Кокон

Блэкдак

Алексей ушел навсегда. Марина ожидала этого с тех пор, как он начал пропадать ночами. Или чуть раньше: с того дня, как обнаружила на его воротнике длинный, бледный, будто паутинка, волос, пахнущий горькими духами, и такой липкий к пальцам, что от первого прикосновения она почувствовала озноб и страх. Она ожидала, что эта бледная паучица, опутывавшая Алексея день за днем, очень скоро заберет его насовсем, ожидала, плакала по ночам в пустой постели. И вот случилось – он собрал вещи, сказал… и ушел. Только два окурка осталось в чайном блюдце. Марина докуривала их, плакала, стараясь вспомнить вкус его губ.

С полчаса она сидела на лавочке в парке, трогая нежными пальцами памяти ушедшие годы, словно розы засохшие и колючие. Снова захотелось курить – в груди не хватало чего-то, воздух был слишком пустым.

Она встала, пошла по аллее. Редкие прохожие, листва зеленая с желтизной, казались декорацией, бумажной, неуместной теперь.

- Прошу.

Марина отшатнулась с дрожащим, почти безумным удивлением глядя на человека в черном берете, протягивавшего открытую пачку «Честерфилда».

- Смелее, госпожа, - он сделал шаг навстречу, настойчиво, даже навязчиво предлагая ей сигарету.

- А-а… откуда вы знаете? – приоткрыв рот, она смотрела на его морщинистое, подчеркнутое короткой рыжеватой бородкой.

- Что «знаете»? – он неторопливо достал из кармана зажигалку.

- Ничего. Простите, я редко курю, - Марина огляделась по сторонам и потянула за фильтр, выступавший из фольги.

- Только бывают случаи, когда нервы просят каплю яда. Верно? – зажигалка щелкнула в его худощавой руке.

- Спасибо, - она кивнула, дым сладко поплыл перед глазами.

- Вы мне симпатичны, Марина. Да, только не удивляйтесь так, - незнакомец усмехнулся, став от нее слева и загораживая от идущих по аллее прохожих. – Отвечу сразу: прежде мы не встречались, но я как бы имею возможность кое-что знать.

- Кто вы, черт возьми? – Марина отступила к бордюру.

- «Черт возьми» не слишком удачное выражение сейчас. Хотя, в вашем положении… Еще повторю: вы мне симпатичны. И именно поэтому я могу сделать так, что сегодня исполнятся два ваших желания. От вас необходимо просто согласие.

- Два? Почему же не три? – она улыбнулась бесцветно.

- А почему иногда подносят два цветка?

- Вы меня уже хороните? - поджав губы, Марина с презрением отвернулась.

- Нет, я даю вам шанс новой жизни. Впрочем, можно и три – последнее желание в таких случаях, пожалуй, мне известно, - он стал вдруг серьезным. – Согласны?

- Теперь понимаю. Вы – золотая рыбка. Или джин лампы, которого сочинил для потехи Леша. Вы его друг?

- Вы согласны? – настойчиво спросил он.

- Да! Да! Я согласна! – сигарета в ее пальцах переломилась. Мысли путались, вязли, будто в бледной, липкой паутине. Она схватилась за его руку, холодную, твердую. – Хотите, я на колени стану?! Хотите, душу заложу?! Только его верните!

- Это не сделка, Марина. Мне от вас не нужно ничего. Желания исполнятся в течение сегодняшнего дня. Замечу, что это будут случайные желания. Может быть, самые громкие, кричащие. Может быть, тайные. А может быть - сумасшедшие, - в его больших темных зрачках сверкнула острая рубиновая искра. – Ваш ангел-хранитель в клетке сегодня с вашего же согласия. Так, чтобы не мешался. Желаю быть ловкой в фантазиях, - сдернув с головы берет, он поклонился жестом шута и быстро зашагал по аллее.

Марина замерла, зажав между пальцев поломанную, дымящую сигарету. И слова его были такими же безумными, как сегодняшнее утро.

- Идиот… - прошептала она и направилась к выходу из парка.

Марина пошла по проспекту мимо длинных корпусов швейной фабрики. Отчего-то подумалось, что лучше вернуться домой. Ведь мог же, мог позвонить Алексей. Снова вспомнились глаза незнакомца с рубиновыми, острыми искрами в зрачках, его синеватые ногти и глупое обещание, больно дернувшее нервы. Еще ей казалось, что кто-то смотрит в спину. Пристально, насквозь.

Возле овощного магазина за ней увязалась серенькая болонка с потрепанной веревкой на месте ошейника. Шла неотрывно до светофора, а когда Марина остановилась, собачонка, начала ластиться, встав на задние лапы.

- Да пошла же! Колготки порвешь! – Марина сердито топнула ногой.

Болонка отскочила и побежала через дорогу. Светофор мигнул желтым. Через секунду машины понеслись по проспекту. По второй полосе летел серебристый БМВ. Рядом, заливаясь сиреной, машина скорой кардиологической.

- Господи, только не это! – Марина вытянулась, став на цыпочки, вонзая в ладони ногти. Еще мгновенье и колеса размажут маленькую собачку по асфальту. – Это из-за меня! – ей показалось, как что-то хрустнуло в затылке. Тут же серебристый шикарный «немец» скрипнул тормозами и, подрезая машину с мигалкой, резко вывернул влево. Скорость его была огромной – он снес телефонную будку и с грохотом влетел в трамвайную остановку. Грузная старуха, стоявшая возле мусорной урны, от удара отлетела на тротуар. Она кричала визгливо и громче всех, из-под задравшейся цветастой юбки торчала острая кость переломанной ноги. Толпа с воплем отхлынула. Справа и слева от серебристого монстра, сцепившегося капотом со стеной, лежали люди, корчившиеся и неподвижные. Марина, кажется, тоже кричала, ее трясло от вида густой крови, растекавшейся по асфальту, множества мертвых и покалеченных людей. Она зажала ладонью рот и тут увидела возле рекламной тумбы его – незнакомца с рыжей бородкой и морщинистым, вытянутым лицом. Он приподнял берет, улыбнулся. Рубиновые искры в его зрачках сверкнули отражением боли. Через мгновенье он скрылся в толпе.

Отчего-то ей стало холодно. Холодно спине и глубоко в груди, хотя пряди волос липли к вспотевшему лицу. Марина свернула за угол, пошла по улице к мосту. Ноги не слушались, тяжело отрываясь от земли, неловко припадая на высокие, шаткие каблуки. В ушах звенели слова незнакомца: «это будут случайные желания. Может быть, самые громкие, кричащие. Может быть…». Конечно же, эту катастрофу с кровью устроила она – ее страстное желание спасти болонку. Господи, неужели же безумное обещание незнакомца имело силу?!

Марина остановилась перед зеленовато-стеклянными дверями кафе. Через перекресток, завывая, несся милицейский «жигуленок». Под навесом за круглыми столиками безмятежно сидели посетители «Дианы», не представляя, что произошло в трехстах метров за углом. Не догадываясь, что виной всему была она – невысокая, полноватая женщина с блестящими как медь глазами. Тут же Марина вспомнила, что в этом кафе прежде она часто бывала с Алексеем. Он дарил ей цветы. Да, цветы, розы или гвоздики. Боже, при чем здесь цветы! Она только убила людей на остановке! Убила своим желанием! И теперь нет ангела за ее спиной… Но Алексей же дарил цветы, и ей было неловко и приятно с букетом гвоздик. Это когда-то было. Они садились за крайний столик. Марина повернула голову и увидела Алексея. За тем же самым столом. И рядом молодую женщину с длинными бледными волосами.

- Паучица! – Марина стояла секунду, закусив губу. Смотрела ярким медным взглядом на Алексея, на свою красивую, удачливую соперницу, смотрела… и тянущие как боль, тихие, словно ночные тени желания карались сзади. Она вскрикнула и побежала. Слышала лишь какой-то шум в кафе и звон выроненной посуды.

Марина замедлила шаг у начала моста. Внизу бетонные плиты облизывала серая вода, широкий поток машин проносился рядом с ревом, а за спиной ее следовал необъяснимый, зыбкий и осязаемый страх. «Это будут случайные желания. Может быть…».

- Мне нужно вернуть его. Просто вернуть, - шептала она, поднимаясь по узкому тротуару. – Я буду просить тихо и страстно. Каждую минуту. Мне нужно… - она вспомнила гладковыбритое лицо Леши, губы, маленькие, манящие и жесткие, говорившие что-то приятное счастливой паучице. – Подлец! Как ты мог! – выдохнула Марина. – За мои горькие бессонные ночи! За мои!.. Если бы ты пережил все, что довелось мне! Если бы ты узнал лишь малую часть моей муки! Но тебе плевать на меня! Я хочу убить тебя! И ее! Я хочу… - она осеклась, остановилась на средине моста. Снова застал ее врасплох зыбкий и осязаемый страх. Теперь он был везде: в водах текущей внизу реки, в бешеном потоке автомобилей, в мыслях отпущенных сворой голодных злых псов.

Тяжело дыша, Марина уронила руки на перила. От Речного вокзала к мосту плыл катер, разбивая волны в белую пену. Перед ее глазами вновь возникло жуткое видение несущегося в толпу БМВ. Вдруг она представила Лешу, лежащего на асфальте в луже крови и рыдающую над ним паучиху. Услышала съежившейся кожей ее стон и с ужасом подумала, что это тоже может стать ее внезапным диким желанием. Натужно, отчаянно Марина заставляла себя думать о другом: миллионе в лотерею, прошлогоднем отпуске, … том, что она сама стала паучихой, но мысли – злые псы вертелись кругом без жалости.

- Леша-а!

Марина вздрогнула, повернулась резко. От начала моста к ней бежал маленький мальчишка в бейсбольной кепке, хохочущий от обуявшего его озорства.

- Алексей! – бегущая следом женщина с тяжелыми сумками, путаясь в длинной юбке, не успевала за ним.

- Кораблик! Кораблик! Ту-у-у! – малыш вытянул ручонку к приближавшемуся катеру и шустро пролез между кривых прутьев ограждения.

- Господи! – Марина замерла. Сердце резнуло грудь. В мыслях она изо всех сил пыталась представить кафе и розы, которые дарил Алексей.

- Чертенок! Я тебя!.. – женщина выронила сумки и в два прыжка оказалась возле мальчишки. Через мгновенье она отчаянно прижимала к себе сорванца. – Я тебя убью! Чертенок! А вы!.. – она порывисто повернулась к Марине. – Вам стоило только руку протянуть! – из глаз ее потекли слезы.

- А знаете!.. – Марина сглотнула жесткий ком. – Господи!.. Простите меня… - она заплакала. – Скорее бы! Только скорее бы кончился этот день!

* * *

Наверное, приближалось утро. Небо светлело за корпусами фабрики, дым из высоких труб плыл белесыми лохмотьями к звездам.

- Дорогая, - Алексей подошел сзади, обнял тепло, губы, касаясь ее шеи, прошептали: - Своими желаниями ты умеешь сводить с ума.

Марина не ответила, включила свет и повернулась к зеркалу. Ее бледные, тонкие как паутинки волосы, казались саваном загубленной жизни.

Крылья

«Татьяна, дочка того мещанина хороша собою казалась. И много парней на нее заглядывалось, только она будто нелюдима была – днями пропадала в приказчицком доме или с Пелагеей уходила у горы травы собирать. Как-то, по осени ранней и от чего-то слякотной, ушли они вдвоем, а вернулись лишь под утро дня следующего. Татьяна вся в слезах шла, а бабка-знахарка вокруг нее птицей растрепанной вилась, то шипела, глаза посторонние отводя. Ругани страшной много в мещанском доме случилось…

Летом же Татьяна, разродилась где-то за наделами Горбуновыми. Пелагея снова возле нее крутилась. А когда увидела плод роженицы, то взвыла дико так, что народ со всей округи сбежался. Злыдень какой-то Тимофея мигом известил… Страшное это зрелище было, – Тимофей не в себе волосы клочьями с седой головы рвал, потом схватил вилы и убил дочку прямо на сене том. И Пелагею, говорят, убили. Детеныша же безобразного, как кусок грязи спалили в огне».

Это была странная осень. Середина сентября, но будто что-то тонкое поломалось в небе или самой земле.

Вы слышали когда-нибудь скрипку с надтреснутой декой? Не каждый распознает фальшь в дребезжащем далеко и неуловимо звуке, только некоторые не выносят его, сдавив голову ладонями, кусают губы и даже сходят с ума.

Несколько патронов, что лежали в бардачке «Нивы», напомнили о себе стуком на ухабе, и Шадрин неожиданно решил свернуть к озеру, чтобы пострелять уток. С пол часа он бродил вдоль берега, осматривая прогалины в зарослях камыша, поднимался на глинистую возвышенность, сходившую крутым обрывом, и глядел на неподвижную серую заводь. Было непривычно тихо, словно кто-то остановил стрелки часов, и упало, скатилось в глухую воду время. Молчали лягушки, не шелестели крылья стрекоз, трава под ногами казалась ватной.

- Идем, - Наташа коснулась его плеча. – Скоро вечер. Мы не успеем к матери до темноты. Она, конечно, отпустит Джека, и я не смогу выйти покурить в сад.

- Ты будешь курить в спальне, лежа в постели со мной.

- Да, на той старой скрипучей кровати, - она улыбнулась, прищурившись. – Идем. По-жа-луй-ста.

Беззвучно упали капли дождя, потом повеяло ветром ровным и странным – с запахом теплой земли, кладбища и каких-то отвратительных, сладких, как тление цветов. Шадрин не мог припомнить ничего подобного в этих местах, ни краях самых далеких, куда его заносила жизнь. Это был чужой ветер, похожий на осторожное движение тени, тени неведомого мира, – он почувствовал это кожей, каждым волоском, шевельнувшемся вдруг на теле.

- Что с тобой, Игорь? – Наташа приподнялась, заглядывая в его раскрытые широко на запад глаза.

- Ничего. Идем, - он закинул за плечо двустволку и направился к машине.

Капли дождя падали на землю, плевками стекали вязко с листьев подорожника, чешуек пожухлых цветов, застывали в пыли.

Открыв дверь, Шадрин постоял немного. Сквозь прореху в тучах светило солнце, косо и тускло, будто слабый вскрик. Отблеск его над склонами Кума-Юр чертил ступени – путь к кровавому алтарю, а может другому далекому небу. Здесь же шел дождь.

Дорога скоро размокла, и в глубокой колее, повторявшей изгибы холмов, собрались лужицы, но «Нива» шла уверенно, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, не буксуя на крутом подъеме. Дворники размазывали по стеклу мутные потеки и где-то слева проступали очертания леса, призрачные, словно мазки кисти на картине Моне.

Дождь кончился, едва они достигли бетонки, которая тянулась от заброшенного карьера.

- Мужик… Может, до поселка подвезем? – Наташа опустила боковое стекло.

- Пьяный что ли. – Игорь притормозил. До Рудного оставалось километров пятьдесят, и необычно было видеть в этих безлюдных местах человека под вечер. Он стоял, опираясь рукой о ствол низкой ветлы, опустив голову и глядя исподлобья, словно пес на чужаков. Вельветовая куртка его была в грязи, хотя рубашка под ней выглядела свежей и чистой.

- До Рудного подбросить? – Шадрин приоткрыл дверь. – А, приятель? Молчишь чего?

- Не езжайте туда… Никогда… никогда!.. - он шагнул к машине, дернулся вдруг и задышал часто. – Не езжайте! Крылья! А-аууу! Дикие крылья! На все небо!

- Псих! – Наташа тоже вздрогнула – она никогда не видела таких безумных, бешеных глаз, похожих на медные острия.

Она отшатнулась, хватаясь за скользкую ручку стеклоподъемника, а он раскинул руки, выпячивая челюсть с редкими крупными зубами, снова взвыл: - А-аууу! – и тут же прыгнул на капот.

- Сволочь! – Шадрин рванул заднюю, резко вдавил педаль акселератора. – Какой ублюдок! – дернул рычаг передачи и выкрутил руль – шарахаясь от сумасшедшего, «Нива» взрыла колесами обочину и понеслась вперед.

Незнакомец бежал следом еще метров пятьдесят, подпрыгивая, взмахивая руками, будто стервятник с собачьей головой. Его жуткий вой казалось, застрял в ушах, скрипичным смычком проник глубоко в мозг.

- Откуда он здесь?! - Игорь вильнул к лужице, и грязная вода ударила хлестко в днище, двери и в стекло. – Мразь какая-то! Наверное, капот погнул!

- А я как испугалась! - Наташа достала сигарету из красной пачки и щелкнула зажигалкой. – Идет, глаза зверя! Навыкате! Представляешь, если бы он в машину залез?!

- Непонятно, откуда он взялся. Пьяный – вряд ли. Наркоман? Так тоже… что-то не так.

- Просто псих, - она чуть успокоилась, пуская струйку дыма, смотрела в окно на близкий лес, тянувшийся от отрогов Кума-Юр то на полосу тумана, застилавшего дорогу впереди.

- Что-то не так, Натали. «Не езжайте туда!» - в голове Шадрина снова отчетливо прозвучали вопли незнакомца. – Что он хотел сказать?! И видишь, этот синеватый туман на подъеме? Тучи высоко, а здесь туман. Ты ничего не чувствуешь?

- Не знаю, Игореш. Нехорошо мне как-то… Вера Кузьминична сказала бы, «это на погоду». А мне просто нехорошо до тошноты, - почувствовав его взгляд, она слабо улыбнулась, стряхнула столбик рыхлого пепла с сигареты. – Нет, не беременна – не беспокойся. Противно как-то… И озеро твое утячье, и этот дождь, и туман… Смотри!

Шадрин уже увидел «УАЗик», встрявший передком в поросль рябины. Двери машины были открыты, а тормозной след несколько раз изгибался по обочине и мокрой траве. «Только в смерть пьяный или сумасшедший мог вить такие кренделя», - подумал Шадрин, остановился и сдал назад.

- Дай-ка ружье, - попросил он Наташу. – И сама не выходи – дрянь здесь какая-то.

Первое необъяснимое, что заметил Игорь с дороги, это брезентовая крыша вездехода, разодранная в лохмотья. Чтобы сотворить такое, вряд ли бы хватило огромного ножа и приступа гнева. Сняв с предохранителя ТОЗ, Шадрин тихонько спустился с насыпи – перед глазами, будто еще мелькали взмахи криво согнутых рук и дикие прыжки психа в вельветовой куртке. Метров за десять до «УЗА» он увидел кровь. Много крови, блестящей отвратительно на траве и розовых свечах кипрея. Тут же увидел собаку. Вернее то, что осталось от огромного лохматого пса – нижняя челюсть с длинным лоскутом шкуры до самого живота была жестоко выдрана, череп размозжен.

- А-ууу-ва! – раздалось над лесом.

Вскинув ружье, Шадрин едва не дернул спуск. Теперь он каждой зудящей частицей своего существа чувствовал близость чего-то непостижимого, чуждого пронзительно, словно там, впереди небо над Кума-Юр дало трещину, и эманация неведомого страшного мира потянулась к земле. В слоях тумана, стлавшегося по дороге, мерещились синие сполохи, и рядом будто пела, стонала скрипка с треснутой декой.

Он побежал, оскользаясь на насыпи, хлопнул дверью Нивы и резко тронул с места.

- Ничего, Наташенька! Нам бы до сумерек к Рудному! – сказал он нарочито громко. – Чертовщина здесь! Дрянь какая-то! А ты пристегнись лучше!

- Туман впереди, Игореш. Дорога не ровная. Пожалуйста, не гони так!

- Не знаю, что здесь, но мы прорвемся! – не сбавляя скорости, он вышел на поворот, чиркая колесами обочину. Неожиданно нечто серое появилось совсем близко. Удар сотряс машину раньше, чем Шадрин нажал тормоза, - она пронеслась юзом с десяток метров до бетонной горки со столбом. Двигатель немощно вздрогнул и заглох.

- Сука! – порывисто выдохнув, Шадрин откинулся на спинку кресла.

- Что это?! Игорь! Что это?! – Наташа, повернувшись, с ужасом смотрела на судорожные движения какого-то тела позади автомобиля.

- Не-е-знаю! Дай ружье! Скорее! – сжимая ТОЗ, он выскочил на дорогу.

В спину ровно и упруго дул ветер, странный, шипящий, как газ из лопнувшего баллона. Он приносил сизо-голубые нити тумана, запах кладбища и гадких цветов.

Первые секунды Шадрин не мог двинуться с места, оторопев совсем или от овладевшего им железного страха. Он замер в нескольких шагах у распахнутой двери, согнувшись в коленях, чтобы не выронить крик, стиснув зубы, и смотрел, смотрел на существо, с надломанной, вывернутой при столкновении, ногой, волочившееся на четвереньках к нему. Это была женщина с голым серым, словно вареное мясо телом, и огромными кожистыми крыльями за спиной. Игорь видел ее длинные, скребущие землю, твердые когти, ее искаженное болью и яростью лицо, и та жуткая эманация запредельного мира, лишь коснувшаяся его возле останков собаки, теперь показалась столь противоестественной, невыносимой, что кокон страха лопнул вдруг, а сам он затрясся в пульсациях безотчетного гнева. Пальцы нажали спуск – свинец хлестнул в крыло, брызнул по бетонке. Шадрин перезарядил быстро и выстрелил еще. Визг твари казался громче грохота бьющих дуплетом стволов. Крупная дробь порвала ей живот, ударила в голову, оголяя челюсть и кости черепа, но это была всего лишь дробь - раненное существо колотило об дорогу крыльями, брызгая кровью, двигалось вперед. Вперед неуклюжими прыжками. Выстрелив еще, Игорь отбежал к машине. Он вспомнил, что в бардачке оставалось два или три патрона с картечью. Наташа сидела, закрыв лицо руками, и тихо выла.

- Патроны! Патроны дай! – заорал он, дотянулся до крышки, в этот миг Ниву потряс удар. Тварь была рядом, - взмах крыла, и боковое стекло осыпалось крошкой.

- К лесу! Быстро! – Шадрин нащупал патроны, тут же грубым толчком заставил Наташу выскочить из машины. Выкатился следом сам. Он не ожидал, что это явившееся из ада существо, израненное, полуживое способно двигаться так быстро. Широко раскинув драконьи крылья, тварь взлетела на крышу автомобиля.

- А-ууу! – похожая на кровавую дьяволицу, она была готова к броску.

Шадрин выстрелил картечью – ее совсем женская грудь повисла на лоскуте дрожащей плоти. Второй раз он промазал. И пятился теперь, оступаясь, заряжая непослушными руками два последних патрона.

- В голову! Только в голову! – приговаривал он, замер спиной к стволу осины, выждал миг и пальнул дуплетом.

Тварь упала, подминая огромные крылья. Упала без вскрика – крупные капли свинца пронзили ее мозг. Когда Игорь открыл глаза, судороги уже перестали корчить это серое, отвратительное, будто вареное мясо тело.

Снова стало тихо, только ветер приносил нити тумана, запах кладбища и сладких, как тление цветов.

- Натали… - Шадрин повернулся к низким сросшимся ветлам, откуда доносились женские всхлипы. – Натали… все, дорогая. Все кончено. Пожалуйста, не бойся.

Он медленно подошел к ней. Взял за руку, потом обнял, стараясь унять ее дрожь.

- Ты убил ее… - Наташа прижала к щеке его горячую ладонь. – Убил, как утку? Щадрин, кто она?! Скажи, кто она! И куда мы попали?! Ты посмотри, что происходит кругом! – она отстранилась от него, оглядывая почти сумасшедшими глазами просеку, верхушки деревьев с повисшими в ветвях нитями синего тумана и темные выступы скал Кума-Юр, похожие теперь на раздробленные кости.

- Она мертва, - отозвался Игорь. - Как утка… Не знаю… Просто большая птица.

- Мне страшно. Понимаешь?! Очень страшно! Будто рядом кто-то чужой еще. Здесь или там! – она мотнула голой в сторону дороги, волосы закрыли ее пошедшее красными пятнами лицо.

- Хочешь, ты постой, постой пока здесь. Я гляну, что с двигателем, и… поедем.

- Принеси мне сигареты – я не смогу подойти туда. И коньяк. У тебя же был машине коньяк!

- Две бутылки, - он постарался улыбнуться, наклонился и поцеловал ее. – Подожди – я быстро.

Шадрин направился к «Ниве». Он заставлял себя не смотреть в сторону убитого существа, но взгляд сам тянулся к краю насыпи со скорчившимся серым телом в бурых потеках крови. Игорь подошел совсем близко и видел теперь вывернутую ногу, с торчащим острым краем кости, выше синеватый рисунок венозных сосудов на смятом крыле и чуть волнистые, как у Наташи, светлые волосы, прилипшие к голому черепу. Видел вывернутую кровавой кашицей плоть – раны кучно ударившей дробью или картечью. На шнурке, свисавшим с ее шеи, был кусочек зеленоватого камня с рельефом похожим на тайный знак или картуш. Он подумал, что не знает кто она, зачем и откуда, но он не хотел ее убивать. Она… это крылатое существо, прежде так похожее на женщину… может, демон или заблудший ангел… Да, да, она сама напала, ползла, царапая ногтями землю и бетон, и он был вынужден стрелять, должен был защитить Наташу.

В лотке возле ручника Шадрин нашел еще два патрона, взял сигареты и кожаную сумку с заднего сидения.

- А-а- ааа!

Эрон опустился ниже. Воздух этого нелепого мира был слишком легок и слаб – не хотел держать его могучие крылья. От дикого запаха чужой земли кружилась голова, в ушах стоял звон, будто рядом пел хор вертких пиу. Описав дугу, Эрон оглядывал лес – густой, низкий и такой до боли зеленый, что вспомнились, пришли из сна цветы Смерти и Любви. Будто царапина твердым когтем, через этот лес тянулась ровная долгая линия. Изгибаясь, она вела к мрачным скалам, похожим издали на славную твердыню Орр, а красный дразнящий свет заката делал это сходство пьяным. Где-то там должна его ждать Ила, там, где полосы тумана выползали из призрачно-синего круга Ворот.

Ила, конечно, сердится, злится, что он улетел без нее далеко. Но он то просто увлекся, увлекся на несколько мгновений скольжением в этом пустом небе. Иногда ему чудился ее воинственный клич в погоне за какой-нибудь глупой земной тварью или ее призыв, ее нетерпение скорее видеть его, взвиться вместе к краю облаков и падать потом, взявшись за руки.

Тихо шуршали крылья за спиной. В скользком пустом воздухе полет был стремительным, и пьяно кружилась голова. Может и не так плохо, что они заглянули в этот нелепый мир. Старик Ахрэй говорил, будто здесь бесполезные дикие земли, а испарения и даже ветры бывают ядовиты… Наверное, он прав. Но глупо было бы отказаться испытать полет в чужом небе самому, ведь Ворота открываются редко – раз в долгих двадцать лет. Еще Ахрэй и стражи утверждали, будто здесь живут аэраги, обычные аэраги, только тщедушного вида, без крыльев и с трусливой душой. Эрон надеялся увидеть хотя бы одного из них. Хотя бы одного... Об этом же вчера мечтала Ила. Но им, похоже, не везло – кругом был только безумно зеленый лес, густой и ровный, перечеркнутый длинной полоской, словно следом твердого когтя.

За изгибом полосы Эрон увидел белый предмет, похожий на алтарь или глыбу лежалого снега, и дальше грудь его будто лопнула воплем.

Сложив крылья, он упал рядом с Илой. Кровь стекала по ее нежному телу вязкими ручейками. Она была мертва. Убита и брошена у края луга до боли зеленого, будто цветы Смерти и Любви. Отвердевшими глазами Эрон смотрел на ужасные раны на ее животе и груди, которую он ласкал еще утром. Смотрел на светлые, как травы священного Као волосы, сорванные теперь клочьями, прилипшие к челюсти и осколкам зубов. Какой жестокий зверь мог убить так?! Он вскочил и, вскинув руки к чужому небу, завопил протяжно на весь лес.

Наташа лежала ничком, упираясь в корень сосны, вздрагивая от рыданий.

- Тише, дорогая! Ната… – Шадрин зажал ладонью ее рот и шептал почти беззвучно. – Только не шевелись! Он не заметит нас. Тише…

Она затаилась, прижавшись щекой к земле и трогая, сминая губами опавшую горькую хвою. Когда Игорь отполз к ружью, брошенному с сумкой рядом в ложбине, Наташа приподнялась чуть-чуть. Отсюда до бетонки было метров пятьдесят или того меньше, а кусты – их случайное укрытие – казались совсем редкими. Она отчетливо видела это крылатое существо, стоявшее неподвижно и похожее на мужчину и холодную глыбу камня. Потом он наклонился, осторожно снял шнурок с шеи мертвой подруги, направился зарослям вереска, где затаилась Наташа.

Шадрин прицелился. Стиснув зубы, он не дышал с минуту, ловя в прорезь прицела серую фигуру, медленно приближавшуюся к ним. С такого бы расстояния Игорь конечно бы не промазал. Он бы обязательно бы попал ему в голову. Только что могла сделать дробь, мелкая утиная дробь против огромной твари, так похожей на человека. Всего два патрона. Два! В ту же озверелую самку было всажено шесть, и убила ее лишь картечь.

Игорь вдохнул… осторожно – воздух вздрагивал, маленькой рыбкой, сорвавшейся с крючка. Палец немел и подтягивал спуск. Если бы только попасть этой твари в глаза! Ослепить или убить сразу!

Эрон остановился. Те, кто убили Илу, прятались где-то рядом. Близко, в сплетениях густой бешеной зелени. От запахов чужого мира болела голова, и крылья повисли, опали беспомощно, как отяжелевшие от горя веки.

Наташа видела его дикое лицо с похожими на мокрые камни глазами. Видела, как взгляд его прошелся по верхушкам вереска и упал на нее. Какой-то миг она хотела затаиться, вжаться в твердую землю, но вдруг вскочила и побежала. Рядом воздух разорвал выстрел. За спиной шелестела трава или огромные быстрые крылья. Ветки хлестали по лицу – она не чувствовала боли. Бежала, бежала по тропе между зарослей. Остановилась лишь, когда ржавая игла страха, терзавшая мозг, надломилась будто, и следом пришла мысль об Игоре. Боже! Шадрин… он выстрелил только раз... Тот страшный крылатый человек, наверное, сразу же набросился на него. А она, потеряв рассудок, бежала глупой курицей, уносящей тушку от коршуна.

Наташа вглядывалась в изгибы тропы, терявшейся за порослью вереска, вслушивалась, ожидая приближения торопливых шагов – стучало только ее сердце, шумно толкая кровь.

Темнело. Нити тумана, ползущие с запада, липкие, повисли в ветвях сосны на каменистой возвышенности, синими змейками затаились в траве. Над Кума-Юр появились первые тусклые звезды. Ниже, там, где должна быть дорога к поселку проступало слабое сечение, похожее на отблеск лютого и холодного пламени. Тихий беззвучный ветер почти не шевелил серую в сумерках листву. Наташа не знала, сколько прошло времени – минуты или долгие часы. Или просто здесь было другое время – чужое, время рыб в высохшем вдруг пруду, когда остались лишь мелкие лужицы, и тина твердела, покрываясь бесцветной коркой.

Она пошла назад, к машине, к месту, где, наверное, остался Игорь. Жив он или растерзан тем могучим, как темный ангел существом, что станет теперь с ней – этими мыслями словно был пропитан душный вечерний воздух, они плыли в нитях тумана, вязко, ядовито опутывали разум. Издалека послышался плач, не то стон. Тучи на востоке отслоились от тьмы – всходила луна. Ветер или чья-то рука шевельнули заросли, примыкавшие к тропе впереди, и там, внезапно, как выстрел, появилась мужская фигура.

Оцепенев, Наташа стояла один долгий миг, а потом побежала, упала ему на грудь, вздрагивая, стараясь сдержать рыдания сжатыми плотно губами.

- Все хорошо, - выронив ружье, Шадрин целовал ее волосы.

- Дура я! Тупая трусливая курица! Совсем потеряла голову – бежала, бежала!

- И правильно, Ната.

- А потом… Я думала, он убил тебя… Понимаешь?! Уже потом, остановилась и… обалдела совсем…

- А это уже глупости. Ну? Пойдем тихонько, - не отпуская ее руки, Игорь свернул с тропы, шагая медленно, подолгу вглядываясь в сумрак. – Представь, я промазал. Зацепил этого дьявола в ногу. Он упал, кажется, там, а я бегом за тобой. Правда подзадержался, выжидал, не бросится ли следом он. Ната! Натали! Я искал тебя потом! Вот только мозги у меня набок – не думал, что ты ушла далеко. А звать, кричать боязно, опасно слишком, когда такое вокруг.

Было уже совсем темно. Они устроились между корней дуба с низкими ветвями, собираясь, по замыслу Шадрина, отсидеться здесь час-полтора и двинуться потом вдоль дороги к поселку. Игорь открыл бутылку коньяка, и пили они его с горлышка, заедая горечь черствым хлебом.

- Ты знаешь, старики рассказывали… - Шадрин положил под голову сумку, вытянулся, Наташа удобнее легла на его груди, - только мне это в детстве сказкой понималось. Будто под Кума-Юр особые двери есть. Поверье ходило, что они в далекую страну ведут или саму преисподнюю – это уже кто как говорил. Отворяются они как бы нечасто на несколько дней, и тогда возле горы можно встретить демонов крылатых и еще таких чудищ, что от одного вида их вряд ли жить останешься. Да… вот такая, если хочешь, легенда у нас была с самых, что ни есть давних пор. Старики в легенду эту верили, и редко кто сюда захаживал – чертячьими эти места считались. А потом, как дорогу к карьеру построили, и техника сюда с побеждающим прогрессом шагнула, вроде и подзабыли о старых россказнях. Только, нет-нет да удивлял кто нелепой историей о свечении в лесу странном, то об ужасных тварях.

- Игореш, а я тоже вспомнила… Можно закурю, а? По-жа-луй-ста. Я огонек ладонью закрывать буду, - Наташа села повыше и щелкнула зажигалкой. – Здесь, где-то возле Кума-Юр четверо наших геологов исчезло. Я знаю это потому, что в той группе сын профессора Каладышева был. Так вот, четверо ушли из лагеря утром и не вернулись. Их искали несколько дней… Но одного все же нашли. Вернее он сам в лагерь пришел. Говорят, крышу у него совсем сорвало –такой бред нес несусветный! Про деревья до облаков с огромными бурыми листьями, про ящериц говорящих. И про людей с крылышками… Представляешь? Самое интересное, что в рюкзаке его образцы очень странной породы оказались. Даже от вида минеральных зерен наши специалисты ахнули. А состав некоторых камешков – 63 процента иридия. Такого не может быть здесь. Вообще не может быть на земле. Вот, Игореш… только геолог сумасшедший тот куда-то потом делся. Камешки забрали из нашего института. Якобы в Москву. И вправду чертячьи у вас места, – она затушила окурок и потянулась к Шадрину. – Только тебя я люблю… Хоть и ты тоже чертик.

- И я тебя люблю, Ната, - он поцеловал ее в губы, повалил на себя и зашептал почему-то на ухо: - Вот еще вспомнилось про чертячью любовь. Страшное… Когда-то давно проживала в наших местах девица одна. Красивая, как ты. И женихов у нее много было. И все бы хорошо, только повадилась она по лесу возле горы гулять. Да… Серого черта с крылышками там повстречала. И любили они друг друга душой и телом. К следующему же году родила девица чертенка. Будто сам отец убил ее и ребенка нечистого.

- Игореш, пойдем, а? Подальше отсюда.

- Идем, - Шадрин встал, поднял сумку и ружье.

Скоро они вышли на дорогу, километра на полтора дальше от разбитой «Нивы». Луна показалась за бледным слоем облаков, словно жидкий свет фосфора из могилы. Снова дул этот ровный мертвый ветер, похожий на движение тени какой-то неземной твари. Нити тумана тянулись вдоль обочины, повисали на деревьях, кустах, и пахло гадкими цветами, тлением, кладбищем.

- Страшно здесь, - Наташа шла чуть позади, замедляя шаг и озираясь. – Может, лесом пойдем?

- Наташенька, лесом в такой темноте далеко не уйти. А вот ноги сломать по овражкам да корягам запросто можно. Пойдем. Просто пойдем быстрее.

Молча, они прошли еще с пол километра. Дорога здесь, изгибаясь, вела вверх. Справа темным массивом вставала Кума-Юр, будто осколки костей в свете луны виделись выступы скал. Лес был реже – лиственницы и высокие сосны с черной вуалью хвои скрывающей чуть искорки звезд. Слева же, у начала каменистой осыпи мерцало туманное пятно, похожее на огромную воронку с зыбкими краями.

- Игорь, мне страшно! – повторила Наташа. – Давай обойдем лесом. Да хоть через пни, выворотни вслепую, хоть по скалам ползком! Но здесь жутко! Вот эти чертовы двери! – она схватила Шадрина за руку и твердо остановилась.

- Я только посмотрю, Ната. Одну минутку. И мы обойдем по склону, - он бросил сумку на землю и двинулся к светящемуся тускло кругу.

Странный, ровный и мертвый ветер шипел в камнях, вертким телом змеи проникал под одежду. Шадрин шел вперед, вглядываясь во вращающуюся кругом мглу. Где-то там, за ее размытым пределом виделись синие до черноты утесы, сходящие каскадом в долину, огромные столбы не то обелиски на фоне зеленоватого, будто болотная вода неба. Он сделал еще шаг и тут же услышал вскрик Наташи.

Игорь резко повернулся, вскинул ружье. Шагах в двадцати от него стоял тот серый крылатый человек.

Шадрин выстрелил почти сразу, не целясь, не успев прочувствовать ужас, кольнувший под ногти пальцев, доставший мигом сердце. Он не знал даже, попала ли мелкая бесполезная дробь в цель – существо было перед ним, рухнуло сверху, сложив крылья, вцепившись скрюченными пальцами в горло. Игорь задыхался. Пытался вырваться, отсрочить зачем-то мгновенье смерти, но отчаянные его порывы были лишь биениями тщедушного зверька в хватке хищника. Вспомнил об охотничьем ноже, болтавшийся на ремне, потянулся бессильно. Тут же, словно видение потустороннего мира, увидел глаза этого существа, похожие на влажные, блестящие камни. Вспомнил крылатую женщину… как картечь кровавыми брызгами разрывала ее тело … потом, ее обезображенный труп на обочине.

Шадрин упал. Хрипя, размазывая густую кровь лицом об траву, он почувствовал, что тварь, пришедшая убить его, почему-то отступила. Просто бросила его, как потрепанную бесполезную вещь. Вытащив нож, Игорь пополз, встал на четвереньки. И только теперь понял, какую страшную месть задумал враг…

Наташа затихла. Наверное, она лишилась чувств. Эрон, прижав к груди ее обмякшее тело, сделал еще один круг и, взмахивая тяжело крыльями, исчез в пределах туманной воронки.

В голову бил ветер, ровный, будто, каменный, принося запахи кладбища, каких-то гадких цветов. Нити синеватого тумана стелились по земле, а над миром, казалось, пела, стонала скрипка с треснутой декой.

Чужая Плоть

Раньше здесь не было так пусто. Война, начатая герцогами, никто уже не помнит по какой причине, гнала людей в горы, и в нашем приюте останавливались многие несчастные, кто вынужден был бежать от смерти или наказаний. Когда ветер дул с запада, дым пожаров достигал склонов гор, а если перейти по мосту и подняться на утес, то ночью можно было видеть далекое и страшное зарево – горела Бернардация вместе с садами, домами и людьми.

Теперь война закончена – я сам видел кавалькаду епископа и идущие медленно колонны копейщиков на южной дороге. Наступила зима. Самая холодная из тех, что удалось пережить мне за сорок лет. Беглецы покинули наш приют, спустились в долину или ушли дальше к морю. В январе снежный карниз, обрушившийся вместе с камнями, снес некрепкий мост – черными костями он лежал на дне пропасти, пока река совсем не разрушила его. Каетан сказал, что мы не выживем здесь, собрал своих людей, и они отправились к перевалу. Нам же, не смевшим покинуть умиравшего Адриана, оставалось только молиться за них, ползущих по снегу в ревущем ветре. Все что осталось на нас четверых, это немного зерна, свитки и икона, освященная когда-то Мароном*. Еще бочонок вина, тяжелый, почти полный.

Ветры с гор скребут стены, будто когти орла обглоданную жертву. Вокруг все покрыто снегом, лишь утес над жилищем нависает темным надгробием. Мы молимся утром, в полдень и вечером. Молимся со слезами, тихо, едва открывая замерзшие рты. Отчитав «Ангел Господень», собираемся возле неподвижного Адриана и молча жуем зерна, что раздает нам Мартин- келарь* маленькими горстками.

На рассвете я проснулся от холода, очаг совсем уже остыл. Вода, пролитая на пол, замерзла, и мне подумалось, что однажды замерзнем и мы – превратимся в неподвижные куклы с посиневшими, покрытыми инеем лицами. Наверное, такое случится скоро… Бледный свет проникал в щель над горкой наметенного за ночь снега. Вставать у меня не было сил, но я поднялся, кутаясь в овечью шкуру, вышел из кельи и услышал в кладовке шорох.

- Мартин? - никто мне не ответил, только скрипнуло ложе умиравшего старика.

Приоткрыв дверь, я увидел крысу. Тощую, бурую, забравшуюся в мешок с остатками зерна. Странно, здесь никогда прежде не было крыс. Зверек смотрел на меня черными блестящими глазами и ел наше зерно, последнее, которого едва бы хватило на сегодняшний день. Я хотел прогнать ее палкой, но тут же подумал, что горстка подопревшей пшеницы не спасет нас, а крыса… она тоже тварь Господня, она тоже хочет есть. Да и много ли надо этому изголодавшемуся, озябшему существу.

- Ешь, - прошептал я.

Брат Юлий подошел, прихрамывая, остановился за моей спиной. Наверное, он не сразу увидел крысу, сопел, заглядывая в короб у стены, потом вдруг оттолкнул меня и бросился к мешку. Зверька он, конечно, не поймал, споткнулся, вцепился в решетку, чтобы не упасть между бочек.

- Игнатий! – он схватил пригоршню пшеницы, сдавив ее в кулаке, повернулся ко мне. – Ты же видел! Видел эту тварь!

Я молча кивнул.

- И ты посмел!.. Ты просто стоял и смотрел, как она ест это! – он разжал ладонь с грязно-серыми зернами, и показалось, что в его взгляде отразилось зарево горящей Бернардации. - Ее нужно было убить. Раздавить ногой.

- Юлий, успокойся, - я коснулся его тонких пальцев. – Пожалуйста, успокойся. Это все голод. Она тоже хотела есть. И подумай, как бы поступил Агнец*.

- Агнец… - несколько мгновений он неподвижно стоял против меня, потом рука его дрогнула, и немного зерен упало на пол. – Прости меня, брат. Сам не знаю, что говорю. Господи! Господи, и Ты прости! Мысли мои грешны, дух слаб, уже не держится в теле. Я умру, Господи, умру без страха, лишь думая о Тебе, вспоминая в молитвах слова Твои.

Вошел Мартин, обнял Юлия, осторожно сгреб с его руки зерна и ссыпал в пустой уже мешок.

- Я умру, - повторил Юлий. – Вчера я подходил к краю пропасти, смотрел на камни внизу. Смотрел и просил, чтобы Господь принял меня скорее. Слушал, как воет ветер. Я мечтал, чтобы он сбил меня с ног и бросил в реку.

- Господи! – Мартин прижался лицом к стене и зашептал что-то, закрыв глаза.

- Юлий, желать приблизить собственную смерть так же грешно, как и желать смерти чужой. Разве не Ему мы себя посвятили? – я повернул брата к себе, глядя строго и стараясь улыбнуться, как это умел Иисус. – До последнего нашего вздоха. Пока Он сам не призовет нас.

- Все бы так, Игнатий… - Мартин не договорил, наклонился к мешку, собирая просыпанные зерна. – Брат Адриан, наверное, умрет на днях. Мы похороним его, но сами уже не сможем идти через перевал – не хватит сил. Я много думал об этом. Сегодня всю ночь. А желать собственной смерти мы не должны – ты прав. Возьмите эти зерна, - он встал и протянул мне мешок. – Растолките их все, добавьте вино и кормите старика. Сами тоже поешьте. Я же уйду после Утрени. Постараюсь раздобыть немного мяса.

- Брат мой, ты сошел с ума, - я с недоверием принял мешок, легкий, как касание святого. – Ты бредишь, Мартин. Где ты найдешь мясо среди снега и льда?!

- Господь мне поможет. Как уже помог однажды, - морщины на его лице, обращенном к лампаде, разгладились, и бледный свет отразился в глазах, раскрытых так широко, будто лик сошедшего Агнца встал перед ним.

Мы молились у киота, разложив пергаментные свитки на полу. Святые слова каждый знал наизусть, но взгляд сам искал их на пожелтевшей коже, искал, принимал в душу и отпускал голосом, словно в небо белых чистых голубей. Мы стояли на коленях, похожие на храмовые оранты*, слезы падали с наших лиц, падали и замерзали, а душам было тепло – наверное, рука Господа держала их.

Отчитав «Блажени непорочнии» мы направились в келью Адриана, келарь же, взяв нож и закутавшись в шкуры, покинул приют.

Он не вернулся к полудню. И ближе к вечеру мы забеспокоились. Поставив котел на очаг, чтобы согреть воды, Юлий сел возле иконы, закрыл глаза, тонкие пальцы застряли в спутанных прядях бороды. Я слышал, как плачет его душа, светло… и до небес, будто струны лиры, которые перебирал Агнец на образке*. Не в силах терпеть, я накинул овчину и вышел.

Следы Мартина вели по краю пропасти, дальше, по глубокому снегу за уступ. Ветер, снова подувший с Пандии, нес колючие белые струи, проникал под мою изодранную одежду. Иногда порывы его были слишком сильны, и я падал, зарываясь в снежных наносах. Вставал. Рядом, за скатом, сходящим в пропасть, шумела река. Вьюга выла в трещинах скалы тонко и многоголосо, так, что мне вспоминалась стая волков, настигших нас как-то в предгорьях Альп. Но здесь не могло быть волков. В эту зиму здесь не осталось ничего живого, даже чахлые деревца, которые мы рубили для очага в лощине, ломались с мертвым треском, будто дряхлые кости. Пройдя еще шагов двести, я остановился. Солнце уже скрылось в щели между гор. Закат, красный, как последний взгляд Христа на кресте, тускнел.

- Игнатий!

Я повернулся, едва устояв на ногах. От уступа, который был совсем близко, спускался наш келарь. Проваливаясь в рыхлом снегу, мы побежали друг другу навстречу.

- Мартин! – я стал, испуганно оглядывая брата. Его лицо казалось серым, темные космы закрывали глаза. Левая рука повисла как-то бессильно, надорванный рукав и ладонь были в крови, правой же он прижимал к животу сверток, тоже окровавленный. – Мартин… О, Господи! – я сделал еще шаг, протягивая к нему свои руки. – Ты ранен?

- Нет, - он мотнул головой. – Игнатий, брат, я добыл мясо. Немного, но это все же... мясо, плоть, которая не даст нам умереть, - келарь опустился на снег и осторожно развернул холст.

- Откуда, Мартин? – я с недоверием смотрел на горку подмерзших кусочков, похожих на ободранные мизинцы. – Где же ты мог взять такое?

- Пожалуйста, не спрашивай. Я говорил уже – Господь мне поможет… И Он помог. Помог, Игнатий. Будем усердно молиться – поможет еще. Мы должны пережить эту зиму.

Мы сварили добычу келаря в котелке. От мутного, пенистого навара исходил сладкий запах, и у меня разболелась голова. Господи, наверное, я просто забыл, как пахнет вареное мясо. Мы ели его, хватая из кипятка. Старику же Адриану налили варево в миску. Он приподнялся, прошептал литанию* и тоже ел, поглядывая на нас каким-то детским светлым взглядом, будто сверкающие серафимы стояли за нашими спинами. Ветер скреб в стенах камни, мел по отрогам снег, а в нашем очаге горел огонь, добрый, словно улыбка Бога.

Через день Мартин снова ходил выше по реке. Вернулся после полудня, и снова принес мяса, меньше, правда, чем первый раз – три-четыре горстки подмороженных кусочков, нарезанных ножом, но и такая добыча означала для нас не меньше чем жизнь. После этого Мартин ходил еще, приносил, и мы ели, отслужив Вечерню. Собирались в келье старика, клали в очаг хворост для огня и ели горячее варево, усевшись тесно вокруг котелка. К Юлию и мне потихоньку возвращались силы, и мы поднимались к входу в ущелье, что находилось южнее, рубили там сучья потолще, сносили их к приюту. У начала того ущелья, где снег не был глубоким, мы нашли немного съедобных клубней – радовались и плакали, славя Господа нашего. В эти дни и с братом Адрианом произошли перемены, которые, конечно, были чудом. Лицо его помолодело будто, борода, прежде похожая на сухой серый прах, распушилась, и в прядях ее появился теплый блеск. Сам старик все чаше вставал с вороха шкур, ходил к образу, и на коленях вдохновенно читал литанию вместе с нами.

Я часто вспоминал слова Мартина. Слова, которыми он мне ответил, на вопрос, где он взял мясо в этой снежной пустыне. Голос келаря тревожил меня даже во сне: «Господь мне поможет… И Он помог» - в этом голосе слышалась радость, какой-то молельный восторг, и еще страх… тихий, затаенный и такой глубокий, что казалось, лежит он самом дне бездны, имя которой Преисподняя. Первое время я не смел возвращаться к этому разговору, в свободные от молитвы и работы вечера сидел в своей келье и думал, как же ему помог Господь. Как?! Он помогал Моисею, Исайе… Но ведь Мартин не пророк. И почему тогда мясо – пищу не самую чистую для нас? Я пытался представить нашего Мартина, упавшего ниц среди обледенелых гор, и свет Господа, ставшего золотистой мандорлой* над ним. Пытался представить изжигающее моления нашего брата и пронзающие слова Господа. Но я не мог вообразить, как сам Господь дает ему мясо. Если даром Его была птица или какой-нибудь зверь, то почему тогда келарь не приносит их целиком, а берет лишь нарезанными мелко кусками? Может облик существ, которых мы едим, неприятен? Может это крысы или пожирающие падаль вороны? Но разве может такое дать для съеденья людям Бог?! Я не знал, что уже думать. Все больше меня начинали тревожить страхи, с каждым днем тянущие мой рассудок к краю бездны, где преисподняя. Я ни с кем не делился с ними, только разговор первый начал Юлий.

- Еще до того, как податься в Лерин, мы скитались по берегам Роны и промышляли охотой, - начал он. – Мясо было нашей пищей такой же обычной, как потом овсяные лепешки в монастыре. И, знаешь, Мартин, я никогда не ел такого странного мяса. Может, ты нам объяснишь, где ты его берешь?

- Я уже говорил. Говорил много раз – мне его дает Господ! – келарь встал, хмуро глядя из-под темных волос, упавших на лицо.

- Мартин, брат, я вижу, как ты страдаешь. Ты спас нас от смерти. Мы бы уже умерли от голода, но сам ты… Я просто хочу помочь тебе. – Юлий тоже встал, коснулся его плеча, поворачивая к себе. – Позволь мне пойти с тобой завтра. Я буду просить Господа вместе с тобой. Еще жарче, чем ты.

- Нет, Юлий. Ты не можешь такое сделать. Обещай мне, что не последуешь за мной ни завтра, ни в другой раз. Обещай же! – он повернулся резко и посмотрел так строго и просящее, что Юлий тут же и будто не своим голосом произнес: - Обещаю. Обещаю, если ты сам не позовешь меня!

После чего Мартин вышел, а мы втроем сидели молча, почему-то неподвижно долгое время, слушая, как келарь ломает заготовленные для очага сучья.

- Это очень необычное мясо, - упрямо повторил Юлий, поглядывая на пустой котелок. – Чем-то похоже на мясо крыс, только в нем нет костей. Я хочу знать, откуда оно.

- С Мартином происходит что-то. Он раньше не был таким угрюмым. Когда он заходил ко мне, то улыбался, и мне становилось теплее, как от вида образка, - Адриан отодвинулся к стене и обхватил голову руками. – С ним что-то нехорошее. Я чувствую это, братья, как я чувствовал идущую ко мне смерть, так и теперь… С Мартином как-то нехорошо.

- Игнатий, ты должен проследить за ним завтра, - поглядывая на дверь, сказал Юлий.

- Он же просил не делать этого. И мы обещали ему! – возразил я.

- Обещание дал я. Сам не пойму, как он из меня это вытащил… А ты ничем не обязывался. Ты должен узнать, что происходит, ведь все мы слуги праведные Господа нашего, и все мы в ответе друг за друга.

В эту ночь мне снился сон. Христос плыл в реке, в светлых струях сверкающей рыбой. Потом вдруг луг, полный цветов и высокой травы. Снова наш Господ, агнцем обернулся и шел по тропе, длинной до самых облаков. И тут за камнями я увидел Мартина, крадущегося с ножом в левой руке. Он выскочил внезапно и рвал шерсть агнца, клочьями пылающими разбрасывая по траве, и эти клочья превращались в кровавое мясо.

Я, кажется, вскрикнул и проснулся. Приближался рассвет.

Мы отслужили Утреню. Мартин взял нож, оделся в шкуры и ушел, а я стоял возле киота, глядя на икону, на Христа, державшего золотую лиру, и белых птиц над его головой. Меня пробирал озноб, только не от холода – от мыслей навеянных сном, ползущих из ушедшей ночи.

- Ты должен пойти за ним, - неслышно подойдя сзади, напомнил Юлий.

Я не ответил и даже не повернулся к нему.

- Должен, - повторил он. – Адриан так просил. Мы с ним будем молиться за вас двоих.

- Хорошо. Я пойду. Только мне страшно, Юлий. Мне трудно объяснить почему… Знаешь, это как подслушать чужую исповедь. Подслушать и еще пересказать ее пьяно… - я потушил пальцем фитилек лампады, краски на иконе потускнели. И голуби над головой Иисуса теперь казались серыми. – Но я пойду.

Когда я вышел из нашего жилища, Мартин уже скрылся где-то за скалой, что поднималась у края обрыва выше по течению реки. Ветра сегодня не было. Следы келаря вели цепочкой по рыхлому снегу, и я пошел по ним, прижимая к груди края обтрепанной овчины кое-как согревавшей меня. Останавливаясь, я опирался на посох и глядел на всходившее солнце, красное в густой дымке и почему-то жуткое.

Возле уступа идти стало труднее. Я проваливался в снежные наносы по пояс, глубже, и если бы не следы брата Мартина, то не знаю, смог ли бы я проделать этот путь сам. Одолев подъем с восточной стороны уступа, я выбрался на узкую тропу. Шум реки на порогах, протекавшей далеко внизу, отражался от отвесных скал и казался здесь угрожающим шипением змея. Неожиданно я различил в нем какие-то слова не то стоны. Остановившись, прислушался и понял - это был голос Мартина. Господи, он был где-то рядом! Справа чернели голые колючие кусты, слева обломки скал, покрытые коркой льда. Я сделал еще несколько шагов и увидел его. Келарь сидел на снегу возле плоского камня, залитого кровью. В правой руке он держал нож и, морщась от боли, срезал с другой руки куски своей же плоти. Господи! Я закрыл рот и заскрипел зубами, чтобы не закричать. Его рука… от нее осталась только голая кость и висящие обрывками жилы. Красными, красными ломтями, обрезками, брызгами на белом снегу валялось человеческая плоть. Свежесрезанный кусок с кожей и редкими волосками будто подрагивал еще. Мне затошнило. Кружилась голова, и мысли неслись в безумном кровавом водовороте.

- Игнатий!

Я не сразу понял, что он увидел меня и обращается ко мне.

- Брат, я же просил… - его голос хрипел, будто ветер, пойманный камнями. Он встал и, шатаясь, направился ко мне.

Одно застывшее мгновение я смотрел на липкий от крови нож, на то, что осталось от его левой руки и на его глаза, похожие на раны, потом попятился и побежал.

Отбросив посох, я несся вниз по крутому скату. Падал, зарываясь в снег, ударяясь об камни, вставал и бежал, бежал к приюту. Я слышал, что келарь старался догнать меня, остановить и выкрикивал:

- Игнатий!.. Игнатий!.. Постой же!

Он умолял, упав ничком в сугроб, плакал с каким-то животным рычанием.

Я же не мог остановиться. Сбиваясь с проторенной тропы, ослепнув от солнца и яркого рыжего снега, бежал прочь. Губы мои хватали пустой воздух, выплевывая его, шептали: - Господи!.. Господи милостивый, он не человек! Зверь же в нем живет! Господи!..

Каменные, покосившиеся стены приюта были уже рядом. Я видел, как распахнулась дверь, вышел Юлий и, опираясь на клюку, Адриан. Не добежав до них, я упал. Сердце колотилось сильно, часто. Было больно в груди. Я задыхался и не мог ничего объяснить склонившимся передо мной братьям. Юлий рывком поднял меня, говорил что-то, глядя то на меня, то на приближавшегося медленно Мартина.

- Я сам все расскажу, - келарь остановился шагах в десяти от нас. – Братья, прошу вас перед лицом Господа нашего, выслушайте меня разумно и спокойно. Семь лет мы прожили. Вместе. Среди этих гор… В молитвах, служа Господу и Его научениями людям. Адриан, Юлий, Игнатий, - он сделал шаг, и я попятился, натолкнувшись на плечо старика.

- Я… - замолчав, Мартин запрокинул голову, глядя влажными глазами в небо. – Я просто люблю вас, как может любить человек данное ему… друзей, тепло, весь этот мир, сотворенный, чтобы укрепить наш дух. И еще… я знаю, что такое голод. Не хуже любого из вас знаю. Сам испытывал себя, и за тысячу лет повидал много чего в этих горах, дальше, на севере и в песках Египта, Сирии…

- Что ты такое говоришь? – прервал его Адриан, но келарь, будто не слыша его, продолжал:

- Я очень хотел, чтобы вы не умерли, как умирали другие, близкие мне люди. Только не знал, чем помочь вам. Думал… и решился на это… Мясо, которое я приносил, было моим мясом. Да… Частью моей кровавой и нечистой плоти, - он приподнял рукав, и мы содрогнулись, увидев кость руки, едва прикрытую алой пленкой. – Страдая, моля прощения Бога, я резал ее, резал, как… пищу вам. Отрезал – мясо отрастало за пол дня… А что мне вреда? Только привычная боль.

- Тогда ты не человек! Нет, нет, ты не человек! – Адриан качал головой, не в силах смотреть в его сторону.

- Я – Агасфер*. Тот самый… - голос его, тихий, слился с шумом реки.

Только теперь я понял, кто он на самом деле, называвшийся нашим братом, молившийся рядом с нами семь долгих лет, деливший тепло и пищу. И… сам ставший пищей. Я не мог, не хотел верить, но то, что я слышал, то, что я видел своими мутными от слез и соли глазами, было правдой.

- Уйди… - произнес Адриан, и вдруг озлобился: - Вспомни, как ты прогнал Его. Вспомни и оставь нас.

- Прочь отсюда! – прихрамывая, Юлий выступил вперед.

- Я же молился вместе с вами… Семь лет вместе! Вы так вот прогоните меня? – его лицо стало совсем темным и жалобным. – Оставите горам и ветру? Братья, но вы же… ели мою плоть!

- Плоть, в которой скверна! – Адриан потряс клюкой. – Лучше бы мы уже были мертвы!

- «Изнутри, из сердца идет скверна»... ведь так говорил Господ?! Я же люблю вас, братья! – Агасфер упал на колени и зарыдал.

- Не смей повторять слова Его! Иди и вспоминай, Кого отверг ты! – Юлий поднял кусок льда и с силой бросил в распростертого на снегу человека. – Прочь с моих глаз!

Келарь отполз в сторону, поднялся и, шатаясь, побрел к краю пропасти.

Я хотел его остановить, позвал, но вместо звука имени из горла вышел хрип. Оттолкнув Юлия, я побежал к обрыву, думая, что Агасфер шагнет сейчас за присыпанную снегом кромку. Может быть, какой-то частью своих растревоженных чувств я хотел этого, хотел, чтобы он скорее исчез с моих глаз, из ставшего совсем холодным и лютым мира. Другой частью – частью своей души, согретой Господом, сотканной долгими словами молитв, я не мог допустить такого – рванулся вперед и крикнул, не помню что.

Агасфер не сорвался виз. Он пошел по краю обрыва над рекой, потом свернул к ложбине, оглянулся и сказал какие-то мучительные слова. Я не слышал их, потому что лицо его в слезах и такой тяжкой каменной печали предстало предо мной, что я оглох, обмер телом и рассудком. Братья подошли сзади ко мне. Втроем мы стояли и смотрели, как он взбирался через глубокий снег к перевалу. Закатное солнце светило ему в след отблесками кровавыми и тусклыми, как позолота ветхой иконы.

* АГНЕЦ – Христос

* КЕЛАРЬ (от среднегреч. kellarios — кладовщик, эконом), в православной и католической церквах монах, ведающий монастырским хозяйством.

* МАРОН Кирский (Сирийский) (4 в.), христианский монах-пустынножитель; подвизался ок. г. Кир в Сирийской пустыне.

* Киот -В древних направлениях христианства — витрина для размещения предметов религиозного поклонения.

* ОРАНТА, - один из древнейших христианских образов, изображающий человеческую фигуру с поднятыми в жесте моления руками.

* Агнец на образке - В первые века христианства преобладали аллегорические изображения Христа.

* ЛИТАНИЯ (греч. litaneia — моление), в латинском обряде разновидность молитвы

* МАНДОРЛА (итал. mandorla — миндаль, миндалевидная форма), в христианском искусстве сияние славы (миндалевидной формы) вокруг фигуры Христа.

* ЛЕРИН (франц. Лерен, Lerins), один из самых ранних монастырей в Западной Европе. Основан ок. 400 Хоноратом близ Канн на юго-востоке Галлии.

* Агасфер – еврей-скиталец, осужденный Богом на вечную жизнь и скитания за то, что не дал Христу отдохнуть (по многим версиям, ударил его) по пути на Голгофу.

Кокон

«Ей снова снились семь ангелов, тихо спускавшихся с неба и глядевших так строго, что хотелось закрыть лицо руками и зарыдать…» – он не мог вспомнить из какой книги эти слова. Конечно, очень старой, может быть такой же старой, как все человеческие страхи, мечты и пришедший с ними грех. Губин разжал пальцы, и книжный листок, упал, мешаясь с тысячами других, разбросанных по пустырю.

Сегодня снова было много коконов. Их приносило откуда-то с запада. Они висели в небе светлыми точками, соединялись в гроздья и молчаливо уплывали за горизонт. Их почему-то всегда влекло друг к другу – они будто бы и сейчас оставались людьми, спешащими выстроится очередью в метро, столпиться в беспомощной тишине у тела умирающего старика или выкрикивать хлесткие лозунги на тесной от ропота площади. Некоторые опускались низко и плыли, касаясь деревьев, похожие на воздушные шары, которые когда-то продавали связками на улицах, только отяжелевшие и серые, словно утро, после шумного праздника.

- Александр Сергеевич!

Губин оглянулся на голос жены и направился к ней, обходя ржавые плети арматуры, торчавшие из земли и бетонных плит.

- А я, пожалуй, возьму это почитать, - она держала стопку журналов с выцветшими обложками и разлохмаченными краями.

- Что-нибудь интересное? – приподняв очки, он осторожно взял верхний.

- Так… просто хочу вспомнить, Саш, - Ирина Васильевна встала с обломка бетона, подошла и прислонилась к мужу, приподняв голову, разглядывала морщины на его лице и припухшие, улыбающиеся всегда губы. – Хочу читать и вспоминать все, что было до две тысячи двенадцатого.

- Пойдем, Ириш.

Они направились через пустырь мимо контейнеров с покосившимися и оторванными дверцами, груд прелого тряпья и мусора. Возле железнодорожной станции виднелась электричка, та, которую раньше называли «дачной». Уже семь лет она стояла здесь неподвижно, в гуще высоких сорняков похожая на перевернутую полузатопленную баржу. На ребрах обрушившегося козырька над перроном сидели птицы, и рядом с фонарным столбом болезненно зеленела молодая яблонька. Здесь горько пахло полынью и еще металлом, оставленным сиротливо дождю.

- Саш, с коконами что-то происходит. Раньше они никогда не летали так низко. Недавно видела, как несколько катились по земле, - она остановилась, расстегнула пуговицу блузки – Александр Сергеевич шел слишком быстро, и ей стало тяжело дышать.

- Да, это началось весной. Сначала я думал, что понизилось давление, сверялся с барометром. Но давление вполне – тогда было около семьсот шестидесяти. Не знаю, что происходит, Ириш. Сам много думал, и начинаю теперь подозревать, что где-то расчеты Дашкевича неверны.

- Они будто… устали. И потемнели. Помнишь, раньше они сверкали на солнце и светились по ночам, похожие на бусинки жемчуга.

- Что-то происходит с их пограничным слоем. Но я не знаю что. Я уже говорил – это самая безумная затея человечества и, к сожалению, самая последняя, - он достал из кармана мятую пачку сигарет.

- Не кури, - попросила она. – Ты обещал – в день не больше двух.

- Смотри-ка! – он повернулся к шоссе, скрытому кустами лебеды.

Подпрыгнувший кокон, медленно опускался к земле, через минуту он дернулся, будто от удара и взлетел вновь. Быстрым шагом Губин направился к дороге, прижимая журналы к груди, свободной рукой отклоняя с пути жесткие стебли сорняков. Где-то справа послышался свист турбины автомобиля и, кажется, чей-то голос. Щебенка, прикрытая травой, хрупнула под ногами. Он взбежал по насыпи вверх, оглядываясь на едва поспевавшую Ирину Васильевну, и здесь увидел старенький «Опель» с распахнутой дверью, рядом мальчишку лет тринадцати в бейсболке набок и желтых от грязи джинсах.

- Чего, дед? – тот усмехнулся не по-детски – цинично как-то, словно сплюнул. – Ломился… как пес на жратву. Людей что ли давно не видел?

- Давно, - Александр Сергеевичу снова захотелось курить, сильно - пальцы нащупали и сжали пачку сигарет. – Родители где?

- Мои? А отправились уже. Летают где-то, - щурясь, он поглядел на проплывавшие в небе точки. – Я их надурил – кнопку не нажал и все. Хоп! – он подбежал к опустившемуся на дорогу кокону и размашисто ударил ногой.

- Господи, там же человек! – Ирина Васильевна замерла, хватаясь за локоть мужа.

- А мне-то что? – сузившиеся глаза моргнули нахальством, он сбросил с головы кепку, редкие длинные волосы рассыпались по лбу и щекам. – И ему ничего! Подумаешь, кувыркается. Надоело мне уже здесь! Вот хотите, машину забирайте! Там на сидении консервы, конфеты и два пистолета. Забирайте! А я у-хо-жу! – мальчишка выхватил из кармана коробочку гиротаера и откинул крышку. – Батарея на восемьсот лет, меж прочим! С родаками точно не увижусь.

- Не смей этого делать! – выкрикнул Губин. – Не смей!

- Опля! – высунув язык и сморщив нос, он вдавил кнопку гиротаера.

- Саша! – Ирина Васильевна укоризненно, не то жалобно смотрела на мужа.

- Что ж я сделаю? Не ожидал я… - он подошел к пареньку, застывшему в нелепой позе – согнув чуть ноги и подавшись телом вперед, будто лягушонок перед прыжком. Пограничный слой зудел и уплотнялся, приобретая металлический отблеск. Через минуту мальчишку уже не было видно, кокон стал похож на огромную, дрожащую каплю ртути, потускнел и, оторвавшись от земли, медленно поплыл вверх.

- Чертов, чертов Дашкевич, - пробормотал Губин. – Конечно, тогда он и думать не мог, что убьет нас всех … - он помолчал, ковыряя ногой края воронки, оставшейся от торсионного вихря. – Пойдем, Ириш.

- А давай поедем? – Ирина Васильевна прислонилась к двери «Опеля». – Сердце что-то колет, – она улыбнулась. – Немножко совсем… наверное, ходили долго, - когда она так улыбалась, то Александру Сергеевичу казалось, что ее серые большие глаза плачут.

Их дача была в четырех километрах от станции, но на машине, доставшейся после этого нелепого, неприятного случая, пришлось ехать вокруг виноградников, конечно заброшенных, как и все этом поселке, в соседнем городе и дальше – по всей Земле. Асфальт на дороге, пошел трещинами, раскрошился, из извилистых щелей, будто щетина торчали пучки жесткой травы и еще какие-то отвратительные цветы телесного цвета. За развилкой к ферме начиналась грунтовка, разбитая многими годами раньше, теперь она была пригодна для езды не больше, чем овражистые склоны с лесом сорняков вокруг. Губин пожалел уже через несколько минут, что повернул сюда – машина проваливалась в рытвины и едва ползла днищем по траве.

- Мы не проедем, - признал он. – Все, прокатились, Ирочка.

- Я виновата. Вот непременно с комфортом старухе захотелось.

- Да… А здесь недалеко, если через лесополосу и по ручью потом, - он еще попробовал стронуть автомобиль, гоняя турбину на низких оборотах, рывком педали форсируя до стеклянного дребезжащего свиста, но «Опель» лишь глубже зарывался задними колесами в грунт.

- Пойдем потихоньку, - Ирина Васильевна сняла его руку с руля. – До вечера то доберемся.

Около часа они двигались тропинкой вверх по ручью. Вдали уже показались дачи и бухта под сходящими ступенями скалистыми утесами, слева поднимался холм, невысокий, курчавый местами от терновых кустов, который Александр Сергеевич называл Крысиным. Здесь действительно было много крыс, особенно последнее два года. Теперь же вид восточной части холма удивил даже заглядывавшего нередко сюда Губина. От камня, напоминавшему большой поломанный зуб, по всему крутому изгибу склона были видны темные отверстия норок. Они тянулись в шесть рядов ровными линиями, к каждому ярусу вела узенькая тропка, плотно утоптанная следами тысяч лап, и в самом верху находилась нора побольше, с входом, скрытым наполовину плоским камнем. Это походило на настоящий, спланированный разумно, крысиный город. На голой возвышенности под высохшим дубом, словно отряд дозорных сидело насколько рыжих зверьков. И было тихо, только за северным склоном слышалась неторопливая возня, не то шелест травы в ветерке.

- Что же это такое?! – Ирина Васильевна остановилась, поглядывая коротко на мужа, с удивлением и страхом на огромное крысиное поселение.

- В июне здесь такого не было, - поправив очки, Губин сделал еще шаг. – Бред какой-то.

- Я туда не пойду! – она схватилась за край его рубашки. – Не пойду, Саш.

- Всего лишь крысы. Крысы, - он сошел с тропы, заглядывая за острый выступ камня.

Один из зверьков, сидевших в шагах тридцати, встал на задние лапы и пискнул. Его отвратительный, будто прикосновение мокрой шерсти голос подхватили другие где-то за камнем и дальше в лощине. Из нор появились острые морды – сотни, с желтыми зубами торчащими, как занозы, с глазами блестящими брызгами грязи. Холм ожил от движения множества серых, рыжих существ, и воздух, кусты, трава вокруг звенели от гадкого писка.

Губин стоял с минуту, прижимая к груди стопку журналов, а Ирина Васильевна вскрикнула и побежала. Бежала куда-то вниз к балке, разделявшей холмы. Ноги ступали неуклюже, и она дважды едва удержалась на крутом глинистом спуске. Александр Сергеевич нагнал ее уже внизу, подхватил за руку, и они вместе остановились на дне ложбины.

- Ну? Ириш, ты же этих пасюков никогда не боялась. Чего на тебя нашло?

- А знаешь страх какой?! Я думала… - она дышала часто, с хрипом, сердце тряслось, кололо грудь до ключицы. – Думала, они на нас бросятся. Господи, какой ужас!

- Глупости, - он оглянулся в сторону Крысиного холма. – Странно, конечно. И развелось их много. Необъяснимо много.

- Саша! – она, сжимая ладонью рот, опустилась на землю.

Шагах в десяти от нее лежал человек. Вернее, существо очень похожее на человека. Мертвого человека. Его открытые глаза, светло-карие, с длинными бледными ресницами смотрели неподвижно и чуть косо. Они были слишком, слишком ясны, слишком пронзительны, какими не бывают глаза мертвеца, и от этого становилось жутко, будто сама смерть вышла из могил и стала над миром вместо жизни. Лицо его и кисти рук, торчавшие из манжеток, казались прозрачными, словно застывший студень с извилинами бурых вен. И волосы, редкие, крысиные, осыпавшись, лежали пучками на камнях и чисто-черном вороте костюма.

- Не смотри туда! – Губин поднял Ирину Васильевну и прижал к себе. – Не смотри! Это какой-то бред…

- Бред? Все кругом бред?! – она стиснула зубами ткань его рубашки, сердце болело, воздух стал ватным.

До дачи Александр Сергеевич нес ее почти на руках, измучившись до дрожи в теле сам и измотав ее. Когда они подошли к калитке, уже вечерело. За темными ветвями сада появлялись звезды, и коконы, летящие непривычно низко, светились, словно сгустки фосфора. Электрогенератор Губин запускать не стал – не было уже сил возится с капризным механизмом, просто зажег свечи, которые всегда стояли в готовности на столе гостиной, и кое-как развел примус, чтобы вскипятить чайник.

Он присел на диван рядом с женой. Она молчала, несколько минут листала журнал и, может быть, разглядывала заголовки едва различимые в полутьме, стараясь отвлечься, не вспоминать о случившемся с ними по пути. Потом вдруг сказала:

- Умру я, наверное, Саш.

- Пожалуйста, не говори такое, - он погладил ее волосы, седые, едва золотистые в отблеске свечей.

- Чувствую, скоро… И тебе придется самому копать картошку, - она улыбнулась, на глазах были слезы. – Почему все так? Люди бегут в будущее, но почему нельзя в прошлое? Неужели только вперед, Саш? Ведь должен быть способ вернуть все, что было раньше?!

- Нет, Ирочка. К сожалению, - чайник закипел, и Губин встал, морщась от ползучей боли в спине. – Время – штука однонаправленная. Научились мы его замедлять и ускорять немного. А вот обратно… не сможем повернуть никогда. Теперь уже никогда, - он налил заварки, пахнущей свежо мятой и кипреем. – И, знаешь, наверное, это справедливо. Справедливо для всех нас – нельзя взять и вот так вот отменить сделанное. Это мы только думаем, что мир для людей. Наивно надеемся, что над всем стоит добрый, всепрощающий некто, но на самом деле мир сам по себе. Он лишь дает нам шанс быть в нем или не быть.

- Когда ты так говоришь, ты кажешься похожим на Дашкевича, - она приподнялась, беря из его рук блюдечко с горячей кружкой. – Но даже когда ты умничаешь, я тебя очень люблю, Саш.

Он похоронил ее рядом с клумбой роз, за которыми столько лет старательно ухаживала она. На холмике рыхлой земли вкопал столбик с ее фотографией, покрытой лаком, и рядом, под кустом рябины поставил лавочку. Губин сидел здесь каждый день, едва закончив работу в саду, приходил и сидел до позднего вечера, скуривая по пачке сигарет и вспоминая ее улыбку и серые, влажные от слез глаза. Еще он вспоминал Дашкевича. Изо всех сил сторонился мыслей о нем, прятал их в мутных слоях памяти, но эти мысли всякий раз появлялись, выползали тихо, едва он поднимал взгляд к небу и видел там плывущие низко коконы.

Кто бы мог представить тогда, что Время, вездесущее, вечное Время, можно взять и остановить?! Просто спрятаться от его хода, как улитка в ракушку, всего лишь на миг забыть о его течении, затаиться, а потом открыть глаза и ступить в уже случившийся мир через сотни, даже тысячи лет. Дашкевич… однажды он вошел в лабораторию, вошел, открыв двери пинком ноги, небрежно дымя сигаретой, и сказал: «Я знаю!». Его худое лицо с длинным острым подбородком, широким приплюснутым лбом смеялось над нами и над всем миром, смеялось каким-то треугольным, чертовым смехом. И он действительно знал. Через месяц мы построили первый гиротаер – бешеный волчок торсионных полей. Эта штука действительно работала – время внутри кокона, который создавал прибор вокруг, замедлялось в девять тысяч раз. Очень скоро Дашкевич усовершенствовал его, сделав совсем небольшим и повысив коэффициент до нескольких миллионов. Скоро сам же изобретатель и испытал его на себе. Несмотря на запрет руководства, он прожил несколько долгих, зудящих, как электричество, недель, прожил за один миг, повиснув коконом в собственной квартире. Потом его выгнали из лаборатории, тихо, без единого слова по телевиденью, без строчки в газетах. Но ушел, рассмеявшись свом нечеловеческим смехом, повернувшись и плюнув на пороге. Зимой мы узнали, что Дашкевич продал прибор американцам, некой компании «Дастинс», и сам выехал в Штаты. Никто не мог вообразить, что за этим начнется безумие, самое последнее безумие человечества – его осознанное самоубийство.

Первую партию гиротаеров, которые «Дастинс» выпустила в продажу двадцатого мая, была раскуплена в Нью-Йорке в тот же день. «В будущее за три секунды!», «Мечта за 200 $!», «Рай сейчас!» - кричали сияющие рекламные щиты, голоса из телеэфира и пестрые банеры Интернета. Над городами Америки, словно праздничный фейерверк взлетали и рассыпались тысячами, светящиеся фосфором сфероиды, а Япония, Китай, Европа спешно приобретали лицензии на производство фантастического изобретения Дашкевича. В тот год в светлое будущее от «Дастинс» купили себе «билеты» более пятисот миллионов человек. Но 2012 не был самым безумным годом. Скоро еще более совершенные и дешевые гиротаеры азиатского производства стали доступными каждому, как зажигалки в табачном ларьке. Кто-то восторженно говорил о счастливом разрешении проблем перенаселения, энергетики и экологии, о новой философии мира, религии и даже вечной жизни. Банки обещали пять тысяч процентов по вкладам на триста лет. Почему бы нищему не стать миллионером за несколько секунд, спрятавшись под оболочкой торсионных полей? Медики говорили об абсолютном здоровье где-то там… И почему бы не вылечить рак или СПИД сладкой таблеткой будущего? Политики лишь скромно гарантировали эдем по сходной цене. Над поселками, городами, странами, словно поднятая ветром пыль, плыли тучи коконов. Человечество сошло с ума. Оно просто попалось на дьявольскую приманку, предложенную человеком с треугольным лицом. Купилось, как голодная толпа, которой бросили охапку банкнот, толпа в которой честь, совесть, даже малая, горькая капля милосердия растоптаны множеством грязных ног, в которой и полные достоинства господа лишь ищут нетерпеливо случая смять в кулаке одну из хрустящих бумажек. Родители и дети, учителя, рабочие, призывники и генералы, уставшие, измученные президенты – все стремились скорее в будущее, в мир, где нет обычных человеческих бед, нищеты, болезней, неудач и безразличия. В тот самый мир, который сделает кто-то за них через сотни лет. Вот только кто? В следующие два года население Земли сократилось на пять с половиной миллиардов. Не работали фабрики, заводы, остановились корабли и поезда, перестали существовать недавно полные жизни государства. Многие из оставшихся, сжимая в руке коробочку гиротаера, задавались вопросом: «А что же там, в будущем? Чего ждать, если уже теперь от человеческой цивилизации остались крошечные островки, мельчающие с каждым днем и зарастающие сорной травой? Что достанется тем, кто ушел на триста лет, глупо надеясь попасть в техногенный рай? Ведь их ждут лишь руины брошенных городов и дикая, чужая земля вокруг». Как и прежде ответ давали стареющие плакаты «Дастинс»: «Купи последнюю модель гиротаера - заряд на 800 лет! Купи и обмани всех! Купи десять приборов по цене девяти и путешествуй в будущих эпохах! Купи больше!». И многие покупали или просто брали на полках супермаркетов не принадлежащих уже никому. Какой смысл был им оставаться в этом мире, сажать деревья, строить дома, если все еще оставался шанс, что кто-нибудь когда-нибудь сделает это за тебя.

Он спустился по тропе среди скал к морю. Выпавший накануне снег почти растаял, лишь местами в расщелинах еще лежали рыхлые грязно-белые языки, сочившиеся мутными слезами по камням. Солнечный свет застрял в вязом волокне туч, застилавших небо до горизонта, и коконы казались совсем серыми, скорбными, как молчание у могилы. Тысячи их плавали в бухте, возле скал, выступавших из воды и у окончания мыса, кувыркаясь в волнах, как поплавки или утопая наполовину в темной воде. Они стали необъяснимо тяжелы. Такого не могло быть, ведь заряда батарей даже в первых образцах хватало на триста лет. И все же они опускались, падали в воду, даже тонули. Наверное, что-то происходило с торсионным экраном. Он становился проницаемым, зыбким, только Губин не мог понять почему. Если бы это видел Дашкевич, то он, возможно, нашел бы ответ. Дашкевич… он всегда был умнее, талантливее его, только в этот раз гений в чем-то просчитался. Волны качали сфероиды, гнали к берегу. Ветер с запада приносил их, гроздями, летящими низко, и бросал в холодное, как небытие море.

Губин прошел по берегу дальше, к ржавым сваям, торчавшим у края бухты. Когда-то здесь был деревянный настил, с которого мальчишки ловили рыбу и ныряли с куражом и шаловливыми вскриками. Теперь на этом месте остались лишь столбы с кусками арматуры, похожие издали на гниющие кресты. Возле кучи мусора Александр Сергеевич остановился и тут увидел девочку лет десяти, лежащую у берега в воде. Она казалась похожей на маленькую мертвую русалку с прозрачным, как студень, чуть зеленоватым телом и очень ясными голубыми глазами. Набежавшая волна перевернула ее, и рука, ударившись об камни, сбросила куски студенистой плоти. Русые волосы, спутавшись с водорослями, вода относила в сторону, туда, где лежали прозрачные мертвые люди. Их было много на мелководье вдоль берега, среди камней выступавших над белыми лохмотьями пены, на дне, уходящем в холодный сумрак зимнего моря, лежали недвижимо или качались тихо тела, бывшие когда-то людьми.

- Господи! – Александр Сергеевич закрыл глаза, сминая в пальцах пряди своих белых хрустящих, как соль волос, нащупал другой рукой сигареты и торопливо, жадно закурил. Человечество… нет, оно не обмануло Время, только себя. Облетело осенней листвой и пропало так бессмысленно. Неужели нам нужна только маленькая крошка приманки, чтобы плюнуть на все и, хлопнув дверью, оставить этот мир в поисках чего-то призрачно-лучшего?! Неужели за столько лет, мы не расстались с иллюзией, что мир не игрушка, подаренная заботливыми родителями, - мир, он всего лишь дает нам шанс быть в нем.

Глотая дым, Губин смотрел на коконы, тихо падавшие в море, на прозрачные тела, лежавшие в холодной воде. Где же ваши души, - думал он, - поднимавшиеся прежде в небо, отражавшиеся от его светлой чаши, и наполнявшие мир желанием, разумом, где они теперь?! Он затянулся последний раз, бросил окурок и вспомнил о странном крысином городе. Нечто необъяснимое, тихое, как тоска, и в то же время властное, влекло его к тому холму. Постояв немного еще, он зашагал к тропе, взбиравшейся между скал. Поднялся до грунтовой дороги и уже там снова ощутил взгляд, такой знакомый, преследовавший его много месяцев. Он огляделся по сторонам, посмотрел вдоль дороги, тянувшейся между стеблей сухих сорняков до дач, и вдруг увидел на камне маленькую крысу с серыми, влажными от слез глазами.

Отражение

Ветер с юга приносит черные хлопья сажи и отвратительный трупный запах.

Я еще не сошел с ума. Я стою на крае скалы, оглядывая дымящуюся долину, стою и думаю: сколько ужасных катаклизмов происходило за миллионы лет на нашей планете и возле ее окрестностей? Сколько? Конечно, очень много. Чтобы пересчитать их не хватит пальцев моих рук и ног. Даже если добавить к ним груды тех, отрубленных, что я видел вчера на окраине города, все равно не хватит.

Знаете, бывают катастрофы, которые ожидаемы и как-то объяснимы; в которых будто есть своеобразная логика и какой-то высший закон. Только иногда случается такое, что предположить никак нельзя. Такое, что нельзя понять разумом; нельзя измерить, оценить, и самое странное, что эти чудовищные катастрофы – сами есть производная разума.

Началось все с эксперимента по передаче глобальных энергоинформационных структур или, как еще называли, трансформации планетарной ЭИС*. В этом недешевом проекте слишком были заинтересованы американцы, Китай и лукавый Евросоюз. А мы, русские со своей лопоухой простотой финансировали его основную часть, осуществляли техническую поддержку.

Проект был сложен из-за множества разносортных деталей, но в то же время суть его казалась кругла, словно колобок - понятна даже непосвященным. Четыре спутника, заброшенные на геостационарные орбиты, должны были синхронно родить лептонную волну. Эта волна понесет копию ЭИС Земли, словно рентгеновский снимок, к массивной линзе – Солнцу. За ним сфокусируется в плотное ЭИ образование, которое примет реципиент* – американская станция «Гера», находившаяся строго напротив Земли по ту сторону нашего знойного светила. Видите – все просто. Если не считать двух триллионов рублей затрат и шести лет подготовки к этой логической простоте, за которой кто-то обещал невиданный прорыв в области энергоинформационных технологий и почти библейский Эдем на земле. Однако я теперь знаю, что мы были глупы. Что «Гера» работала не только на благо планетарной науки, но и на Пентагон, и на европейскую Е-77*, и черт его знает еще на кого. Все это я знаю, только не могу понять, почему мы, русские, становимся все более наивны. И почему лишь в последний момент находится кто-то умный, будто протрезвевший от крепкой пощечины, находится и лихорадочно пытается исправить то, чего вполне могло не быть.

Шестого сентября меня вызвал заместитель начальника АФБ*. Утром я был в его кабинете, небритый, чуть помятый, тщательно скрывавший недовольство за опухшими веками. Чирковский указал мне на кресло и, прежде чем начать объяснять суть вопроса, закурил.

- Знаешь, Глеб Станиславович, а у нас сегодня лифт сломался. Да… застрял между этажей, - он улыбнулся, пуская синеватый дым. – И я в этой переделке побывал. На рабочее место опоздал ровно на семнадцать минут.

Я терпеть не мог его манеру начинать разговор с какой-нибудь ерунды, и в этот раз, вместо того чтобы промолчать, подыграл:

- А у моей соседки дочка в институт все-таки поступила. Или тебе это тоже не интересно?

- Ладно, не буду томить, - Чирковский стряхнул столбик пепла и стал серьезным. – Про объединенный эксперимент с ЭИС ты, кажется, знаешь достаточно. Намечен он на двадцатое ноября. Вот и полетишь со своей группой на орбиту. Для вас специально «Витязь» готовят.

- Борис Михайлович, то, что я знаю… ЭИС и подобная ересь вне компетенции моей группы, - попытался возразить я.

- Теперь в твоей, Глеб. Я сам смутно понимаю тонкости этого проекта, тем более его научную сторону, - он приглушил раздражавший сигнал коммуникатора. - Позавчера по приглашению к нам пожаловал господин Прокопенко и честно признал, что сам Господь не ведает, какие массивы информации попадут на «Геру». По их расчетам энергоинформационный фокус при указанных условиях эксперимента не может дать достаточно подробной картины, но и гарантии в ее размытости никакой нет.

- Иначе говоря, может стать так, реципиент примет очень подробную картинку. Ведь неспроста IBM старалась над компьютером для «Геры». Емкость только внешнего его контура памяти три миллиона терабайт, - я скривился от горького сигаретного дыма, тянувшегося мимо меня к окну.

- Верно, Глеб. И вполне возможно, что картинка ИЭС Земли окажется столь подробна, что будет вполне различимо происходящее в твоей голове и моей. Твоя, моя голова – это ладно. Не велика ценность, видишь ли. А есть еще другие головы. Например, те, - он кивнул на видневшиеся за стеклом голубые башни Дома Правительства.

- Не прибедняйтесь, Борис Михайлович. Вообще, мне этот проект кажется все более похожим на одну, очень глобальную глупость. Это вряд ли не лучше, чем разом рассекретить все наши исследования и технологии.

- Может быть, но не нам здесь решать. Ведь проект могли реализовать и без участия России, что было бы многим хуже. Видишь, не только ты умный, - Чирковский небрежно затушил сигарету и поднял изогнутый палец к потолку. – Все решено на самых верхах. Наше дело тихо обеспечить безопасность, сделать так, чтобы скрытая информация государственной важности не попала в чужие руки. На «Гере» по протоколу все данные будут запакетированы. Наблюдать за соблюдением договоренностей направлен наш человек – Игорь Алексеевич Савичев. Вернее, не совсем наш – с НИИ энергоинформационного обмена. Если все по договоренности, по протоколу пойдет, то Бог с ним. Однако есть опасения, что «Гера» может скинуть часть пакетов данных на один из спутников. Чтобы этого не случилось, ты и отправишься на «Витязе» со своей группой. К двадцатому ноября ваш корабль как раз выйдет на исходную. Если от Савичева не поступит сигнал, значит все штатно, и вы просто часть команды технического обеспечения. А если нет, то твои полномочия вплоть до захвата, даже уничтожения «Геры».

- Ничего себе хохлома! – от перспективы стать первым лицом серьезного международного конфликта, мне стало жарко.

- Уж пойми… - уныло и будто виновато протянул Чирковский. – Не мы это придумали. И слишком высоки ставки.

- Уж понимаю… Понимаю, Борис, может повернуться так, что выхода другого не будет.

- Ступай. Подробные инструкции у Васильевича. Завтра в восемь вылетаешь на космодром. Ну, чего уставился? Ступай, - он мне указал мне согнутым пальцем на дверь. – А вечером ко мне зайдешь, выпьем по стопочке.

* * *

Голое бетонное поле в Плесецке встретило неприветливо: холодным ветром, утреней изморозью на кустиках редкой травы. В полукилометре от серого здания порта, служившего одновременно гостиницей, складом и еще черт знает чем, возвышался «Витязь» с толстой сигарой разгонного блока. Дальше полускрытые туманом стояли какие-то космолеты поменьше, две «Вертикали-С» для вывода легких спутников и матово-белое яйцо транспортного модуля.

В девять тридцать мы уже грузились, передавая через неудобный люк личные вещи и снаряжение. Нас было семеро: командир корабля Юрий Осипов с пилотом Русланом Бахрамовым, эксперт по ЭИС – Ольга Шадрина и я со своими ребятами, составлявшими костяк группы особого назначения – ГОН. В Управлении нас называли «го́нцы» - было за что, если вспомнить события на лунной базе или счастливо разрешившийся инцидент с подлодкой в Северном море. Около десяти мы заняли места в антиперегрузочной камере и уныло ждали минуту стартового отсчета. Наконец неоновый транспарант на стене мигнул красным, послышался нарастающий гул. В следующий миг нас впечатало в кресла - «Витязь» быстро набирал высоту, выплевывая длинный огненный трен.

Расставшись после короткой дозаправки с базой «Цандер», мы уходили в тени Луны – незачем было засвечиваться на чужих системах слежения. Под тихий писк орбитальных двигателей корабль вышел на расчетную траекторию и несся теперь по касательной к Солнцу со скорость 68 километров в секунду. За кормой осталась Земля, тающая, словно капля голубого льда. Где-то впереди была проклятая «Гера» - ничтожная пылинка в алмазно-черных просторах космоса. Ничтожная пылинка, которая родит неведомого монстра. Пылинка, из-за которой прежний порядок для всего огромного человечества изменится неузнаваемо. Но «Гера» была еще далеко – нас разделяло два с лишним месяца полета.

Семьдесят суток заключения в тесной металлической коробке, окруженной колючей пустотой, кому-то может показаться адом, но мы умеем привыкать, умеем вживаться в нужную шкуру – на то мы и ГОН. Левицкий с Терехиным смотрели фильмы, играли в шахматы и больше всех нас тренировали разомлевшие от невесомости тела в нагрузочном костюме. Сергей Лакшин всеми средствами развлекал единственную на корабле женщину. К концу второго месяца мы совсем обвыклись в металлопластиковых каютах космолета, мерцающих бледным неоновым светом, пахнущих пустотой, за которыми была сама пустота и далекие, словно фальшивые звезды. Казалось, что мы всегда жили здесь, видели и слышали только друг друга, всегда ели безвкусный паштет из глянцевых трубочек, пили похожий на кровь томатный сок, а то, что было прежде на Земле, казалось чем-то смутным, нелепым, как воспоминания детства.

На шестьдесят девятый день полета возникла тревога. Она пришла из черной пустоты, просочилась сквозь радиационные экраны и прочные титановые стены, острым краем застряла в каждом из нас. Об этой тревоге сначала никто не говорил, но каждый думал о ней и знал, что сила ее будет расти с приближением реципиента, что где-то там по другую сторону Солнца, на покинутой нами Земле, тоже бродит эта тревога.

«Витязь» тормозил, выплевывая длинный трен плазмы, а «Гера» приближалась с каждым часом. Ее – маленькую точку, светящуюся, словно волчий глаз желтым отблеском, теперь можно было разглядеть в несильную бортовую оптику.

Восемнадцатого ноября после ужина Ольга сказала мне, остановившись у овала иллюминатора:

- Что-то будет, Глеб. Это… знаешь, как запах. Непонятный, неведомый запах, который неясно откуда и почему исходит. Но он есть, и что-то будет. А там, на «Гере», - она прислонилась лбом к армированному стеклу, пряча от меня лицо и глаза, - там Игорь Савичев. Я с ним вместе работала три года. В одной лаборатории. Наши столы рядом стояли… Мы пили чай в обед. Вечерами… вечерами он провожал меня домой.

- Я не знал об этом. Все должно обойтись, Ольга Николаевна, - сдавив в кулаке пластиковый пакет, я глотнул порцию яблочного сока. – Запах бывает обманчив. Не надо настраивать себя на худшее.

- Мы как ночные убийцы, крадемся к ним тихо. Малая ошибка или пустая случайность, и всем им конец. Так? – она медленно повернулась и посмотрела на меня влажными серовато-прозрачными глазами.

- Здесь не может быть случайностей. Мы для того, чтобы их исключить.

- А Савичев знает, что его условный сигнал, будет означать для него же сме-ерть? – спросила она, растягивая последнее слово, будто его звучание было приятным мне.

- Мы только выведем из строя их лучевой транслятор, - сказал командир космолета, повиснув на поручне рядом с нами.

- На «Гере» два транслятора, - Ольга сжала губы и подняла укоризненный взгляд к Осипову, - Так-то, Юр. Я много думала над этим. Все семьдесят дней.

- Тем не менее, у нас есть несколько рабочих схем, как заткнуть им глотку в случае необходимости. Уж будьте спокойны, Ольга Николаевна, - уверенно произнес Левицкий.

- А знаете что еще?.. Дети Христовы* обещают конец света. Ровно двадцатого ноября. Перед отлетом много шума по этому случаю было в прессе и Интернете, - постарался сменить тему Лакшин.

- Угу. «Солнце рассечет тьму мечом огненным. И Господь придет в его сиянии. Но не та уже земля будет под ногами Господа нашего. Только свято уверовавшим будет милость видеть Его и быть рядом с ним всегда», - в шутку продекламировал Бахрамов.

Все от чего-то повернулись к иллюминатору и с минуту молчали, глядя на Солнце – ослепительное даже через трехслойные фильтры. Стало так тихо, что даже не было слышно тонкого пения климатической установки и поскрипывания навигатора. Расстегнув молнию комбинезона, я тоже смотрел на Солнце. В его колючем блеске мерещилось чье-то лицо с чертами неуловимыми и тревожными, как тот запах, о котором говорила Ольга.

- Дурное пророчество, - нарушил молчание Терехин. – Возмутительно дурное, - он вытер рукавом пот, с хрустом примял рыжую бороду и скривился. – Нострадамусы хреновы. Ясно кто навивает истерию, и кто на этом руки греет.

- Самое странное, что ваша теория энергоинформационных взаимодействий способствует вере в такие вот чудеса, - добавил Левицкий, коротко взглянув на эксперта ЭИС. - За последнее время буйно помешанных, подобных Детям Христовым, прочим деятелям морали и духа стало слишком много, так, будто человечеству здравомыслие чуждо, как алкоголику долговременная трезвость. И многие верят же в это! Будто каждый спешит опьянеть каким-то средневековым мракобесием.

- Не в тему, Борис, - прервал его я. – Давайте-ка по каютам.

Эту ночь (отсчет времени у нас шел по Москве) мне снился дурацкий сон: сначала Чирковский хмурый и пьяный в своем кабинете, затем Солнце с проступающем на огненном диске ликом, а потом привиделся Христос. Он был в точности таким, каким изображают Его на старых иконах, с большими печальными глазами, страдальческой улыбкой и весь окруженный сиянием. Он не говорил ничего, просто смотрел, смотрел на меня, и я ничего не мог сказать, я задыхался от света разлившегося вокруг, и еще от запаха, непонятного, тревожного, запаха, о котором вчера упомянула Шадрина. Утром я промолчал о своем сне, потому что знал: эта сентиментальная мелочь – делиться снами – осталась бы незамеченной там, на Земле, но здесь могла возмутить новую волну беспокойства, даже перейти в тихий психоз.

В 8.23 должен был состояться сеанс связи с Землей. Последний сеанс – потом мы уходили в тень для вынесенного далеко за лунную орбиту спутника-ретранслятора. Все мы собрались в рубке у экрана большого монитора и, скрывая нетерпение, ждали начало радиообмена. Я сидел ближе других к панели, робко мерцавшей голубым, и думал: «Какого черта нас сюда занесло. Даже сигнал идет от Земли к нам долгих тридцать минут. Самое быстрое, что есть во вселенной – свет, свет который мы всегда воображали, как нечто абсолютное, мгновенное, вездесущее, на деле оказывается лишь одной из игрушек тьмы». Я думал о том, как иллюзорны, фальшивы человеческие представления о мире, но в тоже время мы все больше спешим переделать мир согласно этим представлениям.

Панель пошла темной рябью – Центр в Королеве вышел на связь. Сначала на экране появился Прокопенко. Он подтвердил, что эксперимент состоится завтра по утвержденной схеме, потом, обращаясь к Шадриной, говорил много вещей сугубо научных и нам не понятных. Позже из глубины монитора выплыл Чирковский, наклонился, уперся взглядом в ствол камеры – он словно видел меня – приветливо улыбнулся и заговорил негромким, похожим на шорох голосом. С его слов, подозрения, что Штаты выслали корабль к «Гере», подтвердились через наших канадских агентов. Мы слушали его, поглядывая на черный диск дальнего локатора и мысленно взвешивая наши шансы, если случиться худшее.

- Это все, Глеб. С Богом! – в завершении сказал Чирковский, потянулся к пачке сигарет на столе и совсем тихо добавил: - Мне сегодня сон приснился. Христос в сиянии. Глупо, правда? Поэтому и говорю: с Богом! – он зажал сигарету краем губ и щелкнул зажигалкой.

- Сообщение приняли, Борис Михайлович. У нас все штатно. Завтра будем на исходной. К исполнению готовы, - ответил я заученными фразами и подал знак Руслану прервать связь.

С минуту я сидел не двигаясь. Последние слова Чирковского, будто застряли в позвоночнике. Я чувствовал холод в спине и затылке, изумление, одурение, страх. Перед глазами снова возник безмолвный лик Христа, на которого было больно смотреть из-за волн ослепительного света. Почему это привиделось одновременно мне и Чирковскому? Я уговаривал себя счесть это простым совпадением, следствием расшалившихся нервов или неведомым эффектом ЭИС, и очень боялся, что Терехин, повисший справа на крепежных ремнях, вдруг скажет сейчас: - Я тоже видел такой сон.

Но Терехин молчал. Все молчали. А «Витязь» несся вперед. С каждой секундой между нами и «Герой» оставалось на тридцать тысяч метров меньше пустоты, меньше неопределенности и меньше правды.

Двадцатого ноября в 7.12 по Москве, после нескольких затяжных импульсов орбитальными двигателями, «Витязь» вышел на исходную позицию. «Гера» медленно проплывала в двух тысячах километрах от нас, мы держали ее в прицеле лазерной пушки и были готовы идти на сближение. Где-то очень далеко по ту сторону Солнца начался эксперимент: спутники послали сканирующую волну, она стремилась к центру нашей планетарной системы. Скоро она должна была пройти сквозь гравитационную линзу – Солнце и сфокусироваться под реципиентом.

Все мы, заняв места возле командной рубки, ждали. Шадрина повторно тестировала свою аппаратуру. Мои «го́нцы», неподвижно сидели в креслах перед иллюминатором. Я неотрывно смотрел на экран локатора, где кроме точки реципиента в любой момент могла появиться вторая метка – метка американского космолета. Впрочем, она могла и не появиться: несмотря на систему электромагнитного поглощения «Витязя», американцы были способны засечь нас раньше и уничтожить до того, как мы успеем понять, что висим на их прицеле.

Над лысоватой головой Осипова, склонившегося возле навигационной панели, нервозно-красным пульсировали два хронометра: один показывал время по Москве, на втором медленно и опасно утекали минуты, оставшиеся до прибытия лептонной волны в точку фокуса.

- Душно, черт, - выпятив подбородок, Лакшин покрутил мускулистой шеей.

- Лишь бы пеклом не стало, - отозвался Игорь Терехин. Прикрыв глаза, уставшие от мигания индикаторов на приборном щите, капитан казался совсем спокойным.

Ольга ввела коды доступа, быстро определила параметры программы, и детекторы ЭИ-структур ожили с отвратительным крысиным писком. Над кварцевой пластиной появлялись и таяли голубыми снежинки трехмерные символы Сапф*.

- Готовность! Тридцать секунд! – бросил Осипов.

Каждый из нас тревожно отслеживал красный пульс таймера.

- Есть! – Бахрамов вытянул палец к экрану локатора – там за семь делений от метки «Геры» возникло небольшое размытое пятно.

– Что за ерунда?! – Руслан вытянулся, приоткрыв рот.

Писк ЭИ-детекторов стал истерическим и тут же оборвался. Пятно под матовым стеклом экрана густело и разрасталось. Точка «Геры» поплыла в сторону.

- Ком! Они включили двигатели! – выкрикнул Бахрамов, повернувшись к Осипову. – Указания, Юр! Какие указания?!

- Вижу, - командир «Витязя», скрывая испуг, смотрел на показания взбесившейся телеметрии.

- Это материальное образование. Ведь следов ЭИС не должно быть на радаре! – сжимая подлокотники, произнес Левицкий. – Так, Ольга Николаевна? Так?!

- Господи, я не знаю, что это! – эксперт по ЭИС беспомощно оглядывала свою испорченную аппаратуру. – Не знаю!.. У нас однажды был случай материализации.

- Облако. Или какой-то гигантский пузырь. Он приближается, Глеб Станиславович, - Терехин прислонился к иллюминатору. – Растет, будто черти изнутри дуют!

- Что с «Герой»? – спросил я Осипова.

- Включили двигатели. Ускорение три и семь десятых. Дистанция четыре тысячи девятьсот. Скоро уйдут за объект, - отрывисто рапортовал командир космолета.

- Давай за ними, Юр. Что бы ни было, мы не должны их упускать, - я повернулся к иллюминатору.

Неизвестный объект действительно походил на огромный пузырь, скрытый голубовато-жемчужной мглой. Он рос. Волокна тумана оплетали его плотным коконом. Такого не могло происходить в пустом безжизненном космосе. И на земле не могло. Это был бред. Невозможная иллюзия. Тем не менее, это происходило на моих глазах и подтверждалось показаниями множества приборов.

Импульс двигателей космолета вдавил нас в кресла. Туманная сфера, заслонившая «Геру», двинулась навстречу, начала расти с удвоенной быстротой.

- Объект меняет нашу траекторию, - считывая показания навигатора, заметил Бахрамов. – Сильно меняет. Мы в его гравитационном поле.

- У него большая масса? – тихо спросила Шадрина.

- Боже! Она огромная! – Руслан уже не успевал отслеживать невероятные метаморфозы объекта и показания бортовых компьютеров.

- Ручное управление! – распорядился командир космолета.

- Это планета! – пилот рванул рычаг блокировки автоматики.

- Это Земля! – через мгновенье отозвался Осипов. – Планетарные на полную! Форсаж!

Мощный импульс впечатал нас в кресла. Огромный дымчато-голубой шар приближался со смертельной быстротой. Он занимал большую часть пространства, видимого в иллюминатор справа.

- Мы не успеем набрать орбитальную скорость! Не успеем, Юр! – сквозь зубы произнес Бахрамов. Его рука с дрожью сжимала рычаг маневровой тяги.

- Топлива не хватит, - Осипов торопливо вычислял оптимальный угол входа. Аэродинамика «Витязя» позволяла использовать атмосферу как пружину – оттолкнуться от нее и уйти на виток по вытянутой орбите.

Через полминуты вспыхнул индикатор температурного датчика. Корпус космолета жестоко завибрировал. Шадрина с испугом посмотрела на меня, ее лицо стало пунцовым от волнения и нарастающей перегрузки.

- Это нормально, - промычал я тяжелыми губами.

Будто в опровержение моих слов, нас затрясло так, что заскрипели панели внутренней обшивки. Со стены сорвало приборы биоконтроля и блок с кристаллами памяти. За толстыми стеклами кабины бились алые сполохи – струи разогретого газа. Вдруг навстречу нам метнулась какая-то тень, и космолет сотрясся от удара.

- Твою мать!.. – не сдержался Левицкий. Из его носа потекла кровь.

- Все! Выходим, - хрипло сообщил Осипов.

Облачный слой начал проваливаться вниз. Мучительная тяжесть скоро отпустила – планета разжала объятья. Впереди был виток по очень вытянутой орбите, и было время, чтобы обсудить положение, немного разобраться в случившейся безумной карусели.

- У нас разгерметизация, - Бахрамов указал на строку индикатора давления. – Уже потеряли три и шесть десятых.

- Какой прогноз? – спросил Осипов и сам рассчитал, повернувшись к терминалу компьютера. – Вот так… С учетом резервных баллонов воздуха на сто двенадцать часов.

Пять суток, - прикинул я, представляя, что помощи нам ждать неоткуда, а обратный полет к Земле займет более трех месяцев. Хотя, вопрос – к какой Земле? Это недавнее туманное образование, эта невозможная фата-моргана тоже со слов Осипова называлась «Землей».

– Отчего может быть разгерметизация? – спросил я.

- Удар был. Мы столкнулись с чем-то. С птицей, если таковые летают за границей стратосферы, - Лакшин скривился не то с усмешкой, не то со злостью. – Мы столкнулись с чем-то, – твердо повторил он. – Я видел тень. Крылатую, кстати.

- Я тоже видела нечто вроде птицы. Может даже не глазами, - вмешалась Шадрина. – Юрий Петрович, а дай-ка повтор первой камеры.

Командир тронул сенсоры на панели и отмотал запись назад. Сначала на мониторе был виден только нос космолета, окруженный сиянием раскаленного воздуха, потом далеко впереди возникла какая-то точка.

- Медленнее, - вглядываясь в детали размытого изображения, попросил я.

При покадровом просмотре точка приближалась резкими рывками. Она становилась все более похожей на огромную серебристо-серую птицу или на ангела, какими мы их привыкли воображать. Мы так и не смогли разглядеть ее яснее даже на последнем, наиболее детальном фрагменте, но стало очевидным, что посторонний объект все-таки был. Это казалось так же невероятно, как случившееся недавно явление планеты из пустоты.

- Какая глупость! – Осипов несколько мгновений лежал, откинувшись в кресле и прикрыв отяжелевшие веки. – Самая последняя глупость. Если бы этот летун действительно существовал, и если бы мы с ним столкнулись, нас бы разнесло на куски.

- Значит, он задел корпус слегка. Перышками проехал, - усмехнулся Сергей Лакшин. – Ладно, - он покосился на экран радара. – Вот метка «Геры». Что делать будем?

- Она выше пятьдесят три тысячи метров. Пока выше, - поправился Бахрамов, сверяясь с данными компьютера и одновременно настраивая бортовую оптику. – Идет без ускорения. Орбита с большим эксцентриситетом. Наклонение тридцать три градуса. Через витков двадцать черпнут атмосферу.

- Засадить бы по ним! Уроды! – Левицкий прихлопнул ладонью по лазерной консоли.

- Похоже, там нет никого, - Бахрамов вывел изображение реципиента на главный монитор и дал максимальное увеличение.

- Почему ты так думаешь? – натянув крепежные ремни, я разглядывал станцию.

- Видите, - пилот ткнул пальцем между сфер жилого модуля, - здесь находилась спасательная капсула – ее нет. Они эвакуировались. В корпусе заметны трещины, согнута ферма двигательной установки.

- Да, их крепко потрепало, - признал Осипов.

- Юр, попробуйте выйти с ними на связь. На нашей миссии ставим крест по причине ее бессмысленности. Нужно думать о спасении людей с «Геры», да и собственных шкур, - сказал я. – Кстати, у них может остаться топливо?

- Может, - командир космолета нажал сенсор передатчика, индикаторы высветили параметры радиообмена. – Только их топливо для наших планетарных негодно.

- Молчат. Нет на «Гере» никого. По крайней мере, никого живых, - Бахрамов еще с минуту слушал пустой эфир.

- Нам остается только садиться. Лучше на следующем же витке, - заключил Осипов.

- Садиться? А позвольте спросить куда, ком? – Левицкий дернул ворот комбинезона и, поймав мой взгляд, кивнул в сторону планеты, проплывавшей за иллюминатором. - Это не наша Земля. Неужели вы не видите?! Обе Америки приплюснуты, как пирожки катком. Нет Антарктиды и многих островов в Тихом. Сахара, Гималаи, Урал скрыты какими-то туманными образованиями, но это однозначно не облака. Ольга Николаевна, вы-то можете хоть что-нибудь объяснить? ИЭС штучки – ваша специальность.

- Не могу, - смахнув волосы с потного лица, Шадрина отвернулась, оглядывая чужую Землю. – У нас как-то был случай спонтанной материализации. Но это целая планета! Я не знаю, не знаю, как такое может быть!

- И что нас ждет, тоже не знаете? Есть ли там люди? А может, там живут разумные динозавры? Или там обычное воплощение Ада? – пытливо продолжал Левицкий.

- Хватит, Борис! – оборвал я его. – Будем садиться. У нас нет другого выхода. Юр, постарайтесь засечь место посадки капсулы с «Геры». Если возможно, тяните к ней.

Через два часа пятьдесят минут, потеряв надежду наладить контакт с реципиентом, «Витязь» вышел на траекторию спуска. Планета приближалась, заслоняя яркие искры звезд. Скоро за обшивкой зашуршали встречные потоки разряженной атмосферы. В иллюминаторы не было видно ничего кроме багровой мглы и тускловатых сполохов – тормозных импульсов космолета. Снова началась вибрация, не такая беспощадная, как прошлый раз, на полу позвякивали части приборов биоконтроля и осколки кварцевых пластин.

- Засек их, - сообщил Осипов, вслушивавшийся в эфир на аварийной частоте. – Да! Сигнал со спасательной капсулы «Геры». Вправо пятнадцать пятьдесят семь.

- Это где-то юго-западнее Урала, - прикинул Терехин, сверяясь с картой на мониторе, и тут же поправился: - Если здесь есть Урал. Если здесь вообще что-либо есть.

Я молчал, наблюдая за быстрыми, собранными движениями Бахрамова и его командира. Встречался взглядом с напуганной Шадриной и старался ободрить ее улыбкой. Мои «го́нцы» хмуро взирали на пейзаж внизу, открывавшийся зелено-коричневыми пятнами в разрывах облаков.

- Высота четырнадцать тысяч двести. Отклоняемся на шесть и три, - сообщил Руслан.

- Переложи на семь, - сказал Осипов. Вдруг он застыл на мгновенье, пальцы потянулись к сенсорам панели связи. – Сигнал пропал, - командир космолета повернулся ко мне. – Дрянь какая-то – их маяк в защищенной капсуле с автономным питанием.

- Держите прежнее направление, - попросил я.

- Мы не дотянем километров триста. Не могу рисковать. Топлива только на посадку, - поморщившись, ответил Осипов.

Внизу мелькнула серебристая лента реки. Появились холмы, зеленый ковер леса с длинными неровными проплешинами. На высоте в семьсот метров «Витязь» резко задрал нос. Заревели планетарные двигатели, корабль садился, опираясь на могучий поток плазмы. У самой земли нас тряхнуло. Еще раз и со всей силы. В следующую секунду титановое тело космолета замерло, покосившись на правый бок.

- Приехали, - рапортовал Бахрамов, обтирая рукавом пот с лица.

- Всем по полной выкладке, - бросил я своим, срывая защелки с крепежных ремней.

Меньше чем через пять минут мы стояли у открытого люка, оглядывая черную сожженную «Витязем» траву и начинавшийся рядом лес. Листва тихонько шелестела на ветру, откуда-то доносилось журчание воды – все было по настоящему, как только может быть на реальной, согретой летним солнцем земле. Не слышалось лишь щебета птиц, но оно и понятно: когда с неба с грохотом сходит гора металла, птахи молчат.

Я спрыгнул с последней ступеньки, ковырнул ногой обуглившийся куст – он рассыпался рыхлым пеплом.

Подул теплый ветер. К запаху гари примешивался аромат спелых трав.

- Терехин, Левицкий со мной, - скомандовал я и, повернувшись к командиру «Витязя», добавил. – Мы осмотримся. Вернемся через час-полтора. Вы пока в космолете. Люк задрайте.

По краю подлеска мы вышли к речушке и остановились на обрывистом берегу. Вверху за изгибом русла виднелся синевато-серый фронт тумана, обширные пятна которого мы наблюдали еще с орбиты. Этот необычный туман слишком плотный, начинавшийся как-то сразу и похожий на мех сказочного существа, был единственной странностью в открывшемся пейзаже. Разглядывая его, я не сразу заметил след проселочной дороги, начинавшейся за ивняком на противоположном берегу.

- Глеб, - Терехин тронул меня за руку и кивнул на перекат, поблескивавший на солнце. Там появились всадники. Около сорока или больше – заросли скрывали арьергард отряда. Похоже, что он вышел из полосы того мехового синевато-серого тумана, повисшего над излучиной и накрывшего северо-восточную часть леса.

- Хрень какая-то, - шепотом пробормотал Левицкий, оторвал бинокль от глаз и протянул мне. – Монголы или… А что «или»?! Я же говорил еще перед посадкой…

- Тихо! – я нажал кнопку фокусировки, разглядывая желтоватые раскосые лица, бритые головы в маленьких войлочных шапках.

С другой стороны реки послышался визгливый вскрик, и отряд направился через реку, поднимая фонтаны брызг. Скоро всадники с гиканьем удалились по дороге за холмы. Мы обследовали берег, подойдя метров на двести-триста к полосе тумана. Четко отпечатанные следы конских копыт на сыром грунте и надломленные ветки отбрасывали прочь версию Терехина, что мы столкнулись с порожденной ЭИС иллюзией. Вернее здесь все было плодом ЭИС, но только не иллюзией.

Мы возвращались к перекату, когда из-за холмов, за которыми скрылись всадники, послышались выстрелы. Сначала одиночные, потом прерывистая автоматная очередь. Связавшись с Осиповым, я принял решение выдвинуться в сторону завязавшейся перестрелки: мы должны были хоть немного представлять, что здесь происходит, и с чем нам предстоит иметь дело до прибытия спасательной экспедиции, если таковая будет.

Держа в поле зрения дорогу, мы шли быстро через подлесок – быстро насколько позволяли наши мышцы после двух месяцев тренировки в нагрузочных костюмах и стимулирующей инъекции. Где-то невдалеке слышалось ржание, удалявшийся стук конских копыт. Запахло дымом. Раз-другой ухнул выстрел. Обогнув подножье холма, мы вышли к небольшой дерене. Возле покосившегося фонарного столба стоял старый грузовик неведомой модели с разбитыми стеклами. У колодезного сруба валялось несколько убитых лошадей, видимо принадлежавших монгольской коннице. Одна из лошаденок еще силилась встать, опираясь на дрожащие ноги, ее всадник лежал в луже крови, выронив копье. Над дальними домами поднимались желто-сизые столбы дыма. Там слышались крики и остервенелый лай псов.

Перебежками мы подобрались к началу улицы и затаились за грузовиком. Рядом с нами у открытой калитки лежала мертвая девочка лет двенадцати. Из ее вытекшего глаза торчала стрела. В невысоких зарослях бузины шевелился кто-то, издавая хрипловатые стоны. Терехин дернул меня за рукав и качнул головой.

- Посмотри, - согласился я, приподняв ствол ПИР*. За годы службы в агентстве я видел много смертей, но то, что было передо мной сейчас: эта маленькая девочка, раскинувшая ручки, лежавшая навзничь с красной струйкой, стекавшей с губ, и обезглавленный труп старухи у крыльца, и мужчина перед срубом – все это отдалось пронзительной дрожью в спине. Я даже попытался убедить себя, что передо мной люди ненастоящие, что они, как и все вокруг – слепок ЭИС. Но разве может быть ненастоящей звериная жестокость, боль и смерть?

- Суки!!! – заорал кто-то у пролома в изгороди, и тут же стебли бузины упали под плотной автоматной очередью.

Левицкий метнулся к калитке. Выждав десять секунд, я бросился следом, не упуская из вида улицу и окна ближнего дома. Между фрагментами забора, щерившегося сломанными жердями, хрипел и тужился в объятиях Бориса какой-то человек. Рядом валялся «калаш» со сдвоенным магазином. В воздухе еще стоял едкий душок порохового дыма.

- Суки!!! Я вас!... – человек снова рванулся, вгрызаясь зубами в броню Левицкого.

- Эй, да свои мы! Свои! – повторил я, откинул щиток шлема.

Слово «свои», видимо произвело на автоматчика впечатление. Он притих, вглядываясь медно-блестящими глазами в мое лицо.

- Борис, пусти его, - приказал я.

Левицкий осторожно ослабил захват.

- Военные что ли? – незнакомец, то недоверчиво косясь на меня, то поглядывая на валявшийся в траве автомат, отряхнул синюю милицейскую рубашку со смятыми майорскими погонами.

- Вроде спецназ, - низким голосом отозвался Левицкий.

- Разоделись, как папуасы. Мать вашу! Мать вашу! – милиционер от чего-то затрясся и, встав на четвереньки, повернулся к усеянному трупами переулку. – Где же вы раньше были, мудаки хреновы?! У нас здесь такое с утра твориться! Ведь звонили же в район! Сто раз звонили! Трубку даже никто не взял!

- Тот мертв, - сказал Терехин, бесшумно появившись из-за кустов. – Кишки наружу. Я инъекцию не успел ширнуть.

- Ладно, Игорь, - я кивнул и повернулся к майору милиции. – Так что у вас здесь с утра?

- Вот что! – он вытянул руку в строну проулка. – И вон что! – незнакомец шагнул в пролом забора и раздвинул кусты. – Вы посмотрите, посмотрите!

Я посмотрел: скорчившись, там лежало мертвое существо крупнее рослого человека. Оно было похоже на тролля из сказочного фильма. Возможно, это и был тролль, кожа его казалась бородавчатой, синей с зеленоватым отливом, широкую рыбью пасть наполняли изогнутые зубы.

- Вот! – хрипло и горько повторил майор. – Час назад дикари какие-то налетели. Всех порезали. Отстреливались мы, у кого было оружие. Что происходит?! Что завтра будет?! – он шагнул ко мне с вызовом, будто я был в чем-то повинен.

- А вчера, что было? – спросил Левицкий, подразумевая, что трансформация ИЭС произошла только сегодня. – Ну-ка вспомните.

- Вчера была суббота. И день рождение моей жены. Теперь ее нет в живых… - милиционер побледнел. Красные слезящиеся глаза, словно раны выделялись на его лице. – Вот! – он вскинул руку к небу. – Вот что происходит! Это обычный конец света. Почему я не понял этого раньше?!

Все мы, задрав головы, смотрели на невероятное явление в небе. Облака пронзили лучи света, словно золотые спицы рыхлую шерсть. Там же обозначились ворота, огромные и сияющие. От них спускалась лестница с белыми арками, терявшаяся где-то у нижнего края облаков. Чудилось, что с неба доносится тихая торжественная музыка. С дальнего края деревни диссонансом слышались чьи-то крики и остервенелый лай псов.

- Добро пожаловать в Рай! Добро! Добро! Только не всем! – майор милиции торжественно вскинул руку, оскалился. В его глазах мелькнуло сумасшествие.

* * *

Те, кто обещал Рай на земле, не обманули – мы видели его много раз светящимися воротами с длинной извитой лестницей или зелеными кущами, плывущими высоко, высоко в розовом плене облаков. Видели даже ангелов: одного, кружившего над холмами, другого мертвым в лесу, обглоданного мелким зверьем. Но если есть Рай, то где-то должен быть Ад – таков Закон, принятый когда-то нами на веру. Ад должен быть. Вот уже двенадцатый день мы бродим по его краю, обходим стороной редкие поселки, потому что возле них стоит невыносимый трупный запах. Области синевато-серого тумана – аномалии, свойства которой Шадрина пытается изучить, становятся опаснее. Они порождают всякую чертовщину: то стаи гарпий, то полупрозрачных существ, вблизи которых сохнут, опадают листья с деревьев, то десятиметровых циклопов – от их тяжелых шагов дрожит земля. Видели мы летающую тарелку, появившуюся из волокон проклятого тумана, опустившуюся на поляне и оставившую там большие стеклянные цилиндры. Когда она исчезла, я и Терехин рискнули подойти, осмотреть оставленные цилиндры. В них оказались люди, плававшие в густой жидкости, похожей на глицерин. Мы продолжаем безуспешно искать капсулу с «Геры». Наверное, в наших поисках нет никакого смысла, но мы все равно идем, стараясь не приближаться к сгусткам синеватой мглы, которая теперь повсюду. Ольга думает, что если эфемерная Земля – искривленное отражение наших представлений о Земле настоящей, то аномальный туман – отражение нашего незнания, всех наших заблуждений, еще не нашедших формы. Я бы назвал его туманом невежества. Поверьте, невежество – это страшно. Особенно если оно становится воплощенным.

Вчера умер старший лейтенант Лакшин. Он подхватил непонятную болезнь возле болота, где напала на нас шипящая трехголовая гадина. Весь арсенал медикаментов с «Витязя» был бессилен вылечить его. Шадрина долго плакала над серым, сморщенным телом - телом человека, которого она успела полюбить. К счастью она сама, да и остальные, еще здоровы.

Не знаю, сколько мы протянем, здесь в этом сумасшедшем мире, сотканном из наших иллюзий, фантазий, великих и опасных идей, когда-то витавших в воздухе, бывших частью энергоинформационного поля планеты, а теперь воплотившихся в страшную реальность. Я не знаю, что происходит сейчас на Земле, той настоящей Земле, населенной настоящими людьми, которые выпустили чудовище планетарного сознания. И есть ли теперь та, настоящая Земля? Не знаю даже, с ними ли Бог, или он против нас. О чем я говорю?! Не Бог, а боги, множество богов или Бог с разными лицами. Я сам видел, как в одном почти обезлюдевшем городишке Иисус бродил по площади между рядов молящихся. Он раздавал по просьбе каждого: кому-то прощение, кому-то ворох мятых купюр, а кому-то оторвал голову по жалобной просьбе безумной старухи, и ступени перед церковью были в крови. Где-то по южным предгорьям Гималаев ходит Будда и проповедует Закон Просветления, указывает хитрый путь к Великой Пустоте. Возможно, улицы Нью-Йорка сотрясаются от поступи божественной Свободы, и лачуги несогласных с некоторыми немилосердными истинами пылают, подожженные огнем ее шального факела.

Наш эксперт сказала, с точки зрения теории ИЭС идеи, представления о мире и даже вымысел адекватны сущему; онизависят лишь от эмоциональной плотности наших мыслей. Похоже, она права… Права. Ведь все, что я вижу сейчас, есть подтверждение ее слов. Только получается тогда, что мы очень дурно думали о нашем мире. Мы сами – кто из шалости, кто по невежеству, - дали жизнь монстрам. Сами выдумали Добро лишь для того, чтобы было что ему противопоставить. Наделили человеческими качествами богов, причем не лучшими качествами. Мы определили понятия, назвали вещи, которых до нас просто не существовало. И теперь мы в их власти. Мы живем в мире, в котором сомневались, который боялись и страстно желали видеть.

ЭИС* -- энергоинформационная структура.

Реципиент* -- здесь космическая станция с особо устроенным приемником энергоинформационных структур.

Е-77* -- одно из подразделений технологической разведки Евросоюза.

АФБ* -- Российское Агентство федеральной безопасности.

Дети Христовы* -- одна из религиозных сект, образовавшихся в начале двадцать первого века.

Сапф* -- специальный язык, описывающий процессы в энергоинформационных структурах.

ПИР* -- плазменно-импульсное ружье.

Сидония

От автора:

Сидония - это начало романа, который я задумывал, но пока руки не доходят.

В общем в состоянии "заморожено".

Если будут отзывы, желание видеть этот фрагмент романом, то я продолжу.

Или пролистайте...

Из дневника Стивена Бреффа:

«Если на Марсе когда-нибудь была жизнь… Если…

Боже, опять это слово «если»! Доза надежды, надежды уже совсем пустой… В нем только предательство, ложь, пришедшая неизвестно откуда, и от того еще более страшная.

Если… Если… Эти слова одно за другим сплетаются в тугую пружину, назначение которой дольше, как можно дольше и изощреннее растягивать часы наших мучений.

Если бы не вышел из строя генератор… Если бы проклятая буря не уничтожила панели и не сломала антенну… Если бы не разбился «Торнадо»… Если… Если хотя бы один из трех посланных транспортов добрался до нас… Еще много, много «если»!

И вот мы ждем «Аякс»… Глупые, беспомощные, ничтожные люди за тонкими титановыми стенками и овалами армированного стекла. Рядом ветер шелестит мертвым песком. Утром он засыпает тело бедной Мари, а к вечеру снова видно ее лицо: бурую высохшую кожу, глаза, похожие на язвы и стиснутые жуткой агонией зубы. Савельев запретил хоронить ее – он будто часть той пружины, он просто русский.

У нас нет воды. Жидкость, которую Кирилл пропускает через самодельный фильтр и какие-то трубы, смог бы пить только сумасшедший – она воняет мочой и у многих вызывает рвоту. Но мы пьем ее, потому, что мы становимся сумасшедшими. Неотвратимо, с каждым днем, каждым часом. В глазах появляется блеск, ярче, злее – блеск черных полированных скал, которые вокруг, блеск звезд, которые смотрят за нами, смотрят и ждут нашей смерти. В воздухе, наверное, уже нет кислорода. «Сидония», проклятая «Сидония»! Мы едим листья и траву в маленькой оранжерее, хотя где-то инвентарном отсеке есть девять ящиков рыбных консервов.

Вчера Тони Гепфнер пытался сломать передатчик – Савельев ударил его в лицо. Там много крови, на стенах и на мониторе, бурой коркой по пластику, на полу и выломанной двери. Гепфнера связали, бросили в душевой; он орал всю ночь, кричал, что марсианская пыль – тоже кровь. Конечно, он первый псих из всех нас, но в нем есть нечто от пророка. С первого дня Тони знал… Он и исчезнувший Брэд Тиггс знали, что мы обречены. Марс поймал нас, и никто не уйдет отсюда живым, как бы не старались там, на Земле. Мы не дождемся ни «Аякса», ни собираемого наспех АМТ-9 потому, что это приговор, это расплата за вторжение - мы должны стать бурой пылью, которой играют ветры.

Если на Марсе когда-нибудь была жизнь… Если…

Как глупо… Ведь Стальцова нашла осадочные породы на дне каньона. Крошечные ракушки, какой-то желтый песок…

Если на Марсе когда-нибудь была разумная жизнь, если были существа способные хоть чуть-чуть мыслить и чувствовать… Они исчезли. Они просто сошли с ума и убили друг друга. Иначе откуда?.. Откуда эта бурая пыль?!»

* * *

- Как ночь? – Игорь прикрыл дверь в отсек ЦПУ, глаза его остановились на красных строках телеметрии.

Андерсон сидел, прислонившись квогнутому стеклу. В ржавом свете марсианского утра лицо планетолога казалось осколком породы, вылизанной ветрами и песком. Еще с минуту он смотрел на высокий шлейф пыли над горой, на черные обелиски скал и разлом, ставший могилой «Торнадо-3», потом лениво ответил:

- Ночь… Тони опять кричал. Матерился и бил головой в дверь. Я дал ему водки – притих вроде, даже пытался говорить со мной. И знаешь, что сказал?.. Будто они все равно убьют нас. Брэда Тиггса они взяли, а нас убьют. Будут убивать всех, кто появится здесь.

- Кто «они»? Ах, да, тени из той долины, - Савельев опустился в кресло и щелчком включил монитор энергосистемы.

- Да, долины Плачущих Дев. Тебе не нравится это название? Твое дело – не произноси. Но мы – люди, и нам легче, когда чему-то есть хотя бы имя. Ты никогда не ходил туда, командир, и не видел те фигуры. А зря – снимки, которые я принес, ничего не значат. Так, игра света, тени. Но если бы ты постоял рядом, посмотрел на них в закате, ты бы понял, что это не просто мертвый базальт. Там даже ветер воет иначе, будто печальная флейта.

- Шестьдесят километров до них, а топлива на вездеход мало. Дорогое получается любопытство.

- Гепфнер и Тиггс ходили в долину через восточное ущелье. Ходили трижды. Что их влекло туда? Ты хоть раз задавал себе этот вопрос? Можешь упираться, но нам придется повторить их маршрут. И это не любопытство, Игорь, – мы обязаны знать, куда пропал Тиггс. Обязаны знать, что там. Ведь там может быть шанс, наш последний шанс. - Андерсон прислушался к звукам за дверью: неровно посапывал насос абсорбера, в душевой стонал свихнувшийся немец. – Последний потому... что «Аякс» не прилетит, – на его конопатом лице появилась злая усмешка. – Все, командир, мы – трупы. Всего лишь живые трупы. Можем еще неделю дышать гнилью и пить воду пополам с фекалиями, но конец уже очень близок. Кстати, система очистки работает хуже…

- Что с «Аяксом»?

- Пустячок. Отказ навигационных систем, – он усмехнулся, брезгливо впятив губу. – И знаешь… там же. Там, в 1367-943G, где исчезли все наши транспорты. Я решил рассказать кое-что… Такое, что заставит тебя взглянуть на многие вещи по-другому. Даже очень по-другому. Но сначала ответь, кому ты здесь доверяешь? – Ник открыл тумбу и извлек банку консервов.

- Сукин сын! Ты распечатал НЗ!

- А я жрать хочу! Понимаешь?! Я не скотина, чтобы травку на грядке щипать и давиться похожей на сопли похлебкой!

- Я тебе доверял, Ник, - Игорь сжал кулаки и послышался хруст. – Тебе! Верил в твое здравомыслие! Мы могли бы тянуть здесь и месяц, и два, и три. Дождаться, наконец, АМТ-9.

- Дурь все это! Еще раз спрашиваю, кому из нас ты доверяешь больше всего?

- Допустим, Стальцовой, Кириллу Астафьеву… Ну, говори! Вещай свое непроизносимое!

- Только русским, да? Впрочем, это хорошо. Другого я не ждал. Пригласи-ка Светочку сюда. Ее одну. И я расскажу.

Савельев повернул пластину монитора к себе, набрал номер.

- Доброе утро, Светлана. Разбудил?

- Игорь… - она улыбнулась углами губ, мило, слишком по земному, - не разбудил – почти час, как я изучаю потолок. Так, без всякого смысла, разглядываю царапины на облицовке, и думаю, что они может быть тоже как линии на ладони что-то значат. Вставать не хочется. Не хочется даже шевелиться.

- Надо бы, Свет. Пожалуйста, соверши такой подвиг, загляни к нам в ЦПУ. Прямо сейчас. Только очень тихо.

Экран монитора мигнул и снова поплыл изображениями пустых секторов базы с округлыми коридорами, мерцавшими красными аварийными лампами, сплетениями проводов и силовых кабелей, похожих на щупальца спрута.

- Угощайся, ком, - планетолог подвинул банку консервов.

- Пошел ты!..

- Зря так. Никогда не думал, что обычная лососина может иметь божественный вкус. – Он наколол щупом розовый ломтик и отправил его в рот. – Если есть ее маленькими кусочками, растирая языком по небу, м-м-м… то возникает чувство, будто ты сидишь за одним столом с Господом. Да… будто ешь его пищу, и внемлешь его чудным мыслям. А может, мы все давно умерли? Игорь? Лососина, нежная, питательная, удивительно вкусная лососина! Может мы уже за той гранью: кто в раю, кто в серных испарениях преисподней – все там, только не желаем это признать, да глупо цепляемся за воспоминания о некогда реальном мире?

- Андерсон, заткнись, - Савельев провернулся к вошедшему биологу.

- Что-то не так? – Светлана остановилась, устало прислонившись к выступу за дверью. – Я выгляжу совсем дурно, да? Темные круги под глазами, серый след на худых щеках. Я смотрела в зеркало…

- Моя принцесса, не побрезгуйте, - Ник указал на банку с ломтиками рыбы и ногой придвинул кресло.

- «Аякс» не прилетит. Отказ навигационных систем, неполадки с компьютером, – сказал Игорь и отвернулся к объемной панораме Арсии.

Стальцова медленно опустилась в кресло.

- Это конец? Мы погибнем, да? – ее серые блестящие глаза внимательно изучали лицо командира и ждали опровержения, хотя бы намека, легкого сомнения за жесткой складкой губ.

- Мы можем погибнуть. Хочешь водочки? – Андерсон снова открыл дверцу своего запасника – Светлана отрицательно качнула головой. – Как хотите. Погибнуть можем. Это даже вполне ожидаемо, но не существенно. А важно то, что «Аякс» столкнулся с проблемами в координате 1367-943G. Не о чем вам это не говорит?

- Не тяни, Ник. – Савельев, пассом руки, сменил панораму величественной Арсии на вид гигантского разлома.

- Пожалуйста - кратко и понятно… Никто случаем не помнит хотя бы приблизительные координаты области, где потерпели аварию наши транспорты?

- Можно посмотреть отчеты. Это важно?

- Не нужно смотреть. Я назову их по памяти: 1425-937G, 1407-955G, 1387-944G… Налицо довольно странная закономерность. А? Вернее ее маленькая часть. Если считать со средины прошлого века, то мы на траекториях близких к Марсу потеряли более пятидесяти управляемых и автоматических объектов. Да, пятьдесят три – точное число. Ваши русские «Марсы», «Фобосы» наши «Маринеры», «Вояджеры», потом «Одиссеи», АМТ, зонды, малые станции и автономные капсулы – мы потеряли целую армаду очень надежной, хорошо защищенной техники. Потеряли именно на подлете к этой милой планете. Нет ли здесь чего странного?

- Продолжай, Ник. Легенда о «темной области» уже перестала быть легендой. Нового что?

- То, что если взять координаты точек аварий или исчезновений космических аппаратов и загрузить в компьютер, - Андерсон коснулся к панели, оживляя скрытые ветви памяти вычислителя, - то мы получим не просто абстрактную «темную область», а вполне конкретный конус. Конус, вершина которого точно упирается в долину Плачущих Дев. Период вращения планеты и время воздействия аномалии на объекты я тоже связал.

Савельев несколько минут разглядывал схему на мониторе, по привычке стараясь определить подвох, проверяя столбцы формул и все более убеждаясь, что построения планетолога верны.

- Там что-то есть, ком, - Андерсон указал курсором на изгиб долины рядом с яркой точкой «Сидонии». – Нравится тебе или нет, но это «что-то» просто есть, как ты и я, как высохшее тело Мари. Теперь понимаешь? Мы должны побывать там!

- Боже, я помню эти фигуры у входа в долину, плиты похожие на ступени… Если это игра природы, то такая странная… от которой мороз по коже, будто при виде ожившего мертвеца. Что же там может быть? – пристально глядя на желтое острие, Светлана убрала растрепанные волосы со лба.

- Не знаю. Источник неизвестного нам излучения, пространственная аномалия, наследие вымерших марсиан или кольцо Мерлина – не знаю что. Но эта штука за десятки миллионов километров выводит из строя электронику, в зоне описанного конуса ускоряет и замедляет движение кораблей и зондов.

- Почему ты не сказал об этом раньше? Ведь такие выкладки ты сделал не вчера, - Савельев напрягся, с недобрым прищуром разглядывая Ника Андерсена

- Сомнения были... А потом, знаешь, «Аякс» тоже вылетел не вчера. Но весь фокус, что об этом знал не я один. Есть еще некоторые люди в НАССА… Да, да, не смотри так. Некоторые люди из службы G-3, которые инструктировали Брэда Тиггса перед нашей экспедицией два года назад. Я только теперь понял, что они кое-что знали об этом. Еще они знали, что правило пагубного конуса имеет исключения – иначе бы мы не были здесь. Только теперь почему-то все мы стали неугодны людям из G-3.

- G-3? Что это за служба, Ник?

- Вот этого мне знать не дано. Секретная слишком служба. Даже перед Джимом Корнетом, другими вождями НАССА они себя чувствуют острыми перцами. Раньше они интересовались ледниками в области Тараис, биопробами – так, ерундой всякой. А вот потом вдруг стали немногословны. Ты никогда не задумывался, почему «Сидонию» построили именно здесь? Ведь ваши, русские настаивали на месте возле экватора, более выгодном по всем расчетам.

- Лично я и Игнатьев настаивали на экваториальной области. Может закрыть дверь? – Стальцова прислушалась к шагам в коридоре.

- Не надо. Боюсь, Стивен снова заподозрит нас в сговоре, – остановил ее Игорь.

- А знаешь, что легко и просто разрешило спор о месте строительства? Шестнадцать миллиардов долларов. Да! Когда проект «Сидонии» зашел в тупик из-за скупого финансирования, G-3 взяли и выложили эту сумму на блюдечке. Легко, как один цент. Утерли нос вашей РКА и верхушке НАССА. А кто из вас смеет подумать, что такие деньги платят просто так? Всего лишь за место, крошечную точку на пустынной планете, фишку в исследованиях и какие-то смутные привилегии?

Они молчали, глядя на панораму снятую с атмосферного зонда. В фиолетовом небе, расцвеченном розовыми извилистыми языками и яркими блестками звезд, вершина Олимпа казалась частью космоса. Еще выше вздымалась величественная Арсия, рядом с которой земной Эверест казался бы неприметной заснеженной сопкой.

- У меня есть некоторые записи Тиггса. Так сказать, дневник, - Андерсон усмехнулся и вскрыл пластиковую бутылочку. – Может водочки, ком? Под лососину, а?

- Плесни. Какая же ты скотина… – Игорь нервно прихлопнул по подлокотнику тяжелой ладонью и потянулся к чашечке. – Скотина. Почему все это ты скрывал?!

- Потому, что мне самому требовалось время, чтобы кое-что понять. А еще… Хочешь на чистоту? Потому что вы – русские. Наверняка, у тебя тоже есть тайные инструкции оттуда, - он поднял палец к потолку и, прищурившись, посмотрел в глаза Савельеву. – У каждого есть, даже у свихнувшегося немца. Но теперь это не имеет смысла. Очень вероятно, что все мы скоро сдохнем. И я не скотина, Игорь, - я не хочу умирать просто так. Я хочу выжить. Хочу узнать истину. Может быть, пользуясь ей, хотя бы постараться выжить.

- Что интересного в записях Тиггса? - Савельев отпил глоток из чашечки и протянул остаток Стальцовой. – Выпей, Светик – сейчас это скорее полезно. Выпей и поешь чуть-чуть.

- Интересного там много. Только попробуй, разбери что. Он писал хитрым шифром, к которому нам не подобрать ключ. Единственная польза, которую я получил – довольно подробный план долины, выведенный его рукой. План с какими-то фигурами, синими, красными линиями в лабиринте скал и объектом, обозначенным звездочкой, на северо-западе. Еще есть несколько пиктограмм с шифрованной припиской. Могу предположить, ком, что пиктограммки Тиггс срисовал с натуры. Да… Не люди их на марсианских камнях ваяли.

- Гоблины? Или стеклоиды из вашего дурацкого сериала «Принцесса Рая»? – горько поморщившись, Савельев повернулся к биологу. – Давайте мыслить рационально.

- Игорь, рационально – это, значит, отвергать все, что за пределами умопостроений Лукьянова? Я знакомила тебя с выводами по пробам со дна каньона. Осадочные породы, несомненно, биогенные. Восемьдесят-сто миллионов лет назад на Марсе еще были реки и полные жизни моря. Почему ты не допускаешь, что здесь могли обитать разумные существа?

- Так, давайте прикроем сию тему. Расскажи-ка, Ник, подробнее все известное о G-3. Это куда важнее наскальных росписей местного палеогена. Которые, кстати, если мыслить здраво, давно бы съела эрозия.

- О G-3… Пиктограмм, статуй и странных теней в долине сделаем вид, что не существует… - Андерсон довольно хмыкнул. – А водочки? – он плеснул немного в протянутую кружку, потом налил себе. – Все уже рассказал, ком. G-3 не такая заметная контора, чтобы о ней много знать. Хочешь, я посмею предположить, каковы их планы? Они сделают все, чтобы мы здесь сдохли. Причем сдохли с этаким пафосом, на глазах у влюблено глядящей на нас Земли. Кончились в муках от недостатка жратвы и воды. Любой корабль, посланный нам на помощь, будет гибнуть в таинственной «темной области», и скоро кто-то подбросит мысль, что Марс пока человечеству не по зубам. Будто мы слишком слабы и глупы, чтобы думать о его освоении. Так будет. А потом они тихонько выкупят у РКА, НАССА и европейцев якобы уже бесполезную «Сидонию». Вот и все. Коридор в облет конуса им, конечно, известен, как известно и то, что таит долина, то, ради чего они отвалили шестнадцать миллиардов и не поскупятся заплатить еще. Что скажешь, ком?

- Допустим, где-то логично, - Савельев посмотрел на часы. – До сеанса связи девяносто семь минут…

- Ты хочешь все сказанное скинуть на «Гагарина»? – планетолог расстегнул молнию костюма – в отсеке становилось душно, - потирая покрасневшую шею, он встал. – Не стоит с этим торопиться. Земля нам ничем не поможет, разве что рассчитает новую траекторию для АМТ, который долетит не раньше, чем начнут смердеть наши трупы. А твой сигнал может навредить. В G-3 далеко не дураки – они не допустят, чтобы их тайны вышли наружу.

- Боже, как все это похоже на бред! – Стальцова сжала пальцами виски и прикрыла глаза. – Уж не боги ли они?

- А если я скажу, что главный компьютер завязан с программами G-3, к которым нет доступа? Еще добавлю, что на «Сидонии» есть система самоуничтожения, вы поверите?

- Что ты несешь, Ник? Отсеки собирались под контролем наших инженеров и НАССА.

- Тогда что это?! – Андерсон направив ладонь к полю детектора, и начал порывисто и быстро двигаться по ветвям памяти машины. Гамма цветов на мониторе смещалась к оранжевому, пульсируя, накатываясь яркими волнами, снова следуя сужающимся лентам магистрали. – Что это?! – он указал иглой курсора на файл, всплывший мыльным пузырем.

- «Нужное выбрать» - приблизившись к экрану, прочитала Стальцова. – «Уничтожение главного энергоконтура», «Остановка реактора», «Ликвидация блока связи», «Расгерметизация биомодуля», «Таймер детонатора», «Введите код допуска»…

- Я уверен, что система дублирована. Чтобы обойти ее защиту потребуется много времени. Дни, может недели.

- Хочешь сказать, что они способны уничтожить «Сидонию»?

- В пыль, если потребуется. Если они заподозрят, что мы знаем лишнее, то наверняка лишат базу связи. И, конечно же, они это сделают при первой попытке передать информацию о долине Плачущих Дев на Землю или орбитальную. Иначе говоря, мы у них под колпаком. Помощи нам ждать неоткуда, и транспортов не будет. Мы обречены, господа, - последнюю фразу Ник Андерсон выговорил с каким то изысканным самодовольством, улыбнулся Стальцовой и выпил водки.

На минуту в ЦПУ насупила тишина, которую разрушил испуганный вопль Гепфнера.

- Что еще с ним? – Светлана вскочила, поглядывая на приоткрытую дверь в коридор.

- Да псих он. Просто свихнувшийся землянин, на чужой, кровавой планете, - Андерсон рассмеялся.

Будто в подтверждение Гепфнер запел что-то нескладное на немецком.

- Ник, маленькая личная просьба, - Игорь положил ладонь на вздернутое плечо планетолога, - О G-3 и твоих последних изысканиях пока никому. Про «Аякс» тоже не говори.

- Это тебе придется сказать самому, командир, - Андерсон дернул замок комбинезона, обнажая рыжеволосую грудь. – Не сегодня, так в ближайшие дни. Такую правду не утаишь.

- Я это вполне осознаю, - Савельев кивнул и направился к выходу.

За пластиковой стенкой соседнего сектора слышалось оживление: возбужденные голоса Алекса Вайковского, Артура Даера, постукивание и какая-то возня.

После утреннего обхода базы Игорь навестил инженера систем жизнеобеспечения – Кирилла Астафьева. Из двенадцати членов экспедиции Астафьев, пожалуй, был единственным, кто сохранил первоначальное здравомыслие и оптимизм. Жизнерадостность, вера в счастливый исход в самых трагических ситуациях, не раз случавшихся с Кириллом и Савельевым прежде в окрестностях лунного городка и при строительстве «Гагарин-2», были неизменной частью натуры инженера. Они были так же свойственны ему, как широкая, светящаяся улыбка и всклокоченные волосы. Распространяться о потере «Аякса» и новых выкладках Андерсона Игорь пока не стал, лишь попросил инженера зайти к себе сразу, как тот закончит возиться с системами регенерации. Затем Савельев вернулся в свою комнату, устроился в кресле напортив окна, долго и бессмысленно разглядывал полупрозрачный колпак оранжереи, куражащуюся над ним бурую пыль.

(Он слышал как зашипела шлюзовая камера, открылась дверь, вышли трое, направились к буровой платформе, подумал: они снова будут искать лед, которого здесь вопреки первоначальным расчетам нет; они все меньше подчиняются мне и весть об Аяксе будет последней каплей…)

Цепи Цио

Он ел ее плоть – тело, нежное тело его маленькой Линды. Щупальца, похожие на толстых розовых червей, туго оплели ее и прижали к стволу Цветка. Из бурых выростов сочилась слизь, капала, капала на камни, на лоскут светлой ткани и на сухую траву. Одно из щупалец порвало кожу женщины и теперь с медлительностью сытого гада вползало через низ живота, всасывая, пожирая внутренности. Линда уже не кричала, даже не вздрагивала. Антон убрал ладони от ушей, опустив голову, крепко сжал затвердевшие скулы и слушал, слушал эти страшные чавкающие звуки и гул ветра в скалах, который качал мохнатые плети кустов над базальтовым выступом, качал его шаткое сознание.

Линда… милая маленькая фея с застенчивыми, как ночные фиалки глазами. Сколько раз он проходил через это… Сам, сдирая ногтями кожу с небритых щек, смотрел в ее смерть и видел рождение, целовал сухими губами ее щупленькое, теплое тельце. Еще он помнил, как она нянчила его, прижимала к мягкой груди вечерами и учила ходить по запутанным тропам Медной долины… Учила вспоминать… И он помнил себя, то, что было триста и восемьсот лет назад – с самого первого дня, как этот мир через огонь и кровь принял их.

Пира всходила над вершинами далеких гор. Антон встал. Ветер подул порывами, проникая под одежду, хлопая его длинными космами. Скоро должны были появиться птицы. Они всегда прилетали в это время, опускались низко, так, что их красные, как боль глаза, смотрели, казалось, в самое сердце, а крылья заслоняли небо и звезды. Весь этот темный мир принадлежал только им. Обычно Антон убивал две или три, - остальные улетали, унося в когтях обгоревшие трупы, похожие на рваные черные плащи. И ветер дул сильнее.

Взгляд Антона вернулся к сходящей ступенями долине, одиноким деревьям с прозрачными листьями, изгибу, похожей на дым, реки… Дальше, дальше, к остову их звездолета, расколотому пополам, такому чужом здесь, что глаза поднимались к небу. Намокнув слезами, блуждали там, среди тусклых искр часами, и только вой подкравшегося зверя или грохот проснувшейся горы мог вернуть их в этот мир.

Раз в пять лет, безумно долгих, неземных лет Цветок убивал одного из них – его или Линду… Убивал и снова давал жизнь, рождая генетически точно, вынашивая человеческое существо в наполненном мутной жидкостью пузыре. Такая цепь смерти, рождений во вселенской губке памяти должна стать бесконечной, как опутавшая мир, паутина майи, здесь и там обернувшейся миражами звезд и планет или глухим вакуумом. Как 300, так и 800 лет назад здесь все оставалось неизменным: дул тот же ветер, прилетали те же птицы и уносили те же трупы, похожие на рваные плащи. Только скалы иногда осыпались угловатыми обломками или меняло русло река, но и это был лишь рисунок пустоты – лживая игра в перемены, за которыми нет ничего. Он снова смотрел на бледные искры и думал, что где-то там есть крошечное, неразличимое Солнце и есть Земля. За тысячи парсек, за тысячи лет живут люди. Люди, которые рождаются друг в друге, которые не узнают сами себя и почему-то думают, что мир – это дикое колесо перемен. Они живут, снова и снова пробуя на вкус радость и горе, любовь, ненависть, тоску, и даже не замечают, что все бессмысленно повторяется, что жизнь похожа на звук упавшей капли, за которой ровно и скоро упадет другая, и так будет без конца. Без конца и без всякого смысла… Потому, что все опутала паутина майи, звонкая, как голос Сирен и такая же лживая. Мы ищем смысл в ее ярких узорах, пытаемся понять, измерить собой, используя, данные ей, те же ложные чувства, но не понимаем, что меряем лишь пустоту. Какой же тогда смысл в наших страданиях или блаженствах, если все кругом, начиная с нас самих, есть лживый рисунок пустоты? И сколько, сколько это будет повторяться? Сколько муки этой ложной жизни будут сводить нас с ума? И сколько раз нам нужно родиться и умереть, чтобы, наконец, понять, что рождение и смерть - есть всего-то равные, неотличимые частицы пустоты, за которой нет даже вездесущего страха?

Розовые щупальца Цветка больше не шевелились, и не было слышно ничего, кроме низкого гула ветра. Антон смотрел на нее – свою маленькую фею. Ее лицо высохло, потемнело, только волосы, светлые, как позолота иконы, трепал ветер… также бессмысленно он играл травой в скалах и черным песком в низине. Повернув лимб дозатора до предела, Антон поднял бластер и, почти не целясь, навел на Цветок. Несколько минут плазма ревела в глубокой воронке, оплавляя камни, выжигая все вокруг. Когда заряд кончился, он отбросил бесполезное оружие. Стоял и смотрел в пустоту. Сверху, заслоняя небо, опускались птицы с красными, как боль глазами.

Соната "Аппассионата"

Никифор был подлецом, и Мария знала это с самого начала. Знала с их первой встречи или даже его первого взгляда. Предчувствовала, как только может предчувствовать молодая, но довольно опытная в таких отношениях женщина появление в своей жизни очередного назойливого угодника. В этом человеке было отвратительно все: бледные холодные руки, и веснушчатое лицо с крупными неподвижными губами, и глаза серо-желтые, глядящие на нее, будто через засиженное мухами стекло. Но больше всего были отвратительны его мысли, липкие до тела, как несвежее белье.

Может именно поэтому или просто, устав уже плакать, спорить и доказывать что-то, в тот злополучный день она сказала ему:

- Я на все согласна, Никифор Кириллович. Теперь на все. Я думала, Петр Алексеевич, царство ему небесное, - она перекрестилась, небрежно сминая пальцами платок, - оставил мне хоть какие-то малые средства... Оказалось, только долги.

- Мария Ивановна, я отдам ваши векселя. Все до единого. Конечно, для меня это нелегкое решение. Особо при нынешних ценах на бирже. Но, - Корякин встал, заламывая руки, остановился между ней и окном, скрытым наполовину кретоновой шторой, - но видеть страдания такой красивой женщины для меня уж слишком невыносимо. Надеюсь, впечатления от вечера, который проведем мы с вами, заставят забыть меня об этих потерях.

- Вечер в вашем загородном доме... Для меня это тоже нелегкое решение. Встретиться вот так вот, в поздний час с приятным мне, но все еще малознакомым мужчиной. Никифор Кириллович, пожалуйста, обещайте, что это будет очень скромный вечер. Теперь я целиком в ваших руках, но, - Никольская тоже встала, откидывая ворот платья. Было слишком жарко. Ее тонкая, изящная шея дрогнула вздохом, - мой несчастный муж умер всего месяц назад.

- Царство ему небесное, - произнес Корякин, глядя в ее голубые, как слезы эдема глаза. Сердце кольнуло. - Мы были с ним почти друзья.

- Так обещаете?

- Слово чести, сударыня. И скромно надеюсь, что это будет не единственный наш вечер, - поспешно добавил он.

- Никифор Кириллович, то, что вы делаете для меня, не может не сблизить нас. Вы становитесь небезразличны мне, - она взяла плетеную сумочку со стола и протянула ему для поцелуя руку. - Я хочу, чтобы, это был не последний наш вечер, и все зависит только от вас.

Она вышла к остановке такси. Молодой штабс-капитан с рыжими усиками учтиво уступил ей свою очередь, и Никольская устроилась скоро в просторном салоне подкатившего "Потемкина".

- На Пруды, - распорядилась Мария Ивановна, бросив в монетницу серебряный гривенник.

За поворотом исчезло желтое здание гимназии и колонны Торговой гильдии. Старенький приемник трещал что-то на Невской волне. Издалека пробились, зазвенели мелодией позывные Имперских вестей. Никольская тронула ручку настройки и сделала громче. Опять говорили о новом потоке беженцев из Америки, о скандальном разводе Анастасии и надоевшем всем "Германском вопросе". В завершении раскатистый голос диктора осветил подробности покупки Саудовских нефтяных скважин.

- Данилов! За полтора миллиона рублей! - изумленно повторила она, размяла сигарету и вставила в мундштук.

- Да, купил вот - деньга, наверняка, не последняя. А американцы бегуть, драпают рузвельты голодранские! - шофер щелкнул зажигалкой, предлагая ей прикурить. - Во Владивостоке их, как килек собралось. До коих пор мы их прикармливать будем?

Никольская его уже не слушала. "Значит, Данилов скупает Саудовские прииски. А у Корякина двадцать процентов его акций. Подлец! И мои несчастные векселя для него "нелегкое решение"! Ну, жаба конопатая, будет у нас еще не один вечер!" - она глубоко затянулась и прикрыла глаза. В приемнике мигнула зеленая лампочка, первые воинственные аккорды "Аппассионаты" качнули кольца дыма.

Такси должно было подъехать к южным воротам в 22.30. По настоянию Марии Ивановны Корякин звонил в автопарк дважды, и дважды женский голос куртуазно заверял, что машина будет подана вовремя. Сейчас же еще не исполнилось десяти. Звезды только появились на небе бледными точками. После жаркого дня, ветерок, дувший с реки, колыхал занавес и приносил прохладу, похожую на прикосновение влажного шелка. Недопитое шампанское стояло на столе, пузырясь в высоких хрустальных бокалах. По извитой причудливо бронзе стекала капля воска - свеча догорала, незаметно, бессмысленно, в голубоватом свете электрических ламп.

- Может, останетесь? - повторил Корякин, беспомощная улыбка застыла на его огромных, будто у пластилиновой куклы, губах. - Пожалуйста, я прошу вас.

- Сожалею, Никифор Кириллович, - она подошла к роялю, тронула клавиши, извлекая тонкий, какой-то ледяной звук. - Это исключено... сейчас. К тому же с утра мне нужно быть у Ойстраха. Может, удастся уговорить его отсрочить выплату по долгам моего мужа.

- Мария Ивановна... Мария! - он взял ее руку и впервые так смело сжал ее, что Никольская приоткрыла от удивления рот. - Я заплачу за вас эти долги. Не хочу, чтобы вы были зависимы, тем более от таких нечестных людей. Завтра же! - решил Никифор Кириллович, быстро отошел к стене и включил телевизор. На овальном экране, словно за иллюминатором подводного корабля, поплыли размытые зеленоватые силуэты. Карякин схватил панель вычислителя, прошелся пальцами по костяным клавишам. - Пятнадцать тысяч рублей, - сказал он, вглядываясь в столбики цифр. - Деньги, конечно, большие, но я их выплачу. С превеликим удовольствием заплачу за вас!

- Боже, вы все это помните?! - Мария Ивановна разглядывала номера счетов на мерцающем экране.

- Я все помню, что касается вас! Потому... потому, что я вас люблю.

Они оба молчали с минуту. Никольская отвела взгляд к раскрытому окну. Ночные бабочки вились под фонарем. Беспокойно журчала вода в фонтане. До приезда такси оставалось еще минут двадцать. Корякин вернулся к столу и залпом допил шампанское.

- Никифор Кириллович, если бы мы встретились раньше. Лет на пятнадцать, - Никольская улыбнулась, какое-то мгновение ее голубые глаза обещали рай, но, недоговорив, она пожала плечами.

- Мария Ивановна, ваши слова... К черту слова! - он подбежал к ней, упал на колено и прижался губами к руке, быстро поднимаясь с поцелуями выше. - М... м... Мария! Я никуда не отпущу вас! Я... Иначе я сойду с ума!

- Боже, боже, пожалуйста, не надо так! - она пыталась отстраниться, вырвалась, наконец, и отошла к окну. - Жена ваша до сих пор на Водах? - эти слова прозвучали для него пощечиной.

- В Пятигорске, - Корякин насупился. - Дней десять еще. Зачем вы о ней, Мария Ивановна? Ведь я говорил, какие у меня отношения с Верой Павловной.

- Извините, сорвалось, - она повернулась к роялю, взяла несколько аккордов, и, жестко ударяя в клавиши, заиграла вдруг "Интернационал", вспоминая, как люто ненавидел ее за это покойный Никольский.

- Сударыня, и вы играете такое?! - Никифор Кириллович был изумлен.

- Да! Дурное воспитание, сударь, нет-нет, но дает о себе знать. Может быть, после этого, вы перестанете видеть во мне ангела, и даже начнете меня манкировать.

- Напротив - я в восторге! Именно вот такие шалости, озорство, таящееся, и вдруг вырывающееся наружу ветром, делает вас не просто красивой женщиной, а существом небесным!

- Ну, поцелуйте меня, что ли тогда... - она услышала шум мотора "Потемкина", свет фар покачнулся и уперся в решетчатые ворота.

"Какая ж мерзость", - думала Никольская, полулежа на заднем сидении такси, разминая сигарету, и вспоминая лобзания Никифора Кирилловича, его полных, пластилиновых словно губ. - "Мерзость... но почему бы и нет? Ведь мне уже за сорок".

- Вера Павловна приезжает завтра? - с улыбкой спросила Никольская.

- Увы, - Корякин посмотрел в направлении ее взгляда и обнаружил, что нефритовая рамка, в которой было недавно фото его жены пуста.

- Я ее разглядывала под вечер и как-то неосторожно забыла... Она там, - Мария Ивановна кивнула в сторону крайней по коридору двери.

- Там?

- Если это важно, Никифор Кириллович, можете вернуть ее. На самое видное место. Поставить внизу вазы с цветами, которые вчера мне дарили, - говорила она, а Корякин уже спешил к указанной двери.

Он вошел, включил свет. Рядом с унитазом в мельхиоровом ведерке для использованных салфеток лежало смятое фото Веры Павловны с коричневыми полосами по лицу. Никифор Кириллович хотел было поднять его, но только покачал головой и прошептал:

- Господи, прости ее. И меня прости.

Когда он вернулся в зал, Мария Ивановна стояла с блаженной улыбкой, подняв к своду глаза, словно Мадонна в молении.

- Зачем же вы так? - начал он. - Лучше бы порвали или сожги без следа.

- Зачем? - она отошла к роялю, вставила сигарету в мундштук, закурила. - Вы любите меня, Никифор Кириллович? Действительно любите?

Он молча кивнул.

- А вы не думали, что на ее месте могла бы быть я? Что наши встречи могут перестать быть лишь редкими эпизодами? - Никольская выпустила струйку дыма, и он поплыл, подхваченный сквозняком, обволакивая бледное, веснушчатое лицо Корякина сизыми слоями. - Вы не думали о том, что между нами будто бы незаметно, но на самом деле непреодолимо, стоит один человек? Да! Я говорю о Вере Павловне - человеке, который вам безразличен или даже неприятен, как вы говорите, но в действительности, вы ее просто боитесь.

- Это не правда... - Стало вдруг душно от табачного дыма или желтых никотиновых мыслей, Никифор Кириллович расстегнул ворот, хватая воздух непослушными, как вязкая масса губами.

- Что не правда? Что Вера Павловна приезжает уже завтра? Нам пора сделать выбор. Лично я не собираюсь превращаться в шлюху, всего лишь очень дорогую. Так-то, Никифор Кириллович. Я ухожу, - она затушила окурок, взяла плетеную сумочку со стола.

- Мария Ивановна! Умоляю! - Корякин вцепился в ее руку и упал на колено. - Умоляю, не уходите! Вы только скажите, скажите, что я могу сделать! М... м... Мария Ивановна!.. - он запрокинул голову, ища в ее глазах тот чистый, ангельских свет голубых слез. - Я на все согласен! Ради вас!.. Я... я разведусь с Верой Павловной!

Сняв фотографию в тяжелой нефритовой рамке, Мария Ивановна поставила ее на столе, долго смотрела то на Корякина в шляпе и с тростью, одетого в элегантный костюм темно-коричневого бостона, то на себя в белом свадебном платье с огромной охапкой роз.

- Подлец, - прошептала она, беззлобно, но с каким-то сложным, словно мистическое заклинание чувством.

Никифор Кириллович должен был вернуться с конторы к половине восьмого. Точно к половине восьмого - он ни разу не опаздывал к ужину. Она открыла сумочку и достала пузырек, похожий на флакон дорогих духов. Этот яд действовал не скоро, незаметно, но неотвратимо. Мария Ивановна не помнила его названия, - какое-то замысловатое персидское слово, - ведь это было так давно. Не вставая, она повернула ручку приемника, настраивая на Невскую волну, потом закурила. С негромкими звуками музыки пришли воспоминания, поначалу зыбкие, как вечерние тени. Петр Никольский в неизменном пенсне с кудлатыми бакенбардами, вечно пьяный ротмистр Ерин, рифмоплет и истерик Астафьев - все они были подлецы. Подлецы, которые старались подчинить ее деньгами, хитростью или грубой силой. Но первый из них, первый, который так жестоко унизил ее далекой злосчастной ночью в Петербурге, был, конечно, тот плюгавый скот - Ульянов. Владимир Ильич... Как он метался, кричал в свои последние минуты, когда узнал, что она отомстила ему ядом! Ну... да и ему царство небесное.

Ее глаза стали мокрыми от слез, чистых и голубых, будто отражение рая. В дымном воздухе воинственно звучала соната "Аппассионата".

Легенда о Черном Программисте

И маленькое предисловие: Рассказ (как и все в этом сборнике) писан давно и компьютерные штучки, например «дискеты», и упомянутые компьютерные игры для читателя может показаться делом вовсе не знакомым. Однако, такова была жизнь в те далекие годины))

Эта мрачная история случилась 15 числа месяца апреля в тот самый день, когда небо заслонили темные тучи и на землю упали холодные капли дождя.

Открыв зонт, я долго ходил по рынку и мучил себя непростым выбором: купить справочник, без которого не шла опостылевшая работа, или приобрести какую-нибудь компьютерную игрушку и тем окончательно убить сегодняшний день. Чувство долга заставляло меня поворачивать голову к застекленному павильону под перекошенной серой вывеской «Деловая книга», однако другая необъяснимая и более могучая сила влекла к лоткам, уставленным разноцветными коробочками. Я подчинился ей и, все быстрее переставляя ноги, пошел к лоткам.

Там было суетно. Невзирая на начавшийся мелкий дождь, толкались любопытные. Некоторые просто глазели на стенды, другие перебирали стопки упаковок с дисками, оживленно беседовали с продавцами, расспрашивая о достоинствах новых игр или сборников софта.

- «Демиурги-2»,- завидев мой интерес, предложил продавец, тыча пальцем в пеструю картинку. – На сегодня лучшая роллевуха – улетаешь не по-детски.

- А это? – я потянулся к пластиковой коробочке с изображением девицы с волшебным жезлом. – От нее как улетаешь?

- «Spell Force», - с сахарным удовольствием сказал стоявший рядом паренек. – От нее не улетаешь. Не… старик. Это убойная стратегия,- он приподнялся на цыпочках и доверительно прошептал: - Втаскивает так, что две недели от кресла зад не поднять. Испытал уже.

- Пожалуй, мне такое подойдет, - я полез в карман за двумя последними сотнями и, может быть, судьба моя решилась бы чуть иначе, но кто-то тронул меня за локоть.

Я повернулся и увидел старуху в грязно-вишневом плаще и очках с мутными толстыми линзами.

- Лучше это вот, возьми, сынок, - последнее слово она произнесла таким морозным голосом, что я замер, открыв рот, чувствуя, как по спине побежали муравьи с холодными острыми лапками.

- А что это? – пробормотал я, крепко сжимая две сторублевых купюры и глядя на дискету в ее желтых пальцах.

- Это… - она приблизила меня к себе, взяв за край куртки, и как-то недобро усмехнулась. – Тоже втаскивает. И не на две недели – всю жизнь помнить будешь.

Выхватив деньги, старуха сунула в мою размякшую ладонь дискету и пошла прихрамывая по торговому ряду. Я хотел догнать ее, возмутиться грабительскому акту и ненормальной цене, но когда оцепенение отпустило меня, старая мегера уже затерялась где-то в толпе.

Всю дорогу домой помимо гадкого чувства, что меня облапошили, забрав последние деньги, разум мой покусывало любопытство: что же может быть на обычной дискете, доставшейся столь дорогой ценой? Вспоминались черные зрачки старухи, дико увеличенные линзами и ее скрипучий голос: «Тоже втаскивает… всю жизнь помнить будешь». «Всю не всю, но до следующей зарплаты – точно, - сказал я себе и, выйдя из трамвая, зашагал к родной пятиэтажке.

Наспех раздевшись и прихватив из холодильника бутылку пива, я сел за компьютер. С нетерпением ждал ленивую загрузку «Виндоуз». Когда экран озарился лазурно-синим,а по рабочему столу рассыпались значки, я сунул свежее приобретение в дисковод и щелкнул кнопкой мыши. На дискете был единственный файл с расширением jpeg, и мне ничего не оставалось, как выматериться. Открыв файл, я долго смотрел на фотографию черноволосого мужчины с неприятным заостренным лицом, очерченным снизу курчавой бородкой. Сбоку имелась надпись: «Я люблю окна, которые застеклил Билл».

День был потерян. Убит чертовой старухой. Откинувшись на спинку кресла, я мелкими глотками допивал пиво и смотрел на физиономию какого-то бородатого козла, который возлюбил стекольщика-Билла. Когда я закрывал файл, почудилось, что злые глазки на фотографии прищурились. Отставив бутылку, я снова щелкнул кнопкой мыши, возвращая изображение. К моему удивлению там была уже другая фотография: могильная плита с увядшими розами и высеченной косо надписью «О, наш Леха… Помним, любим, скорбим…». В углу на мраморе проступало размытое изображение того же бородача. Рядом с надгробием стояло несколько странных девиц. Одна в черном платке, очках с круглыми стеклами и шортах – точно Лара Крофт. Другая похожая на амазонку из Диабло, сжимала увесистое, перевязанное траурной лентой копье. Остальные дамочки выглядели не менее странно.

- Дурь какая-то, - сказал я, нервно закрыл и снова открыл файл – на экран монитора вернулось лицо Лехи, по которому скорбели компьютерные дивы.

Я решил отформатировать дискету и отложить ее к стопке пустых. На всплывшей вкладке нажал «формат», но тут на экране появилась крупная надпись: «Формат (С:)?».

«Да-нет? Да-нет?» - быстро мелькали два слова.

- Нет! – выкрикнул я, пальцы, согнувшиеся над клавиатурой, кольнули холодные иглы.

- И все же формат С:. Настаиваю, - ответила машина.

Меня впечатало в кресло.

Монитор стал черным, внизу побежала полоса процесса форматирования.

- Сукин свин! - я выбил дискету из дисковода и сжал ее в ладони до хруста. На пол посыпались пластмассовые осколки.

С некоторым опозданием я догадался нажать сетевую кнопку, но компьютер уже не подчинялся мне. Он продолжал работать даже тогда, когда я выдернул шнур питания из розетки.

На экране появились возмутительные рекламные строки подобные тем, что сопровождают установку «Виндоуз»:

«Мы сделаем Вашу жизнь еще удобнее!.. Никогда прежде общение с компьютером не доставляло Вам столько удовольствия!.. Откроете для себя мир, которого для многих нет!.. Чудеса Интернет придут в Ваш дом, станут обыденными, как телевизор или вода из крана!..»

- Сука! Сука! – я тряс головой и бил кулаком по подлокотнику кресла.

- Не надо ругаться, - сказал чей-то хрипловатый голос.

Я повернул голову и увидел того самого Леху.

Он стоял чуть позади меня, бледный, почти прозрачный… Призрак. Смотрел антрацитовыми глазами и улыбался так, что волосы у меня зашевелились на ногах.

- Ты угробил мой отчет! Все данные по работе! - произнес я, медленно осознавая, бессмысленность сказанного: все, что случилось, просто не могло быть. Не могло происходить в этом мире, а тем более моей квартире.

- Отчет тебе больше не потребуется. Как и твоя работа, - Алексей подошел к окну и отодвинул занавеску. – Когда-то я сам думал, что это важно. Думал… пока эта «важность» не убила меня. Или ты еще ничего не знаешь о Черном Программисте? Нет? Это – я.

- Чего ты хочешь? – я встал, шаркая непослушными ногами, доплелся до дивана и глянул в окно.

За стеклом открывался невозможный вид: на месте пятиэтажек нашего района громоздились какие-то горы, поросшие сказочным изумрудно-зеленым лесом. Там, где раньше находилась детская площадка, зияла дыра шахты, из которой гномы в красных колпаках вывозили тачки блестящего металла.

- Они собирают золото и адамант для паладина Берберака. Нужно много золота, чтобы купить войска, - с насмешкой заметил Программист.

- Чего? – не понял я, безумно глазея на происходящее под стенами моего дома.

- Ничего. Для тебя прежней реальности больше нет. Лишь клочками она осталась во сне. Реальность там! – он вытянул руку в сторону дороги, по которой неслась кавалькада рыцарей. – Разве это не лучше прежних скучных дней, где даже нельзя сохранить игру и заново пережить что-нибудь стоящее?

- Чего тебе нужно? – повторил я, чувствуя, как сознание покидает меня, и ноги сгибаются в коленях.

- Крови!.. – его острое лицо побледнело, он глянул куда-то мимо меня. – Скляночку крови, чтобы еще более оживить этот мир.

Я резко повернулся и увидел Арахану – гигантскую паучицу с уродливым получеловеческим туловищем. Тварь, вытянув когтистые лапы, двинулась через комнату, оставляя слизкий след на полу. Я пошатнулся и упал на диван без чувств.

Не знаю, сколько я пробыл в забытье. Когда мои веки открылись, я увидел отблеск светильника, включенного в зале. За окном было уже темно. Компьютер тихо жужжал на столе в углу. Случившееся сегодня днем, казалось сумасшедшим наваждением, и я несколько минут лежал недвижимо, стараясь вспомнить и понять, что же произошло на самом деле, после того как я вернулся домой с дискетой. Мысли вертелись в голове, словно темно-багровый ревущий вихрь. Мой взгляд упал на осколки дискеты возле кресла, и тут я услышал вскрик моей жены.

Несколько мгновений я был в оцепенении, не мог шевельнуться, даже вздохнуть. Видел тень, приблизившуюся к открытой двери кабинета. Видел, как вошел тот самый Алексей. С мрачным удовольствием он поедал что-то маленькое, круглое, похожее на палец моей милой Ольги. На ковер капали густые красные капли.

С воплем вскочив и оттолкнув Программиста, я бросился на кухню. Влетел, едва не опрокинув посудный шкаф. Жена сидела, застыв на стуле с открытым ртом. На ее платье проступали влажные алые пятна.

- Ольга! Что он сделал с тобой?! Что с твоими пальцами?! – вскричал я, хватая ее за руку.

- Сенихин! Ты совсем повернулся! – она с возмущением отстранилась и повернулась к тарелке. – Чего ты сосиску у меня изо рта вырвал? Дрянь! И Кетчупом всю облил! – она поднялась, демонстрируя испачканную одежду.

- Я думал он откусил твой палец!

- Кто он?! Дурак еще! Я с работы пришла, устала, а ты здесь такие хохмачки устраиваешь! На кухню ворвался и сосиску!.. – она всхлипнула. – Сосиску у меня отнял! И кетчупом всю облил! Ско-тина!

Прошло несколько дней. Только потом я понял, что в поселившемся у нас субъекте – Черном Программисте - Ольга видела меня самого. Она, глупая женщина, продолжала жить в прежнем мире. Для нее все так же существовали: обычные пятиэтажки за окном, трамваи, работа, магазины, соседи на лестничной площадке, которые на самом деле были гоблинами. Она не знала, что уже давно на месте бывшей детской площадки стоит доходная гномья шахта, где добывается драгоценный металл для паладина Берберака. Не знала, что я иногда промышляю там или, чтобы хоть как-то кормить семью, выхожу на Лесную дорогу, грабить жадных торговцев с Лерумы. Ей было невдомек, что пиво в холодильнике, вовсе не пиво, а добротный эльфийский эль. Бедная Ольга… она даже не догадывалась, что почти каждый день я изменяю ей с амазонкой из Диабло-2, а вчера тайком от Лехи я переспал с самой Ларой Крофт.

Карлсон, у которого едет крыша

Взрослеть очень прикольно – реже смотришь на пластмассовых солдат на полке, глаза не ищут Золотую рыбку среди ленивых гупий в аквариуме… Любимый паровозик с отломанной трубой и еще блестящими никелем колесами изредка можно повозить по столу, но никогда уже не скажешь «чух-чух-чух» - потому, что это глупо. Так же глупо, как плакать над двойкой в тетради, большой, гневно-красной. Карлсон говорил: если лить слезы по таким пустякам, то просто загнешся от обезвоживания. Конечно, он прав – ведь кроме математики, бессмысленной географии, есть еще другие вещи. Например, мальчишки в беседке по вечерам или Кристинка… А она красивая, хотя и внучка Френкин Бок.

Нажав пальцем сильнее, Малыш сломал грифель, бросил карандаш и подошел к окну. В узкую щель сквозило… Эта осень пахла, как тряпка для мытья полов – мокрая, мерзкая. Даже голуби над шпилем ратуши кружили медленно и тоскливо - сорванными ветром последними листьями. Прислонившись лбом к холодному стеклу, Малыш стоял, думая о Кристине, о том, что завтра геометрия, история. А утром, конечно же, снова пойдет дождь: мелкий, ледяными иголками по лицу.

Он вышел на кухню допить чай, кружка была пуста, вместо бутербродов с ветчиной в тарелке остались хлебные крошки.

- Какие проблемы, Малыш? – откусывая от палки колбасы, Карлсон выглянул из-за холодильника. – Не рад лучшему другу? Или жалко тебе этих несчастных бутеров?

- Карлсон! Елки, Карлсон! – их ладони встретились в звонком тройном «хлоп!». – Я обалдел просто! Чай, бутерброды то были! Вдруг – на тебе! Ты же знаешь, как я рад! Всегда рад! И окно держу открытым… Тебя не было два месяца почти!

- Хе-хе-хе! – дергая толстенькими ногами, человечек с моторчиком залился смехом.

- Что смешного, Карлсон?

- Два месяца! Ты говоришь так, будто пол жизни тю-тю! Я бабушку навещал. Да. Свою чокнутую старую бабку! Между прочим, она встречала меня не только колбасой неизвестного сорта.

- Вот! – раскрасневшись, Малыш распахнул холодильник. – Там ветчина, сыр. И вон там, в пакетах вкусненькое – мать ко Дню Рождения готовит… Плевать, что она скажет – бери, бери, Карлсон!

- Оч хорошо. В сумку все кидай. Пиво тоже. И летим скорее.

- Куда?

- На крышу, - он посмотрел на мальчишку с изумлением. – Нашу крышу! Покурим, повыпендриваемся. Я новую развлекалку придумал. Лично для тебя!

- У меня геометрия завтра… Контрольная, - Малыш был готов заплакать, он знал, что скажет сейчас друг. Его лучший друг! И как всегда ему будет трудно возразить.

- Запомни: так старательно, самонещядительно учатся только ду-ра-ки! Да, да! Глупые, наивные дураки! Спроси своего папочку, спроси, пригодился ли ему хоть раз геометрический синус с косексом? Или может, ему стало легче от знания, где находится туманный Лондон? Он тебе скажет «нет!» Твердое мужское «нет!» Школа – это занятие для дураков! Способ убить время! Лучшее время – детство! По секрету тебе скажу… как лучшему другу… - он приподнялся и хитро подмигнул, - все, что нужно для настоящей жизни не в школе, а там! – толстенький палец указал на открытое окно. – Там, где и есть настоящая жизнь, а не всякая брехня из учебников!

- Но Карлсон, отец говорит, что… Пора мне думать о своем будущем. Не могу же я всю жизнь быть малышом.

- Правильно говорит. Пора становиться взрослым Малышом. То есть самому решать что тебе нужно, а что нет, - Карлсон откусил еще кусок и скорчил рожицу с застрявшим в зубах колбасным кругляшом. - Вот что тебе важнее какая-то геометрия или лучший друг?

Малыш уронил в сумку еще сверток, бросил две банки папиного пива.

- Летим.

Осенний воздух – чистая свежая радость. Они летели высоко-высоко, где белые тучи казались россыпями пыли, алмазной пыли, а свет чертил волшебные дороги в мир совсем неизвестный. Город внизу был игрушечным – маленькие домики с красными крышами, крошечные машины и люди-солдатики. Даже школа, такая заметная, ярко-желтая, казалась ненастоящей, похожей на коробку из-под торта – от этого хотелось смеяться.

- Малыш! Ох, мой моторчик! - Карлсон сильнее сжал его руку. Пропеллер фыркнул дважды и замер. – Падаем! Ой-ё-ё-ёй!

- Что, Карлсон?! Что же?!

Кувыркаясь, они падали вниз. Красные крыши домов быстро приближались, становясь до ужаса реальными, с решетками антенн и печными трубами, коптящими густым дымом.

- А ничего. Подзаправиться пора бы. Пиво давай, - Карлсон и затрясся от смеха.

- Держи скорее! – Малыш протянул откупоренную наспех банку. – Ну? Лучше тебе?

- Хорошо! Легко, друг, - он отхлебнул, брызгая пеной, и устремился к старой шестиэтажке, примыкавшей к башне торгового центра. Моторчик жужжал, как пчела неутомимая, и в лицо бил ветер.

Дверь на чердак была открыта. Они почти влетели в нее и сразу очутились в жилище Карлсона – уютной комнатке, угол которой занимала огромная печная труба. Здесь даже зимой было тепло, а в окно видно площадь и парк с ивами вокруг пруда. На стене, справа от шкафа появились новые картинки: вырезки из журнала с девушками в нижнем белье, мускулистый торс Рэмбо и огромный календарь с красивой совсем раздетой блондинкой.

- Нравится? – Карлсон усмехнулся и стал выкладывать содержимое сумки на стол.

- Да-а-а… Мне бы такое мать точно не разрешила, - Малыш вспомнил, что не так давно здесь были наклеены листы из очень потешного комикса и фото разных машинок, их было жаль чуть-чуть, но новые изображения смотрелись обалдеть как здорово.

- Вот развлекалка, - Карлсон глотнул пиво и достал из ящика рогатку и коробку петард. – Идем скорее, сейчас покажу!

Они мигом перебрались на соседнюю крышу и спрятались за обшитой жестью трубой.

- Что ты задумал? – прошептал Малыш.

- Это охота. Серьезная охота – не то, что шпульками по кошакам стрелять, - человечек с моторчиком подмигнул, указывая на сидевших возле водостока голубей. – Я поджигаю, а ты стреляешь! Только быстро, чтоб пальцы на фиг не оторвало!

Малыш слова не успел сказать, а друг уже чиркнул спичкой, и огонь заискрился на коротеньком фитиле. Заряд угодил в самую гущу птиц – шарахнуло так, что в ушах еще с минуту звенела жесть. Кружились перья и легкие хлопья пуха, птицы почти все улетели, но две оглушенные или раненные, как-то неловко били крыльями и метались у самого угла крыши.

- Здорово! В клочья! – Карлсон снова поджег петарду. Второй заряд, чиркнув по желобу, улетел куда-то вниз, было слышно, как задребезжали стекла. Зато третий угодил точно в цель – на железо брызнула кровь. Сжимая непослушными пальцами рогатку, Малыш стоял бледный. Его широко распахнутые глаза смотрели, как дрожит, забившись в угол, розовое тельце птицы. Человечек с моторчиком зажег еще одну спичку.

- Не надо, Карлсон… - Малыш оттолкнул его руку.

- Ты чего? Разве не прикол?

Малыш не ответил – лишь судорожно мотнул головой.

- Как хочешь. Все равно их кошки сожрут, - Карлсон подошел к краю крыши.

- Ах, хамье сопливое! Совсем уже сума посходили! – заорала какая-то старуха.

- Бе-бе-бе-бе-бе-бе!!! – человечек с моторчиком поджег петарду и бросил вниз, прямо на подоконник – рвануло, и было слышно, как сыплются разбитые стекла. – Летим отсюда, - он повернулся к Малышу. – История известная – сейчас эта дура полицию вызовет.

Они вернулись на крышу шесиэтажки. Карлсон вынес пиво и сигареты, устроился, свесив ножки, рядом с пожарной лестницей. Оба молчали. Малыш тоже закурил, перед глазами по-прежнему было это розовое дрожащие тельце птицы. От табачного дыма, как всегда кружилась голова, немного першило в горле, но почему-то не было весело как прежде. Он затянулся еще раз, глубоко, по взрослому, покачнулся и упал вниз.

Какая-то бездомная собачонка обнюхала его, потом лизнула в лицо. Гавкнула негромко и заскулила.

«Жалко, конечно», - подумал Карлсон, - «все-таки шестой этаж, булыжники мостовой…» Жалко… но в этом городе у него было еще много друзей.

Пришествие

Часы показывали без четверти девять. Придерживая зубами папку и надевая на ходу халат, Толмачев поспешил ко второму боксу лаборатории. Отвесив утренний поклон секретарю, он зазвенел ключами и снова озабоченно посмотрел на часы.

- Сергей Петрович, халат, - Лена с улыбкой привстала с кресла.

- Что «халат»? Ах, да! – только сейчас он заметил, что голубовато-белое облачение сидит на нем мохнатыми швами наружу. – Спасибо, Леночка.

Он уронил на пол ключи, папку и рванул неподатливые пуговицы.

- Сегодня что-то будет? – с опаской глядя на него, спросила секретарь.

- Да! Комиссия. Оттуда! – Толмачев вскинул палец к потолку и присел над рассыпавшимися по коврику документами. – Ох, Лен, зарежут нас эти волки. Зарежут! Ведь прямые испытания еще не проводились. А сегодня десятое – им вынь да положи.

- Может, я помогу чем? Дайте, хоть бумаги ваши соберу, - она проворно выбежала из-за стола. – А вы идите, идите! Я и чаю вам согрею. Сергей Петрович, все будет хорошо!

Через пятнадцать минут на лестнице послышались голоса. Из коридора вышел Мережкин в неизменном клетчатом пиджаке и расстегнутых сандалиях. Рядом с ним, пыхтя, обливаясь потом, следовал мужчина в цветастом криво повязанном галстуке и широких брюках, едва поддерживаемых столь же широким ремнем на выпуклом животе.

- Леночка! – начальник отдела скинул со лба прядь рыжих волос. – А вот и мы. С комиссией. Павел Андреевич, - представил он важного гостя. – Полковник из Управления.

- Полковник Коновалов. М-м, каких кадров в недрах скрываете, - член комиссии, наклонившись, прижался губами к руке секретарши. – Очень рад, - пробормотал он, медленно поднимая взгляд к ее ангельски-голубым глазам и чуть стесняясь, что от него разит крепким духом вчерашнего застолья. – Вот дела… Служба обязывает, - Коновалов шагнул к боксу лаборатории и тут же встретился лбом с ребром приоткрытой двери.

- Павел Андреевич! – Мережкин трагически замер.

- Бог ты мой! Да что ж вы так! – отбросив стул, Лена мигом оказалась рядом, придерживая полковника под руки. – Болит? – с состраданием спросила она и осторожно потрогала красневшее пятно над его бровью. – Давайте, лед с холодильника приложу?

- Не надо. От пуль вражеских хуже бывает, - с достоинством ответил Коновалов, подтянул брюки и направился в лабораторию.

- Владимир Степанович, может, вам чаю, кофе туда? – тихо спросила Лена у Мережкина.

- Какой к черту чай? Нам бы пива, - он усмехнулся и поспешил за полковником.

Коновалов обошел вокруг сооружения, громоздившегося на двух сдвинутых столах, похлопал ладонью по хромированным шарам над желтым пластиковым корпусом и сказал:

- Да-а… Значит, надпространственный транспортатор? И что, работает? – он резко повернулся к Толмачеву.

- А-а… работает, - неуверенно признал Сергей Петрович. – Как швейцарские часы, - осмелев, добавил он.

- В нашем приборе заложен принцип квантовой экстраполяции с растровой перестройкой вакуума, - значимо сказал Мережкин.

- Квантовой экстраполяции… - повторил полковник, вслушиваясь в чарующее благозвучие незнакомых слов и, приняв их за веский аргумент, согласился:

- Ну, тогда сработает. Должно, тогда. Давайте проверим.

- Сейчас же. Приступим, - Владимир Степанович кивнул Толмачеву и вдавил опасно-красную кнопку.

- Родине, ее Вооруженному Щиту в нашем лице очень нужны ваши головы. И такие вот приборы, - посапывая, говорил полковник.

Он расхаживал по залу, наблюдал, как Мережкин подрагивающими руками двигал ползунки на панели.

- Прошу, Павел Андреевич, - начальник отдела указал на кресло перед экраном монитора. – Кого вызывать-то будем? Требуется напечатать имя и фамилию. Далее компьютер сам определится. В случае неясности запроса потребуется уточнить некоторые параметры.

- Ишь ты, - Коновалов улыбнулся и, не садясь в кресло, прошелся пальцем по клавишам: «Билл Клинтон». – Хотя, нет. Он же прямо здесь появится? Нет, президента не надо – это скандалом пахнет. Не люблю политику.

В мускулистых мозгах полковника родилась другая шаловливая мысль:

- Может, Клаву Шиффер? – неуверенно спросил он у склонившегося рядом Толмачева.

Тот нервно дернул плечами.

- По-английски-то писать? Не, лучше по-нашему и короче, - член комиссии на миг задумался и набрал: «Бог».

Раньше, чем Мережкин сумел озвучить протест, полковник нажал «ввод». Стрелки индикаторов дрогнули, машина загудела. Над табуретом, стоявшим под стеклянной чашей рефлектора, появилось желтовато-жемчужное сияние. Через секунду там возник субъект в махровом халате и пышной седой бородой. Над его головой виднелось странное образование, похожее на золоченый бублик.

- Во те на… - Коновалов потянулся к стакану и, не сводя глаз с субъекта, отпил несколько крупных глотков.

- Спирт! – с опозданием предостерег Владимир Степанович.

Полковник с минуту сидел с открытым ртом, ощущая, как проглоченная жидкость крепким теплом растекается по возмущенным внутренностям. Он дважды шумно выдохнул и, подойдя к субъекту, с подозрением спросил:

- Товарищ, а кто вы такой?

- Господь. Просто Господь, - мужчина в махровом халате настороженно огляделся по сторонам.

- Господь, да? Владимир! - полковник круто повернулся к Мережкину. - Вы его из психушки выдернули?

- Никак нет! - Владимир Степанович вытянулся и побледнел. – Исключительно производная квантовой экстраполяции – объект настоящий.

- А почему в тапочках? – член комиссии уставился на чуть прикрытые халатом редковолосые ноги.

- Не ваше дело, знаете ли… – огрызнулся Господь и, чувствуя себя все более неуютно, встал. – Будьте добры, вернуть меня обратно. Немедленно обратно!

- Ах, вон оно что? Кто ты такой, я спрашиваю? И это?! Что за маскарад?! – Коновалов подошел, решительно схватился за нимб, паривший над субъектом. – На экспертизу эту штуку! Безобразие! Вот куда драгметаллы уходят! – Он силился сдернуть подозрительный «бублик», паривший вопреки законам природы над чужой головой. Однако странный предмет никак не поддавался, и этот необъяснимый здравым смыслом факт Павел Андреевич принял, как очень дурной знак. «А может действительно Господь?», - проскользнула мысль в распаленном уме Коновалова. Он даже захотел перекреститься, как спрятавшийся за машиной Толмачев, но вместо этого сказал:

- Бог, значит? Чем докажешь? Ну, яви чудо, Господи-и!

- Не могу здесь, - Бог попятился от сумасшедшего взгляда полковника и обтер рукавом выступивший на лбу пот. – Среда не та, понимаете ли. Нехорошая среда. Не по мне. Я работаю только в Высших Хорах. Там! – он вскинул толстенький палец к потолку. – И на мелочи, как вы, не размениваюсь.

- Крутой, да? – Коновалов вернулся к столу, с рычанием выдохнул и залпом допил остаток спирта. – А я тоже не дурак, ежели полковник. Ой, не возгордись, Господи! Так в вашей книжице сказано? Не суди, и не судим будешь.

- Глаз за глаз, - добавил Мережкин. Скинув пиджак, он принялся расстегивать ворот рубашки.

- Это ошибочная запись, - парировал небесный гость. – Мы исправили на: «подставь другую щеку».

- Тоже мне, законотворец… А знаешь, какая у меня зарплата, и сколько народу в Африке с голоду сдохло? - Павел Андреевич недобро прищурился.

- Не имею с собой статистики. И вообще, не хлебом единым… - Господь с вызовом глянул на Коновалова.

- Сидеть! – выпучив гипнотически-пьяные глаза, заорал полковник.

Владимир Степанович едва успел подставить стул, Бог плюхнулся на него, отвесив пританцовывающую челюсть.

- А я тебя сейчас без хлеба и воды на четырнадцать суток? - Павел Андреевич угрожающе навис над ним.

- Не можем на четырнадцать, - прошептал из-за пульта управления Толмачев. – У нас предел в десять минут. Пять осталось.

- Борода-то хоть настоящая? – член комиссии вцепился в седую прядь и с военным старанием рванул на себя.

- Сволочь! – взревел Господь, вскочил и сжал скрюченными пальцами его шею. Выпученные глаза небожителя блеснули неземным гневом. Нимб померк, отлетел в сторону.

- Да сам ты сволочь! – побагровев, Коновалов уперся в его грудь, набычился и ударил Господа коленом в пах.

Небесный гость охнул, трясясь от ярости или боли, опустился на пол.

- Я вас! – прохрипел он. – И тебя, Мережкин! И тебя, Толмачев! – Бог потряс кулаками.

- Мстить будешь? – Настороженно поинтересовался Владимир Степанович.

- Будет, причем, подло! Содом с Гоморрой устроит, черт бородатый, - выругался полковник и подумал, что дело приобретает несколько неправильный оборот. – Ну, куда же его психа такого посылать? – он повернулся к Толмачеву. – А, Сергей Петрович? Ведь мир весь угробит!

- Две минуты осталось, - поглядывая на хронометр, недовольно констатировал Мережкин.

- А давайте Леночку вместо него? Товарищ полковник, Леночку да в Высшие Хоры! – Не дожидаясь ответа, Сергей Петрович рванулся к двери.

** *

Небо сегодня было синим, ангельски-синим. Над головой висели редкие, похожие на розовый пух, облака, и голуби кружили под ними, взмахивая золотистыми от солнечных лучей крыльями.

- Ну, что там? – Поинтересовался Мережкин.

- Тихо! - Павел Андреевич слушал «Маяк», прижав к уху маленький приемник. – В Сахаре снова идут дожди, - ответил он через минуту. – Минздрав подтверждает, что все больные СПИДом странным образом выздоровели.

- Выздоровели и больные всеми другими болезнями. Знаю, - отмахнулся Владимир Степанович. – Американцы вслед за нами распустили свою армию. Жалеете, Сергей Петрович?

- Ну что вы! Господи, я люблю, просто люблю этот мир! – Коновалов, оглядывая зеленый, полный цветов луг, расставил широко руки и рассмеялся.

- Я здесь при чем? – чуть обижено сказал Бог. Почесав гладко выбритую щеку, он поднял к небу глаза и прошептал: - Лена, да святится Имя Твое…

- А знаете, Павел Андреевич, - положив ладонь на крепкое плечо полковника, Господь продолжил: - Я и раньше подозревал, что миром должен править не Дух, а Душа.

Хитрый вирус Баранова

- Ну, излагайте суть своего открытия. – Лопатухина отложила стопку бумаг, внимательно и с усмешкой посмотрела на Баранова.

- Сначала немного предыстории. Это интересно, если позволите.

- Не позволю. У меня очень мало времени. Коротко, самую суть!

- Как скажите, - он встал, прокашлялся, словно собираясь исполнить ораторию, и покосился на Савченко – тот одобрительно кивнул.

-Я четыре года работал… И вот какая мысль меня осенила… Отчего это мы все умираем? Болезни, случаи несчастные, и лет когда излишне много – все это понятно. Но все же, отчего? Если, по всем видным свидетельствам, у человеческих существ такой огроменный запас прочности?! А ответ принципиально существует. Существует, я вам скажу... Потому, как в природе вирус такой имеется. Размеры меньше меньшего, поэтому микроскопами не определим. Скрыт он как бы для ученого глаза. Но я его, господа-товарищи, выделил – вот доказательство! – Баранов потряс пробиркой с густой мутной жидкостью. - «Вирус смерти» – его именовал я.

- Бред! Какой бред! Где вы выдрали этого умника?! Еще и в понедельник! – прошептал Черепков, склонившись к ревматологу. – Минералки подай.

- Ветеринар он. С какого-то колхоза, - тот усмехнулся и протянул початую бутылку.

- Но это еще не все, господа-коллеги… Сейчас… - Баранов усердно рылся в своем саквояже. - Одну минутку… Вот! – он торжественно извлек какой-то предмет, обернутый старой газетой, зашуршал с оглядкой на Савченко, размотал еще тряпочку и явил взору ученого совета другую пробирку с бурой жидкостью, запертую резиновой пробкой. – Вот, товарищи! Я долго думал… Ведь в природе нашей все пополам гармонично. Складно устроено все – если черное есть, значит и белое где-то лежит. Вот я взамен напасти той, - он кивнул в сторону первой пробирки, - новый состав вывел. Это уж, извините меня, вирус жизни! Проверенно! - он замолчал, чуть вытянув шею и глядя круглыми глазами то на Савченко, то Ирину Васильевну.

- Вирус жизни, да? – Лопатухина прикрыла ладонью случайный зевок. – Еще и проверено…

- Без брехни вам говорю! Я этим микробным средством две сдохших коровы на ноги поднял и жинку председателя от инхфаркту спас!

- Да вы, друг мой, на Нобелевку тяните! - Черепков чуть не брызнул застрявшим в горле нарзаном.

- Куда? – Баранов вопросительно глянул на Савченко.

- На премию международную, - отвернувшись, пояснил тот.

- Товарищи, да мне денег не надо. Я же ради науки стараюсь. Я вам сам магарыч поставлю – вы только до ума открытие доведите. Так шоб с настоящими клиническими испытаниями вышло.

- Так, время! Меня к одиннадцати в клинике ждут, - Лопатухина встала, давая понять, что заседание окончено.

- Ирина Васильевна! – Баранов нагнал ее уже в коридоре. – Ирина Васильевна! Минутку постойте! – зажав зубами пробирку, он судорожно рылся в саквояже. – Я вам гостинец вручить забыл. Вот сальцо на соломке готовлено. С перчиком. Яички уж не ваши инкубаторские! Курочка. И наливка сливовая! Во! – он с достоинством изъял полуторалитровую бутыль. – Уж взять не откажитесь, а?

- Да вы совсем спятили! Куда мне это?! – она брезгливо оттолкнула сверток, отдававший дурным колхозным духом.

- А я вам до дому отнесу!

- О, боже! – Лопатухина отошла к окну и нервно закурила.

- Ирина Васильевна, пожалуйста,… Вы же настоящий доктор… - сжав губы, он предано смотрел в ее светлые красивые глаза.

- Давайте пробирку. И, пожалуйста, вот этого не надо! - кончиком сигареты она указала на разложенные на подоконнике подношения. – К тому же я спешу. Очень спешу!

- Кирилл, скорее в клинику! Ой, мне еще в Администрацию к двенадцати! – Ирина Васильевна захлопнула дверь служебной «Волги», и машина, набирая скорость, двинулась к распахнутым воротам.

- Виктор Петрович просил перезвонить. Набрать? – водитель потянулся к трубке радиотелефона.

- Да пошел он!.. Поворачивай на Маяковского и по проспекту! – она до сих пор сжимала в руке дурацкую пробирку. Вирус жизни… надо ж такое придумать! За тонким стеклом перекатывалась бурая маслянистая жидкость, и почему-то вспомнился восторженный бред сельского ветеринара: «Я этим средством две коровы на ноги поднял и жинку председателя от инхфаркту спас!». «Надо же, панацея какая!» - Лопатухина усмехнулась и глянула на часы: - Скорее, Кирилл, скорее!

До выезда из микрорайона «Волга» неслась почти под сто, оставив справа «Опель» и несколько такси. Когда светофор впереди мигнул желтым, Кирилл лишь тверже притопил педаль акселератора. Машина выскочила на перекресток вместе с нетерпеливым мотоциклистом. Избегая столкновения, Кирилл круто повернул вправо. Истерически визжа тормозами черная «Волга» влетела во встречный милицейский «Жигуленок». Лопатухина и вскрикнуть не успела – невидимая сила жестоко швырнула ее вперед. Пробив головой стекло, Ирина Васильевна устремилась к транспорту милиционеров.

- Караул! – кричала старушка и потрясала сеткой с разбитыми бутылками.

Со всех сторон к месту аварии сбегался народ. Кто-то старался протолкаться ближе. Другие, кривясь, отходили потому, как зрелище было не из приятных: женщина в белом халате и майор в залитом вязкой кровью кителе застыли на первом сидении. Их глаза были одинаково холодны, как голубой китайский фарфор. Майор бережно придерживал Ирину Васильевну за талию обрубком руки, в шее его торчал осколок злополучной пробирки. Водитель-сержант свесился из приоткрытой двери, по его высунутому длинно языку тоже стекала кровь, капала на асфальт и блестящую крошку стекла.

Голова гудела невыносимо, словно чугунная болванка, которой забивали сваи. Лопатухина приоткрыла глаза, впуская серый, гадкий, как слизь свет. Шевелиться не хотелось, и холодная простынь, казалась тяжелой от сырости. Рядом кто-то завозился, кашлянул. Ирина Васильевна не отреагировала, просто смотрела на шашечки кафеля по стене и лениво щупала червяче-скользкую мысль: «Виктор Петрович… Виктор Петрович… Неужели она пошла с ним в бассейн… И пили шампанское, коньяк… до утра… О, нет!..» - ее взгляд упал на зарешеченное окно. Такого просто не могло быть здесь. Она приподнялась и вдруг увидела мужчину, сидящего на больничной каталке, бледного и почему-то совсем голого.

- Ты тоже? – хрипло спросил он, не потрудившись прикрыть себя простыней.

- Что тоже? – опухший язык еле шевельнулся во рту, Лопатухина не узнала свой голос.

- Ну, здесь… Это же вы в меня на черной «Волге» влетели? Вижу, вы… И чего нас в мертвых записали?.. - он встал и прошлепал босыми ногами к столам у стены.

- Постыдились бы, мужчина, - опустив глаза, произнесла Ирина Васильевна, только сейчас она заметила, что шифоновая блузка на ней нещадно разорвана и испачкана чем-то липким.

– Во! И Валерий Дмитрич здесь… - голый мужчина, не слыша ее, остановился у полиэтиленовой ширмы.

- Донцов, ты что ли? – тело за мутной пленкой шевельнулось.

- Точно так, товарищ майор!

- О-о-о! Моя голова! Чем это мы похмелялись, Коля? И чего ты весь раздетый? Не в бане, небось.

- Не в бане, Валерий Дмитрич. Это же морг. Ленинского району… Не узнаете разве?

- Совсем сбрендил?! Какой еще морг?!

- Района Ленинского. Мы же в среду сюда потерпевших доставляли. Ну? Невесту с женихом после поножовщины. Вот жмурики лежат, - для убедительности Донцов скинул серый полог на соседнем столе, являя желто-синюю физиономию бомжеватого субъекта.

- Ни хрена себе! А мы-то что здесь? – майор потрогал вспоротую стеклом шею и скривился, словно вспомнив нечто не очень приятное.

- А мы… Вон та дамочка в нас на «Волге» влетела, - сержант выставил палец в сторону Ирины Васильевны, тянувшей в ужасе простыню к подбородку и взиравшей на них безумными, похожими на китайский фарфор глазами. – У меня ее лицо вот тут ясно отпечаталось, будто на фотобумаге, - Донцов постучал пальцем в расцарапанный лоб. – Как кошка в форточку прыгнула. Прямо через стекло. Я с перепуга сам выскочить из машины хотел, только вырубился от чего-то.

- Миланя, сука! Кхе-кхе… Сука чмыриная! Кхе-кхе… - прокашлявшись, бомжеватый субъект, свесил тощие лодыжки со стола. – Мужики, а курева нема-ти? – поглаживая щетину по щеке, он доверчиво поглядывал на милиционеров.

Сержант не успел ответить – рядом зашевелились еще два трупа. С каталки, стоявшей в углу, спрыгнуло тело без головы и на четвереньках, пуская бульбы из травмированной неаккуратно шеи, бросилось под ноги вошедшей уборщице.

Похоже, хитрый вирус Баранова распространялся скорее всякого гриппа.

Сердце Принцессы

- Еще два кувшина Тявтянского! Не рыбьей мочи, а Тяв-тян-ского! – Борбон поднял длинный ноготь к потолку, потряс им, словно ужасным боевым клинком. – Ну? Бегом, тошнотик!

Юнец-разносчик подпрыгнул на месте и мигом исчез за нитями зеленой драпировки.

- Эх, хорошо здесь. Уютно. И пьянь жабомордая в душу не лезет, - Борбон раскинулся грузным телом на широченной лавке, глотнул, крякая, из кружки. – Чего невесел, друг?

Друг его, высокородный дворянин в сером плаще с чеканным картушем на месте застежки, пусто смотрел в тарелку с двумя большими черными мухами, влипшими в клейкий соус. - Невесел? Да… невесел. Влюбился я… Можешь смеяться, Бо. Смеяться или думать молча, что я совсем потерял голову…

- Во как? – в темных глазах Борбона Ямбульского всплыло и лопнуло, будто пузырь что-то похожее на удивление. – И кто же эта счастливейшая особа?

- Сама принцесса Валеска, друг… Так-то… - он тоже глотнул из кружки, кривясь, взял муху и, аккуратно оторвав крылышки, отправил ее в рот. Жесткие вздрагивающие лапки цеплялись за губы, язык, пока он не прикусил ее так, чтоб из брюшка потекло содержимое.

- Валеска?! – казалось, от изумления лопнут глаза толстяка Бо. – Но если так, то… Очень удачный выбор! Очень! Печаль в чем?

- Ты не понимаешь, Бо. Ты просто не знаешь новостей со двора. Всех этих сплетней, трепа. Да и правды. Валеска отдаст свое сердце лишь тому, кто отгадает ее загадку, - он смочил губы в горьком Тявтянском, медленно отставил кружку. – Очень трудную загадку. Вот послушай: «Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла. Почему сдохла цапля?" Ну, скажи мне, почему? Здесь нет никакой зацепки. Я долго думал над каждым словом. Три ночи кряду думал, но все впустую.

- Действительно, от чего? Может, от голода или больная какая была? – Борбон взял вторую муху и, помакав в соусе, отправил ее с крыльями в рот. – Может… Нет, это не может, - отверг он, шмякая челюстями. – Представил, что болото то пересохло, и она, гадина, стояла там, пока ее солнечный удар не хватил. Улетела б, наверное.

- Бо, мой друг, здесь нужно мудрое, единственно верное решение. Я не могу ошибиться! Валеска… О, какая она! Такая зеленая! – он подхватил кувшин с Тявтянским, поднесенный юнцом в обтрепанном фартуке, налил себе и тут же выпил залпом. – Она зеленая, Бо, как тина у Южного острова! А брюшко бееелое. Нет, друг мой Бо, я не могу об этом думать! Я сойду с ума!

- Выпей лучше, Шкрек, - Борбон снова разлил напиток по кружкам. – Эй, малец, бегом Тявтянского еще. И три порции комаров. Только прожаренных. Поторапливайся, мать твою в хвост!

- Я и есть уже не хочу.

- Глупости. Мы уладим проблему – язык на отсечение! – он рассмеялся, раздувая пузырями щеки. – Уладим! Сейчас допьем и шлепаем к Кваакуму.

- К отшельнику Кваакуму? Думаешь, он знает ответ?

- Глубоко убежден, мой Шкрек. Он знает все! А чего не знает, то без труда выведут его хитрые мозги. Тебе останется только донести это до Валески.

- Постой, Бо… Где-то возле хижины старика обитает Великий змей.

- Да, это будет опасное путешествие. Но ради Валески…

- Ради Валески я готов дать сожрать себя! – Шкрэк решительно схватился за кувшин и наполнил посудины до краев. – Я сам сожру этого змея! Ужика шепелявого! Дохлого червяка!

- Именно! Гоп! – Их кружки встретились, брызгая хмельным напитком на стол.

Через полчаса они уже двигались от таверны по дороге к Черепашьему озеру. Борбон Ямбульский перебирал короткими ножками, но накачанное пьяным напитком тело слушалось его не особо охотно. Шкрек Шмак-Кин бодро шагал рядом, то выпрыгивая на придорожные валуны и мечтательно глядя вдаль, то хватаясь за костяную рукоять меча и приговаривая:

- Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла – Валеска, милая зеленая Валеска, ты будешь моей!

- Да, это лубоффь, - ворчал Борбон. – Не знаю, насколько радостная, но сердечная до глубин живота.

Навстречу им тянулась всякая чернь с грузами на рынок Мокро, грязные рабочие жабы с вязанками червей и корзинами улиток. Двое лягушей лихого вида – один со шрамом от губы до плеча, другой с выбитым глазом, - волокли раков на продажу или для бойцовских игрищ, ныне модных в королевстве и весьма доходных. Следом показался всадник на свирепой рыжей крысе в наморднике, слуги в длинных пыльных плащах спешили за ним вприпрыжку, криками отгоняя зевак.

- Борбон Ямбульский! О-о-о! Сам Шкрэк Шмак-Кин! Мое почтение! – верховой осадил крысака и спрыгнул на обочину. – Никак к болотцам на Томные грязи?

- А! Славный Брекс Кек. Рад видеть в здравии, - Бо не сразу узнал графа в рогатом шлеме, скрывавшем желтые хитроватые глазки. – Увы, не на грязи. Не до отдыха нам как бы.

- Дела, да? Дела! Ке-ке-ке! – граф шлепнул его лапой в круглый живот и закатился смехом.

- Хуже, Брек – лубоффь, если в двух словах. Да еще с загадкой… Может, поспособствуете своим знатным умом? – Борбон чуть подтолкнул растерявшегося Шрека, и тот, вздохнув невесело, выложил мучившую его загадку.

- Экие вы прохвосты! А, Бо? Ведь это задачка принцессы Валески. Наслышан… Значит, один из вас на сырое место принца метит или, как минимум, на ножки нашей красавцы.

- Между ножек, - квакнул Бо, но тут же понял, что хмельные пары Тявтянского родили его устами глупость. Он оглянулся на притихших слуг графа, на Шкрэка, порозовевшего в жутком смущении, и тут же поправился: - Метим в ее сердце и душу крайне благородную, достопочтенный Брекс Кек.

- Да бросьте вы расшаркиваться, - надув подщечные мешки, Брекс едва сдержал смех. – Я вам здесь не конкурент. Не в моем вкусе Валеска. Зеленая слишком. А с задачкой помогу. Цапля сдохла потому, что подавилась ядовитым существом моего братца. Да! Шесть дней назад как… На Выпьих болотах пыталась сожрать его, подавилась и померла к мудям черепашьим. И Крокс ласты склеил. Но он того и заслужил.

- Крокс умер?! – Бо выпучил глаза на ухмыляющуюся физиономию графа.

- Ага, - подтвердил тот.

- Да упокоится душа его в глубоком иле, - Шкрэк вытер слезу.

- Ну так, пора мне. Успехов с ножками и сердцем Валески, - квакнув, Брекс вскочил на крысака и направился к высоким стенам Мокро, видным даже отсюда, за пахнущими пряно зарослями ромашек и яркими свечами кипрея.

- Мерзавец все ж, - сказал Борбон, поглядывая вслед удалявшемуся Брексу. – Говорят, в роду у него были квакши и даже жабы. Но хоть и мерзавец, а помог нам.

- Нет, друг мой, - Шкрэк Шмак-Кин обреченно мотнул головой. – Это не ответ на загадку. Ведь брат его и та цапля погибли всего шесть дней назад, а Валеска придумала это страшное испытание дня на три раньше.

Они направились дальше, на развилке к Томным грязям и Ветреным камням свернули к лесу. Эта дорога была пустынна, только изредка встречались охотники или солдаты из восточного гарнизона. Потом впереди показалась кавалькада из десятка всадников на зеленых крашеных крысах. Первые несли герольды, другие, на миг останавливаясь, трубили в тяжелые разноцветные раковины.

- Чтоб я высох! Чтоб я высох на горячем песке, это баронесса Бергамота! Бергамота в этих местах! – Борбон заполз на камень и вытянулся, глядя вперед. – Бергамота! Моя Бергамота! – заорал он, едва процессия приблизилась.

- Бо! О, мой милый, любимый Бо! – ее радость, восторг в голосе был похож на рыдание.

Он прыгнул навстречу.

Крысак, оседланный баронессой, шарахнулся в сторону, а она сама упала прямо в объятия Борбона. Их языки сплелись в долгом поцелуе.

- О, Бо! Сладкий Бо! Как давно мы не виделись! Как давно! – она чуть отстранилась от него и, глядя пронзительно синими глазами, строго вопросила: - Почему ты не старался даже найти меня, гадкий лягуш?!

- Я?! Я хочу тебя! Здесь и скорее моя баронесса!

- Ах! Как это нескромно, любимый, - она прижалась в поцелуе к его огромным губам, потом вырвалась и бросилась к зарослям подорожника, уронив по пути вышитый пурпуром плащ.

Ямбульский нагнал ее прыжках в двадцати от дороги, сильно и бережно повалил на мох – прохладный мягкий, как сама любовь. Бергамота лежала на спине в зеленой блаженной тени лопуха, подставляя тело ласкам его языка. Нежное брюшко вздрагивало, едва он касался ее влажной щелки. Голова кружилась и воздух в груди казался порывистым ветром.

- Бо, не мучай меня так, - простонала баронесса, обняла его, привлекая теснее к себе.

Борбон снова набросился на нее, словно огромная хищная рыба. Скользко и сильно. Скользко и сильно. И… до боли сладко.

Два громких квака донеслись из-за придорожных зарослей.

- Во дает госпожа, - хмыкнул слуга, державший бегового крысака.

Шкрэк хотел сказать ему что-то, но тут траву раздвинуло тучное тело Ямбульского. Бергамота появилась следом, волоча по земле красный, отороченный змеиной кожей плащ. Она будто только теперь увидела Шмак-Кина и улыбалась приветливо, широко раскрыв синие глаза.

- Досточтимая, прекрасная Бергамота, помогите! – Шкрэк сжал ее тонкую лапку и упал на одно колено. – Помогите разгадать загадку. Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла. От чего?! От чего она могла умереть?

- Чахла, сохла… От любви, конечно, мой Шкрэк. Только от любви, - она поцеловала его в широкий лоб и повернулась к Борбону. – Ну а нам это не грозит, правда, дорогой?

- Я найду тебя в Мокро. Завтра же!

Они обнялись. Снова в последнем страстном поцелуе сплелись их языки. Оглядываясь, баронесса села на голубую крысу, и кавалькада двинулась по дороге к столице.

- Вот это лубоффь! – воскликнул Борбон, восторженно глядя ей вслед.

Солнце опустилось совсем низко, когда они добрались до ручья, текущего к Черепашьему озеру. Земля здесь была голой, лишь редкие травяные кочки ближе к воде, камни и сухие ветки. Прямо на тропе исполинским чудищем возвышалось почерневшее от огня мертвое дерево, в красных лучах заката так похожее на тревожный знак Квак-Мор. Толстые извилистые корни, торчавшие над проходом, представлялись сплетением змей или еще более страшных, невиданных тварей. Но здесь был единственный путь к хижине отшельника – слева поднималась твердь отвесной скалы, справа ступени непреодолимой глинистой возвышенности с желтым тростником наверху.

- Валеска, я люблю тебя, - будто молитву негромко произнес Шкрэк.

- Раньше здесь так не было. Ветер не шипел так в тростнике. Будто змеи. Много змей, - Борбон поднял палку с острым концом, сожалея, что не одел сегодня брони из костяных пластин и не взял тяжелый топор. – Я захаживал сюда с воинством герцога Бербажа года три назад, но такого здесь не было. – Что молчишь, мой друг? – он тоже остановился у преградившего им дорогу бревна, повернулся к Шкрэку и увидел, как в его глазах щучьей чешуей сверкнул страх.

- Великий змей! – Шкрэк выхватил меч и отскочил с тропы.

- Мутные воды Мор! – Ямбульский замер – прыжках в десяти – пятнадцати, свившись кольцами, лежал уж истинно гигантских размеров. Оранжевые пятна у его головы казались осколками солнца, обжигающего ужасом до самого сердца.

- Бо, уходи! Я задержу его! Давай, Бо! Давай! Прыгай к ручью! Ты не должен погибнуть из-за меня!

- Сам убирайся, Шкрэк, - Борбон медленно поднял палку. Хмельную истому мигом унесло, будто ветром легкий туман. Во рту стало сухо. – Я неуклюжий, слишком медленный, чтобы удирать, но в бою – знаешь, кое-чего стою!

Змей сполз с камня и двинулся на лягушей, устрашая их длинным раздвоенным языком. Его быстрое тело казалось черной неумолимой струей смерти. Когда между ними осталось меньше прыжка, Ямбульский рванулся, целясь острием палки в ядовито-желтый глаз. Но уж был быстрее – отпрянул и изогнулся пружиной. Шмак-Кин прыгнул выше, ударил дважды мечом, только кожа огромного гада оказалась слишком прочной.

- Кво! – вскричал Ямбульский, снова устремляясь вперед - змей бросился навстречу, широко открыв пасть, извернулся и схватил лягуша.

- Борбон! О, Борбон! – Шкрэк яростно колол, бил в черное, извивающееся струей тело. Хлесткий удар хвоста отбросил его к бревну, но он поднялся, мигом прыгнул назад, сжимая крепче рукоять меча. Змей бился в камнях, силясь проглотить тучную, непослушную тушку Ямбульского, шипя или уже хрипя от злости и удушья. Борбон же, наполовину проглоченный, не думал сдаваться – схватившись за длинный язык, упираясь ногами, он старательно затыкал горло гада задом, набрав при этом побольше воздуха и раздувшись до размеров самой безобразной жабы. Иногда сдуваясь с трубным звуком через задний проход, брызгал вонючими осадками Тявтянского. С третьей попытки Шкрэк все же оседлал ужа, крепко охватил ногами его туловище, и вонзил клинок чуть дальше оранжевых грозных пятен. Кровь брызнула, потекла, такая яркая на черной блестящей коже. Великий змей вздрогнул, дернулся слабо и затих.

- Бо, ты жив? - Шкрэк Шмак-Кин сполз наземь рядом с растекавшейся лужицей. – Бо! Ямбульский, в хвост твою морду!

- Друг мой, - нога, торчавшая из приоткрытой пасти, вытянулась, - ты бы помог мне, что ли.

Шкрэк вскочил, схватился за челюсть мертвого гада, и скоро оттуда выкатился Борбон, круглый, как пузырь, с выпученными безумными глазами.

- От этого Великого змея воняет хуже, чем от кучи жабьего дерьма! А, маркиз?

- Верно, - Ямбульский поморщился, прикрывая лапой ноздри. – Вонючий червяк! Сортир ползучий! Мы убили тебя!

- Великого змея великие лягуши!

- Гоп! – они одновременно шлепнули друг друга в животы.

- Ке-ке-ке! – уронив меч, Шмак-Кин согнулся от смеха. – Я вырву ему язык!

- А я отрежу хвост и сделаю шапочку!

- Я люблю тебя, Бо!

Солнце почти скрылось за горизонтом, когда они достигли жилища отшельника.

Старый Кваакум, опираясь на камышовую трость, с удивлением смотрел на странных гостей, появившихся вдруг под аркой из низко склонившихся лилий. Похоже, путники были дворянами из Мокро или южной Бреды, славной оружием и украшениями. У одного на шее был повязан змеиный язык, служивший, видимо, амулетом; голову другого, тучного и чуть неуклюжего, покрывала черная блестящая шапочка из кончика хвоста ужа. Это настораживало. Но более странным было другое… Как прошли они сюда, если единственный проход к его владениям охранял сам Великий змей? Охранял уже который год! И сюда никто не заглядывал со времен Черепашьей войны, да и он сам не имел возможности выбраться из этой глуши. Кто бы они ни были, на сердце старого Кваакума стало сладко, как случалось лишь в молодости весной – ведь это были настоящие лягуши, с которыми можно хотя бы поговорить, узнать, что творится за лесом и во всем королевстве.

- Достопочтенный Кваакум! – Борбон остановился у тростникового частокола и улыбнулся.

- А?

- Не узнаете? – он снял с головы ужиную шапочку и приветливо помахал ей.

- Маркиз? – отшельник протер глаза и утвердился: - Маркиз Ямбульский! –отбросив трость, он прыгнул и растянулся у ног гостя, как лепешка из тины.

- Ну, что вы, мудрейший Кваак, - наклонившись, Борбон протянул ему лапку, - Вставайте! К чему этот дворцовый этикет?! Между старыми друзьями-то?!

- Извиняюсь, маркиз, ножка подвернулась, - он встал, поддерживаемый Шмак-Кином. – Идемте, в дом мой идемте! Мой прекрасный камышовый дворец! Вяленые стрекозы и эль на спелой болотице…

Они пошли, подхватив Кваакума за подмышки. Когда Борбон заговорил о встрече с Великим змеем, у отшельника от возбуждения затряслись ослабшие колени и голова. Весть же о том, что змей убит славными лягушами в бою, убит и расчленен, будто дождевой червь, привела его в восторг – из глаз, скрытых мутной старческой пленкой, потекли слезы, и он воскликнул:

- О! Блаженные воды Кво! Я свободен! После стольких лет я свободен! Я схожу на то место, сложу вам памятный знак из самых тяжелых камней! Череп гада положу сверху, чтобы было видно всем!

Устроившись на циновке, они пили легкий, чуть пьянящий эль, ели стрекоз и присоленных комаров, срывая их с длинной вязанки на стене. Борбон рассказывал о жизни в Мокро и южных землях, вспоминал самые любопытные слухи, а когда стемнело и друзья вышли на берег озерка, чтобы полюбоваться восходом луны, Шмак-Кин решился задать мучивший его вопрос. Почувствовав себя нужным столь важным лягушам, Кваакум сразу преобразился, на уголках его сухоньких губ появилась улыбка, и глаза прояснились так, что в них можно было увидеть первые вечерние звезды.

- Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла, - повторил он, медленно приседая на камень. – А ведь умерла она не сразу…

Шкрэк замер, приоткрыв рот. Ямбульский будто не замечал комара, зудящего рядом.

- Чахла, потом сохла, потом, только потом сдохла… - Кваакум, прислонившись щекой к трости, некоторое время слушал тишину.

- Может, от любви, все ж? - осторожно спросил маркиз.

- Нет, это исключено. Смерть от любви обычно более скоротечна. И обратите внимание на последовательность слов, вернее, этих трех емких как мировой пруд понятий «чахла», «сохла», «сдохла»… - отшельник вздохнул, глядя в направлении самой яркой звезды. – Чахла – силы покидали ее, медленно, незаметно, но изо дня в день. Когда сил не осталось совсем, она начала сохнуть – капля за каплей терять драгоценную влагу, пока не наступила смерть.

- Может, ей нужно было водички попить? – снова предположил Борбон.

- Исходя из начальных условий – бессмысленно, - Кваакум стрельнул языком в подлетевшего комара и промазал. – Картина, в общем-то, ясна, - продолжил он. -Цапля умерла от старости, одиночества. Да! Однажды она прилетела на далекий, забытый всеми пруд, думая найти там покой, скрытую глубоко на дне мудрость. Днями, ночами она стояла по колени в воде, глядя на свое отражение и слушая шелест прибрежного тростника. Однако довольно скоро все это ей надоело, чаще вспоминалось родное болото и множество гнезд в зеленых камышах, но улететь назад она уже не могла – на горе, возвышавшейся над прудом, поселился орел, зорко следящий за ней большим блестящим глазом. Так и стояла она долгие годы. Горячее солнце до боли жгло ее тело, холодные дожди поливали ее; одинокая, всеми забытая, она стояла, глядя в воду и видя лишь себя одну. Она состарилась. Силы покидали ее, а вокруг не было ничего, кроме одиночества. Длинные, некогда сильные ноги уже не держали ее; как осеннюю листву ветер срывал с крыльев перья, и они плыли куда-то, светлые, легкие и пустые, как мечты. Скоро ее голое тело сморщилось, высохло совсем – она упала и сдохла.

- Неужели так?! – распахнув плащ, Шкрэк встал. – Значит, от старости?

- Хоть и вредная птица, а жалко, - расчувствовавшись, произнес Ямбульский.

Кваакум молча кивнул.

Они прибыли в Мокро к вечеру следующего дня. Отшельник сразу снял комнатку в шумной таверне на площади Трех Дорог Кво, а Шкрэк и Борбон, перекусив наспех в «Черепашьих яйцах», направились во дворец. Это было самое удобное время- Маргиквек, дотошно следивший за соблюдением списков приема, находился где-то в храме, ворота же и покои дворца охраняли гвардейцы герцога Бербажа – давнего приятеля Ямбульского, и они довольно скоро получили разрешение на аудиенцию.

Миновав ракушечную анфиладу, друзья прошли в сад, тянувшийся по берегу пруда до пирамиды Дождевого камня. Здесь было славно, как всегда – по краю аллей, посыпанных розовым песком, поднимались высокие свечи плауна, пчелы звенели над цветами, от брызг фонтанов воздух был прохладным и влажным.

Валеска ожидала их на скамье, покрытой мхом, в окружении белых кувшинок и множества слуг. Ее тонкое тело казалось священным пламенем Кво, рожденным вдруг в неге прохладных мхов, таким же зеленым, блестящим и ярким. Плечи принцессы покрывала накидка из легчайшей кроуэльской ткани, украшенная синими, как ее глаза, камнями.

Упав на колено, Шкрэк опустил голову, едва ли не коснувшись подбородком земли, и стоял так, пока она не заговорила сама.

- Отвечайте, Шмак-Кин. Что вы, будто коряга мертвая?

- Валеска… - он мельком взглянул на нее и повернулся к Борбону – тот закрыл одинглаз, улыбнулся.

- Валеска, я люблю вас…

- Да, виконт. Иначе бы вы не были здесь. Но этого мало. Вы поняли, наконец, от чего сдохла цапля?

-Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла… - он встал, приложив лапку ко лбу и стараясь точнее вспомнить слова старого отшельника. Голова кружилась, а где-то рядом то исчезала, то вспышкой безумного влекущего пламени Кво появлялась сама Валеска, - Сдохла не сразу… Она долго мучилась от одиночества. Страдала, чахла от любви… и умерла от старости.

- Виконт! Да вы шут просто! С мягким мозгом жабы! Ке-ке-ке! – с хохотом она откинулась на подушку и затрясла лапками. – Больная цапля была! Боль-на-я!

- Я так и знал! Сразу же так подумал! – вскричал Борбон.

- Но принцесса… - Шкрэк вытянулся, с отчаяньем глядя на нее, на хохочущую толпу.

Вдруг послышался свист, словно скользнуло быстрое крыло селезня. Следом –громкий шлепок, и все увидели огромную стрелу с птичьим пером на конце, вонзившуюся в берег пруда.

- Вот моя судьба! – принцесса вскочила, окинула друзей и слуг насмешливым взглядом и странной, птичьей походкой направилась к водной границе сада.

Свита ее, гвардейцы у беседки, высокородные гости – все стояли, не в силах сказать ни слова. Только Шкрэк Шмак-Кин бросился за ней длинными прыжками. Предчувствие чего-то ужасного, похожего гибель их славного лягушачьего пришло неожиданно, будто удар клюва в дрожащее сердце.

- Принцесса! Милая Валеска! Не ходите туда! – умолял он – был готов даже грубо схватить ее и бежать, бежать дальше в дикие пруды, темные забытые болота. Но тут же неведомая сила сошла, будто с неба гора, вдавила его в землю рядом с распроклятой стрелой, и он уже не мог видеть, как нечто встало тенью над их миром, подхватило Валеску и унесло куда-то навсегда.

Никто из лягушек уже не помнит той звонкой речи, на которой слагались легенды и песни о героях. От улиц Мокро, некогда прекрасного дворца остались лишь ракушки, песок да горки грязной глины…

Лягушки почти сразу разбежались из тех мест. Только толстяк Борбонпоселился в маленькой пещерке. Каждый день ходил в тот сад, зараставший все гуще осокой, дичавший вместе с племенем лягушей; приходил и подолгу стоял над могилкой несчастного друга.

Может быть, он ходит туда и по сей день.

Как Максим Петрович трахнул Петра Ильича

Как Максим Петрович трахнул Петра Ильича

- Максим Петрович! О, Максим Петрович! Нельзя же так! – она слабо пыталась освободиться из его объятий, став на четвереньки, спрятала лицо в подушку.

- М-маша! – глаза его светились от восторга, оглядывая полный нежно-розовый зад, едва прикрытый волной кружев.

- Маша! – повторил он и направил член таившимся в редкой поросли губам.

- О-о-о! Максим Петрович! Что же вы делаете! – Заколка упала на пол, тяжелые волосы разметались, закрывая ее большие удивленные глаза. – Максим… Петрович, скажите же, вы хоть любите меня?!

- Да! Да! Моя фея! Больше жизни!

- О, Максим Петрович!!! – целиком отдаваясь судьбе, Мария Ивановна привстала и сделала смелое движение ей навстречу.

Она даже не сразу услышала изумленный возглас мужа, застывшего у открытой двери.

Максим Петрович мигом вскочил и повернулся к Петру Ильичу, сжимая свое узловатое, багровое от жаркого труда орудие, дернул трижды рукой, и брызги густого семени оросили нежданно вошедшего.

- Пф-ф-ррр… - вырвалось из тайных глубин Марии Ивановны. Сама она отползла в самый угол кровати, прикрывая лицо занавеской.

- Да как вы смеете! – Петр Ильич брезгливо вытер лицо и поправил пенсне. – На мой новый костюм! Вы… вы… вы!.. – его челюсть дрожала, ум лихорадочно подыскивал верные слова.

- А вы здесь очень не вовремя-с, сударь! – Максим Петрович с достоинством застегнул последнюю пуговицу на ширинке. – Не вовремя-с!

- Петя! Петечка! Он набросился на меня! Варвар! Зверь истинный! – смяв занавеску Мария Ивановна забилась в слезах

- Да я вас! – Петр Ильич поднял трость и осторожно шагнул вперед.

- Вы меня-с?! – Максим Петрович расхохотался почти лошадиным смехом, быстро схватил со стола голубую китайскую вазу и опустил ее на голову Петра Ильича.

- Трах! – рассыпаясь черепками, звонко пропел сосуд.

- Адью! – гость поклонился Машеньке, потом ее мужу, присевшему на пол и, насвистывая модный полонез, зашагал к выходу.