целых три часа с его лордством вдумчиво беседовал. Он же у тебя с не таких давних пор чуть ли не в конфидентах бегает. Забавно получилось!

— Не забавно, а после тщательной и хорошо продуманной комбинации, — добавил толику порой присущей ему занудной обстоятельности Джонни. — Суметь выжать «воду из камня», то есть пользу от войны против зулусов ещё и так… Не верил, что получится.

Он не верил, император не верил, госсекретарь тем более не верил, даже посмеивался. Проклятье, да я и сам попробовал «подход к снаряду» просто любопытства ради и забавы для, расценивая шансы на успех в лучшем случае как один к пяти. Однако получилось!

* * *

О чём вообще речь зашла? О той ситуации, в которой после окончания возни с зулусами и делах с бурскими республиками оказался родственник Роберта Бульвер-Литтона. лейтенант-губернатор Наталя, Генри Эрнест Гаскойн Бульвер. Там ведь какая забавная ситуация сложилась… Генри Бульвер решил воспользоваться, как он был уверен, беспроигрышной для себя ситуацией. Раз уж началась война между Трансваалем и зузуоендом и исход её, с учётом поддержки буров отсюда, из Ричмонда, никаких сомнений не вызывал, то оставалось лишь «расслабиться и получать сомнительное удовольствие», либо самому вмешаться в ситуацию. Не грубо и нагло, с целью доставить неприятности нам, а по-хитрому, под шумок прибрав к рукам то, что казалось с его, лейтенант-губернаторской колокольни, наиболее ценными кусками, вырванными из тушки распадающегося Зулуленда. То есть процентов восемьдесят этой самой тушки, а под шумок и земли иных туземных корольков под себя

И ведь подгрёб. Более того, с внушающей уважение скоростью и примечательными цинизмом и наглостью провернул под шумок — воспользовавшись животным страхом уцелевших зулусских племенных вождей — передачу большей часть принадлежащей им земли в собственность британской короны. Правильно сделал ведь, паршивец! Как оказалось, воспользовавшись прозвучавшими ранее и хорошо воспринятыми уроками своего прочно окопавшегося в Ричмонде дядюшки. И получив столь значительное приращение земель, быстро подсуетился, подав прошение о переходе Наталя в ранг полновесных колоний с расчётом на то, что сперва станет полноценным губернатором, отбросив столь раздражающую «лейтенантскую» приставку, а потом… Потом у него, как удалось выяснить, имелись и иные планы, касающиеся образования нового вице-королевства. На манер Индии, но ужеюжноафриканского.

Серьёзный расчёт, правильно проводимая партия в политической игре, имеющаяся поддержка не только со стороны дядюшки, но и иных влиятельных персон. И вдруг… Да-да, те самые известия о том, что буры Трансвааля не просто так подгребли под себя меньшую часть зулусских земель, даже не попытавшись бодаться за часть большую. Более того, посопротивлявлись лишь для вида, заключив с британской короной договор о разделе Зулуленда и иных территорий аборигенов. Открыто, ничего не скрывая, привлекши как свидетелей и гарантов несколько значимых фигур из числа носящих короны. Казалось бы всё хорошо, прекрасная маркиза! И да, всё реально оказалось хорошо, но только в роли «маркизы» выступила королева Виктория. И роль предполагала публичное «поимение» со всех дыхательно-пихательных сторон, да с шутками-прибаутками насчёт того, что «Не виноватые мы, она сама пришла!». Более того, подписалась на все, хм, процедуры.

Золото и особенно алмазы — вот что привело королеву Викторию, её министров и тем более лондонское Сити в состояние неконтролируемого бешенства. Ведь это был не первый раз, когда альбионцы лишились богатого источника драгоценных ресурсов. Сперва золото Аляски и земель, ранее принадлежавших Компании Гудзонова залива. Теперь вот это, южноафриканское «эльдорадо», также прошедшее мимо загребущих британских лап.

В случае таких гомерических про**ов нужен кто? Верно, стрелочник, который во всём виноват. И на эту роль как нельзя лучше подходил бывший лейтенант-губернатор и недавний уже просто губернатор Наталя, вобравшего в себя земли бывшего Зулуленда. Грикваленда и прочих негролендов. Улетел бедняга вверх тормашками от добротного пинка, последовавшего аккурат из Лондона. Так быстро улетел, что и протестующе-жалобного писка издать не успел. Не переведён на другую должность, а как бы «выведен за штат» и отправлен в метрополию ожидать не то нового назначения — наверняка в жопу мира, судя по поступившим тогда донесениям от лондонской резидентуры — не то и вовсе рекомендации отправиться в ни разу не почётную отставку.

Вот тогда я и увидел возможность. Так себе в плане шансов на успех, но если бы получилось… Клан Бульвер-Литтонов, он же состоял не только из Роберта, посланника в Ричмонде, и Генри, с некоторых пор бывшего губернатора Наталя. Там имелись такие гораздо более возрастные, матерые и способные напомнить о себе кадры как Эдуард Джордж и Уильям Генри. И то я вспомнил о наиболее маститых, имеющих репутацию, кстати, не только дипломатов, но и литераторов. А где сочетание этих двух талантов, там и замечательнейшее умение поливать помоями своих противников не только в светских салонах, но и на страницах британской прессы, которая вот уже не первый век жадно и в причавкиванием лопала любые скандалы, да желательно с самыми грязными подробностями. И вместе с тем…

Распутье. С одной стороны, имелся клан Бульвер-Литтонов, которых, по факту, неслабо так унизили, и они желали одновременно и отомстить, и вернуть утерянную позицию. Очень важную позицию, поскольку теперь Наталь из очередной жопы мира становился одной из точек приложения серьёзных усилий с потенциальной отдачей. Ага, золото с алмазами. Ведь если они обнаружились на одной части отжатых у зулусов земель, то кто сказал, что их не окажется в других частях? Улыбало, конечно, но исключительно меня, знающего, что всё действительно ценное из числа могущего быть добытым в ближайшие десятки лет Трансваалю уже помогли подгрести под себя.

С другой стороны, клан их в британских реалиях если и входил в первую не десятку даже, двадцатку по значимости, то в самом конце оной. Да и то благодаря взлёту последних нескольких лет. Пальмерстоны, Гладстоны, Мальборо, стремительно взлетевшие вверх Дизраэли-Биконсфилды, иные прочие. И все желали прежде всего подвинуть конкурентов, чтобы самим пробиться поближе к трону, к действительно серьёзному влиянию в Палате Лордов, к финансовым потокам, которые также не являлись малозначимым фактором.

Та ещё задачка, не правда ли? Очень сложно, практически нереально что-то сделать без посторонней помощи. А она, помощь, вполне могла быть оказана уже с нашей стороны.

Банальный подкуп? Разумеется, нет. На том уровне политики, в котором уже привычно для себя варился нынешний лидер Бульвер-Литтонов, деньги перестают быть действительно значимым аспектом. Власть! Та самая, от части которой его — племянника, но не суть — отодвинули. Зато мы могли придвинуть обратно: незаметно, результативно, без каких-либо явных требований. Нам, то есть Станичам и тем, кто был в ближнем… ближайшем кругу, не требовался шпион. Вот агент влияния — это совсем другое дело. Агент такого типа, который будет абсолютно убеждён — и его по факту не обманут — что работает не на чужого дядю, даже не только на себя, а на себя и собственную страну одновременно. Роберт Бульвер-Литтон был как бы не идеальной для этого кандидатурой.

Причины? Слишком долго он находился тут, сперва став первым послом в только что признанной Британией Конфедерации, потом наблюдая, как она превращается в империю. Наблюдать, наблюдать… и учиться тому, как именно можно изменять почти до неузнаваемости сам мир вокруг в столь сжатые по меркам истории сроки, что с непривычки дух захватывало. Да с и выработкой той самой привычки то самое удивление проходить и не думало. Просто становилась более понятна сама такая возможность… и частично методики, которыми она достигалась.

Диффузия ментального типа, вот какая угроза для действительно умных дипломатов могла подстерегать на туманных тропах политической игры. Далеко не всегда, далеко не всех, однако подобное случалось. Чем-то похожим являлся «синдром крота», когда внедряемый в преступное или иное сообщество агент чересчур сильно вживался в образ, становясь там действительно своим, но вместе с тем допуская проникновение тамошних идеалов, элементов восприятия мира в собственное «я». И становилось возможным… разное.

Казалось бы, где криминальные структуры и где работа вполне официального посланника государства? Вроде бы две ну очень большие разницы. Так могло показаться, но на деле всё обстояло совсем иначе. С точки зрения психологии не

Как бы то ни было, а Роберт Бульвер-Литтон, изучая новые для себя концепции и методики, не просто «заглянул в Бездну», но и «позволил Бездне вглядываться в него» чересчур длительное время. Хотя мог бы вспомнить один из известных в истории дипломатии собственной же страны случаев. Был такой русский посол в Британии, граф Воронцов Семён Романович, который сидел на своём месте более двух десятков лет и за это время успел досконально изучить все хитросплетения британской политики, а вдобавок стать чуть ли не своим среди верхушки британской аристократии.

Мда, сперва чуть ли не своим, а потом слишком уж своим. Чего стоит тот факт, что выйдя в отставку, он так и остался в Лондоне, где и прожил до самой своей смерти. И другие факты, куда более «жареные», также имели место быть.

Это я к тому, что были нужные исторические примеры, на которые Бульвер-Литтон мог обратить своё внимание, были. Однако он то ли позапамятовал, то ли не придал должного значения, то ли придал, но счёл риск приемлемым. Иначе не оказался бы столь податливым при первых с ним разговорах, в которых затрагивались темы недостаточной оценки усилий не столько даже его собственных, сколько его родичей.

От осторожных разговоров на абстрактные темы к другим, связанным уже с тем, что ситуацию с «провалом» его племянника можно преподать и совершенно иным образом. Настолько иным, что поднявшийся скандал выставит принятое короной в отношении одного из своих заморских губернаторов решение в таком свете, что от поднявшегося в прессе скандала публика будет писаться от восторга; издатели начнут радостно повизгивать от увеличившихся тиражей и. соответственно, большего количества денег и разгорающейся известности. Ну или поддержания оной на и так достаточно высоком уровне, это уж от конкретики зависит.

А чтобы сэр Роберт окончательно уверился в том, что его действия ещё и на пользу короне пойдут — пришлось бросить очень вкусную наживку. Ей выступила идея получить не просто известность, но ещё и «оседлать волну», сперва «посеяв зерно» в виде создания ново-старой партии в британском политикуме, а потом подгрести под себя тех, кто желал сохранить старое, но вместе с тем взять от новых веяний то, что взять не просто хотелось, а было жизненно необходимым для любой державы, претендующей на ведущие роли в современном мире.

Проглотил тогда Бульвер-Литтон наживку. Сперва осторожничал, но потом, когда в прессе — причём не только и не столько британской — появились не просто агитки, а серьёзные аналитические статьи о происходящем в Южной Африке… Разным читателям разные материалы. Совсем простым — та самая «жёлтая пресса» с кричащими заголовками, забавными или грубо-жёсткими фразами-лозунгами насчёт происходящего. Тем, кто мало-мало посложнее по сути своей и привык хоть немного задумываться — яркие и увлекательные очерки о происходившем и происходящем в бурских республиках, в Натале и на землях дикарей. Тем, кто привык действительно глубоко задумываться и проверять-перепроверять всё услышанное/прочитанное — по-настоящему серьёзные «разборы полётов».

Газеты британские и французские, португальские и датские. В общем, разные, но какие-то из них были аккуратно так проплачены, чтобы писали в нужном ключе. Иным и платить не приходилось или приходилось, но куда меньше, чем другим. А вот американская, российская и испанская пресса — тут совсем иные расклады. Требовалось ведь не дать повода для подозрений, потому… Куда более ироничный тон как основа. Дескать, «Британские политики вот уже не в первый раз показывают себя в смешном облике», «Зулусы и алмазы: Как Трансвааль получил двойную выгоду от британской вспыльчивости», «Тайны Наталя или Борьба британских кланов за место под африканским солнцем».

Результат не заставил себя долго ждать. Привлечение внимания к теме для начала. Затем похохатывание над вспыльчивостью альбионцев, которые сперва начали махать топором, а уж потом — и то не факт — решили подумать и оценить, чьи же конкретно головы полетели в корзину от этих преисполненных эмоций взмахов.И выводы, ни разу не утешительные и не добавляющие авторитета сторонникам скоропалительных решений.

Общественное мнение, Оно в Британии не просто так, а способно было влиять на проводимую политику. Вот и в этом конкретном случае ставка сработала. У многих, очень многих удалось выстроить впечатление, что да, Генри Эрнест Бульвер мог бы действовать лучше в затеянной им игре против одновременно зулусов, буров и Американской империи. И вместе с тем… Кто говорит, что мог бы сделать лучше? Что они, говорящие, сделали в схожих ситуациях? Проводились параллели с золотом Аляски и земель Компании Гудзонова Залива; с завоеванием Гаити, где те же власти Ямайки поставили совсем не на нужную карту, тем самым не приобретя вообще ничего; с Нью-Йоркским Трибуналом, который также Британия могла использовать, но заигралась в «баланс интересов», в результате чего ничего не потеряла, зато и получила один большой и толстый ноль. Другие параллели, уже не столь яркие, но тоже показательные. И напоминание о том, что усилиями губернатора Наталя Британия получила пусть и не золото с алмазами, но обширные земли, ранее принадлежащие Зулуленду, Грикваленду и более мелким вождям и вождятам. И обошлось это короне в весьма скромные, а порой и в совсем ничтожные суммы. Причина? Понимание Генри Эрнестом Бульвером интересов короны, умение получать возможную прибыль в экономике и широкий политический кругозор. Тот самый, позволяющий использовать настоящий животный страх разгромленных зулусов, опасения возмездия у участвовавших в военных действиях против буров гриква, нежелание «добровольцев» из Американской империи ввязываться в несвоевременный и лишний для них конфликт с британцами.

При такой подаче информации тем, кто продавил снятие Бульвера с поста губернатора Наталя и замене его на уже своего протеже пришлось, пусть и недовольно ворча, но сдать позиции. Частично, конечно, ведь возвращение прежнего губернатора было бы воспринято как слабость. А посему…

Лагос! Тот самый, что был мне известен как часть современной Нигерии, а тут был захвачен Британией в 1861 году. Правда, они и до момента захвата прочно там прописались за десяток лет до официальной аннексии. Обычная тактика: торговля, втирание в доверие к местному царьку, затем опутать его паутиной договоров, после чего начать подгребаться под себя власть. Осторожно, шаг за шагом, до определённой грани, после чего р-раз и силовой захват.

Так себе тактика со стратегией, как по мне. Зато типично британская, которую они и дальше планировали

Это всё к тому, что назначение Генри Эрнеста Бульвера губернатором Лагоса было как нельзя кстати и для нас. В том плане, что британцы со своей политикой ползучего проникновения с минимальным применением сил изволили неоднократно обоср… обгадиться. Видите ли, не желали выделять достаточное число войск для другой своей колонии, Золотого Берега, что граничила с той самой Ашанти, более известной мне как Гана. И опять-таки использование не колониальных войск, а очередных, хм, «сипаев», то есть как бы союзных и подчинённых короне черномазых. Толку с таких войск ноль, а вот хлопот и особенно проблем море разливанное. Разных, но неизменно позорных, о которых британские газеты предпочитали стыдливо помалкивать.

И тут пусть и не в Золотой Берег, но в относительно близкую колонию отправляется озлобленный до крайности и накрученный своим дядюшкой из Ричмонда бывший губернатор Наталя. Вдобавок не один, а в сопровождении всех тех своих приближённых, которые охотно последовали вслед за своим патроном в надежде на полноценный карьерный взлёт. А ведь Роберт Бульвер Литтон дал племяннику целую золотую россыпь советов относительно того, как именно лучше всего и в сжатые сроки сделать так, чтобы Лагос из по факту ничем не примечательной дыры… ой, конечно же, колонии, да. Так вот, чтобы Лагос превратился в своего рода «жемчужину британской короны в Африке». И плевать, что не в Южной, а скорее в Западной. От географического месторасположения ценность жемчуга не особенно меняется. Благо поживиться в Дагомее и в Ашанти было чем… если грамотно искать. Особенно с помощью не абы кого, а привыкших идти по пути крови и стали головорезов. Британских, само собой разумеется, из числа тех, кому жилось в метрополии не слишком сытно и хорошо. Например, диковатым шотландцам из Хайленда, этой горной части их страны. Или валлийцам, среди которых тоже легче лёгкого было найти, завербовать и притащить в заморскую колонию особо отмороженных представителей сего народа.

Что вы говорите, финансы? Война способна сама себя прокормить. Если, конечно, её организатор не пытается снять пенку с гуано и не даёт воровать своим приближённым.

Генри Бульвер не давал. Воровать не давал. Зато полностью развязал руки как своим помощникам, так и набранным «с бору по сосенке» «преторианцам» во главе с ранее капитаном, а ныне аж целым полковником Лайонелом Палмером, которому и поручил наиболее опасные и неоднозначные дела. Те самые, от которых к настоящему моменту границы Дагомеи трещали сразу в нескольких местах. Ну а в планах у молодого, зато крайне амбициозного и раздосадованного произошедшим в Натале Бульвера было в течение пары-тройки лет полностью поглотить Дагомею, а следом и Ашанти по образу и подобию того, что сделал с Зулулендом… вовсе не он из Наталя, а президент Трансвааля из своей столицы. Сила и натиск, жёсткость и отсутствие «ползучего захвата», свойственного и так часто применяемого британцами. Полная смена стратегии и тем более тактики, которые обещали быть более чем эффективными. Ну а попискивания со стороны негров? Право слово, в стремительно меняющемся мире они значили ещё меньше, чем несколько лет тому назад. Хотя и тогда они имели вес, лишь немного отличный от гусиного пера в сравнении с пудовой гирей.

Контраст! Старая и новая стратегии расширения колониального пространства сейчас как бы соседствовали между собой. Золотой Берег и Лагос — колонии, расположенные в относительной географической близости, но губернаторы которых имели абсолютно различный подход. Однако даже за то скромное время, которое прошло с момента прибытия Генри Бульвера к месту своего нового губернаторства, он уже поднял достаточно шума. Результативного, что характерно. И планировал увеличивать эту самую результативность, используя получаемые на месте, от родственников и просто союзников финансы на укрепление как собственного положения, так и благосостояния колонии. Той колонии, в которой ставка делалась отнюдь не на откровенно бестолковых и ленивых аборигенов. а на два внешних фактора.

Все без исключения значимые должности — да и малозначимые, откровенно говоря — получали подданные британской короны из числа коренного населения метрополии: англичане, шотландцы, валлийцы. В качестве рабочих рук приемлемой квалификации, по примеру опробованного в Натале, завозились индусы, которых хватало с избытком, да и платить им можно было чуть ли не самый минимум. Затрат мало, отдача куда больше, чем от местных негров. которые без одного, а лучше пары деятельных надсмотрщиков на десяток в принципе не были способны работать с хоть какой-то пристойной производительностью. Даже на работах типа «бери больше, кидай дальше» и «носить круглое и катать квадратное».

Результат, как говорится, налицо. И в плане расширения подвластных колонии земель — до зубов вооружённые и уже успевшие не единожды понюхать дыма пороха и тяжёлого аромата крови головорезы перемалывали дагомейские «войска» ничуть не хуже мясорубки. С минимальными потерями, что было немаловажно. Ну а в тылу завозимые в воистину промышленных масштабах индусы работали как на плантациях, так и на переработке получаемого сырья в более дорогой и легче вывозимый из колонии продукт. И в итоге…

Роберт Бульвер Литтон, глядя на уже имеющие результаты, демонстрируемее племянником в Лагосе, чувствовал, что оказанная ему услуга уже даёт подобающие дивиденды. И рассчитывал получить новые… советы. Именно советы и именно из числа тех. которые ни разу не входили в противоречие с тем, что он считал верным и правильным для собственной страны. А что самое интересное — я вовсе не собирался его обманывать. Новые советы обязательно будут, причём как в ближней перспективе, так и в дальней. И они реально окажутся из числа тех, которые пойдут на пользу британской короне. На ту самую пользу, что позволит избежать ныне великой империи сползания в то откровенное ничтожество и вызывающее брезгливость при взгляде со стороны состояние, которое запомнилось мне там, в родном времени-вариации мира. Той вариации, которой то ли вовсе не суждено случиться, то ли она сейчас есть, но где-то «сбоку» от реальности, в которой я сейчас нахожусь. Сложные вопросы, можно сказать философские, однако… Не о них сейчас речь.

* * *

— Отец с дядюшкой нашего местного Бульвер-Литтона сейчас в Лондоне такой «вселенский вой» в

— Партия — это хорошо, — как девчонка хихикнула Мария, потирая лапки. — Они откусят большой кусок от «тори», особенно от тех, которые не закоснели в своём желании во что бы то ни стало держаться старых порядков.

— И от Либеральной партии тоже, — добавил Джонни. — Бульвер-Литтоны не зря, послушавшись умных советов, делают ставку на реформы, подобные нашим, только более осторожные. Перевалить часть налогового гнета на аборигенов колоний, одновременно снизив налоги для коренного населения метрополии. Бросить кость расширения избирательного права, убрав ценз осёдлости, понизив имущественный ценз, и поставив вопрос о женском голосовании. И чтобы оторвать фабричных рабочих, трудящихся на земле и ремесленников от либеральных грудей, упомянуть о своём желании ограничить длину рабочего дня и установить достаточную для жизни минимальную оплату труда. И ограничить труд детский, а то творящееся у британцев у меня вызывает настоящий ужас.

— Ужас и есть, — поморщился я, благо представлял этот беспредел во всей своей сомнительной красе. А тут ещё и подтверждения от наших английских доброжелателей. Да и продолжающие прибывать в Новую Ирландию и в континентальные имперские владения кельты из числа обитавших в Лондоне, Бирмингеме, Манчестере и иных местах тоже такого понарассказывали, что таки ой. — Просто «тори» упёрлись как бараны в действительно отжившие своё законы. Раньше они им действительно помогали удерживать позиции. Зато теперь начинают топить. Они и прошлые то выборы выиграли исключительно за счёт того, что Гладстон позволил себе нелестно отозваться о Пальмерстоне и оскорблённый подобным старик перешёл к консерваторам. И не просто так, а приведя на цепочке США как покорного вассала. В таких условиях проиграть было очень сложно. Но теперь… Гладстон знает, как замешивать ядовитое либеральное варево.

Что сестрёнка, что Смит тоже знали. Не зря в министерстве тайной полиции, а тем паче среди верхушки оного доскональное знание всех мало-мальски значимых европейских и американских политических сил было обязательным для занятия минимально значимых постов. Не зная потенциальных союзников, нейтралов и врагов, как в принципе можно заниматься политическим сыском, контр- и просто разведкой? То-то и оно, что если и можно, то с крайне низким КПД.

Около полутора лет оставалось до проведения следующих выборов. Однако подготовка то шла уже сейчас. И если бы не произошло чего-то яркого и неожиданного — либералы во главе с Гладстоном имели все шансы победить, причём с заметным перевесом. А это было совсем не в наших планах. В отличие от появления новой партии на британском политическом небосклоне вкупе с началом уже трёхпартийной жёсткой свары за места в парламенте и поддержку лондонского Сити и особенно королевы Виктории. Именно её, поскольку остальные члены британского королевского Дома… Печальное, откровенно говоря, зрелище. В настоящий момент так уж точно. Впрочем, сама королева была полна сил, энергии и уж точно не сбиралась в ближайшие десятки лет покидать этот мир. В отличие от её верного «паладина» Пальмерстона, который, такое впечатление, мог буквально в любое время помереть.

— Смогут ли Бульвер-Литтоны отвлечь королеву Викторию от Османской империи и Франции, вот в чём вопрос, — призадумалась Мари. — Выборы ещё нескоро, а события, тобой, Вик, намеченные, они вот-вот начнутся. Черногорские и другие четы настолько разъярили османов, что те могут в любой день сорваться с цепи. Или султан и вовсе не станет их сдерживать, сам развязав то, что посчитает быстрым и победоносным. Османская империя и маленькая Черногория.

— С нашими эскадрой и экспедиционным корпусом.

Джонни своими словами правильно дополнил картину, однако… Это ж османы, Азия-с во всём дурдоме своём вкупе с отсутствием полноценного стратегического планирования. Могут, вполне могут побежать навстречу паровозу с грозным писком… который сами однозначно посчитают за львиный рык. И ладно, к этому готовы мы, готовы и в Санкт-Петербурге. А при начале заварушки с османами оживятся и в Берлине, начав активно разыгрывать уже свою собственную партию с целью преобразовать рыхлый и аморфный Германский Союз в полноценный рейх, о котором уже давненько мечтает вся их верхушка в лице Бисмарка и короля Вильгельма, главы Генштаба Мольтке и военного министра Роона.

Франции будет не до османов, самим бы с проблемами разобраться. Потому дело исключительно за Британией, но специально для лондонских мудрецов припасено…

— Суэцкий канал. Год-два и даже с учётом потрясающего воровства и абсолютной никчемности нынешних как бы египтян в качестве рабочей силы он будет достроен. И в лондонском Сити, умеющем считать потенциальные доходы, прекрасно представляют себе огромную выгоду, которую он способен принести своим владельцам. А сорок четыре процента акций, что находятся в собственности у вали Исмаил-паши — это даже неприлично. Очень неприлично! И эту самую неприличность, то есть необходимость её исправления, Бульвер-Литтоны и продвигают как в прессе, так и в куда более важных местах.

— Сити.

— Верно, сестрёнка, — радостно скалюсь в ответ. — Сити неисправимо и всегда хочет больше и ещё больше. И поступающие оттуда сигналы обнадёживают. Королева Виктория тоже большая любительница получать деньги за счёт других, а потому не откажется от очередного «Нечестивого союза», но теперь направленного уже против Османской империи. Оторвать от Стамбула земли Египта, пусть и не целиком, пусть и с осознанием, что ими придётся поделиться — это находит понимание.

— А Франция будет отвлечена Пруссией.

Хохот Джонни, до которого явно дошла ирония запланированного нами очередного европейского передела.

— А Наполеон то, Наполеон… — выдавил он из себя, утирая выступившие от смеха слёзы. — Каково будет наследнику великого корсиканца понять, что его как бы союзница в очередной раз проявит своё природно альбионское коварство, только теперь в его сторону и ему не на пользу!

Посмеялись. Ещё и Мари добавила перчику, напомнив о том, что французы с из более чем половиной акций будущего канала окажутся, хм, в печальном положении даже при самом лучшем раскладе. А он, к слову сказать, маловероятен, посколькуу Американской, российской империй, да и у Испании за компанию имелись… определённые виды на долю в Суэцком канале.

Каким образом планировалось её получить? Так ведь под прикрышкой войны с османами пруссаки планировали «показывать козу на возу» французам, а это влекло за собой определённые последствия. В частности, конгресс наподобие Парижского и

А если серьёзно, давать полный контроль над Суэцким каналом Британии или Франции… нафиг такое счастье. Слишком опасно. Слишком жирно. Тут политика, экономика и военно-морская стратегия сливались воедино, делая «стратагему проливов и каналов» важной для всей Европы. Босфор с Дарданеллами, Гибралтар, Суэц — вот так триада, которая могла стать камнем преткновения для многих и которую следовало разрубать, наподобие того самого «гордиева узла». И меч для того самого разрубания уже был не просто откован и взят в руку. но уже поднялся для нанесения рубящего удара. Скоро, совсем скоро. И будь я проклят, если многовековая проблема Средиземного моря не будет решена не просто окончательно, но ещё и в пользу именно европейской цивилизации.

Глава 6

Май 1867 г., Котор, арендованный Американской империей порт в Адриатическом море.

Адмирал Рафаэль Сэммс, изволивший заметно так заскучать в последнее время, оживился ещё тогда, когда броненосную эскадру под имперским и его личным флагами отправили через Атлантику на европейский театр возможных военных действий. Пусть и возможных, но именно военных — это было очевидно любому, кто имел привычку не просто нести службу, но делать это осознанно, внимательно наблюдая за событиями в мире. анализируя их и делая по итогу разумные выводы.

Уж тому, кто в числе немногих иных стоял у самого истока создания конфедеративного, а потом и имперского флота. участвовал в первой в истории битве броненосцев, а затем от души развлекался, гоняя в прибрежных водах гаитян, демонстрировал силу имперского флота в самых разных местах в обеих Америках, Северной и Южной… Такому человеку сразу становилось ясно — арендованный у Австрии Котор и последующее его использование для базирования не пары-тройки корабликов, а полноценной броненосной эскадры из самых современных кораблей Американской империи — это не просто так, а с конкретной целью. Самой что ни на есть конкретной, очевидной для всех тех, кто хоть немного понимал стремления Ричмонда. И до чего же порой удивлял тот факт, что слишком многие из тех, кто должен был щёлкать подобные ребусы, словно белка лесные орехи, лишь глуповато хлопали глазами, не в силах разгадать эти довольно простые загадки.

Потом многое прояснилось даже для не слишком догадливых. И как не проясниться, когда «уши» американцев торчали из резвящихся на землях Османской империи чет так, что не заметить их было бы сложным даже для отличающихся чрезвычайным тупоумием османских чиновников и военных в различных званиях.«Добровольцы» в четах, потоки оружия, денег, товаров, что золотым дождём захлестнули Черногорию. Договора — торговый и о военном союзе — с князем Николой, однозначно выгодные для последнего прямо здесь и сейчас, но и Американской империи дающие в руки очередной геополитический козырь. Тот козырь, который позволял ричмондским политикам запустить свои загребущие руки не просто в европейские дела, в настоящее «мягкое подбрюшье Европы», оно же «пороховая бочка», то есть Балканы. Пусть не парадный вход в самое сердце «европейского концерта», зато один из тайных, что можно открыть не только «родным» ключом или грубой силой, но и хитрыми отмычками. А Американская империя любила использовать сразу несколько методов. Сочетая их и хитро взирая на то, какую реакцию со стороны противников, нейтралов и особенно сомневающихся всё это вызывает.

Потом была Подгорица. Дерзкий и кровопролитный рейд двух усиленных чет, после которого была физически уничтожена османская верхушка вилайета, да и военная сила турок была там если и не выбита под ноль, то сильно убавилась в числе. Такую унизительную пощёчину в Стамбуле никак не могли проигнорировать. Стерпи султан и его приближённые публичное унижение, закрой глаза на совершённые четниками не убийства, а полноценные казни вали, кадия и особенно создателя и коменданта печально известной тюрьмы Юсовача — они показали бы слабость не только перед другими государствами — тут то ладно, слабость «больного человека Европы» была очевидна всем и каждому из числа хорошо разбирающихся в политических раскладах — но и перед собственными подданными. Это же, с учётом богатейшего опыта разного рода бунтов турецкой черни, могло привести Оттоманскую Порту к очередному раунду смуты, а там, как известно, и до смены власти недалеко.

Крики в прессе и на площадях, прокатившиеся по завоёванным балканским землям погромы — особенно в Подгорице, где недобитые османы и османы, понабежавшие из других вилайетов, вымещали на не убежавших черногорцах испытанный ими страх — стали только предвестником иных действий. Дипломатических. Это включало в себя попытки надавить на князя Николу, чтобы тот немедленно принял даже не ноту, а полноценный такой ультиматум о выдаче четников, участвовавших в рейде на Подгорицу, османским представителям с последующей переправкой на суд в тот самый вилайят. Ну а остальных четников выслал с земель княжества с запретом появляться. Ах да, в дополнение подписал бы с Османской империей нечто вроде вассального договора, по которому Черногория теряла по факту свою независимость. Иначе…

Иначе те самые уже не дипломатические действия, часть из которых османы уже стали воплощать в жизнь. Иными словами, в пограничные с Черногорией земли стали подтягиваться османские войска в таком количестве, которого хватило бы для того, чтобы сперва раздавить все войска маленького княжества, а затем раздавленное перемолоть в мелкую пыль и развеять оную по ветру. При всём при том имелась и сторонняя поддержка либо нейтралитет со стороны некоторых основных европейских игроков. Например, Франция, которая с да-авних пор вскармливала османов, используя тех как проверенное орудие против своих основных политических соперников. Вот уже несколько веков как использовала.

Рассчитывали в Стамбуле и на британскую поддержку, ведь альбионцы тоже имели давнюю историю поддержки османов против своих политических конкурентов на европейском континенте, однако… Адмирал Сэммс за годы своей успешной карьеры на флоте раз и навсегда усвоил простую истину — война крепко-накрепко связана с политикой. А потому для всех полко- и флотоводцев, которые претендовали быть не просто исполнителями чужой воли, но чем-то большим, требовалось умение разбираться в дипломатических хитросплетениях. То, что он пропустил мимо ушей тогда, во время войны с Севером, Зато в короткой войне с Гаити, при запутанной игре с Британией вокруг Зулуленда и бурских республик, при операции по возвращении под власть испанской короны Никарагуа он быстро исправился, тем самым открыв для себя новые грани возможностей… и понимания. Теперь вот Балканы, на которые у Американской империи были большие, далеко идущие планы. Планы, в часть которых он как командир броненосной эскадры был посвящен. Наверняка не во все, но и

Экспедиционный корпус генерала Барксдейла, расквартированный в княжестве, вооружённый до зубов стрелковым оружием, пулемётами, современнейшей казнозарядной нарезной артиллерией разных калибров. Его эскадра, в составе которой было четыре броненосца с артиллерийским вооружением башенно-казематного типа, шесть кораблей нового типа, названных крейсерами, ну и войсковые транспорта, на которых сюда, в Котор, доставили войска, артиллерию, амуницию и прочие нужные грузы.

Впрочем, транспортные суда, они транспортные и есть, к тому же часть их отправилась обратно через Атлантику. В сражении должны были участвовать лишь те десять кораблей, которые именно для этого и были предназначены. Броненосцы «Москитос», «Булавайо», «Алмаз», «Порт-о-Пренс» — они были из числа очередной новой серии, сошедшей с американских верфей. Хорошая мореходность, позволяющая не просто без лишнего риска отрываться от берега, но и спокойно пересекать океанические просторы даже в не самую хорошую погоду. Стандартные для имперских верфей две основные башни главного калибра и вспомогательный калибр в казематах — вот какую схему для вооружения основных боевых кораблей выбрали в Американской империи, и пока что она себя оправдывала. А для подтверждения этого выбора требовалось очередное сражение с бронированными же кораблями противника. То самое, которое не могло не состояться с учётом всего произошедшего на стыке Черногории и Османской империи.

— Адмирал, — появившийся в адмиральском салоне «Алмаза» капитан первого ранга Мартин Стрейндж был спокоен, но Сэммс, зная того вот уже не первый год, не обманывался. — Состояние эскадры позволяет вступить в бой в любой день. Машины проверены, механизмы орудия не подведут, команды подготовлены. Увольнительные на берег отменены до особого распоряжения. Дисциплина не вызывает нареканий.

— Это хорошо, Мартин, — ответил адмирал, продолжая смотреть на бескрайние водные просторы, на которых даже стальные корабли казались такими… скромными и уязвимыми. — Османы уже не просто собрали корабли, но вот-вот окажутся тут. Их адмирал, Дамад Мехмед Али-паша, считает, что численное преимущество важно и способно перевесить любое умение. Таковы все османы и для нас это хорошо. Пусть этот турок думает, что способен устроить нам «Лиссу», пусть молится, как на Мекку, на тактику таранных ударов, желая в худшем для себя случае разменивать даже два своих броненосных корабля на один наш. Он ошибается!

Сэммс знал, о чём говорил. Султан Абдул-Азиз был тем ещё… правителем. Душевное расстройство не позволяло считать султана полностью здоровым психически, а потому большую часть власти перетягивали на себя придворные. Особенно очередной великий визирь. Ведущаяся за этот пост ожесточённейшая грызня, она не утихала никогда, однако вот уже более шести лет, пусть и с небольшим перерывом, визирем являлся Кечеджизаде Мехмед Эмин Фуад-паша. По факту именно он правил Османской империей, используя слабого разумом султана лишь в качестве символа. Правя же, осознавал — империя не просто в упадке и «больна», но нуждается в самых жестких и непопулярных методах хотя бы для простого выживания, не говоря уже о сохранении нынешних возможностей. А поскольку требовались не только реформы, но и сила. на которую власть могла опираться, то… Без сильного флота было не обойтись.

Флот! Прожорливая утроба, которой сколько ни дай — всё равно будет недостаточно. Особенно если вспомнить масштабы казнокрадства у османов. Воровали там так, что самые прожжённые воры из европейских стран могли бы завистливо ахнуть! Однако великий визирь старался. Помимо обычных обязанностей визиря, Фуад-паша подгрёб под себя и финансы. Разумеется, определённая часть денег оседала и в его собственных карманах — османы, по иному они в принципе не способны были поступать — но вот большая часть средств, полученная от секуляризации имущества многочисленных мечетей — она попала и на флот тоже. На закупку у Британии и Франции кораблей нового типа, роль которых во флотах, претендующих на силу в современном мире, являлась неоспоримой.

Броня и пар — вот те два фактора, без которых было нельзя. Потому и обшивали бронёй старые деревянные корабли. Потому встраивали паровые машины в те корпуса, что раньше приводились в движение исключительно парусами. Оттого загружались работой верфи… по большей части не османские, способные лишь кое-как обслуживать корабли собственной постройки и те, что были приобретены за немалые деньги. За очень немалые деньги!

Денонсация положений Парижского Конгресса, в том числе связанных с нейтрализацией Чёрного моря — вот та ключевая точка, начиная с которой Османская империя засуетилась. Фуад-паша по своему положению фактического правителя понимал — Россия будет сперва восстанавливать Черноморский флот. А затем постарается восстановить те позиции, которые утратила в результате неудачной для неё войны против коалиции. Значит, Османской империи также следовало подготовиться. Хорошо подготовиться, пользуясь тем, что она то могла легко и просто перегнать свои корабли через контролируемые проливы. А вот русские, они не могли перебросить суда с Балтики через Босфор и Дарданеллы. Эти «двери» перед русским флагом не открылись бы. Никак и ни за что!

Более двух десятков броненосных кораблей, от переделанных из парусных линкоров и фрегатов до современных, изначально паровых и с заложенной при проектировании бронёй — вот что могла выставить Османская империя. И немалое количество обычных, безбронных винтовых фрегатов с канонерскими лодками.

Линкоры «Фетие», «Пейки Зафер», «Кейвани Бахри», «Шадие», «Мухатдем Каир», «Техрифие»; фрегаты «Хехвани Бахри», «Саихи Шад», «Феизи Бахри», «Таиф», «Шериф Разан» — их кое-как добронировали, во многих случаях вынужденно добавляли к изначально парусному «вооружению» паровую машину. Получившийся результат не был действительно хорошим, но за неимением лучшего и эти корабли становились значимой силой на Средиземноморском и Черноморском театрах.

Заказанные на британских и французских верфях броненосцы «Люфти Джелиль», «Ибрагимие», «Ассафи Тефвик»; броненосные корветы «Ассари Шевкет» и «Неджили Шевкет»; модернизируемые большие паровые фрегаты «Эрготрул», «Иджедин», «Косова», «Хюдавендигар» и «Гамидие» — они являлись становым хребтом обновляемого османами флота. Туда шли лучшие моряки, они снабжались лучше и быстрее прочих, да и наёмники-инструктора на этих бортах присутствовали в немалом количестве.

Имелись и корветы, такие как «Мукбире Сурур», «Шах Заде», «Меджидие», «Неджади Фер», «Ессери-Джедит», «Миссири Ферах» — с действительно немалым числом орудий. В смысле больше десятка на корабль. Ну и малые корветы, начиная с железных «Карс», «Малахов», и не железных, числом гораздо большем… «Пeйки Шефер», «Ерегеля», «Наре Бахри», «Пейки Шефкет», «Ессери Тиджарет», прочие. Вдобавок вооружённые пароходы, их также не стоило сбрасывать со счетов.

И всё это османские адмиралы, подгоняемые приказами Фуад-паши из Стамбула, готовы были обрушить на американскую эскадру. О, не просто так, а исключительно в том случае, если Рафаэль Сэммс откажется пропускать османские корабли к берегам и давать проход через арендованные австрийские земли к княжеству Черногорскому. Не потому,.что не

Зато он, то есть б Сэммс, точно не собирался «спускать флаги», пусть и в переносном смысле, перед какими-то чересчур много возомнившими о себе дикарями, что понакупили современных кораблей. а вот использовать их… С использованием у турок всегда были большие проблемы. Никак не получалось у них подружиться с веяниями прогресса. Вот и сейчас флот адмирала Дамад Мехмед Али-паши поддерживался в боеспособном состоянии французскими и в некоторой степени британскими «консультантами», по факту наёмниками. Или не совсем наёмниками, а скорее проводниками воли своих сюзеренов, особенно того, который сейчас сидел в Париже, страдая от почечной болезни.

О чём американский адмирал жалел, так это об отсутствии в составе его эскадры малых кораблей наподобие корветов, а лучше и вовсе начавших производиться на имперских верфях безбронных минных крейсеров. Да, кораблики были маленькие в сравнении с броненосцами и даже с крейсерами. Да, отсутствовала броня и артиллерия была представлена малокалиберными орудиями. Зато скорость, маневренность… и как основное оружие — минные аппараты, способные стрелять самодвижущимися минами, способными при попадании утопить или серьёзно повредить корабли куда большие, нежели сам минный крейсер.

Увы, но переход через Атлантику для таких корабликов пока что являлся слишком рискованным занятием. А постройка подобных конструкций на верфях союзной империи, Российской — на такое морское министерство пока не было готово пойти. Пока не было, поскольку грядущие изменения обещались стать такими знаковыми, что подобного нельзя исключать. Династические браки — они такие сложные и в то же время на многое способные, что…

Впрочем, «игры престолов», как это стало принято называть при ричмондском дворе — это дела тех, кто в них участвует. Сам же Рафаэль Сэммс предпочитал концентрироваться на том, что считал не просто важным, но и нужным для себя лично.

Нет минных крейсеров? Зато имеются несколько арендованных пароходов, временно переоборудованных во что-то вроде авизо — помеси рассыльно-курьерских судов и полувоенных кораблей. «Полу», потому как наспех переоборудованный торговый или пассажирский пароходик, на который наспех воткнули несколько небольших орудий и несколькими стальными листами кое-как забронировали рубку — это вовсе не военное судно, способное участвовать в настоящих сражениях. Однако положение вынуждало выкручиваться, пусть и таким вот образом.

Пять таких переоборудованных и слегка вооруженных пароходов и играли сейчас роли разведчиков. У них была единственная задача — патрулировать дальние подступы к Котору и, при обнаружении вражеских, то есть османских кораблей на всех парах мчаться обратно, тем самым предупреждая прикрывающие порт Котора дежурные броненосец и два крейсера, меняющиеся в произвольном порядке. Это должно было позволить находящимся на внутреннем рейде оставшимся кораблям эскадры развести пары и приготовиться к выходу. А уж там… Сэммс не то что не опасался сражения — он его ждал! И сейчас чувствовал, что вот-вот дождётся. Не первое полноценное эскадренное сражение, но такое, в котором он будет командовать собственной эскадрой без оглядки на вышестоящих. Командовать и побеждать. Да, именно побеждать, поскольку иного исхода он не мог допустить в принципе. Честолюбие, жажда славы, риска, особенного состояния души. Знакомые ощущения, уже испытанные, но именно поэтому вновь и вновь тянущие испытать их в очередной раз. И что в сравнении с этим всяческие чины и ордена, статьи в газетах и попадание на страницы книг просто и действительно серьёзных научных трудов в военных академиях. Правильно, лишь дополнение к основному, не более того, но и не менее.

* * *

— Всех привели, Мартин. Почти всех, — поправил сам себя Сэммс, рассматривая в бинокль видневшиеся вдали османские корабли. — Три броненосца и два больших корвета из числа англо-французских. Большие фрегаты, четыре из пяти. Эрготрул', «Косова», «Хюдавендигар» и «Гамидие». Только «Иджедига» не видно.

— Что-то нужно было оставить, адмирал, — усмехнулся Стрейндж. — Вот и старых «Мухатдем Каир» и «Феизи Бахри» с «Шериф Разан» не видно. Зато много простых корветов, Больших и малых.

— Семнадцать броненосных вымпелов, новых и добронированно-переделанных, — процедил Сэммс, подводя итоги увиденного. — Два десятка простых корветов разной степени опасности. И канлодки, авизо, вооружённые пароходы, прочая мелочь. Нас боятся с самого начала, хотя пытаются скрывать. И правильно делают, что боятся, — хищно оскалился искатель приключениий и предельного риска в адмиральском звании. — Мы. Их. Потопим! Всех! Поднять флаги!

Капитан первого ранга Стрейндж, командующий флагманским «Алмазом», не собирался «изобретать колесо», к тому же имел чёткие инструкции, как именно должна происходить завязка боя. А затем, наблюдая за завязкой сражения, мог выбирать между примерно десятком вариантов, заблаговременно предоставленных ему Сэммсом.

Что же сам адмирал? Как бы странно это не прозвучало, Сэммс, составив предварительный план, а точнее вариации плана предстоящего сражения, частично отстранился. Почему? Захотел понаблюдать за тем, как капитан Стрейндж будет творчески реализовывать его адмиральские планы. Однако был готов при первой же необходимости либо вносить нужные коррективы, либо и вовсе перехватить управление.

Меж тем эскадра, выстроившись в ордер, при котором ядро из броненосцев было прикрыто крейсерами, аккуратно так отползала в сторону открытой воды, будучи готовой огрызнуться сперва пристрелочными выстрелами, а затем и полноценными залпами главного калибра. Ставка, понятное дело, делалась на дальний бой, поскольку при превосходстве в дальнобойности и меткости орудий лезть в бой на ближних дистанциях… такое себе решение. Вдобавок сама тактика использования таранных ударов, несмотря на успешное применение в прошлом, американским флотом была отброшена как устаревшая. Более того, у кораблей броненосной эскадры и таранов то как таковых не имелось по весьма весомым причинам. Каким именно? Масса и скорость. Ведь что такое таран у корабля? Этакий стальной «клюв», скрытый под водой, который должен вонзиться в борт вражеского корабля, пробить его, при этом не разрушившись и не став покореженным, что помешало бы последующему высвобождению и отходу обратно. Массивный такой «клюв». А где лишняя и выбивающаяся из естественных для корабля обводов масса, там что? Верно, как снижение скорости, так и избыточный вес, который можно использовать для иных целей.

Вот потому американский флот и отказался от таранов как от пережитка пусть недавнего, славного, но всё же прошлого. Того прошлого, в котором артиллерия не являлась достаточно развитой для гарантированного пробития брони вражеских кораблей даже на близкой дистанции. Теперь же это было устранено. Конические бронебойные снаряды, выпускаемые из казнозарядных нарезных орудий большого калибра, позволяли пусть порой не с первого раза, пусть на не самых великих дистанциях, но всё же пробивать броневые плиты. Учебные стрельбы, они не просто так устраивались в империи с завидной частотой,

Переговоры? Они состоялись немного раньше, когда с флагманского броненосца «Люфти Джелиль» адмирал Дамад Мехмед Али-паша отправил парламентёров с требованием к американской эскадре отступить на внутренний рейд Котора, заглушить котлы у всех кораблей, кроме пары дежурных, после чего не мешать османскому флоту занять позиции и подготовиться к высадке войск на земли Американской империи с последующим переходом на территорию Черногорского княжества.

Естественно, такое вот напоминающее ультиматум предложение было решительно отвергнуто Сэммсом. Более того, в таких фразах, которые проходили по самой грани допустимого в разговоре с парламентёрами. Дескать, вроде ничего откровенно оскорбительного не сказано, но в то же время унизительно до предела. Дипломатический язык, он такой, многое при желании позволяет. Даже близкие по сути своей к дикарям османы способны оказались понять, что над ними, пусть и в изящных словесных конструкциях, но откровенно издеваются. Следовательно…

Была попытка как бы «переговоров», да закончилась, не успев толком начаться.Разъездной катер вернулся обратно на «Люфти Джелиль» и началось. Пока ещё не обмен первыми выстрелами, но маневрирование противостоящих эскадр. Или одной эскадры и аж целого флота, тут как посмотреть. Ведь османы и впрямь пригнали в окрестности Котора большую часть своих кораблей из числа тех, которые хоть что-то из себя представляли. Тут и понимание общего стратегического положения, и геополитика, от которой их одряхлевшей и распадающейся на куски империи было ни спрятаться, ни скрыться. Ведь появление в средиземноморье не просто новой эскадры, а эскадры под флагом государства, связанного политически и династически с самым, пожалуй, опасным и последовательным врагом Оттоманской Порты — от этого не отмахнуться, на это не закрыть глаза. Романовы на престолах Санкт-Петербурга и Ричмонда — две настоящие и притом старшие козырные карты.

— Медлят, — желчно усмехаясь, процедил Сэммс, глядя на то, как османские корабли вовсе не спешат переходить в ближний бой, сокращать дистанцию, разыгрывая то, что могли считать сильной своей стороной — численное превосходство и тактику с таранными ударами. — Надеются, что им не придётся сражаться, что мы их опасаемся и можем отступить. Зря.

Действительно, зря. Эскадра всего лишь маневрировала, понимая, что лучше всего начинать сражение лишь заняв наилучшую позицию. Здесь и сейчас это было связано с введением османов пусть частично, но всё ж в заблуждение. Однако… Забухали первые пристрелочные выстрелы на крейсерах. Не просто так, а нащупывающие дистанцию при помощи дальномеров, которые были установлены на каждом из кораблей эскадры.

Дальномеры. Очередное изобретение, зародившееся в исследовательских лабораториях, работающих на военное и морское министерства. Адмирал Сэммс знал, что за основу был взят прототип, разработанный русским армейским инженером в звании полковника Василием Петрушевским. Изначально он предназначался для улучшения точности стрельб береговой артиллерии. Однако если что-то используется на берегу, но почему бы не использовать, перенеся полезное изобретение на палубу больших кораблей? Вот и перенесли. Ведь принципы триангуляции, они работают одинаково вне зависимости от того, где именно находится нужная для этого оптика и операторы, её использующие.

Новое слово в артиллерийском деле. Громкое слово. Слово эффективное. До этого дня дальномеры использовали лишь на учебных стрельбах, но вот теперь представилась возможность применить такой вид стрельбы в настоящем бою. И вот…

Крейсер «Морской змей», на котором, по мнению как адмирала Сэмммса, так и немалой части офицеров его штаба, находились лучшие артиллеристы и дальномерщики, уже с третьего пристрелочного выстрела добился не просто попадания во вражеский фрегат, а попадания чуть ли не «золотого». Бронебойный снаряд, выпущенный из орудия носовой башни «Морского змея», упав по навесной траектории, проломил палубу фрегата «Хехвани Бахри» близко к носу, после чего прогрыз себе путь до самого днища, где и разорвался, повинуясь изначально заложенным настройкам взрывателя. А поскольку стало понятно, какие именно установки стрельбы являлись верными, так же стали бить и остальные орудия главного крейсерского калибра.

Ну а другие корабли американской эскадры… У каждого из них была собственная цель. Точнее сказать, два корабля на одну выбранную цель. Например, по тому самому’Хехвани Бахри', помимо «Морского змея», палил и броненосец «Порт-о-Пренс». Связка из броненосца «Москитос» и крейсера «Мурена» обрабатывала линкор «Фетие», «Булавайо» с «Пираньей» пристреливались по удачно подставившемуся в их прицелы «Ассафи Тефвик», «Алмаз и 'Барракуда» уделили максимум внимания фрегату «Хюдавендигар», ну а оставшаяся пара крейсеров, «Скат» и «Суордфиш», уже успели положить парочку пристрелочных снарядов очень близко к линкору «Шадие».

— Вытягиваем их куда нужно, — прокомментировал происходящее Сэммс. — Неужели они думают, что мы пытаемся отступать, разрывать дистанцию? Что наши пристрелочные полузалпы из башенных орудий — это лишь случайности, что хлебающий воду уже несколькими пробоинами «Хехвани Бахри» — случайная жертва? Я начинаю ещё сильнее уважать янки. Тех, с которыми мы сражались на Хэмптонском рейде.

— То янки. Это всего лишь турки, — хмыкнул Стрейндж, только что отдавший приказ идти широким клином за ними, как за флагманским броненосцем. Подобное построение позволяло как вести огонь, так и быть готовыми переменить курс. Переменить для следующей стадии боя, в которой эскадра намеревалась устроить противнику «палочку над Т», тем самым обрушив залпы не только основного, но и вспомогательного калибра на османские корабли. Разом. Резко.

— Сбавить скорость на полтора узла. Не всем, по третьему варианту, — вмешался в распоряжения каперанга Сэммс. — Пускай думают, что у нас проблемы с машинами. Не зря же их шпионы в Которе золото щедро раздавали! И подкупали, как они думали. кого нужно.

Подкуп — обычное для османов дело. Они, руководствуясь тем, что постоянно видели вокруг себя, были уверены, что любого можно купить, вопрос лишь в количестве золота или банкнот, которые требуется отсчитать и передать нужному человеку. Вот и в случае с расположившимися в Черногории и в Которе экспедиционным корпусом и эскадрой соответственно османы попытались использовать «стратагему золотого осла». Если в случае экспедиционного корпуса они сделали ставку на собственно получение информации и саботаж, то с эскадрой исключительно на информацию, понимая пределы своих даже теоретических возможностей. Однако…

Натужные попытки османов использовать такие методы столкнулись с теми, кто вот уже долгие годы возвёл дезинформацию, провокацию, запредельно циничные методы работы с разумом противника на высокий и богато украшенный пьедестал. Министерство тайной полиции знало, любило и умело практиковало всё это ещё с конфедеративных времён. А потому все, что османы желали сделать, по факту оборачивалось против них. Так оборачивалось, что «наивные восточные люди» до этого дня даже не догадывались об истинном положении дел. Зато руководствовались такой

В уши шпионам за их же немалые деньги вложили, помимо прочего, ложные сведения о том, что машины на броненосной эскадре Сэммса после трансатлантического перехода пусть и работают, но нуждаются в серьёзном ремонте, для которого тут, в Которе, нет ни сил, ни средств. Что сам адмирал, конечно, делает всё возможное, но нужные детали механизмов, специалисты просто и для постройки полноценного дока прибудут ещё не слишком скоро. а уходить из Котора ему не даёт полученный от самого императора Владимира приказ.

Вот она, основа дезинформации. Даже не одна, а сразу две «уязвимости», которые, будучи доведёнными но османских адмиралов, позволили бы тем выстроить свои атаки так, как было лучше всего для адмирала Сэммса. Именно две, но не больше. чтобы не вызвать подозрений у… У кого? Уж вряд ли у собственно османов, поскольку те сроду не показывали себя умельцами в хитром деле «рыцарей плаща и кинжала». Зато присутствующие при их армии и флоте британские и французские «советники», а по факту являющиеся заметно более значимыми наставники — вот те действительно способны были создать немалое число проблем.

Вместе с тем что советники, что наставники — бритты и франки пусть и играли важную роль в военной машине одряхлевшей и почти что рассыпающейся Оттоманской Порты, но не могли отдавать полноценные приказы. А сами османы, те продолжали, несмотря на реальное положение дел, пребывать в плену своих иллюзий. Как же, менее двух десятков лет тому назад как бы победили аж целую Российскую империю! И всеми силами не то забывали, не то и вовсе не думали о том, что «победа», сама по себе весьма и весьма спорна, была достигнута силами Англии. Франции, будущей Италии, тогда еще Сардинского королевства, а также о-очень благожелательным к коалиции нейтралитетом Австрии. И несмотря на все происходящее на собственно русско-турецкой «линии боевого соприкосновения» османов били постоянно, нещадно, показательно. На суше и на море, в атаке и при обороне, при равных и даже значительно превосходящих числом султанских войсках.

В общем, если сравнить турок и итальянцев… Последние что в случае войны с Францией, что в заварушке против Австрии понимали — их, так скажем, победы, были бы недостижимы без союзников, которые де-факто брали на себя основную тяжесть боев. Недовольно кривились кто-то явно, а кто поумнее, так потаенно, но иллюзий не испытывали. В отличие от не способных адекватно воспринимать мир вокруг османов.

«Добыли» от своих шпионов османы информацию? Показалась она им очень привлекательной? Получили, ко всему прочему, наглядное «подтверждение» о невысокой скорости американских броненосных кораблей? Вот и отбросили в сторону последние сомнения — если они вообще у них имелись. Рванулись сокращать дистанцию, стремясь во что бы то ни стало реализовать свое главное преимущество — превосходство в численности. И явно получили от командующих приказ по возможности не обращать внимания на меткую, результативную, с высоким эффектом от попаданий стрельбу американцев. Ставка на возможность либо перетерпеть обстрел, либо просто принести в жертву часть кораблей, поврежденных и даже потопленных. Зато таранные удары обязаны были по мнению, судя по всему, самого адмирала Дамад Мехмед Али-паши, принести ему победу. Первую победу для османского флота за… В общем, за очень долгое время, за более чем половину века, если Рафаэль Сэммс ничего не позабыл из истории морских сражений.

Тяжело поврежденный, хлебающий через пробоину в днище новые и новые порции воды, фрегат «Хехвани Бахри» уже не просто вывалился из вражеского построения, но, получив еще пару попаданий — по одному с «Морского змея» и «Порт-о-Пренса», проломившего борт в первом случае и разнесшего трубу во втором — сбрасывал скорость, пытался развернуться и выйти из боя. Этому кораблю если о чем и следовало думать, то исключительно о собственном спасении. А артиллеристы так успешно на пару работающих броненосца и крейсера уже переключили свое внимание на другую цель — большой паровой фрегат «Гамидие»

Другие находящиеся под плотным парным обстрелом османские корабли? Дистанция была для американских артиллеристов, несмотря на поступающие с дальномерных постов данные, не самой комфортной для стрельбы. Однако и этих условий хватило для того, чтобы на линкоре «Фетие» рухнула одна из мачт, а следовательно и немалая часть парусов прекратила быть. Да-да, парусов, которые были для этого переделанного корабля старого типа важны и более того, необходимы. Паровая машина ведь являлась встроенной в не предназначенный для этого изначально корпус, к тому же ее мощь относительно размеров корабля не сильно впечатляла. Так, помогала не остаться без сколько-нибудь пристойного хода в штиль да помогала нормально маневрировать и/или ускоряться.

И не только мачта! Еще два снаряда продырявили палубу старого османского линкора и даже разорвались, но не слишком удачная траектория падения не позволила добиться действительно серьезных повреждений и тем более «золотого» попадания. В общем, «Фетие» заметно убавил скорость, па вот насчет огневой мощи, тут сложнее. Адмирал Сэммс и капитан Стрейндж не могли быть уверены, насколько пострадали орудия на этом линкоре. Про башенную систему орудий на таких вот кораблях и речи не шло, только обычные батареи. А в настоящий момент «Фетие», наряду с прочими османскими кораблями, был сосредоточен на том, чтобы сократить дистанцию, а уже потом начать действительно серьезный обстрел кораблей эскадры Сэммса. Именно обстрел, потому как говорить о таране броненосного корабля устаревшим, изначально парусным линкором… Рафаэль Сэмс расхохотался бы вовсё горло, заикнись кто-либо о подобном безумии.

— «Хехвани Бахри» в бое участия больше не примет, «Фетие» мы его увечные крылья еще сильнее подрезали, — довольно скалился адмирал. — «Ассави Тефвик» горит. Похоже, один из наших снарядов ему в угольную яму попал, а такие пожары тушить сложно, а разгореться могут так, что им тоже думать придется о временном выходе из боя. Я прав, Мартин?

Каперанг, в отличие от своего командира куда как более рассудительный, не поддающийся всплескам эмоций, с ответом тянуть не стал, но постарался немного притушить пламенный нрав Сэммса. Считал, что, несмотря на искреннюю убежденность адмирала, накал страстей скорее мешает тому, нежели помогает.

— Наш броненосец даже вместе с «Барракудой» никак не может нанести серьезные повреждения «Хюдавендигару», — процедил Стрейндж. — уже четыре снаряда

— Завязка боя, Стрейндж, — даже не думал убавлять довольство в своем голосе адмирал. — Чем дольше они будут думать, что у нас неполадки с машинами, тем лучше. Вот что… «Пиранье» и «Порт-о-Пренсу» приказ снизить скорость на узел и половину узла соответственно. Не сразу, сперва пусть «уязвимости» броненосца порадуются.

— Значит, продолжаем заманивать.

— А вот мы четверть узла прибавим. Передать в машинное.

— Исполнять!

Сигнальшики прекрасно слышали прозвучавшее и уже начали свою работу. А вот чтобы связаться с машинным отделением, один из находящихся в боевой рубке офицеров, лейтенант Доджсон, метнулся к одной из переговорных труб, вытащил оттуда каучуковую затычку, после чего, надрывая глотку, стал орать. Иначе никак. Ведь это просто переговорная труба, а вовсе не новомодный телефон, об установке которого на пусть даже броненосец пока и речи не шло. Были там… сложности. А если подобное в ближайшее время и случилось бы. то все понимающие хоть немного в технике знали — подобный вид связи будет чрезвычайно уязвим. Следовательно, переговорные трубы никуда не исчезнут, а помимо них и о матросах-вестовых никто не забывал. Вот и сейчас, дублируя доносящийся до старшего механика через переговорник приказ, в нужную сторону метнулся вестовой, выскользнув через специально для него приоткрытую бронедверь.

Безопасность! Имперский флот с самых первых своих сражений выполнял те правила, которые еще до них были не единожды прописаны кровью на скрижалях истории. И отнюдь не последнее место занимал тот пункт, который прямо и безвариантно запрещал командиру корабля и старшим офицерам без крайней необходимости покидать наиболее защищенные броней места корабля во время боя. Никакого командования с нахождением на мостике с мотивацией «Команда должна видеть храбрость командира!», «Боевая рубка не позволяет в достаточной степени качественно наблюдать за общим видом сражения» и иными, которых хватало. И не просто запреты, а с примерами из истории, показывающими, что бывало с отдельными кораблями, эскадрами, целыми флотами, наконец, которые в разгар сражения оказывались без командира и/или немалой части офицерского состава.

Правильно подобранные доводы — как минимум половина успеха. Да и тщательно воспитываемые среди уже имеющихся морских офицеров и только-только ставших таковыми нужных для большей эффективности в сражениях качества, они успели дать о себе знать. Только раньше плоды воспитания не успели в достаточной мере вызреть. Зато сейчас, по прошествии нескольких лет с момента создания флота, ситуация успела измениться. Вот сражение при Которе и должно будет показать, до какой степени были усвоены уроки и что это даст по итогам закончившейся битвы.

Меж тем два корабля эскадры адмирала Сэммса уже готовились изобразить из себя своего рода приманку, «жертва плохо работающих паровых машин». А где приманка с ловушкой, там и тот, кто эту самую ловушку устроил. И Рафаэль Сэммс небезосновательно считал себя достойным будущего статуса не просто победителя, но и того кто умет вырывать победу не просто силой, но еще и хитростью.

Глава 7

Май 1867 г., Адриатическое море, близ порта Котор, флагманский броненосец османского флота

Погоня! Она всегда будоражит кровь, вызывает у мужчин прилив особенных сил, ни с чем не сравнимого желания. Особенно если эта охота не на обычного зверя, а на того, который передвигается на задних лапах и имеет лишенную меха шкуру. Капитан флота Ее Величества Джон Арбэтнот Фишер знал об охоте куда больше того, что полагалось обычному британскому джентльмену. И разумеется, отличал довольно пресную охоту на лису или там оленя с охотой на самую хитрую, опасную и желанную в некоторых случаях дичь — человека.

Фишер решил посвятить свою жизнь морю если и не с самого детства, то в очень юном возрасте. Иначе не стал бы сын офицера, цейлонского плантатора, адъютанта цейлонского губернатора, кадетом флота, не успев достигнуть и тринадцати лет. Может кто-то и мог пожаловаться на сложности обучения искусству хождения по морям и океанам, но конкретный юный джентльмен оправдывал свое желание находиться на морской службе еще и отлично изучаемыми практическими навыками, которые впитывал в себя так, словно пустынный песок легкий утренний дождь. Само море, навигация, умение не только разбираться в пушках и парусах, строении корабля и командовании людьми, но и стремление постичь нечто иное, нечто непредставимо большее.

Новизна! Вот то, что манило юного тогда еще лишь кадета, как богатство нищего и нежное девичье тело похотливого сластолюбца. Не зря Джон Арбэтнот Фишер, едва только лично увидел первые корабли с паровыми машинами, осознал — именно это есть будущее любого сильного флота. Да, паруса были непредставимо красивы, придавая кораблям вид. подобный огромный птицам с белоснежными крыльями. Красота, но не такая большая сила, как та, что до поры таилась в куда менее привлекающих внешне, идущих под разведенными парами кораблях, немилосердно дымящих из кажущихся нелепыми труб, бьющих воду сперва плицами гребных колес, а затем и лопастями винта. И отвратительный запах сгорающего в топках угля, напоминающий Джону о смоге, что заполнял крупные британские города как в метрополии, так и в колониях.

Меньше красоты и больше силы или первозданная красота «белоснежных птиц»? Фишер с грустью, но с полным осознанием, окончательно и бесповоротно отдавал не сердце, но разум первому из возможных выборов. А если принимаешь одну деталь из сложнейшего механизма прогресса, то не обойтись и без других. Никак. Нигде.

И начался его не простой, а настоящий боевой путь на службе Ее Величеству королеве Виктории. С Восточной войны, в которой он участвовал, пусть и нельзя сказать, что находился в гуще сражений. «Калькутта», довольно старый уже к моменту начала Восточной войны литейный корабль, участвовала в блокаде русских портов на Балтике. То есть сражений, собственно, не было, но вот их угроза постоянно реяла над палубами большого парусника.

Не просто нахождение на корабле, не только строгая дисциплина — офицерами и кадетами ощутимая не так сильно, но от которой простые матросы были готовы чуть ли не выть на луну — но именно готовность к бою и возможной смерти. Такой он и запомнил Восточную войну. Зато по окончании Фишер получил не только звание мичмана, тем самым став из кадетов полноценным офицером флота, но и свою первую награду — «Балтийскую медаль».

От войны, которая «где-то рядом» и сражений «вот-вот готовых начаться» к войне и битвам уже настоящим, что постоянно не только

Заканчивается война — появляется возможность сделать очередной шаг по ведущей к столь желанному адмиральскому званию лестнице. Да, он стал лейтенантом после своей уже второй по счету войны, но теперь перед Фишером открывались сразу несколько путей. Хотя бы относительно того, где именно ему, лейтенанту, успевшему повоевать, можно продолжать службу.

Признанный в Портсмутской школе — известной как, по мнению многих, лучшим военно-морском колледже Британской империи — в числе лидеров по знанию навигации и артиллерийского дела, награжденный престижной премией, Джон Арбэтнот Фишер снова и снова убеждается в том, что бог на стороне не больших батальонов, а тех, кто «лучше стреляет». «Лучше и из лучшего стреляет», — вот что тут стоило добавить к известному изречению великого Вольтера.

«Варриор» — броненосный паровой и, что важно, цельножелезный фрегат, один из мощнейших кораблей флота Ее Величества королевы Виктории к 1863 году. Именно там Фишер и оказался, заняв место лейтенанта-артиллериста. Как раз то, что требовалось Джону. Что именно? Оказаться рядом с квинтэссенцией мощи современного британского флота. Изучить корабль «от киля до клотика», но особенно обратить внимание на паровые машины и винты, на системы управления и артиллерию. Последняя, кстати, была на «Варриоре» двух видов: казнозарядные пушки Армстронга и дульнозарядные Уитворта.

Где орудия, там и учебные стрельбы. А участие и статистика результатов учебных стрельб «Варриора» сравнивались Фишером с теми данными, которые поступалис полей сражений гражданской войны между двумя частями Америки, Севером и Югом. Там данные, здесь информация. Вот и получалось сделать однозначный вывод — дульнозарядному оружию место если где и оставалось, то исключительно на страницах истории. Цепляющиеся же за пусть славное, но прошлое, не желающие идти как в ногу со временем, так и опережать его естественный ход были обречены остаться в той самой истории далеко не в лучших красках и строках.

Он такой участи для себя не хотел, желая чего-то совершенно иного, но обязательно и несомненно яркого, запоминающегося, весомо-значимого. Потому вновь и вновь изучал артиллерию, механизмы, систему управления, присматривался к самым странным и безумным проектам изобретателей, признанных и освистанных. Присматривался и начинал понемногу осознавать, что даже в самых на первых взгляд безумных проектах порой проскальзывает нечто особенное, та самая «искра божья», из которой истинный творец способен раздуть яркое пламя. Если, конечно, окружающие его обычные люди своим скептицизмом и насмешками, а то и с полным осознанием не погубят способный разгореться язычок пламени, что нет-нет а озаряет людей вокруг.

Впечатление, которое не то истинное, не то ложное? Сперва да. Зато потом нет. Уверенность. Особенно после наблюдения за происходящим там, то ту сторону Атлантики, в столице Конфедерации, что как-то неожиданно для всех стала одним из мировых центров прогресса. Не во всех областях, конечно, но сразу по нескольким важным направлениям. Особенно что касалось армии, флота, вообще всего, что относилось к военным делам. А кто впереди других в создании и производстве по настоящему мощного оружия, тот способен вооружить свои «лучшие батальоны» правильно.

Год. Этого промежутка времени Джону Арбэтноту хватило с избытком для того, чтобы полностью изучить всё интересующее на борту «Варриора». И как только им там для себя запланированное подошло к концу, обратился к командиру с просьбой о смене места службы. Поскольку репутация у него, боевого офицера и хорошего мастера-артиллериста, к тому моменту была уже приближена к безупречности, да и имеющиеся связи не позволяли отмахнуться, прошение было удовлетворено. Фишера отпустили, пускай не без сожалений. Куда? В Портсмутский Королевский колледж, где он собирался не просто представить на суд научного сообщества сразу несколько своих исследовательских работ относительно применения в морских и сухопутных боях современных артиллерийских систем, но и — не сразу, а спустя некоторое время — продвинуться с лейтенантского уровня на ступеньку повыше. А может, если совсем повезет, таких ступеней могло оказаться две.

На что рассчитывал, то и случилось. И получилось. Пусть его выступления, статьи, вызывали одобрение одних и недовольное ворчание других, но равнодушными никого не оставили. Время было такое, требующее если не срочных шагов к совершенствованию артиллерии и иныхвидов оружия, но глубоких и осознанных размышлений, в какую именно сторону необходимо двигаться. Фишер считал и на деле пытался доказать, что разбирается во всем подобном. Потому после первых же показанных и доказанных выводов он получил звание коммандера, тем самым сделав шаг вверх от лейтенантской позиции.

Должность инструктора по артиллерии в Портсмутском Королевском колледже, кстати, прилагалась к званию коммандера. Оказывается, даже в предельно заполненной традициями и консервативной Британии случалось всякое. Например ситуация, когдабалансирующий на четвертьвековом рубеже коммандер оказывается не только инструктором артиллерии в Портсмуте, но еще успешно читает лекции как обучающимся в колледже, так и немалому числу иных желающих приобщиться к новейшим шагам прогресса в сфере артиллерии и не только.

Известность. Его заметили. Его оценили. К нему начали присматриваться на уровне самого Адмиралтейства. Тогда бывший Первым лордом Адмиралтейства Эдуард Сент-Мор, герцог Сомерсет и баронет Сеймур, заметивший перспективного молодого офицера и ученого, принял не самое обычное для Адмиралтейства решение.

Поддержка. Среди множества офицеров появился некто, ярко выделяющийся? Оградить от наверняка подбирающихся завистников и любителей устранять с политической доски возможных опасных игроков еще до того, как у них расцветает само желание начать заниматься политикой. Оградить и, совмещая безопасное с полезным, отправить из Портсмута, где юный для своего звания коммандер — не принадлежащий с полутора-двум десяткам таких родов, которым в Британии позволено почти все и особенно молниеносный взлет по карьерной лестнице — смотрелся как раздражающий элемент для немалого числа завистников, в места, где есть

Один из наблюдателей флота Ее Величества при австрийском флоте. Не где-то и когда-то, а так, что удалось лично оказаться на борту одного из австрийских броненосцев при сражении у Лиссы, где был даже не разбит, а показательно разгромлен флот итальянский, несмотря на превосходство того в численности и классе кораблей. Фишер видел, запомнил, осознал и, как надеялся, сделал для себя правильные выводы. Те самые выводы, которые следовало окончательно подтвердить, но уже в другом месте. Потому и последовавшая к Первому лорду просьба об откомандировании его по ту сторону Атлантики, сперва в США, а затем в Американскую империю.

Почему сперва США? Зачем вообще в США, которые проиграли тогда ещё Конфедерации? Резоны у Джона Арбэтнота имелись, причём однозначно весомые. Учатся не только у победителей, но и у проигравших. Если первые способны показать умному человеку, как делать нужно, то вторые демонстрируют, как делать не стоит. А если человек не просто умный, а еще в достаточной мере умудренный жизнью? Тогда он попробует вычленить из действий проигравших еще и то, что могло привести к победе, но по каким-либо причинам не привело. Только тут требовалась особенная осторожность, чтобы разделить действия на разные группы и ни в коем случае не перепутать при том самом разделении.

Вернувшись в Британию, Фишер теперь не задержался в Портсмуте, посетив тот лишь ненадолго. Его ждал Лондон, его хотели видеть в Адмиралтействе. Эдуард Сент-Мор, герцог Сомерсет и баронет Сеймур, готовился переместиться из кресла Первого лорда в другое, министра внутренних дел. Вместе с тем на его место собирались назначить не кого-то со стороны, а человека, намеревавшегося продолжить курс предшественника. Сэр Уильям Генри Смит, протеже Дизраэли-Биконсфилда, который, как всем было понятно, собирался перенять положение премьер-министра Британии, как только старый лорд Пальмерстон либо умрет, либо просто не сможет больше использовать свой несомненно острый ум во благо королевы Виктории.

И больше не было открытых выступлений для всех, кто умеет и любит читать умные строки статей об артиллерии, тактических маневрах и общей направлении развития современного флота. Теперь знания Фишера, получившего в награду за старания немалую сумму, инструктированный золотом и драгоценными камнями револьвер и звание капитана флота, должны были стать куда более закрытыми, не предназначенными для широкого круга и особенно для разных там газетчиков. Не достигший и тридцатилетия капитан оказался пока лишь малой, но фигурой на той доске, на которой хозяева мировых держав вот уже долгие годы вели настоящую Игру. Большую Игру, она же Война Теней.

Что же такого важного принёс Джон Арбэтнот Фишер из своих метаний из США в Американскую империю, что выудил из солёных морских вод близ Лиссы, щедро приправленных металлом и кровью, осевшим на воду угольным дымом и жалобным стоном уходящих на дно броненосных кораблей?

Стратегию! Ту самую, касающуюся развития флота Ее Величества королевы Виктории. Доказательства необходимости бежать вперед, подхватывая на лету все, что может предоставить флоту, армии, самой Британии наконец тот самый технический прогресс, от которого немалое число военно-морской элиты, элиты просто военной и членов обеих палат парламента частенько просто отмахивались, словно от назойливых и в то же время безвредных мух. Только это были не мухи, а научившиеся летать змеи! Те самые змеи, которым не подарили, а дали под очень особенные проценты «механические крылья» сперва просто из Ричмонда, а потом еще и Петербург стал играть не просто союзную Американской империи, но чересчур осознанную роль. И это требовалось… Исправлять уже не получалось, но вот принимать правильные меры следовало уже на прошлой неделе, если не раньше.

Все это и привело капитана Фишера теперь, в мае месяце 1867 года, сперва просто в Османскую империю, а затем и в боевую рубку броненосца «Люфти Джелиль», флагмана османского флота под командованием адмирала Дамад Мехмед Али-паши. Фишер уже видел, что из себя представляет американский имперский флот в гаванях и вышедший в море, впитал и переработал рассказы о его сражениях в прошлом. Жаль, этого было… не мало, но и не достаточно для полной, без изъянов, оценки. Ему не хватало нескольких частей мозаики, которые требовалось расставить по их законным местам. Тогда, только тогда общая картина сложится воедино и перестанет вызывать такое иногда беспокоящее ощущение незавершенности.

Фишер еще на этапе подготовки османского флота, как допущенный ко многим. пусть и не всем, знаниям со стороны британских не сказать что союзников, скорее «временных, но полезных попутчиков» в делах балканских, понял — планируемая Дамад Мехмед Али-пашой и задуманная самим великим визирем Османской империи карательная операция, направленная против Черногории, может и не пройти настолько легко, как надеялись в Стамбуле. Да и как может быть легко, если в Которе вот уже довольно давно устроилась американская броненосная эскадра. И сам до поры никому особенно не нужный австрийский порт, полученный американцами в «аренду» на десяток лет с правом последующего продления, он становился все более укрепленным.

Наблюдатель! Капитан флота Ее Величества умел принимать решения как быстро, так и те, которые шли на пользу как короне, так и ему лично. Вот что было действительно важно.

Что входило в его обязанности, зачем он был послан сюда, к османам, нынешним Первым лордом Адмиралтейства? Наблюдать за стремительно меняющимися особенностями морских сражений. Смотреть, делать верные выводы, после чего делиться всеми полученными знаниями с начальством. Именно это ему приказали. Так он и решил поступать, поскольку выход за заранее отведенные ему границы мог немного но изменить «чистоту эксперимента». Хотят османские адмиралы, капитаны и прочие, теперь уже сухопутные их начальники в очередной раз показать свою не силу, а ее отсутствие? Он не станет им мешать.

Да и чем он мог помешать, что готов был сказать из числа не смутных интуитивных предчувствий, а обоснованного наблюдениями, подтвержденного фактами? Именно и исключительно фактами, потому что опыт общения с неевропейцами еще с раннего детства на Цейлоне, затем в той же Османской империи, в Китае, иных местах — он был правильно понят и полностью усвоен. Где работает разум и логика, совмещенные с интуицией и эмоциональными оттенками, так это исключительно в местах, в которых находятся европейцы. И только с самими европейцами. А эти… Тут взгляд Джона Арбэтнота скользнул по находящимся в боевой рубке флагманского броненосца адмиралу, капитану корабля Реджипу Мухаммад Фарук-бею, большому числу офицеров…

Флотоводцы! М-морские волки! Это были не комплименты, так и не ставшие словами, скорее наоборот, ядовитые

Но османы. Но их адмирал, которого следовало бы разжаловать до даже не капитана, может и не коммандера. Прямиком в лейтенанты, да в самую глухую дыру! Под начало итальянцев, которые хоть и проиграли сражение при Лиссе, потеряв большую часть броненосных и не только кораблей, но все равно были гораздо умнее вот этих вот, считающих себя даже умнее и талантливее европейцев, хотя… Сжав зубы. Фишер вспоминал, как этот самый адмирал вместе с офицерами своего штаба с апломбом рассуждал о том, что броненосная эскадра адмирала Сэммса находится в малопригодном к бою состоянии.

Откуда такие сведения? От шпионов. Тех, которые «опирались на доклады от черногорских 'друзей», а также купленных офицеров экспедиционного американского корпуса «проигравшихся в карты и кости или нуждавшихся в средствах на продолжение кутежей». Карты и кости. Кутежи с «дамами полусвета»! Это в американской то армии, причем не обычных полках, а прошедших через одну действительно страшную войну и несколько войн либо малых, либо так и не объявленных. С их сочетанием вольности и драконовской дисциплины. С присутствием в числе находящихся в Которе войск небольших, но подразделений их гвардейских частей, их Дикой Стаи. Поверить в такое… Да, настолько не понимать простую, но действенную игру противника могли либо разные туземцы вроде османов, либо те европейцы, которые слишком много с ними общались, делая это не как полагается достойным джентльменам, а допуская недостойное и вредное сближение с теми, кто этого не был достоин.

Выросший в семье плантатора. С детства видевший различия между британцами и… прочими, Джон Арбэтнот Фишер разрывался внутри себя между желанием от души похохотать и закрыть глаза, чтобы не видеть этого бесконечного стыда, происходящего вокруг.

Таранная тактика, которую только и могли принять как основу османские адмиралы с капитанами. Это зная о том, что американцы и следующие за ними «в кильватере» русские в новейших своих кораблях, только заложенных, отказывались от таранного элемента конструкции. Больше того, на достраиваемых вносили спешные переделки, снова загоняя суда в доки. Тут и избавление от таранов, и иные переделки. Некоторая потеря времени и ресурсов, но получение в итоге повышенного качества. А качество — это и пробивная способность выпускаемых снарядов, и дистанция стрельбы, и прицеливание. Отсутствие поломок и разрывов наконец!

Но решал тут не он. Да и не собирался, даже имей такую возможность. Корона нуждалась в чистоте наблюдения, в масштабном эксперименте, когда флот из устаревших, устаревающих и вроде бы новых броненосных и не только кораблей столкнется с противником, уже успевшим себя показать, то и дело меняющим казалось бы новые технические и тактические решения ради новейших. В Европе и за её пределами, в колониях, наступало то, что в Америке необычно, но веско назвали «время передела». И делить заново собирались кто-то колонии, а кто-то и земли метрополий. Франция с Пруссией, приближение которых к войне было понятно каждому. Эта проклятая «пороховая бочка» Европы под названием Балканы, где стамбульские простаки не замечали, что стреляют вокруг себя из пистолетов, будучи окруженными теми самыми пороховыми бочонками и жестянками с керосином. Одна искра, одна случайная «пуля» и… все заполыхает. Уже заполыхало, просто начавшийся «пожар» пока не был виден издалека, особенно если вспомнить о политической близорукости немалого числа правителей и их приближенных.

— Мы скоро настигнем этих глупых американцев, Фишер-эффенди, — с заметным довольством в голосе и несколько свысока обратился к Джону капитан Фарук-бей. — Два их корабля уже отстают, один из них и вовсе большой броненосец. А тот, над которым вымпел адмирала, вырвался вперёд. Он хочет уйти?

— Вряд ли, — покачал головой Фишер, уже составив примерное впечатление о том. что тут уже происходит и, возможно, будет происходить. — Один ваш фрегат вот-вот утонет, если не успеет выброситься на берег. Линкор и броненосец повреждены, теряют ход. И мне кажется, что очередной попавший во «Хюдавендигар» снаряд вызвал цепь детонаций. Ваши моряки слишком небрежно обращаются со взрывчаткой, держа иногда много зарядов рядом с орудиями. Это неправильно.

«Капитан 'Люфти Джелиль» недовольно поморщился, перед этим схватившись за бинокль и выцеливая взглядом упомянутый фрегат. На нём как раз пошли очередные детонации. Сильные такие, после которых и пожар разгореться должен был… если только не окажется залитым потоками воды из проломленного днища и борта близ, а то и под ватерлинией. Тогда вообще будет не до пожаров, поскольку прохладная морская водичка оставляет в стороне все остальное. А до берега не так уж и близко, надежда для спасающихся только на оставшиеся не поврежденными шлюпки да на то, что уцелевших, но не успевших и не сумевших оказаться в лодках подберут к какого-то из других кораблей.

— Мы их скоро нагоним. Линкоры и старые фрегаты будут стрелять, новые корабли — корветы, фрегаты и броненосцы — пойдут на таран. Эти американские шакалы получат свою «лиссу»!

— Они выбивают вас из ордера одного за другим, Фарук-бей, — позволил себе немного эмоций Джон Арбэтнот. — Их артиллеристы стреляют метко, их орудия бьют дальше, на эскадре Сэммса новые системы управления огнем. Будьте осторожнее, ведь все мы хотим оказаться после сражения на устойчивой и крепкой палубе броненосца, а не в ином месте.

— Аллах нам поможет, Фишер-эффенди, — возмущенно фыркнул капитан броненосца. После чего демонстративно отвернулся, показывая отсутствие приязни к британскому наблюдателю.

Был ли этот самый наблюдатель оскорблен или даже раздосадован? Нисколько. Посланник короны получал именно то, на что и рассчитывал, наблюдая «с лучшего места» то самое сражение броненосных эскадр, уже второе по счёту полноценное сражение, со множеством современных кораблей. И наблюдаемое тут, близ Котора, разительно отличалось от австрийско-итальянского противостояния при Лиссе.

Ведь что было там, при Лиссе? Австрийский адмирал — и адмирал талантливый, Фишер это признавал — использовал новое для того времени, считавшееся рискованным и недостаточно проверенным клиновидное построение и его прикрытие идущими позади канлодками и просто слабыми, лишенными хоть какой-то брони кораблями. Даже не один клин, а три

Решение австрийца итальянский флотоводец, Карло Пеллион ди Пирсано, мог бы правильно парировать. Если решил использовать кильватерное построение, так примени стрельбу в движении, опираясь на превосходство в числе орудий, ведь качество пушек у обеих сторон было почти одинаковым. И скорость итальянского флота позволяла держаться наравне с австрийским, а то и немного, но превосходить.

Это могло быть, но этого не случилось. Адмирал ди Персано не посчитал необходимым стрелять на скорости, полагаясь на стрельбу на малом ходу. да, это давало его артиллеристам преимущество в прицеливании, но одно дело стрелять по такой же кильватерной колонне или колоннам и совсем другое — пытаться разрушить надвигающиеся на него три броненосных «клина», в которых бронированные’лбы' броненосцев неплохо принимали выстрелы итальянских морских орудий.

А где в основе боя лежит одна большая стратегическая ошибка, там начинают проявляться, а затем и накапливаться ошибки малые. Возникают, множатся, цепляются одна за другую, после чего следует «переход количества в качество». Ошибка в том, какой именно из «клиньев» будет основным. Недооценка мощности паровых машин на австрийских броненосцах, которые прибавили ход не сразу, а уже будучи довольно близко от итальянского флота. Умелое парирования командующего отрядом австрийских канонерок попытки итальянского отряда, включающего в себя и пару наиболее быстроходных броненосцев, обойти и ударить по слабозащищенной части флота австрийского адмирала. И все прочее, и все этому подобное.

Затем два из бронированных клиньев ударили по уязвимым местам кильватерного построения. Относительно уязвимым, ведь автрийский флотоводец ставил первоочередной задаче таранить не какие-то корабли, а непременно броненосные, будучи готовым даже пожертвовать своими не основными, не бронированными кораблями, лишь бы лишить итальянцев ядра их флота. Руководствовался той самой битвой на Портсмутском рейде, где Конфедерация и США с обеих сторон наглядно показали несомненное и непоколебимое превосходство защищенных металлической броней кораблей над всеми остальными.

Итог Лиссы был известен всем. Апологеты старой тактики ведения бояпроиграли тем, кто был готов перенимать новое, рисковать и использовать новые приемы, новое оружие, не отбрасывая в сторону ничего из способного дать преимущество. Лисса оказалась уроком для тех, кто раздумывал, стоит ли повторять за заокеанскими флотами или же еще немного подождать… непонятно только, чего именно.

И вот теперь Котор. Тут в сражение вступили не флоты, которые могли и должны были перенимать чужой опыт, а тот самый флот новаторов от морских сражений и флот, который во все времена — или не во все, но вот уже далеко не первый век — не создавал ничего своего, лишь брал у других, при этом делая это… Плохо делая, перенимая не лучшее, а скорее худшее. Ведь османские адмиралы, получая пускай не новейшие, но достаточно современные корабли, использовали те со всеми присущими их империи особенностями, в числе которых творческого усовершенствования, инициативы, гибкого копирования как не было, так и не появлялось. Зато напыщенности, уверенности в собственном превосходстве и неготовности видеть потенциальные угрозы хватало. Как сейчас.

Оба они, адмирал Али-паша и капитан Фарук-бей, один раз что-то для себя решив — и сделав это не из оценки действительной обстановки, а только из собственных и сильно искаженных о ней представлений — упорно следовали начальному плану сражения. Тому, который целиком был построен на предполагаемых слабостях противника. Того противника, который успел за прошедшие годы прославиться не только военной силой и искусством армейских и флотских командиров, но и умением интриговать, обманывать, выставлять несуществующее за реальность, а реальность скрывать за дымовой завесой.

Вот и сейчас эскадра адмирала Рафаэля Сэммса, прославившегося еще при битве на Портсмутском рейде, успела разделаться с двумя османскими фрегатами и чувствительно повредить два других корабля, старый перестроенный линкор и современный броненосец. При этом среди кораблей Сэммса и повреждений то заметно не было! Османские снаряды если куда и попадали, то лишь поблизости от американских кораблей, бессильно вспенивая воду. И все это не вызывало у адмирала Али-паши никаких подозрений, никакого желания подумать и перестроить выбранную для этого сражения тактику.

А тактику перестраивать следовало немедленно. Если раньше Фишер сомневался насчет проблем с паровыми машинами у эскадры Сэммса, то сейчас он почти убедился — все у них с машинами хорошо. Просто ловушка — заранее подготавливаемая и скоро готовая захлопнуться. Потому и к отстающим двум американским кораблям добавился еще один броненосец. Потому к вырвавшемуся вперед их флагману добавились и стали смещаться несколько в сторону еще два корабля нового типа, который в Америке назвали крейсером. Не бегство, не отставание — подготовка к тому. чтобы отступающие в кажущемся беспорядке суда их эскадры перестроились в сроком времени в нечто иное. предназначенное сперва для отражения атаки, а потом и для иных действий. И на это ему очень хотелось посмотреть.

Хотелось, но было еще и понимание всё возрастающей угрозы. Нахождение на флагманском корабле имеет как весомые преимущества, так и один серьезный недостаток.Опытные адмиралы знают, как хорошо вывести из боя флагман противника. И пускай командующий адмирал может задолго до этого покинуть оказавшийся поврежденным и особенно тонущий корабль, перейти на другой, чтобы не лишаться возможности управлять битвой. Но потопление и даже серьезное, видимое повреждение флагмана — это удар по боевому духу остальных капитанов и адмиралов. А если вспомнить особенности османов с их склонностью поддаваться унынию, а часто и самой настоящей панике даже когда до поражения далеко, просто не все пошло по их желанию, что противник не дрогнул и не побежал от первого же удара… Так было на суше, так дела обстояли и на морских просторах.

— Было шестнадцать больших кораблей, пригодных для боя в линии. Теперь осталось двенадцать, — прошептал, обращаясь к самому себе, Джон Арбэтнот. — «Фетие» без мачты сбавил ход, «Ассави Тефвик» продолжает гореть, а тушить пожары османы так и не научились на новых кораблях. Плохо научились. Есть еще корветы, из них шесть многоорудийных, пригодных для стрельбы и даже тарана. К ним полтора десятка малых, еще канонерские лодки. Много и мало. Они не понимают. Не хотят понимать.

— Вы говорите со мной, Фишер-эффенди?

Приближающегося адмирала Али Пашу Джон Арбэтнот видел, но вот рассчитывать на то,

— Оцениваю ситуацию, в которой находится ваш флот, адмирал. Слова — это просто помощь собственному разуму. Сейчас нужна любая помощь.

— Зря беспокоитесь, — адмирал словно бы повторял слова командира броненосца. Разные люди, у каждого вроде собственные голова, звание… разное все, но содержание сказанного если отличалось, то несущественно. — Благословение всемилостевейшего и всемилосердного, чью волю донес до нас пророк Магомет, да святится имя его, не оставит помощью и теперь. Полтора десятка лет назад мы потеряли много кораблей, но русский император проиграл. Мы получили обратно власть над валахами и другими, избавились от плохих договоров с русскими. Вы, англичане, тоже получили свое. И французы. Сейчас будет то же самое. И легче. Сейчас нет русских, есть только эти обезумевшие от своего вина, американского золота и пьяной храбрости разбойники с Черной Горы. И те, кто посчитал их такими сильными, чтобы они могли поднять голов против Повелителя Солнца и Луны, да пребудет он в здравии долгие десятки лет!

Про «здравие» султана Абдул-Азиза Джон знал немало. Главное же знание заключалось в том, что относительно султана если и стоило говорить о здоровье, то только о телесном, потому как здоровье души… Назвать султана безумцем пока еще было нельзя, но и полностью здоровым никак не получалось. И то Оттоманской Порте повезло, что этот султан не испытывал большого желания править, охотно перебросив все действительно важные государственные дела на министров и особенно великого визиря. Кечеджизаде Мехмед Эмин Фуад-паша и был настоящим правителем Османской империи. Он, опираясь на часть османской аристократии, держал уже не первый год бразды правления. И желание показать Черногории, а значит и стоящей за спиной черногорского князя Николы Американской империи подобающее — по мнению самого визиря и его сторонников — место лишь на малую часть было стремлением самого султана.

Султан, великий визирь, министры, османские адмиралы и генералы — они не понимали того, что было ясно Фишеру. Умение оценивать собственные силы и правильное сопоставление их с возможностями противника и его союзников — вот то, без чего ввязываться в войну глупо. Любая война требует предварительного плана, а если планировать, преувеличивая свои силы и преуменьшая вражеские… Тогда случается то, что раз за разом и случалось с Османской империей, Персией, Китаем и другими азиатско-африканскими странами. А были их противниками в очередных войнах Британия либо Франция, Россия или Америка — особого значения не имелось. Результат все равно поражение с разной степенью потерь, а иногда и полных развал, распад, гибель тех, кто эту войну либо начал, либо неправильно вел ответные действия. То, чего Джон Арбэтнот Фишер сам себе поклялся избегать до последней возможности. Не сейчас, конечно, потом. Когда? По достижении достаточного веса в Британии. Раньше его просто не допустят ни до чего действительно важного и одновременно влияющего на по-настоящему государственные решения.

Разговаривая с адмиралом, Фишер пытался донести до Али-паши, что корабли идут в ловушку пока неизвестного вида, что Рафаэль Сэммс обладает не только большим опытом сражений, но и способен прямо во время боя видоизменять предварительные планы, что всё вокруг не нужно воспринимать как обязательно ведущее к победе. Всё зря!

Уже с огромным трудом подавив недостойный для капитана британского флота и джентльмена из хорошей семьи приступ ярости, Джон Арбэтнот в неожиданной для самого себя вспышке озарения, в очередной раз взглянув на открывающуюся сквозь смотровые щели рубки панорамы боя, понял главное — возможный и высоковероятный замысел адмирала Сэммса. Тот, который был прост, одновременно изящен, а еще рассчитан со знанием самой природы османских флотоводцев и простых офицеров.

Два из десяти кораблей эскадры Сэммса — те самые, как бы отстающие, с особенно сильно проявившимися «проблемами» в машинах — продолжали отставать, усиленно дымя из труб, словно из последних сил пытаясь что-то сделать, любыми способами поднять упавшую скорость. И столь же отчаянно дымящие корабли другие, показывающие, что спасаются бегством, что вся их успешная артиллерийская стрельба, уменьшившая число догоняющих их османских кораблей на целых четыре линейных, она не стоит почти ничего. Верить в такое могли… Да, могли, именно те османы, для которых и предназначалось разыгрываемое на морской глади представление.

Жертва? Отдать на растерзание малую часть, которая еще и не сдастся без боя, а основной частью эскадры обойти и атаковать отвлекшихся на уничтожение «отставших» броненосца и крейсера? Фишер мог представить такой план, но только отдельно от адмирала Сэммса. От адмирала новоамериканской имперской школы, что очень не любили и не принимали без крайней необходимости любые жертвы среди своих, ставившие в основу морских и сухопутных сражений минимальные потери за счет предельного преимущества оружия и выучки войск от генералов с адмиралами до простых солдат и моряков. Нет, жертва тут не просматривалась!

Тогда что? Разум капитана флота Ее Величества королевы Виктории продолжал работать, отбрасывая в сторону все невозможное. маловероятное, сомнительное. Оставляя только подходящее для этой ситуации, где имелось место. время, действующие лица. И вот оно, всплывающее «на поверхность» решение.

Два «отстающих корабля» — отвлечение внимания. Не на длительный срок, лишь на такой, чтобы следующих тремя кильватерными колоннами османский флот оказался поставлен в такое положение, когда оставшиеся корабли адмирала Сэммса, сменившие порядок построения на… какой-то, перейдут от притворного наступления к атаке. Но объяснить это османскому адмиралу. Капитану корабля, офицерам даже… Фишер не считал себя хитроумным Одиссеем и древнеримским оратором тоже не был. Да и ораторы, они тоже разные бывают. Одно дело объяснять что-то римским гражданам, пускай плебсу, а другое… этим. Но попробовать было надо! Тонуть с броненосцем и даже спасаться с тонущего и горящего корабля на шлюпках капитан британского флота желания не испытывал.

Глава 8

Май 1867 г., Ардиатическое море близ Котора, флагманский броненосец «Алмаз».

Вот оно, ожидаемое! Приторможенные в качестве приманки крейсер «Пиранья» и броненосец «Порт-о-Пренс» сделали то, что от них требовалось — отвлекли внимание, дали тот выигрыш времени, который требовался остальным кораблям для перестройки и атаки в построении, которое, будучи разработанным в теории. получило название «Черта над буквой „Т“». Теперь пришло время испробовать, как теория будет действовать в настоящем сражении.

«Черта над буквой „Т“» — в одном названии этого тактического приёма притаилась разгадка. Выстроиться в кильватер и оказаться в этом строю перпендикулярно кильватерной

Только вот «Пиранья» с «Порт-о-Пренсом»! Адмирал очень не хотел использовать их как вкусную приманку в захлопывающейся мышеловке, но вынужден был пойти на этот риск. Риск для команд броненосца и крейсера, а вовсе не обязательное их потопление. Ведь этим двум кораблям вовсе не ставилась задача держаться до последнего и погибать под артиллерийским огнем и возможными таранными атаками османов. Их капитанам ставилась иная задача. Подпустить вражеский корабль на близкую дистанцию и как только это случится — не изображая потерю хода, а маневрируя — выпустить по такому смельчаку взрывающийся «подарок» нового типа, который давно требовалось испытать не на кораблях-мишенях, а в настоящем эскадренном бою. Да, речь шла о самодвижущихся минах, они же торпеды. Специально для стрельбы ими на кораблях эскадры было установлено по три подводных аппарата на крейсере и пять на броненосце: носовой и по одному либо два на борт, соответственно.

Дистанция уверенного поражения цели? Три, максимум пять кабельтовых и не больше. Мало? Много? Сколько есть, столько и есть, потому Рафаэль Сэммс не собирался жалеть о несбыточных возможностях, используя то, что имелось в его распоряжении. У него имелось. А у противника точно нет. Он верил тем имперским службам, которые отвечали за разведку в других странах. Британия и Австрия только пытались подступиться к разработке собственных торпед, но имеющиеся у них на это время разработки не были готовы. Совсем не были, даже экспериментальные образцы. Франция? Эти, похоже, до сих пор не поняли всю перспективность этого нового оружия. Остальные европейские страны и вовсе не занимали ведущих позиций в кораблестроении и предназначенного для военных судов вооружения. Ну а Российская империя — тут дело особенное и не о ней сейчас стоило думать.

Адмирал наблюдал. За двумя кораблями, которые как раз сейчас палили из башенных и казематных орудий с предельно возможной скорострельностью, как он мог судить. Вот-вот должны были начать пускать торпеды. За османскими кораблями, большими и малыми группами набросившимися на подсунутую им «добычу», как псы на собачьей «свадьбе», не особенно думая, не видя ничего вокруг, кроме объекта сиюминутного интереса. Перетерпеть недолгий, как они полагали, обстрел, зато, наконец, изменить счет, бывший пока совсем не в их пользу, бывший с их стороны самый нулевой результат! Наконец, смотрел на собственные корабли, уже вставшие на курсы, что должны были в самом скором времени свести их в единое построение, ту самую «черту над буквой „Т“»!

— Скоро, Рафаэль, — процедил сквозь зубы Стрейндж, тоже нервничающий в предчувствии того, как принципиально новое оружие боевых кораблей должно впервые показать себя во всем своем разрушительном величии. — Они не ожидают такого, они просто не могут знать, что след у поверхности воды несет смерть.

— Смерть тут везде, — грустно констатировал Сэммс, печалясь отнюдь не об османах, а исключительно о тех, кто находился на борту «Пираньи» с «Порт-о-Пренсом». Было очевидно, что даже если все получится, если ни один из кораблей-ловушек не пойдет на дно, не выбросится на берег в полузатопленном виде, да даже не окажется по-настоящему серьезно поврежденным — больших потерь в экипажах избежать не получится. Или все-таки получится?

Вспышка мажорного настроения настигла адмирала как раз в тот момент, когда он увидел, как выпушенная из бортового аппарата «Порт-о-Пренса» торпеда — одна, хотят пустили наверняка две. руководствуясь полученными еще до сражения приказами — ударила в идущий на таран броненосца османский фрегат. Ударила и взорвалась, подняв уже знакомый Сэммсу фонтан из воды, огня, дыма от пироксилиновой начинки стальной смертоносной сигары.

Хороший взрыв. Сильный. И уже по тому, как вздрогнул получивший горячий и разрывающийся подарок «Сделано в Америке!» фрегат — «Эрготрул», если адмирал не ошибся, определяя конкретный корабль на немаленьком расстоянии, пусть и смотря в бинокль — очевидным был успех сделанной им ставки на такое вот развитие боя.

А еще становилось понятно по поведению получившего торпеду корабля — повреждения там серьезные, после таких думать стоит лишь о выживании, а никак не о чем-то ином. И точно не о попытках тарана. Какой там вообще таран? Хлынувшая внутрь немаленькой пробоины корабля с тараном вода, сохранившаяся маневренность ускользающего от таранного удара броненосца — итогом стал промах и…

Второй взрыв! Теперь торпеду поймал второй османский корабль, один из больших корветов с примерно полутора десятками орудий, «Шах Заде». Цель, конечно, была не самая предпочтительная, но командующий «Пираньей» капитан Тэтч похоже, решил потратить торпеду на опасную для него цель. И Рафаэль Сэммс его понимал — крейсер сохранял ход, мог поддерживать высокую скорость, но вот разгорающиеся пожары на палубе и ослабевший огонь из казематов левого борта напоминали команде корабля, что ничто не безгранично, прочность защищающей их брони особенно.

Вместе с тем… «Пиранья», повинуясь управляющим ею людям, доворачивала, явно желая ввести в дело и носовой аппарат. Целей же вокруг хватало!

— Скоро, джентльмены, мы уже скоро, — не шептал, а скорее тихо рычал адмирал Сэммс. — Продержитесь еще немного. И тогда живые османы будут догонять на пути ко дну тех, кто отправился туда за многие венка. А мы им в этом поможем! С удовольствием!

* * *

Борт броненосца «Люфти Джелиль», флагмана османской эскадры адмирала Дамад Мехмед Али-паши

— Вот и старшие карты в их заранее подготовленной колоде, — негромко, но веско произнес Джон Арбэтнот Фишер, не обращаясь к кому-либо конкретно, только услышали его если не все в боевой рубке броненосца, то те, кто хорошо знал английский язык. — Американская империя снова показывает то, чего раньше не применялось в войнах, адмирал. Отступайте, если это ещё получится сделать.

Али-паша, к которому сейчас обращался Фишер, выглядел… Плохо он выглядел, ведь на его лице страх сочетался с ненавистью, а желание бежать сдерживалось тем, что сам он и броненосец, на котором сейчас находился, пока были в безопасности. Пока, но не вообще, это капитан флота Её Величества хорошо понимал. Понимал,

Правильно надеялся. Страх пересилил. Дамад Мехмед Али-паша не хотел пойти на корм рыбам, акулам и разным другим обитателям здешних вод. Капитан «Люфти Джелиль» Фарук-бей полностью поддерживал адмирала в этом естественном желании. И зазвучали приказы, отдаваемые совсем не спокойными голосами. Орал адмирал, ему подгавкивал командир броненосца… Слыша их, суетились, покрикивали на нижних чинов находящиеся в рубке офицеры. Иначе говоря, вокруг разгоралось сочетание активных действий и чего-то сильно напоминающего панику. Али-паша хотел одновременно добить оказавшиеся столь опасными два «пойманных» им корабля и в то же самое время не ввязываться какое-то время в новые боестолкновения с оказавшимися слишком уж опасными американцами. Сочетание того, чего одновременно достичь сейчас вряд ли получится. Это все было… естественно для османов, потому Фишер воспринимал происходящее как досадную неизбежность. Воспринимал творящееся рядом с ним, но не забывал пристально наблюдать за сражением, которое совершенно неожиданно для одной из сторон перешло в следующую фазу. Очень опасную для османских кораблей.

Угроза! Те самые торпеды или же самодвижущиеся мины — в ходу у разрабатывающих это оружие инженеров были в равном употреблении оба этих названия — он, как пообщавшийся с их разработчиками, узнал сразу, стоило только произойти первому подводному взрыву. Снаряды, даже упавшие по удачной траектории, взрываются совсем по другому. Это точно была…. были торпеды. Постепенно оседающий в воду фрегат «Эрготрул», один из самых современных, даже «парадных» кораблей флота Оттоманской Порты. Стремительно клонящийся на бок корвет «Шах Заде», на котором даже шлюпки спускать не пытались, а просто прыгали за борт, лишь иногда в обнимку с чем-то помогающим держаться на воде. Разворачивающийся под полными парами американский крейсер, обстреливаемый сразу с нескольких направлений, но и огрызающийся в ответ артиллерией — казематная была более чем наполовину выбита, но обе двуорудийные башни продолжали работать. И кроме снарядов… пуск второй торпеды. Похоже, торпедные пусковые аппараты устанавливались по носу и по бортам, конечно же, в подводном положении, чтобы не произошло случайного повреждения от обстрела и следом детонации.

Торпеда! Расстояние было не самым малым, взгляд капитана британского флота не мог с достоверностью уловить траекторию пуска торпеды. По броненосцу «Ибрагимие», который, наряду с «Люфти Джелиль» и «Ассафи Тефвик» был в числе самых мощных и современных бронированных кораблей в османском флоте. Зато был разум и вот он мог выстроить незримую траекторию, начавшуюся где-то на носу крейсера — по силуэту то ли «Пираньи», то ли «Мурены» — и заканчивающуюся ближе к корме на правом борту.

Взрыв, сопутсвтующий ему фонтан взмывшей к небесам воды, и… оценка повреждений на первый взгляд. Повезло. Пробоина, конечно, была, но броненосец вроде не кренился набок, не оседал и вообще был в относительном, но порядке. Пока в порядке, ведь все зависело от того, сможет ли команда броненосца бороться с поступающей внутрь корпуса водой.

Два из трех современных османских броненосцев — фрегаты и корветы, равно как и устаревшие добронированные корабли, Фишер сейчас не считал — повреждены. Два из четырех больших бронированных фрегатов тоже вышли из боя, причем «Хюдамвендигар» медленно, на ровном киле, но погружался, а команда была занята исключительно собственным спасением, спуская шлюпки. Еще и перестроенный «Хехвани Бахри», пострадавший от артиллерийского огня американской эскадры самым первым, уже не присутствовал в полной мере. Если его и можно было найти, то только погрузившись вниз просто так или в водолазном колоколе.

Плохо! То, о чем он говорил адмиралу Али-паше еще недавно даже по меркам морского боя, сейчас становилось происходящим в действительности. Их поймали в ловушку, подсунув два корабля как… Жертвой их назвать уже никак не получалось! Жертвы не топят один и не повреждают два других корабля, при этом оставаясь на ходу, с немалой частью действующей артиллерии и готовыми продолжать сопротивление. И сопротивление не просто с целью погибнуть, забрав с собой побольше врагов. Тут было иначе. Крейсер с броненосцем, стреляя из всех оставшихся орудий в предельно допустимом для них сейчас темпе, пытались не то что выйти из боя — это не представлялось возможным — но оказаться поближе к остальным кораблям собственной эскадры.

Адмирал Рафаэль Сэммс! Фишер прочитал все, что только смог найти о жизненном пути этого человека, которому быть бы лихим капером или пиратом, родись он на век или полтора раньше. Но и сейчас, во второй половине XIX-го века, что проходит под знаменами технического прогресса, он сумел найти свое место. И как бы не самое лучшее, самое подходящее из возможных. Джон Арбэтнот, будучи не просто морским офицером, но искренне любящим выбранный для себя жизненный путь, отлично понимал старшего «собрата по любви к морю и оружию». Понимал то, что адмирал собирается сейчас делать.

Сэммс, явно приводя в жизнь заранее разработанный план, сводил свои корабли в классическое кильватерное построение. Только особенность заключалась в том, что оно, с его броненосцем во главе строя, должно было двинуться параллельно тому участку морской глади, на котором, уже успев разрушить собственный строй, находились османские корабли. Идеальная, совершенная позиция для концентрации артиллерийского огня из казематных орудий одного борта эскадренных кораблей, а к ним в придачу еще и всех башен. Именно там, в башнях американских броненосцев и крейсеров, находились орудия главного калибра.

Что делать? Этот вопрос сейчас встал пред Джоном Фишером так, что отставить его в сторону хотя бы на несколько минут не получалось. Промедли хоть немного — османские суда — в том числе и «Люфти Джелиль», на котором находился он сам — начнут ломать залпы американских кораблей. А у их артиллеристов меткость всегда была отличной!

Какие вообще были возможности у османского адмирала, если он срочно постановит подобающее командующему флотом состояние духа и начнет отдавать правильные, нужные в этой обстановке распоряжения? Только один шанс сделать что-то верное, ведущее не к победе — о ней речи идти не могло — а просто к сокращению потерь, которые османский флот мог понести в самом скором времени.

— Адмирал! — впервые за все время своего нахождения тут и знакомства с Али-пашой Фишер использовал голос, больше всего близкий к командному. Больше того, с обертонами, намекающими на то, что он может не имеет формального права приказывать, но требует, чтобы к его словам прислушались. — Мы все в опасности. Нужно спасать положение!

— Я отдам приказ, капитаны раздавят эти две железные скорлупы! Они не выстоят против нас. Корветами — атака. Мой корабль и бывшие парусные линкоры поддержат артиллерией!

Опять предсказуемо. Фишер привычно подавил желание саркастически

— Вас изломают главным калибром на дальней дистанции. Совсем скоро, Али-паша!Еще несколько минут и они начнут залпировать, — пытался достучаться если не до разума осанна, то до его чувства самосохранения британец. — Всеми башенными орудиями и бортовыми казематными. Идя в кильватере за своим флагманом, по вам, нарушившим строй, отвлекшимся на две брошенные приманки. И у вас уже два корабля утонули, еще несколько повреждено. Несколько залпов с семи кораблей, из которых три — большие башенные броненосцы, а остальные лишь немногим уступающие им крейсера.

— Аллах поможет правоверным!

— Пусть помогает, адмирал, я буду этому рад. Но сделайте так, чтобы ему было легче помогать вам. Бросьте пытаться потопить те два корабля, они не важны. Прикройтесь уже поврежденными кораблями, командуйте разворот и затем разрыв дистанции. Уходите в открытое море и по направлению к какому-то из своих портов. Вы потеряете одну часть, но сохраните другую. Не нужно стремиться к маловероятной победе сразу, когда требуется сначала отступить, собраться с силами и только потом…

Капитан Её величества королевы Виктории хоть и продолжал говорить, но уже понял — не подействовало. Или подействовало, но не совсем так, как было надо. Османский адмирал впал в состояние, сложившееся из смеси страха и религиозного исступления, которое у магометан выражалось не только в поведении, но и в принимаемых ими решениях. Да, он понял — полностью или частично — что его драгоценнейшая жизнь находится в серьёзной опасности. Для Фишера это было очень хорошо, поскольку снижало риски оказаться сперва на тонущем или горящем корабле, а потом за бортом. В шлюпке или просто цепляясь за кусок дерева и в попытках добраться до… до чего-то или кого-то спасительного. А вот для османской эскадры в целом адмирал Али-паша готов был стать вовсе не спасением, но наиболее опасной угрозой.

Меняло ли это что-то для самого Фишера, его интересов? Вовсе нет. Ему только и нужно было, что досмотреть сражение до его конечной стадии или близко к тому. после чего остаться живым и здоровым. Поэтому, раз уж его не захотели слушать, оставалось продолжать наблюдать и делать нужные выводы.

Долго ждать не пришлось. Дамад Мехмед Али-паша при поддержке своих офицеров, решил бросить вперёд, на добивание уже поврежденных «Пираньи» — а крейсер, оставленный Сэммсом в качестве ловушки, был именно с этим названием — и «Порт-о-Пренса» и корветы, в таранную атаку, и старые, переделанные корабли, бывшие парусники. Последние, конечно, не на таран, а как артиллерийскую поддержку. Только вот…

Османы! Они чувствовали, когда ситуация менялась, когда угроза становилась слишком высока. И ладно на суше — там офицеры могли гнать вперёд простых солдат, сами оставаясь в какой-никакой, но безопасности. Нет, в куда меньшей опасности. Но тут было море, тут капитаны и адмиралы сами идут в атаку, пусть и под прикрытием броневой стали. А рисковать, нападая на, как уже выяснилось, вовсе не слабого, но действительно сильного противника — этого мало кто хотел.

Конечно же, суд за неисполнение приказа старшего по званию. Об этом все помнили, а потому Фишер и не ожидал явного уклонения, хотя не исключал и такого варианта. Вот исполнять приказ формально, а на деле прикладывать как можно меньше усилий, сосредоточившись не на причинении урона противнику, а исключительно на собственной безопасности — это иное. Именно иное и происходило, сразу становилось заметно. Отправленные в атаку корветы маневрировали, пытались тем самым сбить наводку вражеским артиллеристам, но сворачивали, не выдержав огня, заметно раньше. И поднимали сигнальные флаги, сообщавшие о том. что повреждения, полученные вот сейчас и раньше, они не дают возможности для… Да для чего угодно. Грамотный офицер, Фишер сразу отличал весомые причины от тех, которые использовали как предлог или же полученные повреждения в сообщениях явно преувеличивались.

Взрыв. Кормовая башня «Пираньи» отправилась к небесам, но долго в воздухе не продержалась, рухнув в морскую воду. Крейсер загорелся, задымил, но продолжал тянуть в сторону основной части эскадры Сэммса. Равно как и «Порт-о-Пренс», но у того и башни были на месте. и скорость не уменьшилась. А выбитые большей частью казематные орудия… Фишер знал, как работают американские ремонтные доки, куда загоняют получившие повреждения или пришедшие на модернизацию корабли. Есть запасные орудия и бронеплиты, дымовые трубы и котлы. Наконец, даже башни могут поменять, выдернув остатки от старой или всю её целиком, после чего поставить новую, просто с таким же основанием, чтобы не пришлось вносить в конструкцию боевой машины слишком большие и неудобные изменения.

Что, в Которе ничего такого нет? Во-первых, пока нет, ведь привычки Американской империи всеми руками и зубами держаться за то место, куда они уже успели прийти — известны всей Европе. Во-вторых, достаточно всего лишь провести необходимый ремонт. После чего отправить лишившийся башни корабль через Атлатнику. Башня для такого перехода не нужна, она исключительно для боя. И к тому же…

Залп! Все восемь оставшихся кораблей эскадры Сэммса не то сочли дистанцию подходящей — после того, как нащупали дистанцию пристрелочными отдельными выстрелами — не то посчитали необходимым прежде всего помочь попавшему в сложное положение «Порт-о-Пренсу». Первое или второе, но где первый залп, там и остальные последуют.

Минута с небольшим и второй залп. И если первый обошёлся почти без накрытий, то вот второй, в нем было чуть ли не десяток попаданий. Причём три главным калибром броненосцев. И это было не только внушительно с виду, но и с далеко идущими последствиями. Упавшие по навесной траектории на палубу броненосного корвета «Ассари Шевкет» два снаряда проткнули настил, ушли вглубь и… То ли попали в пороховой погреб, то ли разорвались рядом или прямо в паровой машине, но корвет уже через десяток секунд словно бы вспух изнутри, из множества отверстий, предусмотренных конструкцией и нет, вырвались языки пламени. Всё! Теперь на волнах покачивалась лишь скорлупа, содержимое которой было полностью, абсолютно мёртвым.

Фрегату «Гамидие» повезло больше. Именно фрегату, а не его командиру и наверняка немалой части офицеров. Им всем сейчас было… Их вообще не было, ведь снаряд главного калибра попал точно в рубку и броневые листы не выдержали, пропустили снаряд внутрь, где он и взорвался. Теперь то, что раньше было боевой рубкой, больше всего напоминало забытую на костре сковороду, содержимое которой жестоко дымило, чадило и вообще превратилось в угли. Само собой, фрегат потерял управление и теперь неизвестно, смогут ли оставшиеся офицеры восстановить управление и сделать это так, чтобы корабль не выкатился куда не нужно, слишком близко к кораблям адмирала Сэммса.

Другие корабли Али-паши тоже получали свою долю взрывающихся подарков. Просто они не были настолько опасными. Да, пробоины в бортах. Да, выбиваемые батарейные палубы, казематы, повреждаемые мачты и палубный настил с различными надстройками. Но такого, чтобы повреждения оказывались по-настоящему серьёзными — больше такого не было. Но миновало лишь два залпа, а там ведь и третий, и четвёртый, пятый… А вот шестой дать в этой удобной для Сэммса позиции уже и не получится, И пятый будет ли — ещё не имелось уверенности. То есть будет, но уже и позже, и не в такой удобной позиции.

Сражение было проиграно османами. Громко, показательно. Никто не осмелился бы сказать иное. У эскадры Сэммса на этом этапе только лишившийся башни крейсер и повыбитая казематная артиллерия у него и у броненосца, одного из четырёх. Вот у Дамад Мехмед Али-паши — уже три утонувших, несколько серьёзно повреждённых и это не конец. Зато число неповреждённых кораблей вот-вот сравняется с такими у Сэммса. И решение выстроить битву с расчётом на таранные удары, где оно теперь? Подходить на малую дистанцию и пытаться таранить корабли, на которых установили новый тип оружия, торпедные аппараты? Пока не будет выработана новая тактика, не проведены учения, не разобраны возможные варианты эффективного уклонения от торпед — подобное просто глупо. Исключительно артиллерийские дуэли на средних и больших дистанциях. Только так!

Деловой расстрел с наиболее удобных для американцев позиций — вот что сейчас продолжалось в сражении у Котора. Корабли эскадры Сэммса били не по слабым звеньям цепи, при возможности выбирать оставляя на потом старые, переделанные из парусников османские корабли. Первыми в прицел попадали современные броненосцы, фрегаты, корветы.

Последний из остававшихся без серьёзных повреждений современный османский фрегат «Косова» нещадно задымил. Помимо прочих попавших снарядов, ему «сбрили» одну дымовую трубу, а рядом со второй ещё в прошлом залпе рванул снаряд, изрядно ту перекосив. И даже флагман, «Люфти Джелиль», не остался теперь нетронутым. Разрыв снаряда в каземате правого борта. Два орудия выведено из строя окончательно, ещё одно можно было надеяться починить. Пробоина в корме и лишь чудом не задеты винты. Осколками от разорвавшегося фугаса осыпало боевую рубку. И звук рикошетящих осколков. Он сильно подействовал на находящихся внутри. Отрезвляюще!

Али-паша визгливо заорал на капитана Фарук-бея. На османском своём наречии, но Джон Фишер, если куда отправлялся, то старался как следует подготовиться. Оттого и долгие часы по вечерам и не только, заполненные изучением турецкого языка. Хорошо его изучить он не успел, но и того, чего достиг, позволило понять смысл. Адмирал требовал от капитана «Люфти Джелиль», чтобы тот выжимал из машин самый полный, желая оказаться как можно дальше от прилетающих снарядов. Осколки ведь уже были, а если они в рубку постучались, то дальше… дальше и снаряд может прилететь. Тот самый, который может два раза упасть и в одну воронку, и в одну рубку. Капитан Фишер видел и не такое в Китае.

Перерыв в обстреле позволил изрядно побитым османским кораблям начать разворачиваться, при этом всеми силами стараясь увеличить дистанцию между собой и американской эскадрой. И тут начало оформляться ещё одно, очень важное — разница в скорости османских кораблей. Ведь повреждённые корабли никак не могут двигаться с той же скоростью, которая у них была до начала сражения. Их капитаны и хотели бы, чтобы приказы «самый полный ход!» исполнялись, но не получалось. Совсем не получалось. А зная, какая предельная скорость у кораблей Али-паши и примерный максимум броненосцев и крейсеров Сэммса…

— Они начнут нас преследовать, адмирал, — вновь громко произнёс Фишер, обращаясь к Али-паше. — Вперёд пойдут крейсера, стараясь «стреножить» те корабли, которые удастся. И не станут останавливаться, охотясь за новыми целями. Добивать будут их броненосцы.

— Вы так думаете, Фишер-эффенди? — вкрадчиво поинтересовался Фарук-бей. — Эти американцы, они безумны, шайтаны овладели их разумом. Они им помогают!

— Тогда боритесь против шайтанов, — не выдержав, огрызнулся Джон Арбэтнот. — Остановите их продвижение той частью кораблей, которой уже не уйти. Пусть сперва немного посопротивляются, а потом спустят флаги, если хотят жить, или не спускают, если хотят «стать шахидами». Их выбор. Или от вашего флота останется ещё меньше, чем есть сейчас.

Как говорят русские и теперь начали говорить американцы: «Не в коня корм!». Британца вроде бы и слышали, но слова шли куда-то мимо, не останавливались и не воспринимались. Вежливые кивки, благодарность на словах, в то время как действия…

Паника распространялась. И по флагманскому броненосцу, и по другим кораблям османского флота. Казалось ещё немного и половина, а то и больше из числа капитанов или начнут спускать флаги или побегут в стремлении сохранить свои жизни к одному из ближайших портов, над которым развевается флаг Оттоманской Порты. Только до такого места нужно было ещё дойти. Могли и помешать. Требовалось предпринять те самые правильные в сложной ситуации действия, но Али-паша, но прочие!

Отступать малыми группами или самостоятельно — вот каков был отданный адмиралом приказ. Почему именно так? Возможно, другой приказ большинство его капитанов предпочло бы не услышать? Фишер не исключал и такое. Однако как бы то ни было, а принятое Али-пашой решение давало шанс одним и лишало его немалое число других. Что ж, Джон Арбэтнот Фишер, наблюдатель от Британии в этой, пожалуй, начавшейся войне, мог сказать с уверенностью: «Узнать удалось многое. Узнанное осталось только доставить по назначению, прямо в Адмиралтейство». А чтобы доставить туда, в Лондон, именно себя, обязательно живого, желательно здорового — тут оставалось только добраться до одного из османских портов, после

Дилемма! Фишер, впрочем, не собирался мучить себя решением этого вопроса сейчас, будучи на борту броненосца, который обстреливался, равно как прочие османские корабли. Потом, он поразмышляет об этом потом. А пока ещё есть на что посмотреть, что запомнить. Да, флот под вымпелом Али-паши разгромлен. Удалось узнать много полезного о новых тактических приёмах адмирала и капитанов Американской империи. Но то была завязка боя, заманивание в ловушку, использование нового вида оружия и необычное использование классического кильватерного строя. Осталось лично увидеть, как американская эскадра осуществляет преследование уже разбитого ей противника. И не просто отступающих в относительном порядке врагов, а принявших решение «ухода россыпью», по одному кораблю или же малыми группами.

Хочется узнать? Что ж, сейчас ему, капитану флота Её Величества, представится такая возможность. Фишер ощутил особое леденящее и одновременно бодрящее ощущение от «волны», зародившейся где-то возле сердца и прокатившейся до головы и до всех конечностей. Знакомое ощущение, какое он испытывал ещё там, в Китае, когда впервые оказался не просто под угрозой обстрела, а почувствовал пролетающую рядом смерть. Познав такое один раз, или больше никогда не захочешь такое испытать, или будешь тянуться к таким ощущениям слова и снова, приправляя риском обычную жизнь. Он был из последних!

Глава 9

Май 1867 г., теократическая республика Дезерет, Солт-Лейк-Сити

Сколько может быть домов у одного человека с его семьёй? Не вообще, тех, в которых они живут постоянно, а не появляются несколько раз в год на короткое время? Один, максимум два? А вот и нет, если этот человек — Бригам Янг, правитель Дезерета и глава Церкви Святых Последних Дней, в просторечии мормонов. Львиный дом, Пчелиный дом, Белый дом и Гардо-хаус — вот четыре основных резиденции, где постоянно проживал сам Бригам Янг и его многочисленная семья, состоящая в настоящее время из двадцати двух жён и немалого количества детей.

Да, то самое мормонское многоженство, которое было совершенно естественным явлением в Дезерете, да и соседствующая с теократической республикой Американская империя признавала не только Дезерет и его церковь, но и многоженство мормонов как таковое. Более того, подданные империи, заявившие о своей принадлежности к мормонизму, также на полностью официальных основаниях могли, хм, обзавестись отнюдь не единственной супругой. Не только они, правда, ведь были ещё и довольно сложные, запутанные верования индейцев, также принимаемые как официально допустимые и ничуть никем не ущемляемые. Однако мормоны как-то больше оказывались в центре внимания по причине того, что как бы христиане, пускай и оч-чень особенного их подвида.

Это и было важным, эту тему и собрался поднять специальный посланник из Ричмонда, генерал Грегори Сильвертон. Его ждали в одной из официальных резиденций главы Дезерета — в Пчелином доме. Почему такое название? Всего лишь из-за скульптуры в виде пчелиного улья, которая украшала его крышу. Поневоле напрашивалась мысль о том, что и Львиный дом должен был обладать соответствующим названию художественно выполненным украшением… Ан нет, другая резиденция Янга получила своё название по причине того, что одним из прозвищ лидера Дезерета было Лев Господа. Остальные два дома? Менее значительны, хотя и там старый мормонский лидер бывал с завидным постоянством.

Нет, ну а как иначе то? Двадцать две жены, дети — всем он старался уделять внимание, поскольку действительно был привязан к ним ко всем, что бы о нём ни говорили.

Как бы то ни было, а Пчелиный дом — к тому же соединённый с Львиным галереей комнат своеобразным образом — являлся чуть ли не официальной резиденцией Янга. Тем местом, где он предпочитал принимать визитёров как из числа своих мормонов, так и особо важных извне, в знак особенного расположения. Искреннего или искусственного? Генералу Грегори Сильвертону было глубоко плевать на такой нюанс. Янг и его «апостолы» слишком крепко были привязаны к интересам Ричмонда, а играть в самостоятельную политику… Не после того, как за несколько лет с момента признания Дезерета на мировой политической арене эмиссары Американской империи осторожно и не очень, но неизменно уверенно проникали во все сектора мормонской экономики, культуры, образования, опутывали теократию кредитами и договорами, личными связями и откровенным компроматом на власть имущих. Тайная полиция и экономисты, деловые люди и высокие чины в американском «Табеле о рангах». В общем, было довольно сложно во всём этом разобраться, но Сильвертон не зря оказался в Солт-Лейк-Сити, да ещё сразу с несколькими поручениями. И отнюдь не с коротким визитом, да.

С момента, когда генерал прибыл в мормонскую столицу, прошла уже не одна неделя, но вот к самому важному разговору он только начал подбираться. Сперва были разговоры с Янгом об углублении экономических связей, развитии дезеретской армии — отвечающие интересам империи, разумеется — о дальнейшем ограничении и постепенном отстранении от реальных рычагов власти оппозиционной фракции в Кворуме 12 Апостолов. Всё это было нужно, важно, взаимополезно и продвигалось успешно, однако не являлось главным. Тем, ради чего сюда, к Великому солёному озеру послали именно его. Зато сегодня… пришло время раскрыть все карты. Время пришло, что окончательно подтвердили полученные телеграфом из Ричмонда инструкции.

От американского посольства до Пчелиного дома невелик путь, потому Сильвертону не потребовался даже экипаж — пройтись по мормонской столице, да ещё’в пределах прямой видимости' — это было и просто, и не без приятности. Конечно, виды на сразу несколько ведущихся строек глаз не сказать что радовали, зато служили символом активного процесса развития и благоустройства. Не только для гостей Солт-Лейк-Сити, но и для местных жителей. То самое стремительно растущее население, открывающиеся новые магазины и конторы, хорошеющие дома.

Чего там, ведь сами резиденции Бригама Янга перестраивались одна за другой. Львиный и Пчелиный дома уже стали лишь немного походить на себя изначальных, Белый дом перестраивался прямо сейчас, ну а Гордо-хаус ожидал своей очереди.

Какие именно перестройки случились? Больше внешние, конечно, но и внутри выписанным за немалые деньги из империи строителям нашлось над чем поработать. Бригам Янг любил комфорт и готов был платить за него. Действительно, чего бы не платить, если он, де-факто, являлся очень, ну просто очень богатым человеком. Самым, пожалуй, состоятельным во всём Дезерете, да и среди богачей Американской империи, если бы таковое сравнение проводилось, занял бы место далеко не последнее. Оттого и желание причаститься наличием в своих домах таких новинок как телефон и

Охрана из Легиона Наву на входе в Пчелиный дом, вышколенная прислуга внутри. И знакомая дорога до кабинета, в котором главный среди мормонов принимал гостей, если требовалось встретиться именно в деловой обстановке. Для небольших приёмов была как гостиная, так и обеденный зал, в которых могли с должной мерой комфорта разместиться несколько десятков человек. Особенно после тех самых перестройки и расширения резиденции.

Вот и кабинет, куда Грегори Сильвертон пришёл не просто как гость, а как гость особенно почётный, пользующийся немыслимыми по меркам окружения Янга привилегиями. Многого стоил уже тот факт, что при входе в дом его не попросили оставить на хранение своё оружие. Хотя саблю он оставил. Вещь по большей части парадная, ведь пистолет последней модели в поясной кобуре да скрытно носимый маленький револьвер были и быстрее, и эффективнее в случае необходимости. Впрочем, это в Грегори говорила привычная осторожность, здесь и сейчас, в святая святых мормонского государства совершенно излишняя. Бригама Янга охраняли хорошо даже по меркам Американской империи.

Оно и неудивительно! Охрана ездила в Ричмонд на учёбу, чтобы лучше защищать полезную для империи персону, главу пусть и лимитрофного, вассального, но нужного государства. Того, которое, помимо всего прочего, служило раздражителем сейчас для стремительно катящихся к концу своего независимого существования США, а потом останется таким же для образовавшегося на их месте британского доминиона. А уж будет во главе этого доминиона премьер-министр или вице-король… хотя последнее сейчас кажется совсем невероятным — никакой роди не играет. Есть ли вообще разница, как будет называться марионетка или и вовсе верный слуга королевы? Так-то.

Бригам Янг встретил в очередной раз появившегося у него в доме Сильвертона как любимого родственника. Этакий добродушный дядюшка, опекающий проблемного местами, но несомненно любимого племянника. Актёр! В тех, разумеется, случаях, когда считал это необходимым.

Сильвертон не обманывался. Слишком хорошо за прошедшие с войны с США годы изучил старого благообразного пройдоху. В том числе личные встречи случались, когда Янг приезжал в Ричмонд. А делал это глава Церкви святых последних дней не один и даже не два раза. И все визиты проходили в соответствующей обстановке. Торжественные приёмы, подписание тех или иных договоров. Встречи с императором Владимиром Романовым, канцлером империи и другими важными персонами. Он смотрел на имперские элиты, те, в свою очередь, изучали его. Разные люди, разные взгляды на мир, но вместе с тем общие точки соприкосновения всё же находились. Их было заметно больше, чем с теми самыми янки в пока ещё США.

— Генерал Сильвертон, — нарушил недолгую тишину Янг. — Рад видеть вас в таком же здравии ума и тела. Господь видит, что я вам желаю сохранять их все те долгие десятки лет, что он несомненно отмерил вам в Книге Бытия.

— И вам сохранять здоровье и твёрдость духа, мистер Янг, — не замедлил с ответом Грегори. — Вы нужны империи, тем более нужны своим людям, верным и преданным. А иные, которые не верные, а скверные — им нужно напоминать, что их мечты так мечтами и останутся.

Янг продолжил улыбаться и говорить вежливо лестные слова, но Сильвертон видел — лидер мормонов напрягся, вспоминая их недавние встречи, на которых обсуждалось многое как раз насчёт оппозиции в Кворуме 12 Апостолов. Вудраф — это понятно. Начавший поддерживать его Амаса Лайман, который был послан в европейские страны для продвижения идей мормонизма, но показавший себя… неоднозначно показавший, надо сказать. Хороший оратор, но вместе с тем имеющий собственные амбиции, а потому решивший попытаться договориться насчёт поддержки себя в будущей схватке за пост лидера Церкви святых последних дней. Возраст Янга, вот в чём дело! Он приближался к семидесяти годам. А учитывая, какие сложные периоды жизни у него случались, организм мормона был потрёпан, ожидать можно было чего угодно, в том числе печального для одних и крайне ожидаемого для других.

— Вудраф, Лайман… Они сейчас притихли, мистер Янг, но трогать вам их пока всё-таки не следует. Поддержка умеренного курса, направленного на поиск компромиссов, не исчезла, — высказал мнение не столько своё, сколько имперского правительства Сильвертон, расположившийся в тяжёлом, резном кресле со стаканом виски в руке. Виски, равно как и прочие напитки, у Бригама Янга было отборнейшее, способное порадовать самых придирчивых ценителей. — Оппозиция всегда должна быть, иначе есть риск, что выстраиваемая система окажется хрупкой потом, когда придёт время серьёзных испытаний.

— Истинная вера всегда поможет верным чадам Господа!

— Мы ведь понимаем друг друга. И говоримое на площадях и внутри храмов не всегда совпадает с тем, что обсуждается в тиши уютных кабинетов, среди умных, понимающих людей,

Посланник Ричмонда пристально так смотрел на «дельца от святости», добившегося от жизни всего, чего только мог пожелать. Однако и добившись, лидер мормонов продолжал желать не просто сохранения имеющегося, но и получения иного. Чего именно? Расширения влияния созданного им детища — не столько Дезерета, сколько той идеологии, которую тот нёс внутри и вовне. И готов был платить за удовлетворение этого своего желания. Не деньгами, разумеется — этот вид платы почти ничего не стоил в том «магазине», где совершались подобные покупки. Иным, более абстрактным и в то же самое время неизмеримо более ценным.

Двое людей сидели друг напротив друга в уютной тишине кабинета, в котором многочисленные книги в шкафах соседствовали с мормонскими реликвиями, а нарочито мрачная атмосфера оттенялась неброской роскошью, сотворённой теми архитекторами, которые проектировали Пчелиный дом от внешнего вида до элементов внутреннего убранства. Два человека… Клонящийся к закату жизни хитрец и интриган, использующий созданную другим, настоящим фанатиком от религии веру как строительный материал для собственных амбиций. И человек войны, взлетевший на её пенном гребне к вершинам, сумевший сделать правильную ставку на победителей и сделать казавшуюся такой непрочной и податливой опору действительно монолитной. У каждого были свои интересы, свои цели. Просто так уж получилось, что и хозяин этого места, и гость, являющийся разумным, мыслящим, умеющим импровизировать, но всё-таки орудием пославших его сюда — оба понимали, что нуждаются в возможностях друг друга для получения результата.

— Эти еретики… оппозиция, — с неохотой поправился Бригам Янг, по лицу американского генерала уловив скрытое, но недовольство последнего использованным

Не вопрос, но утверждение. Сильвертону тут нечего было возразить. Да он и не собирался, сам желая окончательно открыть те карты, которые ему вручили ещё тогда, перед отбытием из Ричмонда, после лишь подтверждая заранее намеченные этапы плана телеграфными депешами.

— Вы хотите упрочить положение мормонизма как религии не только тут, в Дезерете, и у нас в империи, но и полноценно проникнуть за эти не такие уж великие по мировому масштабу территории. Понимаю это ваше желание, Бригам, — добавил нотки доверительности в свой тон генерал. — По большому счёту, ваш мормонизм ничем не уступает многочисленным ветвям протестантизма с теологической точки зрения. А в практической привлекательности во многом их и превосходит. Это оценка не эмоциональная, а практическая, если смотреть глазами государственного человека,а не простого подданного или гражданина.

— Я сам и добрые жители Дезерета благодарны вашей империи за её понимающее отношение к нашим чаяниям, Грегори, — подпустил елея в слова Янг. — Пара мгновений оценки реакции на это, после чего продолжение, с учётом увиденного и прочувствованного. — Мы вам нужны и это наполняет радостью моё сердце. В наше тяжёлое, но и дающее шансы время большое везение — найти понимающего покровителя. Для человека. Для государства. А я смотрю и так, и по иному. Такое с годами появляется у тех, кто сделал нужные шаги и… Вы понимаете?

— Понимаю, — Сильвертон поставил на находящийся вплотную к его креслу маленький столик лишь наполовину опустевший стакан. Не хотел, чтобы янтарный, ароматный, с горькими нотками дымка напиток отвлекал его от действительно ключевого момента, к которому подошла недавно начавшаяся встреча. — Совсем скоро вам может представиться уникальный шанс проникнуть туда, куда вы и не думали распространить свою веру. Будет сложно. Вы должны действовать очень осторожно, предельно мягко, постоянно обращаясь за советом к нам. Но перспективы вас приятно, очень приятно удивят, Бригам.

— Мои уши внимают, мой разум открыт, а душа надеется.

Некоторые особенности речи проповедников являлись сложно искоренимыми. Особенно у тех, которые этим своим «ремеслом» успешно занимались и в настоящем времени. А кого из сейчас живущих можно было назвать более успешным, нежели Бригам Янг? То-то и оно, что никого!

— Очень скоро Мария Станич, вам хорошо известная, отбывает в Российскую империю, в Санкт-Петербург, где ожидаются важные события.

— Очень необычная женщина,- осторожно высказался лидер мормонов, избегая того, что могло бы не понравиться имперскому посланнику. — Где она появляется, там часто исчезают враги семьи Станичей. Так уже случалось в недавнем прошлом. Я умею читать между строк и делать нужные выводы. Но как её визит в русскую столицу связан с моими… с интересами Дезерета?

«Государство — это я!» — говорил Король-Солнце Людовик XIV Бурбон. Янг явно, вольно или невольно, следовал в его кильватере, уже не отделяя себя от Дезерета и наоборот. Вместе с тем имел на это полное право, действительно будучи создателем и правителем теократии. Вполне успешным к тому же. Правда, Франция того времени и новообразовавшийся Дезерет никакого сравнения не выдерживали, если, конечно, не относиться к подобному с подобающим ситуации юмором.

— Леди Мария едет туда с важной целью. Она отправляется, чтобы стать законной супругой наследника российского престола, цесаревича Александра. И не такой супругой, которая будет лишь украшением имперского престола, а готовой встать рядом с мужем и быть соратницей, оказывающей важное влияние на принятие решений. Даже сейчас, не говоря уже о временах далёких.

Ян был впечатлён настолько, что на его лице отразились истинные эмоции, а привычная многолетняя маска словно слетела, разбившись на тысячу кусков. Услышанная новость была из числа тех, сам факт обладания которой раньше многих других делал узнавшего сопричастным к такому уровню закулисных политических игр, что от перспектив дух захватывало. А ведь имелось ещё и нечто, способное пойти на пользу именно ему, фактическому хозяину всего Дезерета. Разум основателя мормонизма работал так, как это случалось только в самые сложные, критические моменты жизни: восхождение как лидера Церкви после собственно основателя веры; вялая, странная, но всё же война с федеральным правительством тогда ещё единых США; первые попытки создания независимого Дезерета. Вступление в союз с Конфедерацией, провозглашение и официальное признание государства мормонов сперва частью, а потом и всеми действительно значимыми мировыми державами. Теперь вот это событие…

— Леди Станич не выказывает сильного рвения к тому, какая вера ей исповедуется. И она перейдёт в православие, если так положено по законам Российской империи для невест членов Дома Романовых. С этой стороны для меня ничего нужного и важного нет, Грегори, — потянувшись заметно подрагивающей рукой за свои почти полным стаканом, вытолкнул из ожидаемо пересохшего и даже сведённого лёгким, но спазмом горла Янг. — Или вы намекаете как раз на её веротерпимость и возможность миссионерства там, в России? Они прекратили ограничивать в правах своих еретиков… рас-кой-ни-ков. И Святейший Синод, главой которого был и есть император, он теперь заметно смягчил проводимую политику.

— Вы умны и умеете видеть скрытое от многих, Янг, — не то похвалил, не то просто отметил очевидный факт Сильвертон, широко и искренне усмехнувшись. — Вам приоткроют дверь, но сильно ограничат. Вы не должны будете проповедовать громко и открыто. Исключительно осторожные, точечные речи, направленные на образованное городское население. Отсутствие любых конфликтов с официальной церковью, отступления от тех направлений, которые могут появиться в любые моменты. Зато у вас будет особенный козырь, которого нет у других.

— Я понимаю необходимость ограничений. — Янг был настолько доволен, что даже не пытался восстановить маску. Не сейчас, не в этом разговоре. По-видимому, посчитал, что истинные эмоции и чувства, их демонстрация, сейчас окажется более полезной. — Я готов соблюдать их все. Но вы сказали о некоем козыре. О преимуществе, которое будет у отправленных в Российскую империю братьев. Я могу узнать его от вас?

— В том числе для этого я и здесь, — пожал плечами Сильвертон. — В свите леди Станич будут люди у которых, помимо несомненных достоинств, окажется ещё и одна довольно интересная черта… в частной жизни. Кое-кто из

— В вашей империи большинство новообращённых те, кто хочет законно разрешить некоторые сложности в семейной жизни…

— Именно, Янг, — довольство на лице генерала стало абсолютным. — Многожёнство из числа приемлемых для европейца и американца религий есть только в старых верованиях, переходить в которые сейчас готовы не все из заинтересованных решить те самые сложности, да у вас. Вы христиане, хотя и необычные. Я не хочу спорить о сильных и слабых сторонах тех или иных ветвей христианства, поскольку мало этим интересуюсь и вообще человек не сильно религиозный. Мне достаточно веры в то, что по ту сторону жизни есть продолжение существования.

Бригам Янг сидел, временами кивал головой, вставлял нужные слова и короткие фразы. Какие-то попытки говорить о духовном? Нет, не здесь и не с этим человеком. Лидер мормонов и основатель Дезерета всегда умел чувствовать, когда стоит извлекать личину проповедника, а когда ограничиться частью себя настоящего. И вот его истинная суть была полностью согласна с излагаемым. Ведь главное что? Для начала просто проникнуть в приоткрытую дверь, тем более пользуясь поддержкой заинтересованных в тебе людей. Только потом, освоившись, начав набирать вес, можно двигаться дальше. Горе тому, кто делает второй шаг, не успев завершить первый! А мормон умел ждать, находить подходящий момент и использовать его.

Имперцы в лице одного из своих генералов в очередной раз хотят использовать его в своих планах? Он охотно пойдёт им навстречу, будет играть на их стороне, даст им в руки часть управляющих нитей, которыми он уже опутал бывшую Юту, ставшую сейчас Дезеретом и даже приросшую в территориях. Его эмиссары уже в Американской империи, где, пользуясь благожелательным отношением властей, действуют совершенно открыто. Больше того, к ним не применяется особенный надзор, в отличие от тех ветвей протестантизма, которые оказались замешаны в связях с аболиционистами тогда, во время войны.

В империи всё шло хорошо, хотя и медленно. Но это самое «хорошо, но медленно» значительно лучше происходящего в той же Европе, где его эмиссары, стоит быть откровенным, мало чего достигли. Отсутствие поддержки властей, конкуренция со стороны других, схожих религиозных течений, да и жёсткое — в той или иной мере, конечно, в зависимости от страны — сопротивление религии, которая считалась там главенствующей.

Нет, отказываться от такого он ни за что не собирался! Только согласие. Безоговорочное, по любому спектру вопросов. Это был тот шанс, который иным людям и за всю жизни не выпадает, в то время как он подобных шансов получил сразу несколько и двумя уже сумел воспользоваться. Сейчас появилась очередная возможность… и появилась именно благодаря тому, что два раза он сумел. Сможет и третий.

— Все возможности Дезерета в Российской империи будут к услугам вашей империи, Грегори. Скажите это тем, кто вас сюда направил. Императору и, конечно, мистеру Станичу. А проповедников, способных произвести в Санкт-Петербурге благоприятное впечатление, я обязательно отправлю. Сначала к вам в Ричмонд, а потом за океан, в Россию. И тех, у кого есть две или три жены. Молодые, красивые, умеющие вести себя в свете.

— И умные, — дополнил важный фактор Сильвертон. — Это должны быть настоящие леди, способные себя преподать и вызывать не жалость к «угнетённым коварными многожёнцами наивным девушкам», не усмешки как к «глупеньким пустышкам», не отторжение как «серых мышек». У вас будет только один шанс произвести правильное впечатление от этой черты мормонизма, его единственного действительно значимого в ситуации козыря.

— Красивые, умные, умеющие себя показать… Я понял, — веско произнёс Бригам Янг. — Я найду. Если они будут только что вступившими в брак?

— Без приневоливания, — отрезал Сильвертон. — Из таких никогда не получаются работающие за совесть, а не за страх. Вам нужны искренне желающие помогать Дезерету, а не иные. От них будет только вред. Заинтересуйте. Деньги, власть, влияние. Дайте им первое, а второе и третье действительно подходящие для этого женщины добудут себе сами. И Виктор Станич передаёт пожелание ускорить те реформы, которые направлены на расширение прав женщин в теократии. Иначе многое из того, что ваши эмиссары смогли бы сделать для Дезерета, так и останется мечтой. Несбывшейся. Женщины — это великая сила, только-только осознающая себя в достаточной мере.

— Указы готовы, текст моих проповедей тоже, — вздохнул глава всех мормонов, не будучи в восторге от необходимости постепенно, но приводить положение женщин Дезерета к тому, которое было в Американской империи. Однако понимая, что никуда ему от этого уже не деться. Положение полувассального государства, оно со своими особенностями. — Сроки?

— Хорошо бы сейчас. Мария и Виктор Станичи готовятся отправиться в Петербург. Может быть, уже отправились. И если вы согласны, они договорятся о присутствии ваших эмиссаров.

— Я согласен. Сегодня начну подбирать людей. Ждите их у себя в Ричмонде. Или сначала сами проверите?

— Не моя сфера, — отказался генерал. — Но понимающие люди и оценят пригодность, и дадут нужные советы, если вы, конечно, скажете своим будущим эмиссарам в Российской империи прислушиваться к советам.

Что оставалось сказать Янгу в ответ на такое? Только в очередной раз принять слова генерала Сильвертона как руководство к дальнейшим действиям. И готовиться подбирать не просто эмиссаров, а тех, которые будут отвечать пожеланиям… скорее даже требованиям имперских союзников. Будущее обещалось быть хорошим, но и поработать для этого придётся. Не только эмиссарам, но и лично ему. Бригаму Янгу.

Глава 10

Май 1867 г., Атлантический океан, броненосец «Предвестник» флота Американской империи.

Трансатлантический переход на броненосце — впечатления от подобного путешествия были, так скажем. специфические. Выйдя неделю тому назад из Портсмута — этого порта, ставшего как-то действительно самым значимым местом для имперского флота — мы находились примерно в трёх-четырёх днях пути от Санкт-Петербурга.

Кто это «мы»? Не считая экипажа «Предвестника», я, Мари, немалое число «диких» из числа умеющих не только стрелять и «множить на ноль» всех, на кого укажут, но и думать. Более того, эти самые думающие были как мужеска, так и женска роду, что с учётом предстоящего Мари было как нельзя кстати. Свита для той, которая уже находилась в статусе невесты цесаревича — открыто это не объявлялось, но почти сразу по прибытии в Питер станет известно всему честному и не слишком народу. А там назначение даты свадьбы, да

Где невеста/супруга цесаревича, там и полагающаяся ей свита. Не абы какая, не абы откуда, а из другой империи, но на престоле которой восседает представитель Дома Романовых, сын Императора Всероссийского и брат цесаревича, что логично. Вот и получалось, что свита из не самого малого числа людей самой разной профессиональной направленности уже разместилась на броненосце, парочке крейсеров и нескольких транспортных судах, которые сейчас и пересекали Атлантику, направляясь с одновременно дружественным визитом и важной миссией в столицу союзной империи.

Можно было сказать ещё и то, что, помимо прекрасной и опасной невесты, мы везли ещё и ценные сведения, но… Сведения даже в нынешнее, уже обзаведшееся телеграфом время, доставляются довольно быстро. Потому в Петербурге уже должны знать и о случившемся в море близ Котора, и о том, что последовало за этим, и о той мутной высокой волне, которая успела захлестнуть европейские и не только столицы. Все умные люди почуяли, что новые серьёзные события даже не на пороге, а уже стали воплощаться в реальность. И относились к этому, так скажем, по-разному. А вот это действительно требовалось обсудить с той частью Дома Романовых, которая находилась в Российской империи.

Мысли сменяли одна другую, ну а я, стоя на мостике и опершись о перила ограждения, смотрел вдаль, где не было ничего, кроме волн, реющих над морем птиц и ощущения бесконечной мощи водной и воздушной стихий, которые именно над водной гладью сочетались просто идеально. Идеальный «фон» для раздумий на действительно серьёзные темы. Потому я и здесь, а не возвращаюсь в адмиральский салон, который на этом вот броненосце был изначально заложен в проект. Не всем же боевым кораблям имперского флота быть заточенными только и исключительно под бой! Требуются и те, которые используются, помимо основного назначения, ещё и в дипломатических целях. Вот как сейчас.

Сигарку что ли достать, покурить на свежем то воздухе? Малость поразмыслив, решил не отказывать себе в небольшом удовольствии, благо с утра до сего момента была выкурена только одна «табачная палочка». Только было полез в карман за портсигаром, как раздался знакомый голос:

— Лучше потом, Вик. У меня даже тут от табачного запаха голова кружиться начинает.

— Мари, — улыбаюсь я, глядя на мало-мало бледную сестрёнку. — Похоже тебе хоть немного, да лучше. Рад это видеть.

— Именно что немного, — фыркнула та. — Знала, что у каждой женщины беременность по своему проходит. У одних легче, у других тяжелее. А у меня оказалось прямо как у Сильвии нашей Смит, что в девичестве Мак-Грегор! Тяжело мне, Вик, стало. Одна надежда — это всё только на корабле, а как на твёрдой земле окажемся, так всё и вернётся к прежнему.

— Держись и крепись, тут больше и сказать нечего. От меня только эти вот пожелания, ну а от врачей рекомендации. Хорошо ещё, что их в любой момент можно вызвать, не зря, помимо обычных, что на «Предвестнике», взяли ещё и того, который по женским делам специализируется.

Мария только отмахнулась, после чего встала рядом, справа от меня и, также став наблюдать за морем, вроде бы немного отвлеклась от действительно доставшей её не то просто морской болезни, не то совмещённой с токсикозом, так часто встречающимся у беременных.

Долго ли продлилась эта не тишина — в открытом море да на корабле звуков вокруг предостаточно — но молчание? Несколько минут, после чего девушка произнесла:

— Нечасто в современном мире невеста наследника престола выходит замуж, будучи уже давно и серьёзно беременной. Забавный шёпот по столицам европейским и американским поползёт.

— Как будто тебя это смущает,- усмехнулся я. — Вот никогда не поверю.

— Какое смущение? –скорчила хитрую моську Мари. — Меня это радует, забавляет, интригует и ещё какие нужно слова подобрать можешь. А смущаются пусть другие. И это меня тоже обрадует. Не люблю мрачную тишину болота, которое только изредка важно булькает, источая не ароматы, а тяжёлый смрад. Так рядом со мной никогда не будет.

— Не будет, — «работаю эхом» я, поскольку для данного ответа реально лучший из вариантов. — У тебя в Питере будет множество важных и интересных дел. Я в Ричмонде близ нашего императора Владимира, ты в Северной Пальмире рядом с «милым Сашей». В два огня раздуем такой контролируемый пожар, который окажется способным выжечь из мира вокруг всё то, чему в нём ну совершенно не место. Убрать в самом зародыше начала ведущих к распаду и тлену болезней, оставить только разные, но неизменно здоровые ростки и уже давно растущие деревья. Только так и никак иначе.

Мария, она была посвящена во многое. Очень во многое, за исключением единственной тайны, которая так и останется не раскрытой. Моё истинное происхождение, существование в донорском теле души из совершенно иного мира/времени. Не-ет, даже и тем более для Мари я останусь её родным братом. Без вариантов.

Что до остального, то она была в курсе всех далеко идущих планов. Тех самых, немалая часть из которых уже свершилась. Создание государства не то чтобы нового типа, а скорее того, которое сочетало в себе черты из прошлого и стремительно меняющегося настоящего. Успешное сколачивание блока из, казалось бы, малостыкуемых участников. Американская и Российская империи, Испания — это ядро. Вынужденные, но связи с этим ядром такого серьёзного игрока на мировой арене как Пруссия. Пруссия, желающая стать Германией и находящаяся от этого лишь в паре шагов. Тех самых шагов. которые ей стопроцентно помогут сделать как из Ричмонда. так и из Санкт-Петербурга с Мадридом.

Помимо Пруссии, были находящаяся у нас под боком Мексика — по названию империя, а на деле так, мало что значащее государство, но вместе с тем важное как пример для других латиноамериканских стран. Была республика, стала монархия. И при всей своей второстепенности с момента провозглашения монархии жизнь в Мексике стала не то что хуже, но заметно лучше. Неплохой такой, хм, агитационный материал! В отличие от Бразилии, император которой был вроде и неплохим правителем, но не сильно везучим. Хотя сколько в этом вины условной судьбы, а сколько приходилось на интриги вездесущих британцев — вопрос дискуссионный! Как бы то ни было, а бразильское направление также следовало учитывать.

Европа… От Венгрии — и это несмотря на то, что само возрождение страны и становление королем Дьюлы Андраши не произошло бы без деятельного участия Дома Романовых — ничего

Зато балканский узелок поддавался не только использованию, но и развязыванию в собственных интересах. Черногория как место, куда мы уже прочно влезли. Порт Котор как основа для укрепления и продвижения уже немало дал. Даст и ещё больше. Разумеется, откусываться куски будут не от славянских государств, а от тех, кто в делах европейских и вообще цивилизованных народов лишние от слова совсем. Ага, от Оттоманской Порты, чтоб ей собственными тюрбанами с фесками подавиться.

— Опять о далёком и высоком думаешь, Вик? Даже здесь, где можно отдыхать и смотреть на море?

— Сочетаю приятное с приятным, причём часть из этого ещё и полезна. Для тебя, меня… да для многих.

— И особенное место занимает победа в битве при Которе, да, братик?

Глупо было отрицать. Котор, случившийся недавно, стал очередной важной меткой в продвижении тех самых глобальных планов. Эскадра адмирала Сэммса в хлам разбила то, что Османская империя назвала флотом и реально считала непобедимой не то армадой, не то просто ордой. Эх, и ничему то эти турки учиться не способны… Что есть хорошо и хорошо весьма! Умей они делать правильные выводы и учиться на своих ошибках — стали бы действительно серьёзной проблемой. Сейчас же оставались теми, кем всегда и были — дикарями, паразитирующими на осколках древней Византии, не в силах создать ничего нового и добивающиеся чего либо исключительно в ситуациях, когда имели тотальное превосходство и наличие проблем — чаще всего связанных с внутренними усобицами — в рядах своих европейских противников, тех или иных. Если же превосходства и усобиц в стане противника не было. тогда… Тогда османы получали таких смачных пинков, что летели в сторону своего засранного Стамбула, оглушительно при этом вереща.

Вот и сейчас никакого разлада не было и быть не могло. Черногорский князь Никола и без нашего то участия очень хотел стать не просто правителем восстановленной в исторических границах Черногории, но и вообще объединить под своей властью всех балканских славян. Сначала, как только наши эмиссары появились в Черногории, он ещё что-то говорил о готовности отречься от властных амбиций в пользу сербских Обреновичей, а в частности в пользу правящего там сейчас князя Михаила. Однако… Удалось ему доказать, что Михаил Обренович по большому счёту нет никто, звать его никак и предпочитаемое им место — где-то под турецким сапогом, из-под которого тот вроде как и порывался выбраться, но делал это скорее для порядка, а на деле… Холуйская душа, она холуйская и есть. Ничтожным был человечком этот самый Михаил, не способным чётко и прямо заявить о независимости Сербии и призвать на помощь тех, кто являлся интересантом сего события. А раз так, то и не место ему ни во главе объединения балканских славян, будущей Югославии, ни даже в Сербии. Недостоин и всё.

Впрочем, пока он ещё сидел на своём условном, а по факту вассальном трончике, больше всего напоминающем позолоченный стульчак, и осторожненько так «пускал ветры» в разные стороны. И пусть сидит… до поры. Недолго.

Зато Котор показал наблюдающим за Балканами и заинтересованным в проведении там своей линии резко изменившийся расклад. Был османский флот под флагом адмирала Дамад Мехмед Али-паши? Ага, был, да только немалой частью сплыл… аккурат на дно морское. Его действительно новейшая, современная часть состояла из кораблей, что были изначально построены на английских и французских верфях за немалые денежки. Три классических броненосца, четыре больших броненосных фрегата, два корвета, также забронированных по полной. И что в итоге?

В итоге очень интересно. Броненосец, три фрегата и корвет из бронировано-современных пошли на дно. Ещё один броненосец, «Ибрагимие», торпедированный и побитый артиллерией, спустил флаг, равно как и фрегат «Гамидие» с уничтоженной боевой рубкой.

Скромное количество османских кораблей? Вовсе нет, поскольку. Наряду с современными кораблями, была масса переоборудованных из парусников, преимущественно деревянных, лишь поверх обшитых листами брони.

Пять бывших парусных линкоров, три фрегата, шесть больших и более десятка малых корветов — это из тех которые не шибко новые, но более чем пригодные по нынешним представлениям для линейного эскадренного боя. Были пригодны, а теперь… Когда османов поймали, сделав им «черточку над Т», а предварительно корабли-приманки ещё и торпедами приласкали — Али-паша, не то потерял управление, не то сам решил спасаться и остальным того же пожелал. В любом случае, османские корабли, словно вспугнутые зайцы, порскнули во все стороны, выжимая из паровых машин и парусов — у кого последние были, разумеется — стремясь спасти свои шкуры от экстремального купания вдали от берега. И мелочь, про неё, то есть канлодки, авизо, вооружённые пароходы, которые османский флот любил использовать… Они тоже улепётывали, хотя удавалось это далеко не всем.

Часть спаслась, поскольку корабли эскадры Рафаэля Сэммса охотились за убегающими самым эффективным манером, первым делом стремясь добить современные корабли. Первым делом, но без фанатизма. Именно по этой причине флагманский броненосец догонять не стали — очень уж тот удачно и резво стартанул, выжимая из машины всё возможное и чуточку невозможного. Ну и один везучий бронированный корвет из современных к нему хвостом пристроился, явно желая таким образом снизить для себя риски. Удачно вышло.

Остальные же, которые не современные или просто малые корветы, авизо и прочие… Мелочь не выбирали как первоочередные цели, а вот крупняк стались угостить несколькими снарядами в уязвимые места, сбавить ход, чтобы потом добить, после чего переключались на новую цель. Хорошая тактика. Рабочая тактика! В результате один фрегат, «Саихи Шад», уполз, будучи изрядно побитым; второй, «Таиф» совершенно целым, но вот все четыре старых линкора османов пошли с минус. Один, «Шадие», на дно, а три оставшихся просто спустили флаг… равно как и два корвета, И мелочь, которую и считать не было смысла. Зато использовать в будущем, в военном или же торгово-пассажирском варианте. тут уж как карты лягут.

Тотальный, абсолютный разгром. В один день от флота Отсманской империи остались рожки да ножки. Куча потопленных кораблей, немалое число спустивших флаги. Пусть и повреждённые в немалой своей части, но все они были отведены в порт Котора, где и должны были оставаться до определённого времени, пускай и с разными целями. Пара новых кораблей, пусть и повреждённых — их однозначно имело смысл восстановить после чего… Не включать в собственный флот.

Это понимали мы с Мари, элита обеих империй, Американской и Российской, да и верхушки иных европейских да американских стран мозгами с сусликами вовсе не поменялись! Они то нет, а вот османские тупоголовые клоуны — тут вопрос дискуссионный. Стоило только вспомнить публикации в их прессе. О чём также почти моментально пришли известия по трансатлантическому телеграфному кабелю…

Меж тем, начавшийся с Мари разговор относительно битвы у Котора я прерывать не намеревался. Более того, считал нужным развить, что и продемонстрировал, сказав:

— Был у османов большой и худо-бедно, но броненосный флот. А осталось от него мало. Броненосец; современные и бронированные фрегат с корветом; старый, переделанный из парусника, линкор; такого же типа фрегаты, аж четыре; три больших и с десяток малых корветов из числа не бронированных. Совсем мелочь считать смысла и вовсе не вижу. Причем многие из перечисленных ещё и в ремонте разной степени сложности нуждаются. Так себе стала «великая османская сила» на море, не так ли?

— Именно так, — подставив лицо под поднявшийся ветер и блаженно зажмурившись, ответила Мари. Видимо, дурнота на время отступила и сейчас сестричка пребывала в куда как более пристойном состоянии души, чем какие-то несколько минут назад. — Правда. Англия с Францией могут попробовать вновь начать попытки воскрешения того, что само по себе давно должно было скончаться в жутких корчах. Новые корабли, а к ним инструкторы, может даже наёмники. Не хочется таких сложностей! У королевы много… и у императора Наполеона III пока немало на море есть. И верфи работают.

— Для начала что Альбиону, что Галлии нужно время. Во-первых, для осмысления. Во-вторых, для подготовки устраивающего различные группировки возле обоих тронов решений. Есть ещё в-третьих и так далее. А где им взять на всё это время? Ведь разыгрываемая нами вокруг Оттоманской Порты партия только начинается.

Девушка понимающе кивнула. Помнила о том, какие меры отвлечения должны были задействоваться по мере необходимости. Рычаги влияния имелись в Англии, во Франции, да и во множестве иных мест. Дёргать за все сразу? Глупо и расточительно. Один за одним — дело совсем другое. И не в заранее заданной чёткой последовательности, а руководствуясь изменениями обстановки, импровизируя по мере необходимости. Так эффективнее будет, гарантия!

— Испания и Гибралтарский пролив. Хоть с одной стороны британская Скала, но с другой испанская Сеута. Если будет очень нужно, королева Изабелла не должна отказать в услуге. Объявить, что для определённых судов, следующих в Османскую империю, пролив закрыт.

— Всё верно мыслишь. Мари, но этот козырь лучше оставить до совсем уж сложных времён. Пока что время терпит, а наши агенты сразу уведомят, если бритты или франки задёргаются на действительно высоком уровне. Пока что они просто смотрят. Может и вовсе считают, что мы желаем просто закрепиться в Черногории в неких своих целях. Оставим им эту иллюзию.

— И дать османскому визирю разыграть вторую свою карту, если уж флотская ушла в отбой?

— Точно так!

Говорю, а сам в это время прокручиваю в голове то, что могут устроить Черногории на сухопутном театре и как отправленный в княжество экспедиционный корпус способен это парировать. Сперва корпус, а потом, разумеется, и малость починившаяся эскадра. Там ведь из серьёзно повреждённых кораблей лишь крейсер «Пиранья», который лучше бы, от греха подальше, в полноценный ремонт отправить. Броненосец же «Порт-о-Пренс», он хоть и получил немалое число пробоин, повреждений корпуса, надстроек и артиллерия казематная большей частью была выбита, но заменить то, подправить это и вуаля, всё в порядке. Ходить по морю, стрелять — вполне реальная перспектива в самом скором времени. Хорошо ещё, что транспортами в Котор было доставлено столько всего нужного и полезного для судоремонта, что аж глаза разбегались. И док какой-никакой, но уже имелся. Потому в него сперва и загнали именно броненосец за ради скорейшего восстановления. А потом и очередь раздолбанной почти в хлам, потерявшей даже одну из двух башен «Пираньи» придёт.

А куда пойдёт эскадра в самом скором времени? Наиболее значимые османские порты в Адриатике: Дуррес, являющийся самым близким портом от места сражения при Которе, албанская же Влёра немного дальше, ну и греческая Превеза, которая находилась совсем уж далече. Всё же находящееся севернее — это австрийская территория, а в те порты ни одно из османских судов рыпнуться даже не подумало. Понимали, что там только интернироваться и получится, а за это в Стамбуле точно секим-башка устроят.

В общем, большая часть повреждённых остатков флота расположилась в Дурресе, стремясь хоть немного отремонтироваться, кое-кто отсиживался во Влёре. Лишь флагманский броненосец «Люфти Джелил» в сопровождении броненосного корвета «Неджили Шевкет» направились по направлению к выходу из Адриатики в Средиземноморье, а там и в Стамбул. И по поводу судьбы адмирала Али-паши, равно как и иных, чинами пониже, были вполне обоснованные подозрения. Османы не сильно любят разбираться в истинных причинах поражения, предпочитая в предельно скоростном режиме найти козла отпущения со всеми вытекающими из этого последствиями.

Плевать! Это я про судьбу османского адмирала и прочих. А вот на что не плевать, так это на действия эскадры адмирала Сэммса. Практически в полном порядке — мелкие повреждения не в счёт, их можно было латать даже на ходу, не говоря уже про ситуацию «в не ахти каком, но всё ж порту» — были три броненосца и пять крейсеров. А ещё у адмирала имелись инструкции, что именно ему следует делать в том случае, если османы сунутся «в силах тяжких», после чего душевно получат по соплям.

Сунулись. Получили, разбежались по ближайшим портам. А вот Сэммсу сидеть в Которе дольше минимально необходимого времени было категорически противопоказано. Зато сходить навестить сперва Дуррес с Влёрой, а там, по ситуации, и в Средиземное море прогуляться в направлении острова Крит — это как раз то, что османам доктора прописали. Те самые, которые давно и умело лечат от спокойной и вообще жизни. причём многих уже успели вылечить.

При чём тут Крит? О, тут отдельный и

Ах да, ещё имелось давление на Грецию со стороны Британии и Франции, которые жёстко так и недвусмысленно требовали прекратить поддержку восстания критян… смягчаемое тем, что Россия с Испанией столь же явно намекали, что это дело исключительно греко-османских разборок, а посторонним туда лезть не рекомендуется. Одна сила встретилась с другой, произошла взаимная нейтрализация и… Османские корабли ловили греческие, доставляющие на Крит ценные грузы. Местами успешно, а тем, откровенно говоря. оставалось только шмыгать и таиться ночной порой. Как ни крути, а флот Греции был так себе даже в сравнении с османским. Несколько старых парусных судов, причём все они не относились к линейным, да несколько паровых скорлупок, пригодных разве что для берегового патрулирования.

Неудивительно что, несмотря на нейтрализацию давления Британии с Францией, Османская империя постепенно начала добиваться существенных успехов в борьбе с поддержанными Грецией и добровольцами критянами. К этому лету — то есть спустя почти полтора года с начала восстания — османы сконцентрировали на Крите более тридцати тысяч войска. А противостояли им тысяч семь-восемь, из которых сколько-нибудь серьёзными бойцами было и того меньше — в основном авантюристы и идеалисты из числа европейцев. Однако горная местность, знание критянами родного края и поддержка населения — это против осточертевших и скорых на различные зверства османов хватало для того, чтобы продолжать сопротивление.

И вот эта вялотекущая ситуация с восстанием явно нуждалась в постороннем факторе. Самое любопытное заключалось в том, что атака османского флота на Котор развязала нам руки. Агрессия в отношении американского флага проявлена? Вне всяких сомнений. Вот теперь извольте получить ответку. Разумеется, искать какие-то серьёзные морские цели в критских водах было бы ба-альшим наивом, но вот обстрелятьпрямой наводкой порты. Береговые батареи, находящиеся в портах торговые суда, поперехватывать каботажников с непременным пуском оных на дно морское… Самое то занятие для кораблей Сэммса. Этим они и должны были заняться. А уж какая именно степень эффективности воплотится в реальность — будем посмотреть.

Впрочем, вновь к делам на суше. Основным преимуществом черногорского театра военных действий была его компактность, возможность очень быстро перебрасывать резервы в любую точку этого крохотного покамест княжества. И не просто пехоту, а «летучие отряды», до предела насыщенные пулемётами, орудиями различных калибров и, что особенно интересно, первыми на настоящий исторический период бронемобилями. Ага-ага, те самые паромобили, на которых повесили вполне достаточную противопульную и даже противоосколочную броню, а заодно оснастили пулемётами и даже лёгкими орудиями. Османская пехота получит такой «приятный» сюрприз, что однозначно воздаст ему должное паническими визгами и убеганием в направлении «пока не догнали». А мы, в свою очередь, опробуем в настоящих сражениях прототипы той самой бронетехники, что появится в этом мире на полвека раньше исторически предопределённого. И пофиг на то, что первые броневики поползут по полям сражений, пыхтя паровыми машинами, а не отплёвываясь в атмосферу парами бензина.

Век пара, да во всей своей красе! Я ведь, как следует поскрипев мозгами, вытащил из «мозгового архива» кое-какие по-настоящему интересные сведения о паровых машинах, что, было дело, применялись в автомобильном транспорте. Сведения были обрывочными, с ними требовалось работать и работать, но в качестве базы, путеводного направления для разработчиков, оказались пригодны.

В чём тут вообще собака порылась? В наличии столь простенького и в то же время неизвестного тут устройства как карбюратор — штуковины, создающей горючую смесь при смешении того же керосина или бензина с воздухом, после чего регулирующей процесс её подачи в цилиндры двигателя. Простенько, можно сказать даже примитивно, зато эффект налицо. Применительно к паромобилям же…

Вот какой самый большой недостаток паровиков, сразу бросающийся в глаза и доставляющий нехилые проблемы пользователям? Верно, «разведение паров», то есть длительный процесс подготовки машины к движению. Однако если как следует поразмыслить — в голову, с учётом вышесказанного, приходило интересное решение. И пришло. Не мне, я то лишь вспомнил то, о чём когда-то читал, присовокупив к прочитанному не шибко великие знания школы и университета. Как ни крути, я всё же не инженер по двигателям или там автомобильному транспорту.

Потому… система электрического зажигания. Бензин или керосин — совершенно не важно, под давлением прогонялся через тот самый новосозданный карбюратор, после чего поджигался запалом. Дальше? В компрессор, подающий уже горящую смесь в камеру сгорания, нагревающую воду в котле. А активатор — кнопка на приборной панели. Только и всего. Результат — на достижение минимально необходимого для движения паромобиля уровня давления пара уходило меньше двух минут даже у первых прототипов.

Неплохо так? Как по мне, более чем. А уж если усовершенствовать даже не парогенератор, а цилиндровый двигатель, использовав четырёхцилиндровую схему, в которойдва цилиндра высокого давления получали пар первыми, а два оставшихся, использующих низкое давление, забиралииз пара оставшуюся энергию. Там коэффициент полезного действия был ещё больше.

В общем, удалось решить самую, пожалуй, серьёзную проблему, проблему задержки при подготовке к движению. И вот такие, лишённые основного недостатка, паромобили высокой мощности, и послужили «платформами» для броневиков. На тестовых испытаниях они показывали себя вполне пристойно, двигаясь от не слишком уж «убитой» местности с достаточной скоростью даже с учётом навешенной брони, вооружения и с загрузкой боеприпасами и собственно экипажем. В дальнейшем следовало задуматься и о гусеничном ходу, но к этой вот заварушке с османами — исключительно колёсный ход.

— Получат они на суше так, что своего Аллаха звать побегут, заодно со всеми его пророками, — усмехаюсь, вновь вспоминая

— И перейдут в атаку?

— Тут по ситуации, — процедил я. — Хотя ту же многострадальную Подгорицу и ещё пару городов под себя подгрести однозначно стоит. Как первичную компенсацию за нападение.

— Если оно вообще будет.

Замечание сестрицы было бы уместно в обычной ситуации, но только не с учётом конкретного противника со всеми его психологическими особенностями. Это я и отметил.

— Османы, Мари, это именно османы, которые предсказуемы до того, что на первый взгляд кажется ну просто невозможным. Сколько веков ни просмотри вплоть до самого образования их государства, столько они используют одни и те же реакции на типичные события. Практически никогда не имелось исключений. А любые попытки устроить таковые быстро купировались их широкими и ни разу не развитыми массами. Так будет и сейчас… девяносто девять процентов даю.

— Но оставшийся процент…

— Заложен в нашу подстраховку. Мы же не собираемся совершать чего-то действительно высокорискованного. Так что всё сложится так, как мы того желаем.

— Я сама этого хочу. Но пока лучше вернусь к себе в каюту. Усталость навалилась. Не дурнота, а усталость.

— Разумеется. Иди, а я пока тут постою. Или лучше проводить?

— Нет-нет-нет, — предостерегающе покачала указательным пальцем сестра. — Я не барышня-смолянка, сама дойду. А ты, как насмотришься на океанские просторы, подходи ко мне. Посидим, поговорим ещё о разном. И о том, что будет там, в Петербурге.

Киваю, соглашаясь, после чего смотрю за тем, как Мария довольно уверенной походкой удаляется с мостика. Правильно, ей, в её то положении, надо отдыхать побольше. Кстати, уже имелась чёткая договорённость о том, что все торжества в честь прибытия невесты цесаревича, сама процедура венчания и всё тому подобное будут обставлены в предельно щадящем режиме. Никаких многочасовых и вообще стояний, возможность для Мари в любой момент удалиться на время, чтобы восстановить силы и всё в таком духе.

Готовность отходить в сторону от придворного церемониала со стороны императора Александра II действительно радовала. Я, так скажем, был наслышан о том. какое значение придавалось этому при дворе Дома Романовых. Однако всё течёт, всё меняется. Вот и пришло время для если не упрощения, то куда большей гибкости используемого церемониала применительно к обстоятельствам. Зато исходящая от византийских времён пышность, от неё Марии никуда не деться. Придётся терпеть, хотя она её оч-чень сильно недолюбливает, являясь сторонницей разумного эстетичного минимализма. Однако если уж по доброй воле попала в колесо, то придётся ножками перебирать. Да и мне во всём этом участвовать на правах ближайшего родственника невесты и человека, занимающего одно из ключевых мест в иерархии союзной империи. Ах да, ещё и положение жениха Великой княжны Ольги, которая, если что, в сентябре справит своё шестнадцатилетие. А где шестнадцатилетие, там и, де-факто, совершеннолетие. И предварительные договорённости с Александром Николаевичем, Императором Всероссийским. В общем, я по любому остаюсь в Северной Пальмире минимум до октября месяца. Ну а Дом Романовых вслед за свадьбой цесаревича получит и свадьбу одной из Великих княжон, тем самым оказавшись связанным с семейкой Станичей аж двумя крепкими такими не нитями даже. а корабельными канатами. Воистину причудливо тасуется колода!

Глава 11

Май 1867 г., Черногория, Цетинье.

Стэнли О’Галлахан привык общаться с самыми разными людьми. Сперва, до своего неожиданного взлёта, это были ганфайтеры и совсем уж криминальные личности, затем они сменились на особенную, но всё же элиту Конфедерации, ставшую в очень короткий срок империей. Нью-йоркская история, где наряду с пулями свистели острые слова и действия высокой политики. Южноафриканская «одиссея», где он оказался замешан чуть ли не с самого начала, а закончил своё пребывание в этом жарком и сложном краю лишь тогда, когда все дела с Трансваалем и добычей там золота с алмазами были не то что закончены, скорее перестали нуждаться в совсем уж пристальном и постоянном наблюдении. И вот, спустя не такой долгий период отдыха, новое назначение. Теперь уже на Балканы, в княжество Черногория. Полностью официальное, послом Американской империи. Не советником посла, не каким-то атташе по сложно-мутно-смутным делам — именно послом. Пусть Стэнли уже не первый год состоял по государственному секретариату, то есть министерству иностранных дел, в переводе с американского бюрократического на общеевропейский, но всё равно…

Хотя со стороны подобное назначение не смотрелось чем-то из ряда вон выходящим. В служебном формуляре О’Галлахана чин по чину были указаны такие действительно важные дипломатические миссии как «Установление контактов с мэром восставшего против произвола федеральных властей США города Нью-Йорк», «Заключение торговых договоров с республикой Трансвааль», «Соглашение о совместном решении зулусской проблемы с последующим заключением раздела недр на завоеванных территориях». Зная подоплёку происходящего хотя бы в минимальной мере, назначение человека с подобной биографией особенного, но дипломата послом — никаких вопросов насчёт профессиональной пригодности возникнуть просто не могло. Чин статского советника также соответствовал, равно как наличие на парадном мундире немалого числа орденов.

Разве что определённый стиль, не слишком соответствующий рафинированным в большинстве своём европейским дипломатам… Однако тут в пользу О’Галлахана работала общая репутация свежепровозглашённой Американской империи, прикрывшей свою юность находящимся на престоле представителем одного из не самых древних, но зато самых могучих правящих Домов. Романовы и этим всё сказано.

Прибыв в Цетинье, столицу княжества, несколько месяцев тому назад, бывший ганфайтер не был чем-то удивлён. Обычная глухая провинция, пусть и с особенным балканским колоритом. Простой, пусть и несколько суровый народ, отсутствие не просто придворного блеска, но и княжеского двора как такового. И дворца, да. Не считать же полноценным дворцом простой по меркам не то что Санкт-Петербурга или там Парижа с Лондоном, но даже Ричмонда двухэтажный дом с террасой, построенный с элементами неоклассицизма. Про последнее сам О’Галлахан даже не думал, это ему потом специалисты сказали.

Двухэтажный дом с террасой как дворец. Такое и представить себе было сложно, ведь даже в ещё существующих малых германских государствах, а также в существовавших немногим ранее малых же итальянских у правителей, насколько бы незначительными они ни были, имелись полноценные дворцы или замки. А тут…

Каков «дворец», таковы и придворные, таково и светское общество.

Маленькое размерами и невеликое численностью населения, княжество, тем не менее, играло очень важную роль в планах империи в целом и Виктора Станича в частности. А Стэнли О’Галлахан был верен прежде всего именно Станичу, как человеку, давшего ему богатство, цель в жизни и множество не способных забыться приключений, в сравнении с которым все его ганфайтерские похождения казались такими… незначительными. Если раньше он выслеживал одного или двух людей, стремясь всадить в них пулю до того, как они возьмут на мушку его самого, то теперь он охотился на совершенно иную добычу. Не один человек, а целые государства оказывались «на мушке» пусть не у него лично, но у того, на кого он работал. И оплата за успешную «ликвидацию цели» была уже не в каком-то числе серебряных долларов, а славой, почестями, ощущением собственной значимости и причастности к делам, способным изменить мир вокруг него. Ради этого стоило жить и рисковать.

Прибыв же сюда, в Черногорию, Стэнли, как ему и было приказано, стал устанавливать рабочие отношения с князем Николой Петровичем-Негошем. А поскольку через трансатлантический телеграфный кабель шли, хоть и несколько кружным путём, шифровки из Ричмонда — оторванным от метрополии он себя не ощущал. Никакого сравнения с Трансваалем, когда вокруг, за стенами посольства, исключительно диковатые буры, а инструкции из Ричмонда поступают настолько редко, что почти всё приходится делать самостоятельно. Принимать решения особенно. Потому просто никакого сравнения с прежней точкой приложения сил.

Если как следует поразмыслить, отличие Цетинье от Претории, столицы Трансвааля, было не так велико. Патриархальный, суровый, привыкший к окружающей угрозе и привычный всегда носить с собой оружие народ. Разве что тут, в Черногории, сельское хозяйство было иным, да такой жуткой, удушающей жары не наблюдалось.

Зато окружение что Черногории, что Трансвааля — как раз то, что лучше всего отдать врагам. Там, в Африке — зулусы, гриква и иные черномазые. Здесь, рядом с Черногорией — османы, любящие зверствовать так, что от негров по дикарству своему почти не отличались. Только османов было… не то чтобы больше. Скорее уж они являлись гораздо более опасными. Зулусы были просто в огромном числе. Османы, те, кроме числа, обладали большим количеством современного оружия, а ещё, как ни странно, поддерживались элитами Франции, Британии и нескольких иных европейских игроков, менее значимыми.

Почему так случилось? На этот вопрос О’Галлахан хоть и старался найти для себя ответ, но сделать этого так и не мог. До конца не мог, поскольку и читать умные книжки за последние годы приучился, и с понимающими людьми не раз и даже не десяток раз на эту и близкие темы вёл разговоры. Однако стоило принимать именно ту реальность, которая была вокруг. Вот Стэнли и принимал, строя общую линию исходя из того, что Британия и Франция почти в любой ситуации будут поддерживать вовсе не черногорцев, а османов, несмотря на все те бесчинства, которые эти случайные на землях бывшей Византии создания творили, творят и творить будут. А его задачей было сделать период «творить будут» как можно более коротким.

В одиночку? Исключительно мирно-дипломатическими средствами? Вовсе нет! Иначе не оказались бы в княжестве экспедиционный корпус генерала Барксдейла, а в арендованном у Австрии на длительное время Которе — броненосная эскадра адмирала Сэммса. Дипломатия, корпус, броненосная эскадра — именно этот триумвират должен был устроить Черногории взлёт, ну а Османской империи, соответственно, падение в грязную лужу, поближе к противно хрюкающей свиноте.

События в Подгорице, а именно рейд туда двух усиленных чет, сожжение тюрьмы Юсовача, казнь замаравшихся в разной грязи османских чиновников, уничтожение гарнизона и разгром административных и военных зданий — это стало началом действительно серьёзных событий. Сперва были попытки дипломатического давления, но от функционеров невысокого ранга. Почему невысокого? Так Османскаая империя официально не собиралась признавать Черногорию, считая княжество мятежной территорией, и в обычных случаях с дипломатическими миссиями в княжестве появлялись паши из Шкодерского санджака, а теперь вилайета.

Но то обычные и почти обычные случаи, а сейчас, когда на землях княжества оказался полноценный корпус с современным оружием и личным составом из прошедших войну либо войны ветеранов… Османский великий визирь понял, что абы кого не послать. Вот и отправил чрезвычайным посланником печально знакомого черногорцам Омера Люфти-пашу. Того самого, который вообще то совсем не Омер, а Михаил Латас, серб из Австрии. По крови серб, но на деле — предатель крови и вообще всего, что должно было быть близко даже не славянину, а просто европейцу. Предатель, добровольно выбравший стать османским прислужником. И, как многие ему подобные регенаты, многого добившийся, используя разум и хитрость, беспринципность и понимание того, как мыслят европейцы. Насчёт мыслить же, как известно, у османов по крови всегда были очень большие сложности, что они раз за разом доказывали в войнах и мирной жизни.

Сначала теперь уже Омер-паша — ислам принял легко и непринуждённо — делал карьеру, подавляя различные восстания. Сирия и Албанпя, Курдистан и мусульманская Босния. Там, признаться, ни одну из сторон жалко не было. Грызутся холуи султана между собой и дьявол с ними. Как говорит министр Станич: «Чем больше трупов такой породы набросают — тем воздух вокруг чище окажется!» Но потом этого зарекомендовавшего себя карателя перекинули в другое место. Сюда, в Черногорию. Однако сначала у него разгуляться не получилось. В начале пятидесятых России достаточно было грозно цыкнуть и османы, поджав хвост и печально обосравшись, улепетнули обратно в свои пашалыки.

А затем была Крымская, она же Восточная, война. Там этот самый Омер-паша командовал Дунайской армией и, хоть получал от русских войск чувствительных пинков,в сравнении с другими османскими генералами, показал себя заметно лучше. Оттого и получил звание сардарекрема, то есть османского аналога фельдмаршала. Воевать против русской армии, которая как бы с самого начала и без каких-либо перерывов сражалась в том числе за интересы балканских славян? Ренегата это совершенно не беспокоило.

Потом, после завершения Крымской войны, снова участие в карательных операциях, только теперь в Мессопотамии. Ещё сильнее

И опять где в Османской империи загоралось, туда отправляли Омер-пашу. На Крит. Тот самый остров, где заполыхало очередное восстание. Только он начал действовать в привычной для себя манере, заливая мятеж кровью и погружая обычное население в круговерть безумных кошмаров, как… Отзыв с острова. Формально его отозвал сам султан, ну а на самом деле великий визирь. Цель? Вернуться туда. где он успел показать себя целых два раза, а последний ещё и с большим успехом — в Черногорию. Только теперь не во главе армии, а с дипломатической миссией. С угрожающей дипломатической миссией. Что до армии османов, так она концентрировалась к приграничных с княжеством вилайетах, но до поры до времени не трогалась с мест первоначальной дислокации. Демонстрация силы, но было видно — османы очень не хотели связываться не просто с Черногорией, а с американским экспедиционным корпусом на её землях.

Репутация! Когда страна с самого дня своего основания воюет то в серьёзных, то в локальных конфликтах — небольшие перерывы между ними на то и перерывы, что не воспринимаются как естественное положение дел — причём войны неизменно завершаются яркими победами… Это поневоле наводит на конкретные мысли и побуждает вести себя с осторожностью. Особенно Османскую империю, которая за долгие десятилетия и даже век с хвостиком самостоятельно не была способна выиграть ни единой войны против европейской державы. Исключение — когда османским правителям удавалось всеми правдами и неправдами приклеиться к коалиции других европейских держав. Вот тогда да, просматривались определённые варианты, Крымская война тому ярчайший пример.

Появившись в Цетинье, защищённый дипломатическим статусом, Омер Люфти-паша начал очень осторожно, но пробовать угрожать. Не прямо Американской империи в лице её представителей в Черногории, а непосредственно князю Николе. Упор был на то, что экспедиционный корпус пока есть, но его могут и отозвать. Тогда же случится с княжеством то, что и должно случиться, когда ему противостоит большая и могучая империя. Это, конечно, по словам самого Омер-паши. Никола Петрович-Негош слушал султанского посланника, но желательных для Оттоманской Порты выводов делать не собирался. И выполнять требования о выдаче или, по меньшей мере, изгнания с территории княжества причастных к рейду на Подгорицу также не был намерен. Зато без особой вежливости, но с заметной настойчивостью говорил, что Черногория считает себя вправе делать что угодно на тех землях, которые являются оккупированными с давних пор Османской империей, но в скором времени обязательно вернутся под его, князя Николы, руку. А если османский посол с чем-то не согласен — может подать очередную ноту протеста или, что будет куда разумнее, побеседовать с союзником Черногорского княжества в лице дипломатического или военного представителя Американской империи.

Для Стэнли О’Галлахана и генерала Барксдейла предназначались несколько иные слова. Омер-паша вкрадчиво так напоминал, что несмотря на всеми признанную мощь Американской империи, её интересы не могут распространяться на весь мир. Что Балканы — это место, где основное влияние в силу как исторических событий, так и последней большой войны осуществляется Оттоманской Портой при участии Британии и Франции. Что великим державам нет резона ссориться из-за такого малозначимого государства как Черногория, которое, ко всему прочему, Османской империей даже не признано как самостоятельное и вообще считается взбунтовавшимся вассальным княжеством. Таким же, как Валахия и Сербия.

Барксдейл на все эти словоизлияния только зевнуть соизволил, да стряхнуть пепел с кубинской сигары аккурат на пол. Манеры у отпрыска захудалого южного плантатора были так себе и никакие звания, титул, ордена выправить это категорически не могли.Что до О’Галлахана, то у хитрого ирландца с привитием себе манер всё обстояло гораздо лучше. За прошедшее с событий в Нью-Йорке время он научился и выглядеть почти неотличимо от аристократа, пусть захудалого, и разговаривать правильно, и мимикрировать под ту или иную ситуацию, если в том возникала необходимость. Школа не просто Дикой Стаи, но именно Базы и именно особых её отделов, она если один раз дошла до ядра личности, то потом её оттуда и взрывом динамита не выбить.

Омер-паша и так старался, и этак, и со всех сторон «заходить» пробовал. Только ничего у него не получалось, ни с кем из тех с кем пробовал говорить. Однако попытки продолжались, а возвращаться обратно на условно османские территории этот сардарекрем не желал. Похоже. имел конкретный приказ, которому неуклонно следовал.

О’Галлахан, будучи посвящённым если не во все, то почти во все планы империи относительно Черногории, знал и то, каких угроз следовало ожидать. И среди них нападение с суши или с моря было чуть ли не предрешённым. Туманным оставалось лишь то, хватит ли у османов ума и наглости нанести удар одновременно или используют что-то одно прямо, а другим попробуют угрожать? Вероятнее было последнее. Причина? Слишком высокое мнение стамбульских заправил о собственных возможностях. Увы, но Крымская война с её предельно удачной расстановкой сил для антирусской коалиции дала османам ни разу не подкреплённое реальностью, завышенное впечатление о собственной мощи.

Впрочем, сейчас это было полезно. Очень полезно для них, представителей Американской империи и её обширных интересов тут, на Балканах. А ещё было забавно ярить Омер-пашу и предчувствовать то, что совсем скоро его ярость сменится недоумением и частично страхом. Может и мрачным принятием реальности. ведь не осман, а серб, пусть даже и ренегат, предавший всё то, что должно было быть важным для человека с его кровью и духом.

Как ожидалось, так и произошло. Стоило только османской эскадре приблизиться к Котору, а кораблям адмирала Сэммса, соответственно, выйти им навстречу, как ситуация вокруг Черногории вошла в иную, совсем уж приближенную к полноценной войне стадию. Умеющим думать людям было очевидно — результаты столкновения броненосных кораблей на море повлияют и на то, что будет говориться, делаться тут, на суше. А ещё войска экспедиционного корпуса и местные черногорские части были не просто «поставлены под ружьё», но и большей частью отправлены по тем местам, где они должны

Никогда не следует строить все планы на слабостях противника. особенно если эти самые слабости известны тебе исключительно со слов шпионов, использующих как основное средство обычный подкуп, Дезинформация, провокация, ситуация цейтнота — вот те «три кита», на которых посланцы Американской империи выстраивали разыгрываемую ими антиосманскую партию.

И вот пришли не известия о сражении даже, а вполне себе победоносные корабли адмирала Сэммса, из которых ни один не отправился на дно, значительно повреждены оказались всего два. Вернулись не просто с известиями о полном разгроме османского флота, но ещё и с трофейными кораблями. Парочка из больших могла быть использована как зародыш будущего флота Черногории, равно как и разнокалиберная мелочь, ну а остальные, сильно устаревшие, разумнее казалось отправить на слом. Предварительно сняв всё ценное.

Огромная радость для черногорцев, которые всегда ждали чего-то такого, предельно наглядно-унизительного для Оттоманской Порты. Ощутимые волны ненависти, смешанной с абсолютной растерянностью от свиты Омер-паши. Хитро-злобные взгляды от самого османского карателя-военачальника. Он явно оценил полученную его хозяевами чувствительную оплеуху, но опять-таки не засобирался обратно. Могло показаться, что просто тянет время, выдерживает паузу, чтобы не показаться убегающей после ленивого окрика дворовой шавкой. Но нет, ситуация была гораздо сложнее. Вместо быстрого и ожидаемого многими отступления, османский посланник попробовал очередной тур переговоров. Теперь, конечно, с учётом новых реалий.

В чём отличия? Потеряв большую часть флота и понимая, что почти не пострадавшие корабли американской эскадры способны устроить настоящий террор сперва в Адриатике, а потом и в немалой части контролируемого османами Средиземноморья, Омер-паша уже даже не помышлял о требованиях, касающихся выдачи или высылки участвовавших в рейде на Подгорицу. Быстро сменил риторику, теперь упирая на то, что если «почтенные посланцы императора Владимира» хотят использовать порт Котор и укрепиться на Адриатике, то им следует задуматься о «тишине и спокойствии», которых невозможно достичь без благожелательного отношения султана Абдул-Азиза.

Намёк и ни разу не тонкий на тему того, что только при благоприятствовании Османской империи можно чувствовать себя на Адриатике и особенно в Средиземноморье с должной степенью комфорта. Так считали в Стамбуле. Почему, учитывая тот факт, что от их флота мало что оставалось?

Сухопутная армия, большая по численности, доводимая до огромной в кратчайший срок и, что тоже было важным фактором, вооружённая относительно современным оружием, англо-французским. Отсутствие какого-либо желания ссориться с султаном у итальянского короля и австрийского императора. Невозможность напрямую попасть в Средиземноморье у сил Российской империи и крайняя занятость испанского флота в заокеанских колониях и тех местах, которые они хотели вновь сделать таковыми. Плюс, разумеется, заинтересованность Британии и Франции в том, чтобы их вскармливаемого не годами, не десятилетиями даже, а веками клиента серьёзно ущемляли. Ведь если ущемляют клиента, то и его патрон — в данном случае патроны, числом двое — станут испытывать серьёзные неудобства. И надо ли здесь и сейчас Американской империи серьёзно ссориться даже не с султаном Абдул-Азизом, а с королевой Викторией и Императором Наполеоном III?

Омер-паша не понимал. Точнее сказать, просто забыл, давным-давно отказавшись от истинного себя, того, кем мог бы стать. Он не понимал, прочие из числа османов не осознавали тем более. Зато статский советник Стэнли О’Галлахан, генерал-майор Уильям Барксдейл, другие имперцы — они как раз понимали. У них и была задача, помимо нанесения прямого и однозначного вреда Османской империи вызвать приступы злобы, а то и бешенства у британских и французских элит. Зачем? Да чтобы разорвать в клочья всю ту систему, которую веками выстраивали в Средиземноморье и особенно на Балканах. Подорвать то, что уже начали называть «пороховым погребом Европы». Ведь Балканы должны были стать только началом действительно большой игры. Да и просто договариваться с османами претило тому чувству прекрасного и ощущению собствненого достоинства, о котором многие в Европе как-то позабыли. Зато в Конфедерации, ещё не ставшей тогда империей, об этом как-то разом вспомнили. Война на выживание идеалов с теми, кто эти идеалы всеми силами пытался разрушить — она сильно способствовала оживлению памяти даже у тех, кто об этом до поры слабо задумывался. «Джентльмены с Юга». Из них кто-то всегда и хорошо помнил, кто-то стал оживлять память свою и предков лишь во время войны Севера и Юга и особенно ближе к окончанию. И результат… Результатом стала Империя. И те идеалы, которые стали распространяться не только внутри, но и за её пределами. Вот они и были основой понимания. Того самого, некоторыми забытого, а для иных просто недоступного.

Иными словами, и это его… предложение «жить дружно» не вызвало никакого воодушевления. Хотя нет, воодушевление в целом, оно присутствовало. О’Галлахан, пользуясь тем, что эскадра адмирала Али-паши, как ни крути, а первая проявила агрессию и сделала первые же выстрелы в сторону американских кораблей, уже в свою очередь объявил отнюдь не ноту протеста — это было дело посла в Стамбуле — а выкатил, словно бочку с динамитом, настоящий ультиматум Османской империи в лице её представителя.

Ультиматумы какими должны быть в той ситуации, когда первоочередная цель не просто что-то получить, но ещё и предельно жёстко, показательно уничтожить оппонента в глазах собственного населения и сопредельных и не только стран? Верно, прежде всего наглыми, согласиться с которыми значило бы примерно то же. что раздеться, пробежать голым перед публикой и в конце пробежки с головой нырнуть в чан с помоями. А то и вовсе свежим дерьмом. Исторические прецеденты имелись и далеко не единичные. Особенно в тех случаях, когда их выдвигали представители различных восточных стран. Культурные, так сказать, особенности.

Какой мерой меряете, такой и отмерится вам. Именно эта цитата пришла на ум Стэнли О’Галлахану, когда он требовал в качестве компенсации от Омер-паши передать великому визирю и лично султану требование очистить «исконно черногорские земли» вплоть до Подгорицы на западном направлении, Никшича на северном и Бара на южном. Это было не всё то, что планировали отобрать у Оттоманской Порты, но на начальном этапе эти самые пожелания, к тому же высказанные грубо и без какого-либо дипломатического пиетета,

Сопровождающие Омер-пашу османы начали вести себя… ожидаемо, но ренегат сербского происхождения заткнул их, словно они пиво, устремившееся за законно отведённые ему пределы бочки. Тем самым в очередной раз показал, что он как раз и умеет думать, в то время как у остальных с этим процессом большие сложности.Сказал, что обязательно передаст это предложение как великому визирю Фуад-паше, так и самому султану. Если, конечно. великий визирь сочтёт необходимым беспокоить солнцеликого. И на этом официальная миссия Омер Люфти-паши закончилась. Ожидаемо ли? Смотря с какой стороны оценить. О’Галлахан не сомневался — османский фельдмаршал-каратель предусмотрел подобный исход, а потому должен знать, что именно отправить в Стамбул в качестве доклада. И дальнейшие действия… Он или начнёт их незамедлительно, или чуть погодя, но будучи к ним заранее подготовленным.

Ну а сам Стэнли сейчас был занят важным делом — разговором с князем Николой Петровичем-Негошем, прогуливаясь по тому, что с некоторыми допущениями всё-таки можно было назвать дворцовым парком. Совсем недавно разбитый, он оставлял не самое обычное впечатление. Величественности и монументальности там, конечно, не было, но вот некоторое очарование глубокой провинциальности и желания создать уютную обстановку там имелось.

— У османских войск, даже если они ударят с нескольких направлений, нет никаких шансов, князь, — идущий рядом с Николой по засыпанной гравием дорожке О’Галлахан заложил руки за спину, чтобы не вышло так, что одна из них совершенно непроизвольно ложилась на рукоять висящего на поясе револьвера. А без револьвера или там пистолета он, как ганфайтер по сути своей, чувствовал себя хуже, чем без штанов. — Бар, Подгорица, Никщич. Там Омер-паша, вновь ставший из дипломата военачальником, концентрирует подходящие из гарнизонов окрестных вилайетов войска. Много пехоты, кавалерия, достаточное, по его мнению, число батарей полевых орудий. Это хорошо для нас, а значит и для вас.

— Их уже больше шестидесяти тысяч и Омер-паша хочет довести численность до девяноста-ста, — невольно передернулся, сбиваясь с размеренного шага, Никола Петрович-Негош. — Так было пять лет назад, и теперь он хочет повторить. Снова ударить по Даниловграду и Острогу, а потом и по Цетинье. Тогда мы не смогли их остановить, нам не хватило людей, оружия. Не было почти ничего…

— Зато теперь у вас есть и оружие, и поддержка империи, — хмыкнул бывший ганфайтер, давненько приученный не бояться ни богов, ни чертей, ни даже идущих по его следам «гончих» двуногой породы. — Двух империй под властью Дома Романовых. Мы ваши друзья и сила не на стороне Стамбула. Это уже доказано на море. Теперь пришло время повторить на твёрдой земле. Удар или удары будут отбиты. И это даст повод сразу двум империям выразить Оттоманской Порте не просто протест, но совместный ультиматум. Когда султан со своим визирем не согласятся… Тогда начнётся то, что уже было проделано с таким же наглым, пускай и расположенным на далёком тёплом острове, государством. Тем, что имело наглость считать себя государством. Имело-имело, а потом в Нью-Йорк отправилось. Отправились. Те, кто там правил и делал это так, что вызвал огорчение умных и сильных людей.

Стэнли О’Галлахан с некоторых пор решил, что если у поднявшего его из простых ганфайтеров до немыслимых высот Станича так всё хорошо в жизни получается, то есть смысл учиться у него не только в дипломатии, но и просто образу жизни, взглядам на мир и том месте, которое следует там занимать. Вот и постарался стать не копией, но действительно одним из учеников. Так, как это явно проделали те же Джон Смит, Мария Станич, эта индеанка Вайнона и некоторые другие люди. Потому сейчас он разговаривал с князем Черногории, стараясь смотреть на обстановку вокруг княжества так, как с высокой вероятностью сделал бы это сам министр тайной полиции. Получалось ли? Судя по всему, да.

— Кх-х, хм-м,- закашлялся Никола Петрович-Негош, как только полностью осознал сказанное американским дипломатом. — Я не ослышался? Вы действительно хотите «пригласить» к себе в Нью-Йорк не кого-то, а самого султана Абдул-Азиза?

— Хотим. Но пока не сможем, — даже не думая смущаться или отрицать что-либо, произнёс Стэнли. — Зато отловить и, бросив в метафорический мешок, оттащить на упомянутый вами остров всех тех, кто был замешан в убийствах вроде тех, что случились в Подгорице после того, как четы отошли оттуда после совершённого ими рейда… На это хватит не только сил, но и создаваемого вокруг этой пока ещё не войны, но конфликта ажиотажа. Многие будут вновь кричать про нашу жестокость, но подтверждённые свидетелями зверства османов невозможно окажется замолчать. Их преступления против европейских народов, страдающих под гнётом дикарской оккупации родом с востока, уже описываются в прессе. А скоро эти описания станут ещё ярче. Добавятся новые, причём как недавние, так и происходящие много лет тому назад. Со старых грехов османских и не только карателей сдуют пыль, и они вновь предстанут во всём своём омерзительном безобразии. Министерство тайной полиции нашей империи умеет готовить и правильно подавать такие блюда. Его Императорское Величество Владимир I с удовольствием подтвердит, что это «блюдо» не просто так, а приготовлено с его соизволения. Больше того, при полной поддержке. Там и согласие Петербурга, Мадрида подоспеет. Может и иных мест. Не таких влиятельных, но тоже не лишних.

Молчание. Только хруст гравия под сапогами и шелест ветра в только что посаженых деревцах, которым ещё только предстояло стать большим и величественными. Собственно, как и дворцу… Перестроиться или воздвигнуться рядом с тем самым небольшим двухэтажным домом в неоклассическом стиле.

— Омер-паша умеет воевать, привык командовать.

— Кем командовать? — тут О’Галлахан не сдержал короткого, лающего смешка… Презрительно сплюнул прямо на дорожку, выражая своё искреннее презрительное мнение, после чего продолжил. — Османы хорошо воюют большим числом или против тех, у кого нет оружия, кроме старых сабель или дедовских охотничьих ружей. Встретившись с профессиональным, обученным, прошедшим через закончившиеся победами сражения солдатами под командованием

Князь Никола видел. И пулемёты — как просто, так и на повозках просто и бронированных паромобилях — и вооружённые скорострельными винтовками отряды пехоты, и нарезную казнозарядную артиллерию, и показавшие свою эффективность тактические приёмы. Видел многое, поскольку там, в Ричмонде, было принято решение почти ничего не скрывать от местного и нужного империи союзника. Просто давняя, очень давняя опаска кажущегося смертельно опасным соседа успела укорениться у многих черногорцев, включая их лидеров. Именно опаска, а вовсе не страх, иначе они не продолжали бы свою борьбу, что длилась уже очень, очень долго. И для того, чтобы окончательно выбить из их душ это чувство, требовалось яркое, показательное поражение османской уже армии, а не флота. Всё же черногорцы и флот… Не так наглядно. Стэнли О’Галлахан старался понять и принять даже такие особенности, хотя и с заметным трудом. Влезать, пусть временно, в чужую шкуру — это до сих пор давалось ему с большим трудом.

— Османская империя прислала ко мне настоящего посла. Не посланника чрезвычайного, а настоящего, с верительными грамотами, — перешёл Петрович-Негош на иную, но опять же связанную с османами тему. — Мехмед Намык-паша, бывший ранее наместником багдадского пашалыка. В феврале вернулся в Стамбул и после небольшого отдыха его сюда отправили. Теперь наносит визиты тем, в ком видит слабость. Не пугает, а увещевает, что лучше мир, чем война. Напоминает о войне прошлой, когда всё было плохо. И память эта… Вы понимаете, Стэнли?

— Да, Ваша светлость, — прямо на ходу О’Галлахан ненадолго склонил голову в знак уважения, а не только почтения к статусу князя. Всё же Петрович-Негош был более чем достойным правителем, хоть и находящимся в крайней сложной позиции… до недавнего времени. — Его прислали специально. Очень важная персона, опытный дипломат, сераскер, визирь, наместник. И вдруг к вам, в, уж простите, маленькое княжество, которое Стамбулом считается мятежным то ли пашалыком, то ли вилайетом. Снова простите, никак не пойму это деление в Оттоманской Порте.

— Султан испугался.

— Великий визирь Эмин-паша, — поправил князя О’Галлахан. — Сам Абдул Азиз даже не глуп, а скорбен на голову. Упадок в Порте дошёл до того, что во главе Дома Османа стоит безумец и никого это не удивляет, не смущает, даже не беспокоит. Хотя какое вообще беспокойство в этой дикой стране, где до сих пор сотнями калечат мальчиков, делая из них евнухов. Где женщин продают на базарах как мешки с орехами собственные отцы, а знать, имея порой огромные гаремы, услаждает себя не женской красотой, а, вновь приношу извинения за грубость, пребыванием на ложе с оскоплёнными мальчиками и мальчиками, сохранившими определённые… части тела. Содом с Гоморрой не исчезли, а просто сменили место, став из всего двух городов десятками, но непременно восточными. И это даёт нам моральное право и право ненавистников уродств исправить печальные факты. Бережно, выборочно, а не уподабливаясь тому, что было в далёкой древности. Опыт есть. Успешный опыт. И у нас, и у генералов Российской империи.

Намёки на Гаити и Южную Африку с одной стороны, а также на Бухару с Кокандом с другой не остался непонятым Николой. Равно как и то, что посланник Ричмонда почти прямо говорил об уготованном в итоге как Стамбулу, так и немалому числу иных городов. Тех, которые окажутся интересны двум империям Дома Романовых. Но и его княжеству должны были достаться не только жалкие крошки с чужого стола, но ломоть от общего и большого пирога. Пирога, чья судьба быть разрезанным на части и поделенным между гурманами, не страдающими отсутствием аппетита и плохой работой желудка.

— Вы, американцы, не как другие. Желаете не отрезать от Оттоманской Порты часть земель, при этом оставив оставить её саму. Даже русские наши друзья, поддерживая нас, хотят возвращения для нас наших старых земель, а для себя Стамбул-Царьград и проливы, Босфор с Дарданеллами, но не больше. Вы же хотите другого, значительнее. И не самих земель. Разрушить то, что стоит больше трёх веков, чтобы на месте рухнувшего построить… Что хотите построить?

— Балканы — ваша земля, князь, — повернув голову и внезапно для Николы остановившись, отчеканил О’Галлахан. — Если вокруг моря Чёрного должны быть земли Российской империи, а также Болгарского и Валашского королевств, то находящееся сейчас под османами побережье Адриатики и земли, находящиеся в глубине… они должны быть подвластны некоему «королевству южных славян». Чем плохо такое слово как Югославия? Корона этих земель должна не только образоваться, но и оказаться возложенной на правильную, достойную того голову. На вашу голову, князь! Дом Романовых по обе стороны великого океана поддержит в этом династию Петровичей-Негошей. А следом за нами и Мадрид с Мехико и даже Берлин, у которого свои, зато кое в чём совпадающие с нашими интересы.

— Вы, Стэнли, произносите это и уверены в том, что так и будет.

— Так и будет, князь… Пока князь.

Игра вокруг корон и с коронами — вот что любили и умели в Ричмонде. Создавать одни троны, помогать удерживаться на других союзникам и сбрасывать с иных своих противников. И всё это происходило по каким-то очень странным правилам, которые Никола Петрович-Негош искренне хотел понять, но сделать это до конца у него пока так и не выходило. Но он старался, понимая главное — от этого зависит и его собственный трон. То, каким именно он будет, насколько распространится его Черногория… которой, возможно, совсем скоро придётся сменить название на ту самую Юго Славию. На Югославию. Название княжества… королевства — это неважно. В отличие от того, на какие земли распространится власть короны. Власть того, на чьей голове она окажется. А Никола привык думать не только о себе, но и о своей семье. Жена, две дочери, Зорка и Милица. Было ради кого не просто сохранять, но и преумножать.

Желая немного поубавить накал ведущегося разговора, князь Черногорский завёл речь о победе американской эскадры, о кораблях, которые были приведены в Котор в качестве трофеев, а также о том, чем сейчас занята большая часть кораблей адмирала Сэммса, что вновь вышли в море и

Где строить? Будва, Бар, Петровац. Может иное место покажется более подходящим для закладки большого морского порта. А то, что эти места пока считаются частью Оттоманской Порты — помилуйте, это такая малозначимая деталь, что только улыбку вызывает. У О’Галлахана с адмиралом Сэммсом точно.

Стэнли только-только начал рассказывать теперь уже о предполагаемом направлении развития черногорского флота с учётом начальной основы из трофейных османских кораблей как… Появление одного из офицеров экспедиционного корпуса, целеустремлённо двигавшегося в нему и князю Николе в сопровождении одного из охранников княжеской резиденции, оно не могло не привлечь внимание.

— Похоже, князь, срочные и важные вести подоспели. И касаются они новых действий нашего с вами общего знакомого. Омер Люфти-паши.

— Сам этого опасаюсь, — вздохнул черногорец, смотря на офицера с погонами капитана.

Как оказалось, опасался он не зря, поскольку после отвешенного ему поклона, капитан повернулся к О’Галлахану и чётко произнёс:

— Удар со стороны Подгорицы, Ваше высокородие. Кавалерия османов встречена на подготовленных полевых позициях, насыщенных пулемётами, обстреляна батарейным огнём и нанесён фланговый удар с бронемобилей. Противник в панике отступил. Полковник Фрайнберг воздержался от преследования, согласно имеющимся и утверждённым ранее планам.

— Хорошо, — кивнул бывший ганфайтер. — Что со стороны Бара и Никшича?

— На Барском направлении отмечаются движения кавалерии и концентрация пехоты, но и только. Со стороны Никщича противник пробует вклинения в нашу оборону силами до роты. По-видимому, ищут место для удара. Полковник Алстрем контролирует ситуацию. Ведётся артиллерийский огонь по достойным целям, а также контрвыпады нашей пехоты. В ближний бой не переходим, используя преимущества в стрелковом вооружении.

— Это всё? Тогда свободен, капитан. Возвращайся на телеграф и жди новых известий. Как только они будут — жду доклада.

Когда офицер, предварительно вытянувшись в струну, развернулся и отправился туда, откуда прибыл, О’Галлахан, сверкнув глазами и хищно улыбнувшись, произнёс, обращаясь вроде бы к князю Николе, а на деле и к себе тоже:

— Вот теперь началась война. И у османов есть возможность избежать какого-то осуждения с формальной точки зрения. Они слишком давно и громко кричали, что Черногория — всего лишь их мятежные территории. А кто хотел услышать крик, его услышал. Посмотрим, что они будут слышать после того, как все попытки османов показать свою силу окажутся демонстрацией силы вашей и нашей. Ждать совсем недолго осталось!

Глава 12

Май 1867 г., Черногория, дорога на Подгорицу (немногим ранее)

Воевать при тотальном превосходстве врага по численности? На первый взгляд это прямой путь не просто к поражению, но к разгрому. Однако у всякой ситуации есть свои особенности. Число, многим кажущееся необоримым фактором, можно скомпенсировать факторами другого типа. Например, превосходством в оружии, выучке, боевом духе, превосходстве разума. И лучший тому пример — колониальные войны.

Полковник Фрайнберг, прошедший всю войну с янки США, успевший побывать на Гаити, имевший в составе подчинённых ему частей офицеров и особенно солдат, прошедших ещё и через иссушающий тело и обжигающий саму душу жар Южной Африки знал о преимуществах и уязвимостях не понаслышке. Ему был отдан приказ от генерала Барксдейла: «Остановить возможное наступление противника, нанести османской армии как можно большие потери в живой силе, подорвать их боевой дух, но при этом не допускать существенных потерь среди личного состава. Образец для действий — колониальные войны с упором на техническое и моральное превосходство».

Приказ… Нельзя сказать, что Герман Фрайнберг любил приказы, но если те не входили в противоречие со здравым смыслом, то старался их исполнять. Особенно если от него не требовалось досконально и ни на шаг не отступая следовать некоторому шаблону. Гибкость в пути с заданным и необходимым конечным результатом — вот такой подход его устраивал более иных. И хвала то ли богу, то ли богам — в Американской империи с религиями всё обстояло очень запутанно — но преобладания буквы над духом в армии не существовало уже очень давно, чуть ли не с самых первых дней.

Разведка, а именно шастающие ночной порой малые группы из знающих своё дело головорезов, большей частью индейской крови, уже успели досконально изучить противостоящие его частям силы.

Каким именно частям противостояли? Два полка с усилением из артиллерии и отдельной роты бронемобилей, Полк, как полагалось в американской армии уже имперского периода, состоял из примерно тысячи человек. Три артиллерийских батареи по восемь орудий и та самая рота бронемобилей числом десяток машин, причём половина пушечно-пулемётные, а половина вооружена исключительно пулемётами, числом два.

Естественно, насыщенность пулемётами пехотных порядков была на высоте даже для имперских частей. Тот самый десяток на роту и никак не меньше! Именно такое число, согласно неоднократно проводимым учениям, обеспечивало в обороне столь плотный огневой вал, что наступающим продраться через него и при этом сохранить хоть какие-то силы и волю к продолжению наступления… Очень сложное занятие, почти невозможное, если учитывать конкретного противника, с которым бригаде Фрайнберга предстояло столкнуться.

А численность османов и их поведение… Как раз сейчас полковник, сидя на раскладном стуле и прячась от ярких лучей дневного солнышка за корпусом бронемобиля, выслушивал доклад лейтенанта Вайи Блэка. Этот индеец был не только одни из лучших командиров разведгрупп бригады, но ещё и одним из активных участников того самого рейда на Подгорицу, заставившего осман окончательно взбеситься.

— Тринадцать-четырнадцать тысяч, полковник, — задумчиво так дёргая себя за прядь длинных, переплетённых в сложную причёску волос, тянул слова Блэк. — Около девяти из них простая пехота, остальные конница. Орудий всего сорок, из них больше половины совсем старые. На такие смотришь и смеёшься. Сложно было…

— Посчитать?

—

— И кроме численности что твои люди сказали?..

Вайя прикрыл глаза, глубоко вздохнул, прошептав что-то на своём родном языке, попутно перебирая рукой висящие на поясе амулеты, переплетённые между собой. Многие индейцы в американской армии как чтили своих старых богов. так и продолжали это делать. Просто раньше, во времена ещё единых США, подобное было бы тайком. Да и число индейцев на федеральной службе было минимальным. Сейчас же… иные времена, иные традиции. Пускай молодые, как и сама американская империя. Зато обильно закалённые огнём и кровью, окуренные дымом пожаров и сгорающего пороха.

— Плохие воины. Много криков, много ярости, но она не от сильных, а от слабых душ. Побегут на нас, потом, как кровь их прольётся, ещё быстрее отсюда.Нескольких притащили, из них двух офицеров. Тоже слабые. Много говорили, кричали и плакали, стоило совсем немного ножом поиграться.

— Дальше, — процедил Фрайнберг, прекрасно осведомлённый о том, что если обычные «дикие» сами по себе жёсткие и малочувствительные к разного рода страданиям чужих для них врагов, то индейцы даже на фоне многих собратьев по Дикой Стае отличаются особенным безразличием к её «тёмным сторонам». Не жестокостью, а именно безразличием, воспринимая войну как смесь из кровавого ремесла и воодушевлённой резни, даруя кровь и смерть другим, но ничуть не удивляясь, получая то же самое взамен. Этого нельзя было изменить, только принять как данность, что бы он сам по этому поводу ни думал.

— Они ждут приказа своего командира, генерала Абдулкерима Надир-паши. Это давний соратник Омер-паши. Воевал тут ещё пять лет назад под его руководством. И снова они тут. Это хорошо. Будет считать, что тут как раньше. Пусть считает! Будет сперва обстрел из орудий, затем вперёд пойдёт пехота. Конница станет ждать, смотреть, где у нас слабости найдутся. Только тогда её в дело пустят.

— Пристрелки орудий у них не было. Как стрелять собираются?

— Выкатят батареи на небольшие, но возвышенности. Вот здесь, здесь, возможно и тут, — достав карту, Вайя разложил её поверх плоской кожаной сумки, после чего ткнул пальцев в те места, о которых полковник и так знал, но сейчас могу окончательно удостовериться. — Глупое османское мясо! Жаль, прошли времена, когда даже эти глупцы могли стать источниками скальпов для даров Громовым братьям! Но я беру с каждого тела прядь волос. Сгодится любой знак, любой символ.

— Это твои дела. лейтенант, — сделал отстраняющий жест Фрайнберг. — Но если у них такой простой план атаки — нам будет легко. Скоро… или уже?

Сместившись на несколько шагов и приложив к глазам бинокль, полковник увидел то, что являлось как явным признаком скорой атаки, так и показателем откровенной глупости противника.

Османы, без сомнений и колебаний, тащили орудия на те самые три небольших холма, явно готовясь обстреливать оттуда позиции его бригады. Вот только эффективность подобного обстрела всё равно окажется так себе. Ведь османы тут находились всего немногим более суток, а бригада Фрайнберга успела не просто досконально изучить местность, но ещё и пристреляться стальными болванками, составить карты для последующей стрельбы уже по противнику. И тут, и на трёх других возможных направлениях, по которым могло состояться наступление крупных сил османской армии. Однако они решили наступать именно тут, по основной дороге,. ведущей от Подгорицы на Цетинье.

Предсказуемо, И очень удобно. И никаких подозрений по поводу проведения пристрелочных стрельб… если османские военачальники вообще знали о подобном тактическом приёме, что, учитывая некоторые известные факты, было под большим вопросом. В любом случае, воронки от пристрелочных снарядов уже успели закопать, да и где землей, а где, по ситуации, травой забросали, чтобы вообще никаких следов. Пристрелянность потенциальных позиций вражеской артиллерии и направлений наступления пехоты должны были стать для них не то что неприятным, а самым шокирующим сюрпризом. Оставалось совсем немного обождать.

Полчаса прошло. Почти час… османы как-то не торопились, явно будучи полностью уверенными в своём преимуществе. Причины? То самое численное превосходство, а также тот факт, что они привыкли чувствовать себя в этих местах если не полными хозяевами, то победителями. Крымская война, потом война против именно этого маленького княжества, теперь вот Крит, восстание на котором османы давили и, всем было ясно, что без явной помощи со стороны повстанцы совсем скоро потерпят окончательное поражение. Это могло повлиять на уверенность войск. Оно и повлияло. И полковник Фрайнберг, равно как и все его офицеры, были этому рады. Самоуверенного, но не имеющего для этого реальных оснований, врага и бить легче.

Майор Луиджи Морричелли, главный артиллерист бригады, расположил все три свои батареи так, чтобы они могли вести огонь с закрытых позиций и при этом охватывать предельно большую площадь. И уж точно не собирался демонстрировать расположение орудий противнику. Укрытые маскировочными сетками, изображавшими местную растительность, они таились до поры. Артиллерийские расчёты, успевшие по огневым картам выставить нужную наводку, ждали приказа. Ожидая, знали — первый залп ляжет если и не накрытием, то очень близко. Ну а второй-третий — они просто перемешают с землёй тех, кто пришёл сюда, рассчитывая на лёгкую победу.

Никаких попыток выслать парламентёров — просто турецкая пехота начала частью разворачиваться в цепи, а частью, в ротных колоннах выстраиваться уже за цепями. Странная привычка, но именно в таких порядках османы привыкли атаковать. Вдобавок им всегда было плевать на потери, они готовы были менять несколько своих солдат на одного вражеского. А ещё их командиры считали, что стоящие на вооружении их пехоты и сменившие британские дульнозарядные винтовки Энфилда казно- и однозарядные винтовки Снайдера-Энфилда с их прицельной дальностью до шестисот метров дают им некое преимущество.

Может перед кем-то другим так оно и было, но не в случае противостояния с американской пехотой, вооружённой как классическими «спенсерами», так и их гибридными версиями, полученными из скрещивания исходника и карабина Шарпса. Гибрид отличался улучшенным качеством стали, иной системой нарезов, усиленным пороховым зарядом, в результате чего прицельная дальность и усиленная пробивная способность пули заметно перекрывала то, что имелось у османов. Плюс оптические прицелы у части стрелков, плюс скорострельность за счёт многозарядности. Итог обещал быть радостным для экспедиционного корпуса империи и фатально-смертоносным для войск Омер-паши в целом и генерала Абдулкерима Надир-паши в частности. А уж сознавал ли это сам турецкий военачальник или пребывал в заблуждениях… полковника Фрайнберга сие не

Гром орудий. Сперва стреляли отдельные пушки, проверяя, правильно ли была приведена пристрелка энное время тому назад, не сбились ли настройки, не вкрались ли ошибки в огневые карточки. Но нет, никаких погрешностей, всё обстояло так, как и планировалось. Как только майор Морричелли в этом удостоверился, так сразу отдал приказ всем трём батареям перейти на беглый огонь, целясь пока не по пехоте, а по османским орудиям. Вывести из боя артиллерию противника — означает лишить его важной козырной карты. Уничтожить — обратить в свою пользу не только завязку боя, но и его конечные стадии, особенно когда враг начинает отступать и при этом надеется, что это самое отступление будет прикрыто собственными артиллеристами, отсекающими преследование полностью или частично. Но если нет артиллерии, то нет и надежды. Где нет надежды, там паника очень часто стучится в души отступающих… бегущих… спасающихся от смерти.

Накрытие за накрытием по позициям батарей. И при этом совершенно не тронутая артиллерийским огнём пехота. Ошибка? Вовсе нет, исключительно трезвый расчёт. К чему ограничивать ту часть вражеского войска, которая сама идёт пусть и не в западню, но навстречу своей гибели? Неумение османских командиров грамотно оценивать ситуацию, при которой даже стрелковые цепи — к слову, помимо них, сзади, имелись и ротные колонны — должно было стать причиной того, что попав в зону уверенного поражения пулемётным огнём, начнут выкашиваться с такой скоростью и эффективностью, что мало не покажется. И не сразу, а будучи подпущенными на достаточно близкое расстояние. Однако и не чересчур близкое, чтобы без шансов одним рывком окончательно «съесть» разделяющее расстояние, после чего перейти в рукопашную, тем самым разыграв карту многократного численного преимущества.

Пехота приближалась, а контролируемая офицерами рот обоих полков бригады плотность огня вызывала у османов ощущение, что всё хорошо, что потери хоть и есть, но не самые большие. Что достаточно перетерпеть и вот она, возможность броситься врукопашную. Что немного, совсем немного… и ничего страшного, что собственная артиллерия уже по большей части замолкла, орудия снесены с лафетов, зарядные ящики взорвались или перемешаны с мясом и костями орудийных расчётов. Их заманивали. Причём делали это с холодной уверенностью профессионалов и радостным предвкушением опытного, вскормленного на мясе двуногой дичи хищника. Ближе, они подходили ближе!

Вот оно. Около трёхсот метров до передовых позиций. Словно бы оказалась пересечённой невидимая «красная черта» и на пехотные цепи османов обрушился настоящий свинцовый ливень из множества пулемётов. Пока ещё простых, установленных в заблаговременно вырытых окопах, прикрывающих оба «номера» расчёта стальными щитками с узкими прорезями для прицеливания. И били пулемёты почти без остановок, останавливаясь лишь на смену опустошенных магазинов на новые, да и та производилась быстро, привычно, деловито.

Смерть, собирающая свою обильную жатву, как и часто случалось, порождала панику. Новое место, ведь на Балканах пулемёты ещё не показали в полной мере свой смертельный норов. Только паника, она оставалась прежней. Мечущиеся в прицелах фигурки, то и дело падающие и не шевелящиеся. Если же они продолжали дёргаться, то… Пулемётчики на таких не отвлекались, а вот обычные стрелки, те частенько добивали подобных, помня давнюю — не очень давнюю, на самом-то деле — боевую мудрость относительно того, что чем больше явных врагов отправится после боя на сколько-то футов под землю, тем проще будет впоследствии. И самим солдатам, и их командирам, про командующего и договаривающихся о заключении мира дипломатах и вовсе говорить нечего.

Численное преимущество османов? А что с него проку, если залегшая американская пехота расстреливала наступающих, словно уток на охоте. Вот чем может утка навредить вооружённому заряженным специальной утиной дробью стрелку? Разве что, пролетая над ним, попробовать на голову нагадить. Да, от такого «бомбометания» настроение у стрелка точно испортится, но не более того. А такую вот меткую уточку сопроводят «усиленным салютом» и почти стопроцентным конечным результатом. И нынче в роли уточек выступали османы.

— Скоро Абдулкерим Надир-паша пустит конницу, — произнёс, обращаясь к полковнику Фрайнбергу, подполковник Ламарр, начальник штаба бригады.- И, предупреждая сомнения, Герман — это же османы, они до последнего момента не станут отступать от привычного им плана ведения сражения. Даже если оно идёт не так, как они задумали, всё равно не станут. Надеются, что стоит подождать, подогнать под наш огонь ещё несколько своих полков и всё изменится, станет по их желанию.

— Глупцы, — процедил Фрайнберг, неотрывно наблюдая с замаскированной позиции за происходящим на поле боя. — Я рад их глупости, но удивляюсь ей.

— Они такие, — меланхолично отметил начштаба. — Нам повезло в этой войне. Опасались серьёзного противостояния, а получили… кого-то немного превышающего негров Гаити. Ждём кавалерию. Или не ждём, если у их командиров сохранилась часть разума.

Как оказалось спустя недолгий промежуток времени, с разумом было… не очень.Лишившись почти всей артиллерии, с расстреливаемой из пулемётов при поддержке артиллерии пехотой, османы, даже видя паническое бегство попавших под расстрел частей, швыряли в мясорубку боя всё новые даже не роты, а полки. Численность их была куда меньше штатной американской, но вот общее число — тут уже совсем другое дело.

Обходной маневр кавалерией. Не пехотой — на это у османских офицеров разума всё же хватило — а кавалерией. Рассчитывали, что конница успеет и обойти по флангу, и проскочить простреливаемое пространство достаточно быстро. Рассчитывали… и снова ошиблись. На каждом фланге, помимо пулемётного прикрытия, находились по пять бронемобилей — этого совершенного нового, ещё ни разу не испытанного в настоящих боях оружия. И вот они, пять штук, что находились на левом фланге. Прикрытые до поры срубленными ветками, едва слышно посвистывая паровыми машинами, с ходу набирая немаленькую скорость, помчались в сторону приближающейся кавалерии.

Шок! Полный, абсолютный, естественный для весьма суеверных людей восточного склада духа. Они ожидали чего угодно, даже уже получивших известность пулемётов, которые отлично работали и по коннице. Но тут… Наверняка многие османы всерьез задумались о «происках шайтана» и «породнившихся с иблисом неверных», но кого это волновало, право слово! Зато мерное стрекотание прикрытых бронёй пулемётов и редкое бухание малокалиберных орудий, установленных на двух броневиках из пяти — а пулемёты были на каждом, просто один или два, вот тут различия имелись — заметно сокращало количество османских кавалеристов. А в ответ… Ну что могли сделать в ответ бронированным машинам? Пытаться стрелять? Так пули из кавалерийских карабинов и пистолетов/револьверов лишь со звоном рикошетили от броневых листов. Пробовать рубить броню холодным оружием? Вообще смешно о таком даже подумать, не говоря о приведении такого «плана»

Пять. Всего пять бронемобилей ухитрились ввергнуть кого в откровенную панику, кого в замешательство. В любом случае, фланговый обход кавалерией, на который надеялись османские командиры, с треском провалился. А меж тем атакующая позиции бригады Фрайнберга пехота, казалось, превратилась в своего рода сталкивающиеся потоки. Одни, уже получив своё, обильно «растекаясь» и оставляя за собой капли-трупы, стремился туда, откуда ещё недавно прибыл. Второй, из новых, свежих, ещё не «вкусивших пулемётно-пушечной благодати», ещё только направляясь в сторону, где многим предстояло остаться на земле. терял немалую часть боевого духа. видя в беспорядке не отступающих даже, но бегущих солдат собственной армии.

Казалось бы, вот получили по морде до крови, так остановитесь, подумайте как следует, перегруппируйтесь, предварительно отведя все войска на безопасные позиции. Но нет, османы мыслили совершенно иначе. Фразу «У королевы много!» обычно по какой-то причине приписывали британцам, несмотря на то, что та была откровенно мифической — никто не мог даже приблизительно сказать о первоисточнике. Да и вообще по факту неверной — несмотря на весь свой жёсткий прагматизм, королева Виктория очень не любила терять что солдат, что корабли. Понимала, что обучение новых солдат с матросами и постройка кораблей — это время деньги, потраченные усилия. В то время как понесённые потери в той или иной мере роняют авторитет короны на международной арене.

А вот османы… Не только они, но и другие восточные правители, хотя не о них речь, Они действительно вели себя так, потому что знали «У султана очень много!». Чего именно? Пушечного мяса и кровавой смазки для штыка с клинком. И раз за разом укладывали многие тысячи собственных же солдат, ничуть не беспокоясь об общей численности понесённых потерь. Главное победить, а какой ценой, измеряющихся в трупах собственных подданных она будет достигнута… Видимо, Аллах и заветы предков им прощали всё, сразу, а ещё на многие годы тому вперёд. В том то и было фундаментальное, непреодолимое различие между людьми Востока и Запада.

— Скоро у османов закончится воля к наступлению, — меланхолично отметил подполковник Ламарр. — Артиллерии нет, кавалерия рассеяна и испугана. Пехоту мы перемалываем порцию за порцией. Адские мельницы мелют не медленно и верно, — переделал он известное высказывания, ссылая на «адские кофемолки», как изначально были прозваны пулемёты из-за ручки, которую требовалось вращать для ведения огня. — Патронов для них и снарядов для орудий хватит — старые уроки учтены.

Мнение начальника штаба командир бригады отбрасывать не собирался. Напротив, прислушивался, понимая, что тот плохого советовать не станет и впустую говорить тоже не любит. А накатывающие волна за волной оравы османской пехоты… Корень их казалось бы беспредельной храбрости и игнорирования смертельной опасности бы известен давно и уходил либо в трубку для курения опиума, либо в тот же опиум, но рассасываемый, подобной конфете. Во время долгих маршей, чтобысогреться в холодные ночи и, разумеется. перед боем. В последнем случае и вовсе в ход шли повышенные дозы, отсекающие само чувство страха, а вот фанатизм, особенно религиозный, поднимающие на предельную высоту.

Однако из наркоманов плохие солдаты получаются. Отупение, снижение способности к импровизации, высокая вероятность рассеянного внимания и замедленных реакций. Про отсутствие адекватности в оценке происходящего вокруг и говорить не стоило, настолько это было очевидно.

Меньше часа прошло до того момента, когда очередная волна, брошенная под огонь пулемётов и артиллерийских батарей, откатилась назад в заметно убавившемся числе, а вот новая… Её просто не последовало. Не то резервы закончились, не то оставшиеся не потрёпанными или потрепанными не слишком сильно османские части просто не получалось гнать в атаку, несмотря ни как какие дозы опиума.

Артиллерии, способной поддержать что наступление, что организованное отступление, у генерала Абдулкерима Надир-паши также не оставалось. Конница? Распугана, рассеяна, некоторой частью выкошена пулемётами и пушками бронемобилей. Да, новый тип оружия был представлен минимальным числом машин, а потому нанести османским кавалеристам действительно весомые потери просто не мог. Зато потери моральные. Если приплюсовать их к числу трупов, тогда картина становилась совсем иной.

— Четыре тысячи, может даже больше, — докладывал командиру бригады подполковник Ламарр по своему положению начальника штаба. — Остальные дезорганизованы и деморализованы. Время переходить в наступление на Подгорицу!

— Нет приказа, — сказал, как отрезал полковник Фрайнберг. — Будем ждать.

— Но это… неразумно после полученного преимущества.

В ответ на высказанные собственным начальником штаба возражения можно, конечно, промолчать. Можно, да, но категорически не рекомендуется. Вот командующий бригадой и напомнил о том, чего именно желал генерал Барксдейл от своих подчинённых, а главное, почему желал именно этого.

— Здесь было не более пятнадцати тысяч, а всего Омер Люфти-паша собрал около шестидесяти. Где остальные сорок пять?

— Не здесь, — отозвался подполковник, хмуря лоб и напрягая разум, временно затуманенный естественным для представителя победившей стороны как можно быстрее и ярче развить достигнутый на поле боя успех. — Никшич, может Бар, может резерв. Ожидающий команды. Чтобы подкрепить в том месте. где наметится успел или тем более прорыв. Я понял, полковник. Пока ждём. И выманиваем, да?

— Если они окажутся настолько глупы, что снова попробуют атаковать, — подправил подчинённого Фрайнберг. — Только тогда. Нам, в отличие от османов, хорошо и на нынешних позициях. Ждать, отражать атаки и готовиться к приказу наступать на Подгорицу. А последует он завтра или через месяц… какая разница?

Разницы и впрямь не было никакой. Это сражение, случившееся на дороге. ведущей от Подгорицы к Цетинье, наглядно показало текущую расстановку сил и шансы обеих сторон. Османские войска находились в настолько уязвимом положении, что, если подходить беспристрастно — их командованию следовало срочно слать в Стамбул панические депеши с просьбами как можно скорее заключать мир на любых условиях, не останавливаясь даже перед очень болезненными для Оттоманской Порты условиями. Иначе… Даже сил Экспедиционного корпуса и поддерживающей эскадры хватило бы для того, чтобы изрядно навредить их государству. А уж если к этому веселью подключится Российская империя, имеющая к османам большие претензии… В общем, османам предстояло сдать суровый экзамен на способность к здравому мышлению. И полковник Герман Фрайнберг испытывал чёткое предчувствие — они его провалят с таким треском, что это услышат даже там, в Ричмонде. по ту сторону Атлантики!

Глава 13

Май 1867 г., Российская империя, Санкт-Петербург.

Чего точно не отнять у Александра II и его приближённых, так это гостеприимства. Даже если

Мари — это ещё ладно. Она была в Питере уже отнюдь не первый раз, успела осмотреть многие достопримечательности, впечатлиться здешней атмосферой и высоко её оценить. Правда тогда даже не представляла, что совсем скоро этот мрачный, затянутый туманом и омытый постоянными осадками, зато такой величественный город станет её вторым… нет, уже третьим домом. Сперва то была плантация близ города Бэйнбридж, что в штате Джорджия. Затем Ричмонд, в котором сестрёнка решила обустраиваться всерьёз и надолго. И вот очередная не полная перемена места, а скорее расширение ареала обитания.

Только речь сейчас не о ней, а обо мне. Для меня отличие с детства знакомого Питера от Петербурга нынешнего, второй половины XIX-го века, являлось воистину разительным. Вот где, скажите мне, заполненные автомобилями улицы? Где многочисленные магазины, яркий свет ночных фонарей и неоновых реклам? Где, наконец,доносящиеся из приоткрытых дверей звуки разнообразной музыки и не аляповато яркие, но всё же умеющие привлечь внимание витрины и вывески различных заведений? Про внутреннее убранство знакомых зданий я и вовсе не говорю! Вместо баров различные трактиры, но вот обстановка внутри… Сама по себе хороша по любым европейским меркам, но в голове поневоле пытались совместиться старое и новое. Пытались и никак не могли!

А ведь я интереса ради сравнил фотографии, сделанные несколько лет назад местными фотолюбителями — а хобби это в нынешние времена являлось очень дорогим, доступным лишь ограниченному числу людей — с тем, что мы с Мари наблюдали на питерских улицах в эти дни. Отличия были тоже разительные. Особенно с точки зрения уроженца этой эпохи. В центральных районах столицы империи импортированные из Америки и уже собственной сборки паромобили заметно так успели потеснить обычные конные экипажи. Масляные фонари сменились керосиновыми, а кое-где и вовсе электрическими. Электрический же свет освещал и некоторые магазинные витрины, вывески, подсвечивал в тёмное время суток входы в те или иные увеселительные и не только заведения. Ну и мода, куда ж без неё!Впрочем, в полной мере о той самой моде следовало судить на балах и торжественных приёмах, наиболее значимые из которых состоялись в Зимнем дворце, дворце Аничковом. И это уже состоялись, в то время как планировалось ещё немалое количество. Ведь помимо дворцов императорских и великокняжеских имелись дворцы вельмож, чуть ли не каждый из которых стремился устроить приём для появившихся в столице империи невесты цесаревича и жениха одной из великих княжон. Светская жизнь, она такая, ни разу не простая!

И хорошо ещё, что учитывалось положении Мари, потому что торжества в Зимнем и Аничковом дворцах по поводу скорой, очень скорой свадьбы наследника российского престола проводились так, чтобы не утомлять беременную невесту. Оно, конечно, «Королева в восхищении!», и про предоставление для поцелуев пусть не колена, но руки забывать не следует, однако… Гости на этих приёмах от невнимания хиреть точно не собирались. Там скорее сам факт присутствия многое значил. Подтверждение статуса, показательная близость к трону, возможность вновь напомнить о себе правящему в империи Дому. Плюс уделять внимание невесте из империи другой, заокеанской, да к тому же обладающей чрезвычайно мрачной репутацией, да ещё и успевшей испачкать руки в крови если и не по локоть, то перчатками прикрывать в торжественных случаях точно приходится.

Только среди имперской аристократии были просто неглупые люди, а были и люди действительно умные. И вот последняя их разновидность стремилась показать себя перед будущей — если ничего не случится — императрицей в лучшем образе. Не в ложно-лучшем, а именно в лучшем настоящем. Ибо большой-пребольшой глупостью было бы пытаться предстать в амплуа «носителей карнавальных масок» перед той, кто основным увлечением и даже больше того, призванием избрала служение «музам» политического сыска, тайной полиции и тех дипломатических интриг, от которых за версту несёт порохом и кровью, острой сталью и стонами умирающих. В общем, над Санкт-Петербургом повеяло духом Чёрной Королевы. Той самой, из великого Дома Медичи. Сами носители этой крови хоть и находились в состоянии полного упадка — да и то по побочным линиям, поскольку главные, увы, пресеклись — но дух великих политиков и отравителей словно продолжал витать над миром, ожидая, кому именно из «наследников по духу» придать дополнительных сил и особенной уверенности в сложных, многогранно-неоднозначных, но несомненно оставляющих след в истории делах.

Впрочем, мне вспоминалось иное. Та встреча в узком кругу представителей Дома Романовых и особо приближённых к ним доверенных лиц, состоявшаяся недавно, после первого приёма. Того самого, в Зимнем. Тогда, сильно утомившаяся Мари, сопровождаемая уже объявленным, официальным своим женихом-цесаревичем, оказалась в личных комнатах императора Александра II. И не только она с её «милым Сашей».

Сам император с супругой, Марией Александровной, канцлер империи граф Игнатьев, военный и морской министры, которые Милютин и Краббе, опять-таки моя не шибко скромная, а то и не скромная совсем персона. К счастью, отсутствовал Николай, старший сын императора и бывший цесаревич. Хотя на приёме в честь прибытия к брату невесты и объявления ос скорой свадьбе он таки да бристал наличием.Ох и взгляды были с его стороны, ох и взгляды! Имелась бы возможность — разорвал, сжёг, посадил на бочку с порохом и фитиль поджёг. Это касалось что меня, что Мари… да и на нынешнего цесаревича он смотрел немногим менее злобно. Однако лишь в те моменты. когда считал, что его истинных чувств никто не видит. Мда, та ещё хвороба растёт и ярится в пределах империи. Будет сестрёнке очередная… не скажу, что головная боль, она таких спокойно по десятку на завтрак скушает. Тут скорее интересный и перспективный узелок завязался, к которому можно притягивать личностей определённого типа, а ещё использовать как точку сборки для множества разнообразных событий. Та самая игра внутри игры, способная стать немаловажным фактором не только во внутренней. но и во внешней политике.

Самая-пресамая верхушка имперской элиты собралась, с какой стороны ни посмотри. Те люди, от которых в Российской империи зависело если не всё, то примерно девяносто процентов из действительно значимых событий. И повод для сбора был внушительный, знаковый. Факт прочнейшего и неразрывного соединения обеих империй? Не-а, он уже состоялся, для разрыва понадобились бы воистину тектонически-катастрофичные события. Сам

Что же тогда? Политика, точнее её очередная не корректировка даже, а выход на новый уровень. Использование свадьбы как таковой и следующих за ней уже намеченных событий как отличного повода для начала того самого Большого Передела. Того, чего мало кто из основных игроков действительно ожидал, будучи занятыми больше Войной Теней. А она, как известно, ориентировалась не на метрополии, а основывалась на завоевании и развитии колониальных владений, лишь изредка выплёскиваясь сюда, в Европу. Исключения, но никак не правило. Всё же, что ни говори, а последняя общеевропейская по сути война закончилась десяток с небольшим лет тому назад, оставив после себя крайне неоднозначное впечатление. Европейцам сильно не понравилось, когда они ощутили призрак «войны коалиций», способной состояться, если бы Российская империя оказалась чуть более жёсткой и вместе с тем прозорливой. Заблаговременно не доверяя Австрии и сильнее углубив отношения с Пруссией. И тогда…

Впрочем, «тогда» это всё не состоялось. Зато теперь ситуация кардинально поменялась. Дому Романовых с некоторых пор было на кого опереться как внутри Европы. так и за её пределами. А вот участники противостоящей коалиции за прошедшее время мало что приобрели и сверх того, кое-что ценное потеряли. Именно потеряли, хотя мало кто даже такого рода мысли допускал. Слишком уж на первый — да и на второй тоже — взгляд ситуация для Британии, Франции, образовавшейся Италии и даже Оттоманской Порты казалась если и не безоблачной, то не внушающей действительно серьёзных опасений. Что ж, приближалось и вот-вот должно было «пробить» время, долженствующее показать всю глубину их заблуждений.

— Знакомые всё люди, — шепчу на ухо Мари, поскольку сейчас находился слева от неё, в то время как по правую руку от невесты восседал сам цесаревич, абсолютно довольный тем, как в итоге сложил его неожиданный для многих роман. — Почти обо всех знаю очень многое, разве что одна остаётся в чём-то «белым пятном» на карте.

— Той, где вместо стран и морей с океанами, люди изображены с их связями, желаниями и страхами? — столь же тихо усмехается в ответ сестрёнка. — Ничего, Вик, я тебе в самом скором времени об императрице многое расскажу. На правах члена семьи… уже двух семей сразу. И ты сам скоро станешь родственником Романовым не только через меня. Первая свадьба в июне, вторая в сентябре. Сначала я, младшенькая. Потом ты, как самый старший среди трёх Станичей.

— Четырёх, а скоро пяти и шести…

— Лена с сыном и тот ребёнок, которого она, как оказалось, в себе носит — это ветвь Станичей-Степлтонов. А мое порождение,- тут Мари погладила себя по уже заметно выделяющемуся животику, — Это по принадлежности к Дому Романовых относится. Поэтому, брат, тебе тоже предстоит потрудиться на благо нашего рода. Юная невеста, скоро превратится в жену, а там и дети случатся.

Иронизирует, язва опытная и с фантазией! Знает, как именно я отношусь к… чрезмерно юным, пусть и прекрасным, представительницам рода человеческого. У меня представление то родом не отсюда, а стыка двадцатого и двадцать первого веков, что заметно отличается от нынешнего. Ладно, сейчас не о моей свадьбе, пускай и очень скорой, речь пойдёт. Главная «виновница торжества» — это Мария пока ещё Станич. Вот пусть и отдувается, несмотря на тяжесть — в прямом и переносном смысле — своего нынешнего положения. В том аспекте, что я готов взять на себя большую часть политической составляющей этой и всех последующих — равно как брал уже прошедших — бесед, но вот все дела торжественно-церемониальные, помолвке и свадьбе посвящённые — тут уж сама, всё сама.

— Все здесь, Ваши Величества, — поклонился в сторону императорской четы канцлер Николай Павлович Игнатьев, не просто крепко утвердившийся на этом месте, но и пользующийся полной поддержкой как самого императора, так и его нового наследника. — Если мне будет позволено…

И грамотно подвешенная пауза. Дескать, я ко всему готов, в том числе и вам уступить возможность «вести» этот разговор. Судя по всему, Александр Николаевич Романов и впрямь собирался самолично попробовать направлять сегодняшнюю встречу в крайне узком составе. Что и подтвердил своими словами:

— Несколько позже. Николай Павлович. Мы собрались тут сегодня потому, что кроме поздравления моего сына с обретением невесты, а скоро жены и даже первенца, обсудить то, к чему приведёт начавшееся… Направляемое нами неустроение в сразу нескольких странах Европы и близ неё. Виктор Александрович, соблаговолите ещё раз повторить, теперь для всех тут собравшихся, что ожидается в будущем, после того, как вы уже сумели втянуть Османскую империю в специально для неё выстроенную ловушку.

Если монаршая особа просит — странным было бы не уважить. Вдобавок, это и моим планам в полной мере отвечает. Тут собрались не абы кто, а исключительно те люди, которым необходимо знать те самые дальнейшие шаги. Знать и самим вносить необходимые для сборки общей картины из отдельных фрагментов воздействия.

Вот они, особо важные персоны!

Игнатьев, ранее «простой» генерал с заметными нотками дипломата. Специалист по психологии китайцев, сумевший обвести их вокруг пальца, надавить и заключить настолько выгодный для России договор, что без единого выстрела прирезал к империи огромные и весьма ценные территории. Досконально изучивший османские психотипы, сумевший понять всё то безумие, на постоянной основе творящееся в Стамбуле и окрестностях, готовый в любой момент запутать уже султана, визиря и прочих османов в своей на вид шёлковой и готовой разорваться от легкого дуновения ветра паутине. Лидер идеологии панславизма, сумевший настолько ярко и жарко разжечь это пламя, что оно уже начало служить империи и приносить ощутимую пользу. Ну и просто совмещаюший после окончательного падения Горчакова должности министра иностранных дел и канцлера Российской империи. Нужный человек. Полезный человек. Тот самый, с которым во время прошлых встреч удалось установить довольно прочные союзные отношения. Это многого стоило, учитывая масштаб сей личности.

Милютин, военный министр. Прошедший полную «пятилетку» кавказского ада, покинувший это место не от усталости и тем более робости, а из-за «совершеннейшего расстройства здоровья» и вынесший оттуда чёткое и кристально чистое понимание, кто есть кто в этом мире. Затем военный теоретик, организатор… вновь вернувшийся на «кавказский театр» уже в совершенно новом статусе. Стратег, понимающий необходимость сочетания чисто военных планов с их предварительной подготовкой. В том числе и в плане правильного

Отношение к нам, в смысле Станичам и Американской империи в целом? Сугубо прагматичное. Видел пользу, но и о рисках забывать вовсе не собирался. Самый, пожалуй, трезво и расчётливо мыслящий из собравшихся тут. Это ему как в плюс, так и в небольшой, но минус. Сразу по нескольким причинам, говорить о которых… Не к месту сейчас.

Зато Николай Карлович Краббе, прочно усевшийся в кресле Морского министра и по факту являющийся одним из совершенно неожиданных воспитателей цесаревича Александра… Этот прежде всего интересовался флотом и уровнем его развития, особенно в сравнении с другими основными морскими державами. И если несколько лет тому назад он мог частенько вздыхать, печально так высказывая свои многоэтажные матерные загибы с непременно морским колоритом, то теперь всё кардинально менялось. Именно менялось, а не изменилось, ведь корабли строятся долго, особенно если необходимо коренным образом перестраивать имперские верфи. Не просто замена парусных кораблей на паровые, а и использование полноценных, а не эрзац броненосцев, башенно-казематная система их вооружения, освоение новых классов кораблей… Последнее, то есть крейсера просто и крейсера минные, были и вовсе в самом начале. Не первооткрыватели ведь, а за нашими опытами повторяющие.

Три человека, три ключевых позиции в кабинете министров. Более того, опора не только нынешнего императора, но и его наследника. Осознанно поставившие на тогда ещё просто Великого князя, рискнувшие многим, но зато и получившие достойное воздаяние за правильный расчёт.

Про самого цесаревича Александра, «милого Сашу», как его величала с некоторой иронией Мари, вовсе особо нервничать не следовало. Хватило недолгого наблюдения за ним в первые моменты его встречи с прекрасной, пусть даже и в состоянии беременности, невестой для окончательного понимания ситуации. Пациент капитально втрескался и никакого охлаждения чувств тут не намечается. На пользу, ой как на пользу! Мари сама заинтересована отнюдь не в усиления своего влияния, а исключительно в равноправном партнёрстве и «разграничении политических полномочий». Особенно если вспомнить о том, что цесаревич в делах тайной полиции и просто закулисных интриг не особо… Тянет его туда не особо, характер не того склада.

Наконец, сам император Александр II и его супруга. Последняя, если честно, «растворялась» в тени своего мужа и считать её императрицей не формально, было сложновато. С другой стороны, Мария Александровна была матерью семерых детей, находящихся сейчас в добром здравии, из которых четверо уже успели достигнуть совершеннолетия. С третьей же… Мда. не все детки у императора получились достойными. Один уже успел показать себя не с лучшей стороны, но хоть дураком и выродком не был. А вот двое других — Великие князья Алексей с Сергеем…

Первому уже восемнадцатый годик тикал, да только не в коня корм. Тот самый Алексей Александрович, в известной мне истории прозванный «семью пудами августейшего мяса», уже сейчас успел показать себя как абсолютная никчемность, но при том обладающая немаленькими амбициями и пытающаяся протянуть свои великокняжеские лапки в сторону флота. Протягивание же это следовало всеми силами пресекать, чем Мари непременно займётся. Она ж не «милый Саша», который был слишком, чрезмерно предупредителен к родной крови.

Ну а последний «неудачный ребёнок» императрицы — это, несомненно, Великий князь Сергей, покамест всего-навсего десяти лет от роду. Тот самый представитель Дома Романовых, который одним фактом своих пристрастий поставил несмываемое грязнющее пятно на всю династию. Великоняжеское педрило, чтоб ему пусто было! В будущем, естественно, но задумываться об этом стоило уже сейчас. Каким именно образом? Пресекать и не допускать… включая самые жёсткие меры. Порой даже один гнидой побег на династическом дереве способен настолько изгадить репутацию всего Дома, что аж голова кругом идёт. И тут спасение в жёсткой и незамедлительной реакции. В конкретном же случае, имея возможность использовать знания из отбрасываемой грядущим тени — пресечь проблему при самых начальных её проявлениях. Иначе будет не Великий князь Сергей, а похабень под названием сэр Гей… Тьфу, мерзопакостность то какая!

Все эти мысли пронеслись в голове быстро, и пары секунд не прошло с того мгновения, как Александр II попросил меня ещё раз, кратко и чётко, повторить относительно планов по Османской империи и не только по ней. Что ж, я был готов. Даже начал было подниматься из уютных объятий кресла, однако вновь прозвучал императорский голос:

— Не утруждайтесь Можно проще, по-семейному.

Ну да, а чего, собственно, удивляться. Двойной союз между Романовыми и моей небольшой семейкой уже де-факто сложился, осталось лишь де-юре оформить. Все тут присутствующие это понимают и не собираются придираться к формальностям. Мне оно и лучше, а к тому же легче.

— Хорошо, Александр Николаевич. Итак, Османская империя. Турки попробовали напасть на Черногорское княжество, но получили серьёзный и болезненный отпор. На море вдребезги разбит их флот, а эскадра адмирала Сэммса, пополнив запасы и исправив незначительные повреждения, сейчас устраивает настоящий погром как в Адриатике, так и в части османского Средиземноморья. На раздавшийся из Стамбула крик уже начинают активно реагировать в Лондоне и Париже, но пока и если они соберут корабли для перевода их под османские флаги… Мы уже нарушили доминирование османских судов в очень неприятных для Порты местах. В частности, близ Крита. Теперь греки могут почти беспрепятственно снабжать повстанцев оружием, амуницией, да и эвакуировать с острова раненых и просто гражданских.

— А в портах нашей империи готовы к выходу на коммуникации близ США, Канады и на Карибах не самые может новые, но ещё очень грозные броненосцы. Страховка на случай, если французы с британцами попробуют шалить уже под собственными флагами, — дополнила мило улыбающаяся Мари, параллельно поглаживая руку жениха, тем самым приводя того в расслабленно-благожелательное состояние. — На морях у Османской империи серьёзных шансов нет. Они будут стараться показать свои силы на суще. Даже после первой неудачи.

Неудачи… Тут сестрёнка ещё сильно преуменьшила. Наткнувшиеся на бригады Экспедиционного корпуса османские войска под знаменем Омера Люфти-паши полной ложкой хлебнули помоев. Сомневаюсь, что им сие «кушанье» понравилось, но они явно напрашивались на добавку. Примерно это, пусть и несколько более пристойными словами, я и обсказал присутствующим, добавив:

— Потери на дороге от Подгорицы

— Особенно когда им подбросят ещё немного ложной информации, — хихикнула Мари. — И ведь уже обманулись, но снова смогут. Только сначала они нашим людям пытались платить за «ценные» слова, а теперь наши османским агентам золота в карманы подсыплют. Они такие забавные!

Канцлер Игнатьев лишь тяжело вздохнул, успев уже неплохо познакомиться с характером Марии Станич — той женщины, которая в будущем должна была стать его императрицей. Настоящей, а вовсе не как нынешняя, «парадно-семейного» образца, но и только. Краббе, тот с довольной ухмылкой что-то бормотал себе под нос. Наверняка очередную вариацию «Петровского загиба» тренирует, но с учётом половой принадлежности и ещё некоторых, хм, особенностей. Военный министр просто смотрел и было очевидно, находился в глубоких раздумьях.

— Империя… готова, — вздохнул Александр II. — Объявленные нами учения в приграничных с Оттоманской Портой землях объясняют наличие достаточного числа войск. Генерал Романовский, отличившийся при Ходженте и Бухаре, доложил, что всё готово к переправе через реку Прут, на земли Валахии. В Эриванской губернии тоже хорошо. Генерал Александр Абрамов, протеже нашего туркестанского наместника, рвётся в бой, желая преумножить свою и так немалую славу и ордена.

— Первый удар нанесён будет по Карсу и Ардагану, — подхватил слова отца цесаревич, давно и прочно влезший в дела военные и делающий это с немалой любовью. Сразу видно, что призвание такое. Даже странно, что в знакомой мне истории Александр так и не ввязался ни в одну из войн, смог пересилить естественную тягук такому способу решения стоящих перед государством задач. — Крепости сии изучены, планы подготовки к штурму и самих штурмов составлены. А Валахия… Там всё договорено. Нами и дядюшкой Вильгельмом Прусским.

Никаких ошибок, вот совсем-совсем никаких! Господарем Валахии и Молдовы с прошлого годя являлся Кароль I, он же Карл Эйтель Фридрих Людвиг фон Гогенцоллерн-Зигмаринген. Ключевое слово тут именно Гогенцоллерн, то есть дальняя, но родня королю Пруссии, к тому же официально принадлежащий к побочной ветви Дома Гогенцоллернов.

Хорошее такое «инвестиционное вложение» совершила Пруссия, умудрившись, надавив на Оттоманскую Порту дипломатически, протолкнуть на престол вассальных той Валахии и Молдовы своего ставленника. Правда этот самый ставленник был и с решительностью не очень дружен, и имеющаяся у него власть отличалась крайней обкорнанностью, но… Всё было исправимо, право слово!

Именно с целью исправить состояние будущего, как заранее планировалось, королевства Румыния, прусский Король Вильгельм I успешно вбил в голову полукоронованного родственника мысль, что когда на территории его господарства появятся русские войска — надо или не делать вообще ничего или же оказывать им всяческое содействие. Второй вариант, как и логично предположить, куда как более желателен, да вдобавок в скором будущем вознаградится что выгодными для Румынии договорами, что дополнительными кусками земли, которые непременно окажутся оторванными от Османской империи.

Что мог против такого подхода возразить Кароль-Карл? Ровным счётом ничего. Вот и сидел себе тихо-тихо, аки зверь мыш под пыльной метлой. Сидел и ожидал, когда представится возможность выскочить из норки, ухватить вкусный кусок и утащить его в безопасное местечко. Не самая, конечно, великая стратагема, но лично меня полностью устраивающая. Главное. чтобы мешать не пытался… А этого точно не сделает, благо понимает, на чьей стороне сейчас действительно доминирующая в Европе сила.

Кстати, о доминировании силы…

— Франция, — выдавив из себя это слово, Император Всероссийский поморщился, словно лимон целиком зажевал. — Если не удастся исключить её из того, что мы уже начали на Балканах — вся Европа может провалиться в «войну коалиций». Я этого не хочу!

— Но хотите воздать за Парижский Конгресс и вообще Крымскую войну, Александр Николаевич, — вкрадчиво так промурлыкала Мари. — А Бисмарк с Мольтке и Рооном хотят построить уже собственную империю, побуждая вашего дядю Вильгельма к нужным для них и ещё не провозглашённой Германии действиям, правильным. Таким, при которых помощь Парижу не будет оказана ни с какой значимой стороны.

— Англия, — назвал очередной полюс силы император и был абсолютно прав. Только и на это имелся ответ. Теперь, за ради гармонии разговора, отвечал уже я.

— Нам есть что предложить Лондону. Как кнут, так и пряник. И я сильно сомневаюсь, что, при правильной подаче, Виктория с её «паладинами», выберут вместо взаимовыгодного договора большие проблемы для своей империи. Им есть что терять и они уже успели убедиться, что мы умеем бить в самые уязвимые места Британии.

Переведя взгляд с Марии на своего отца, цесаревич добавил, показывая тем самым, что и тут старается «держать руку на пульсе»:

— Станичи нашли подход к послу Британии в Ричмонде, графу Литтону. И через него будет удобнее всего правильно доносить до королевы Виктории наши общие пожелания. Королева закрывает глаза на Османскую империю и Францию, ограничивается только нотами протеста и громогласными воззваниями. Взамен получает многое. Мне кажется, даже слишком.

Сорвался на возмущённое ворчание цесаревич. Ну да, ну да, я даже во многом его понимаю. И вместе с тем считаю, что лучше дать в кратковременной перспективе несколько большие «откупные» за невмешательство, чтобы потом собрать чрезвычайно щедрый «урожай» с новых мест, куда протянутся наши руки загребущие. Хотел было озвучить всё это, но сестрёнка, явно пылающая нынче энтузиазмом, успела опередить.

— Заплатим тем, что не принадлежит не то что Российской и Американской империям, но и нашим союзникам. Об отложенных на перспективу потом, с ними до конца ещё придётся разбираться. Зато быстрый платёж — куски Оттоманской Порты, особенно Суэцкий канал, ценность которого становится всё больше и больше видимой. Особенно после того, как мы стали готовиться к постройке Никарагуанского, соединяющего Атлантику и Тихий океан.

— С нашим, пусть и не самым большим, участием, сестрёнка, — корректирую слова Мари, которая не упомянула о важном нюансе. — Османам и этому, Исмаил-паше, который из простого вали стал хедивом, то есть этаким полунезавивимым вассалом султана, акции канала ни к чему. Рылом-с не вышел. Вот их нужно по итогам войны делить сразу. Этой войны.

— А будет и другая, — вновь переключила внимание на себя Мари. — Османов мы бьём и будем бить, нейтралитет Британии купим, а потому Франция остаётся в одиночестве. Ненадолго. На то время,

Собравшиеся действительно знали Отто фон Бисмарка. И не сомневались, что именно он тот самый «хвост», который вертит прусской коронованной «собакой». Большая часть «хвоста», потому как упомянутые глава Генштаба Мольтке и военный министр Роон тоже имели огромную значимость в обновляемом государственном организме пока ещё Пруссии.

— Италия, Ваши Величества, может поддержать Францию, а Австрия выступить против Пруссии. Слишком велика ненависть, — встав с кресла и чуть ли не вытянувшись в струнку, озвучил своё мнение Милютин. — Необходимо быть уверенными, что это не помешает Берлину. Если бы не планы насчёт расчленения Оттоманской Порты, я бы предложил вывод на австрийские границы нашей армии. Маневры устроить. Но когда часть солдат продолжает оставаться в Туркестане, а другая на границах с османами — нужно иное.

— Скрип пера по бумаге на этом направлении важнее орудийных залпов, Ваше Величество, — напомнил о дипломатической составляющей канцлер Игнатьев. — Маневры у границ Франции устроим не мы, а Испания. Королева Изабелла дала своё согласие, но предварительно заручилась обещанием вашего сына, Владимира, что его флот в случае необходимости ударит по французской Гвиане и Гваделупе с Мартиникой. Карибские колонии французы охраняют плохо, полагаясь больше на союз с Британией.

— Выход Балтийского флота на «учения» будет полезен, — адмирал Краббе смотрел со своей колокольни, но делал это верно, улавливая подходящий момент. — Когда большое число кораблей выходят на открытую воду, немногим захочется ослаблять свои силы, отправляя часть из них какой-то Оттоманской Порте. Особенно с подъёмом чужого флага, делающего такие корабли законной нашей добычей. А если менять флаг, только оказавшись в Средиземноморье… Тоже плохо. Не для нас, для них, Ваше Величество.

Дипломатия, Военное и Морское министерства высказались пусть и не в унисон, но однозначно поддерживая монарха в его желании воздать по заслугам за обиды более чем десятилетнего срока выдержки. Мы же с Мари малость — на самом деле не малость, а по полной программе — добавляли свои собственные соображения касаемо Франции. Я то прекрасно помнил, чем именно в итоге обернулась франко-прусская война. Помнил, а потому выводил «опыт времён грядущих» в качестве всестороннего и тщательного анализа возможных вариантов развития событий.

Если пустить дело на самотёк после того, как начнётся собственно война Пруссии с Францией, то велик риск повторения известных мне событий. Тех самых, после которых рухнула власть Наполеона III, а ему на смену пришла вовсе не династия Бурбонов, что случилось тогда, в начале века, а такая пакость как республика. Известно, от подобной формы правления ничего хорошего ожидать в принципе не приходилось. Нет, случаются и неплохие республики… если они аристократические. А французский, американский и прочие варианты… Фу такими быть! Совсем и однозначно фу! Особенно во Франции, у которой за последний век такое количество откровенно помойно-отстойного опыта насчёт государственного строительства, что волосы дыбом встают. И попрошу заметить, не только на голове.

Вот и пришлось, не в первый уже раз — хотя в такой компании первый… в настоящем разговоре, а не посредством телеграфа и посредников — во всех подробностях излагать и так известный присутствующим план относительно использования франко-прусской войны в интересах Дома Романовых по обе стороны Атлантики. В частности, концепцию поражения Франции в качестве ловушки и центра притяжения для всех республиканских и вообще р-революционных европейских сил. Приманить, поманить, а потом, ясен пень, прихлопнуть, как собравшихся в одном месте тараканов. Чтоб ни одна гнида из действительно значимых ускользнуть не словчилась! Причем не обязательно личное присутствие тварей на территории Франции. Достаточно идеологической поддержки… не императора Наполеона III, а того, что, как я очень сильно подозревал, имеет все шансы произойти и здесь, в этой ветви пространства-времени. Ага, я про стремление недодавленных республиканцев свергнуть монархию, а у особо отмороженной и шибанутой на все имеющиеся головы и головки части — повторить очередную инкарнацию той самой, Французской революции.

«Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!» — так или примерно так говаривал один крайне мерзопакостный тип, отзывающийся на имечко Карл Маркс. Только эту фразу он изрёк аккурат после случившихся во Франции и особенно в Париже событий. Значит, надобно повернуть всё таким образом, чтобы, во-первых, упокоить призрака до того, как он попытается совершать турне по европейским и не только странам. Что тогда во-вторых? Стереть из реальности самого автора этого высказывания, благо грехов за ним и на данный момент больше, нежели блох у барбоски. Причём блохи ядрёные такие, больно кусающиеся и быстро/высоко прыгающие.

Решено! Давно уже решено. Зато здесь и сейчас, в присутствии патриарха Дома Романовых и его наследника, я просто окончательно оформляю идеи в слова, стараясь делать это так, чтобы всё звучало как можно более весомо. Получается ли? А вот получается, судя по реакциям собравшихся.

— Две революции во Франции уже было. Третьей не бывать! — рыкнул цесаревич, ударив кулаком одной руки по раскрытой ладони другой. — Эти французские забавы нам дорого обходятся. Из первой, как змеёныши, вылупились декабристы. Вторая поспособствовала становлению Герцена и других смутьянов. Не хочу думать о том, что может натворить третья по счёту. Отец! Этого нужно избежать.

— Виктор может преувеличивать угрозу, Саша, — призадумался вроде как Александр II, но уже через мгновение тональность резко поменялась. — А может и быть правым. Я помню выстрелы «Земли и Воли». Тогда я недооценил угрозу и теперь на плохую погоду болит простреленная рука. Я не хочу, чтобы в меня или моих детей пытались стрелять… Каракозовы! Если для этого надо поставить мышеловку — я это сделаю. Пусть куском сыра станет Франция. Нигилисты и другие и так там живут, жрут и… — тут император, посмотрев на супругу, удержался от логичного завершения фразы. Делайте, господа и дамы. Такова моя воля!

Вот и всё. Решение императором принято. Решение будет исполняться. И если удастся в полной мере стереть из реальности всё, так или иначе связанное с очередной французской революцией, тем самым минуя становление в одном из ключевых государств республики… Тогда у разного рода ниспровергателей не будет базы, где они могли бы чувствовать себя как дома. Пусть полетают, аки птички в небесах. Аки жирные гуси, которых так хорошо выцеливать из дробовика и, нажимая на спуск, сшибать на землю снопами дроби. Итак, сезон охоты

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Конфедерат: Бросок на Балканы