Князь Инферно в Петергофе

Глава 1

Malik Gray

Князь Инферно в Петергофе

В преисподней существовало непреложное правило, выбитое черным базальтом прямо над вратами Седьмого круга: никогда не бери залог тем, что не сможешь унести в ладонях, и трижды подумай, прежде чем соглашаться на чужую амнистию.

Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно, верховный архивариус адского казначейства, владыка серных факторий и единственный демон, умудрившийся заложить трем разным архангелам одно и то же Чистилище, это правило знал наизусть. Что, впрочем, не спасло его от банальной подножки собственных кредиторов. Когда семеро лордов пламени явились требовать долги по векселям пятисотлетней давности, почва под ногами превратилась в воронку, разорвавшую привычный эфир на лоскуты.

Следующее ощущение оказалось настолько омерзительным, что Закария всерьез забеспокоился о собственном душевном равновесии.

В нос ударил густой, удушливый коктейль из лавандового спирта, застоявшейся мочи, дешевого нюхательного табака и влажной осенней плесени. Ни капли благородной серы, никакого сухого жара лавовых озер — только пронизывающая сырость, от которой немедленно заныла каждая косточка.

Хуже всего было то, что косточки действительно были. Хрупкие, тонкие, упакованные в нелепый мешок из бледной плоти, которая сейчас судорожно вздрагивала на жестком бархатном диване.

— Дышит еще, собачий сын, — раздался над ухом скрипучий бас, сочащийся неприкрытым раздражением. — А ведь доктор божился, что к утреннему колоколу господин Захар Натанович преставятся без лишнего шума. И что теперь с этой падалью прикажете делать, Платон Савельич? Родителю его светлости докладывать или еще капель капнуть?

Закария не стал спешить открывать глаза. Века судебных тяжб с бесами высшего ранга приучили его сначала оценивать баланс активов и пассивов, а уже потом демонстрировать зубы.

Итак, актив: сознание цело, память на месте, инфернальная хватка никуда не делась.

Пассив: сосуд представлял собой форменную насмешку над мирозданием. Мышцы атрофированы бесконечным сидением взаперти, легкие свистят от застарелого кашля, в животе плещется ядовитая дрянь с явственным привкусом белены и мышьяка, а магическое ядро — маленькое, тусклое зернышко в районе солнечного сплетения — забито шлаками так плотно, будто в него годами утрамбовывали сажу.

Память предыдущего владельца хлынула мутной, вязкой жижей.

Захар Натанович Ингрийский. Семнадцать лет от роду. Младший, абсолютно нелюбимый и глубоко презираемый сын князя Натана Всеволодовича Ингрийского, хозяина северных рудников и сенатора Российской Империи. Мальчишка родился слабым, магии рода не пробудил, позорил фамилию робким нравом, заикался при виде гвардейских офицеров и умудрился задолжать столичным ростовщикам баснословную сумму под обещание несуществующего наследства. Родня вздохнула с облегчением, сплавив убогого в пригородную усадьбу под присмотр управляющего, а управляющий, судя по всему, решил закрыть этот вопрос окончательно, подмешав в микстуру немного фамильной бережливости.

«Захар Натанович, значит…— мысленно усмехнулся бывший владыка Ди'Нерно, пробуя новое имя на вкус. —Звучит тяжеловесно, зато вполне респектабельно для долговой тюрьмы. Что ж, юноша, контракт закрыт по факту твоей кончины, но имущество переходит новому держателю контрольного пакета».

Закария шевельнул остатками инфернального пламени. Та крошечная искра первозданного огня, что зацепилась за его бессмертную душу при падении сквозь измерения, легко лизнула стенки желудка, выжигая растительный яд без остатка и превращая его в банальную серую золу. Дышать стало легче, а в онемевших пальцах закололо приятное тепло.

Второй голос — сухой, чиновничий, дребезжащий — отозвался с шелестом перебираемых бумаг:

— Капать ничего сверх меры не надобно, Ерофей. Излишнее усердие рождает подозрения в канцелярии уездного стряпчего. Ежели до полудня сам не затихнет, придушим подушкой да спишем на чахоточный припадок. Главное — вот эту бумагу подписать его рукой, пока пальцы не одеревенели. Князь ясно дал понять: долговые расписки должны исчезнуть вместе с недоумком, а доходные дома на Васильевском острове отходят старшему братцу, светлейшему княжичу Мстиславу.

Шуршание гербовой бумаги приблизилось к самому дивану. Кто-то ухватил Захара за безвольное запястье, пытаясь разжать скрюченные пальцы, чтобы всучить в них гусиное перо.

Закария медленно распахнул веки.

Над ним склонился плешивый субъект в поношенном вицмундире с полинялыми петлицами — очевидно, тот самый Платон Савельич, домашний крючкотвор и доверенное лицо княжеской экономии. Чуть поодаль, заложив мясистые руки за пояс засаленного сюртука, переминался с ноги на ногу дебелый слуга с перебитым носом и тупым взглядом прирожденного душегуба.

Взгляд инфернального князя, еще не привыкший к тусклому дневному свету, на мгновение блеснул багровым, нечеловеческим отблеском раскаленной меди.

Управляющий осекся на полуслове, судорожно дернув рукой, словно коснулся ледяной гадюки, но вырвать запястье не успел. Пальцы семнадцатилетнего недоумка, еще секунду назад казавшиеся мертвыми, сомкнулись на сухощавой кисти чиновника с силой гидравлического пресса. Раздался отчетливый, сухой хруст пястных костей.

— А-а-ай! — тонко взвизгнул Платон Савельич, оседая на колени перед диваном. — Ерофей, держи его! С ума спятил, щенок!

Здоровяк с перебитым носом шагнул вперед, вытягивая из-за пояса увесистый сапожный нож с широким лезвием, однако Закария даже не потрудился встать. Он лишь повернул голову, вглядываясь в широкую физиономию слуги, и задействовал простейшую технику эмоционального прессинга — ту самую, которой в преисподней усмиряли бунтующие легионы грешников.

Воздух в комнате мгновенно потяжелел, приобретая металлический привкус расплавленного свинца. Температура резко упала, оконные стекла покрылись тонкой коркой узорчатого инея, а тени по углам кабинета неестественно вытянулись, сплетаясь в очертания рогатых голов и когтистых лап.

Ерофей замер на полушаге. Колени мужика мелко задрожали, нож со стуком выпал на паркет, а по серому лицу градом покатился холодный пот. Слуга попытался вдохнуть, но горло сдавило невидимой удавкой первобытного ужаса. Перед ним больше не было сопливого барчука, которого можно безнаказанно толкать в спину в коридорах усадьбы; из темных провалов глазниц на него в упор смотрело нечто древнее, бесконечно голодное и привыкшее сдирать кожу с подобных глупцов ради развлечения после обеда.

— Ты уронил столовый прибор, любезный, — произнес Закария. Голос нового тела звучал хрипло и тихо, но в каждом слоге звенела такая холодная, бархатная снисходительность, от которой у управляющего перехватило дыхание. — Подними. И отойди к двери, если не хочешь выяснить, насколько быстро человеческие внутренности сворачиваются от соприкосновения с открытым пламенем.

Ерофей шумно всхлипнул, плюхнулся на четвереньки, торопливо подобрал оружие и попятился задом к выходу, неотрывно глядя в пол и бормоча несвязные молитвы святому Георгию и всем архангелам разом.

Закария наконец отпустил руку Платона Савельича. Чиновник прижал сломанные пальцы к груди, скуля и размазывая сопли по впалым щекам.

— Вы… вы не посмеете… — пролепетал стряпчий, стуча зубами. — Его светлость князь Натан… он вас в кандалы закует… на каторгу сошлет… в

Юноша неторопливо поднялся с дивана, расправил помятый шлафрок и подошел к круглому столику красного дерева. Там сиротливо лежала та самая бумага с гербовой печатью. Закария взял лист двумя пальцами, поднес к глазам и с профессиональным интересом инфернального оценщика пробежал по строчкам.

— Дарственная, — хмыкнул новоявленный княжич, покачав головой. — Безвозмездная уступка прав на доходные владения в пользу старшего брата взамен на покрытие неких мифических обязательств. Без указания процентной ставки, без обеспечения, даже без подписи нотариуса второй гильдии. Позорная стряпня, Платон Савельич. За такую юридическую безграмотность в приличных кругах отправляют вариться в кипящей сере на три сотни лет без права на апелляцию.

Он с легким щелчком пальцев поднес листок к лицу. Из кончика указательного пальца вырвался тонкий синий язычок пламени, мгновенно охвативший гербовую бумагу. Пепел ровным слоем осыпался прямо в хрустальную пепельницу.

Чиновник замер с открытым ртом. Магия огня. Чистая, контролируемая стихийная искра у бездарного недоноска, не сумевшего в шестнадцать лет сдать экзамен на самый захудалый чин в дворянском ведомстве.

— Как же вы все мелочны, создатели мои, — вздохнул Закария, сладко потягиваясь и слушая хруст собственных позвонков. Тело болело, но сила потихоньку возвращалась, распахивая забитые энергетические каналы. — Прийти убивать наследника древнего рода ради трех доходных домов и горсти медяков. Впрочем, это даже забавно. Всегда приятно начинать партию, когда фигуры противника уже расставлены самым идиотским образом.

Он повернулся к стоящему на коленях стряпчему и мягко, почти ласково улыбнулся:

— Встаньте, Савельич. Негоже доверенному лицу семьи пресмыкаться по коврам. У нас с вами впереди колоссальный объем работы. Нужно составить реестр долгов, пересмотреть условия содержания этого заведения и подготовить официальный визит к моему дражайшему батюшке. А пока… велите подать мне горячего кофе, крепкого жареного мяса и свежие газеты за последнюю неделю.

Управляющий, не веря собственным ушам, судорожно закивал, пятясь следом за слугой к выходу:

— С-сейчас… сию минуту, ваше сиятельство… Все исполним, благодетель…

— И еще одна деталь, — бросил им вслед княжич, подойдя к высокому зеркалу в золоченой раме и критически оглядывая бледного, вихрастого брюнета с аристократическим, хищным профилем и лихорадочно блестящими глазами. — Если в кофе окажется хоть крупица белены, я заставлю вас сожрать всю банку с этой дрянью прямо вместе со стеклом. Ступайте.

Дверь с грохотом захлопнулась, в коридоре послышался торопливый топот двух пар перепуганных ног.

Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно подмигнул своему отражению, нащупывая в глубине груди слабую, но упрямую пульсацию новорожденного инфернального источника.

— Ну что, Захар Натанович, — негромко пробормотал он, поправляя воротник. — Добро пожаловать в Российскую Империю.

Три дня ушли на то, чтобы превратить мешок с костями, некогда звавшийся княжичем Захаром, во что-то хотя бы отдаленно напоминающее дееспособное человеческое существо.

Человеческая биология вызывала у бывшего архивариуса Инферно брезгливое недоумение. Тело постоянно требовало топлива, выделяло отвратительные жидкости и норовило развалиться от малейшего сквозняка. Чтобы прочистить зашлакованные магические каналы, Закарии пришлось запереться в бане и устроить себе форменную инквизиторскую парную. Он разогрел каменку до малинового свечения, плеснул на булыжники настойку полыни со скипидаром и добрых два часа выжигал из легких чахоточную слизь, гоняя по венам крошечную крупицу адского пламени.

Слуга Ерофей, карауливший под дверью с шайкой ледяной воды, дрожал как осиновый лист. Из щелей предбанника валил густой пар с явственным запахом раскаленного чугуна и серного цвета, а изнутри доносилось не надсадное кряхтение умирающего, а мерное, раскатистое рычание на незнакомом гортанном наречии.

К вечеру третьего дня Захар вышел на крыльцо усадьбы совершенно другим человеком. Бледность никуда не делась, но теперь это была хищная, мраморная бледность породистого коршуна. Впалые щеки заострились, под кожей обозначились сухожилия, а во взгляде темных глаз застыла такая тяжелая, расчетливая стужа, что дворовые собаки при его приближении молча забивались под крыльцо.

— Платон, баланс, — бросил княжич, перешагивая порог кабинета.

Управляющий, ходивший с лубками на переломанных пальцах правой руки, вытянулся во фрунт возле конторки. За последние сорок восемь часов старый стряпчий уяснил простую истину: прежний мягкотелый недоумок действительно умер, а вместо него в господский сюртук вселился бес исключительной свирепости и пугающей деловой хватки.

— По текущим счетам, ваше сиятельство, положение плачевное, — пискнул Платон Савельич, подсовывая здоровой рукой амбарную книгу. — Содержание мызы за прошлый месяц не оплачено, мясник в долг больше не отпускает, а главное — векселя. Господин фон Штольц, содержатель ссудной кассы на Литейном, прислал уведомление. Срок платежа по вашей долговой расписке истекает завтра в полночь. Ежели сорок тысяч рублей ассигнациями не будут внесены, он грозится подать прошение в Дворянское депутатское собрание об описи имущества и лишении дворянского достоинства за мошенничество.

— Сорок тысяч? — Захар с усмешкой перелистнул страницу. Память прежнего мальчишки услужливо подкинула воспоминание: проиграл в карты заезжим гвардейцам, испугался отцовского гнева и побежал к ростовщику, подписав кабальный договор под восемьдесят процентов годовых. — Мелочный мерзавец этот твой фон Штольц. Настоящие ростовщики за такую сумму даже чернильницу не распечатывают. А в наличных у нас что?

— Сорок два рубля серебром и золотой империал в заначке у покойной экономки, — стряпчий втянул голову в плечи. — Больше ни копейки, клянусь образами!

— Значит, сорок три рубля стартового капитала, — подытожил Захар, захлопывая книгу с сухим щелчком. — Прекрасно. В бездне я начинал с одной обожженной черепицы и половины грешной души, а через сто лет держал треть медных копей второго круга. Ерофей!

Дверь приоткрылась, в щель протиснулась помятая физиономия кучера.

— Вели закладывать шарабан, — распорядился княжич, стягивая со спинки стула длинный темно-зеленый редингот прежнего хозяина. Одежда сидела мешковато, но после пары булавок и уверенного расправления плеч вид получился вполне сносный для столичного повесы, промотавшегося до нитки. — Поедем в город. Будем исправлять финансовую отчетность дома Ингрийских.

Санкт-Петербург встретил их липкой ноябрьской моросью, тусклым светом газовых рожков и грохотом копыт по мокрой торцевой мостовой.

Мир, в который угодил Закария, оказался причудливой смесью парового железа, бюрократического крючкотворства и грубой стихийной магии. На перекрестках дымили угольные самоходные омнибусы, разгоняя тяжелые повозки купцов, а на фасадах гранитных особняков мерцали защитные руны родовых чар. В воздухе отчетливо пахло гарью, дешевым углем и едва уловимым озоновым привкусом эфира — местной магии, которую имперские аристократы ценили превыше золота.

Экипаж остановился в темном переулке неподалеку от Сенной площади. Здесь, в подвале доходного дома с неприметной медной вывеской «Табачная торговля купца Козьмина», располагался один из самых злачных и в то же время закрытых игорных домов столицы. Место называлось «Зеленый попугай», и знали о нем только те, кому законная игра в дворянском собрании уже не щекотала нервы.

— Сиди

— Понял, ваше сиятельство, — хрипло отозвался детина, испуганно косясь на темный вход. — А ежели жандармы нагрянут?

— Жандармы берут взятки, а бесы забирают долги. Первых бояться нечего, вторых ты уже видел. Жди.

Внутри подвала царила душная, наэлектризованная атмосфера чужого азарта. Воздух можно было резать тесаком: смесь крепкого голландского табака, терпкого коньяка, женских духов и того самого едкого запаха человеческого пота, который выделяют люди, ставящие на кон последнее имение. Под низкими сводами из красного кирпича стояло с десяток ломберных столов, покрытых зеленым сукном. За ними сидели самые разные персонажи — от безусых корнетов с безумными глазами до седоусых статских советников и купчиков в шелковых поддевках.

Магической защиты от шулерства здесь почти не было, если не считать копеечного эфирного накопителя под потолком, настроенного на улавливание грубых кинетических чар. Никто не ждал, что сюда заявится стихийный мастер высшего круга.

Захар неспешно подошел к центральному столу, где шла игра в штосс — любимую забаву столичных самоубийц.

Банкометом выступал плотный господин с гладко зализанными височками и маслянистыми глазками, звавшийся в этих кругах Аркадием Петровичем. Руки господина порхали над колодой с точностью часового механизма. Каждую карту банкомет держал кончиками толстых, но удивительно гибких пальцев, искусно передергивая колоду так легко, что даже наметанный глаз полицейского надзирателя не уловил бы фальши.

Для смертных это было верхом ловкости. Для князя Инферно, игравшего на спор с верховными демонами на миллионы душ одновременно четырьмя колодами из человеческой кожи, подобная возня выглядела детской мазней в песочнице.

— Место найдется, господа? — негромко поинтересовался Захар, подходя ближе.

Игроки покосились на него. Корнет в расстегнутом мундире презрительно фыркнул, а вот банкомет мгновенно оценил и потертый бархатный воротник, и благородный разлет бровей, и лихорадочный блеск в глазах гостя. Идеальная жертва. Очередной разорившийся барчук, пришедший отыграть отцовские деревеньки.

— Для благородного дворянина всегда открыто, — ласково улыбнулся Аркадий Петрович, раскрывая новую колоду веером. — Позвольте узнать ваше имя, сударь?

— Захар, — коротко отозвался княжич, небрежно бросив на зеленое сукно свой единственный золотой империал и несколько серебряных монет. — Давайте без длинных предисловий. Играем втемную. Куш налево, карта направо.

— Как будет угодно вашей милости, — глаза банкомета алчно блеснули.

Первые три раздачи Захар безбожно проиграл. Он нарочито неумело морщился, заламывал руки и нервно стучал перстнем по столешнице, оставив на столе почти все серебро. Соседи потеряли к нему интерес, списав в разряд пустого места.

Аркадий Петрович окончательно расслабился. Пальцы банкомета работали на автомате, готовя классический «залом» — колода была подрезана так, чтобы нужная карта легла в банк, оставив понтера с носом на крупной ставке.

И вот тут Закария включился по-настоящему.

Никакой грубой магии, способной всколыхнуть защитный амулет на потолке. Лишь тончайший микроконтроль тепла. Из кончиков пальцев Захара, лежавших на краю стола, полились почти неощутимые тепловые волны. Под их воздействием типографская краска на рубашках карт слегка нагревалась. Разные красители поглощали температуру по-разному: красная киноварь червей оставалась прохладной, а вот сажа на пиках и трефах нагревалась за доли секунды.

Для Захара вся колода в руках шулера внезапно стала абсолютно прозрачной. Он читал карты насквозь по тепловому следу, словно открытую гроссбух-книгу.

— Ставлю последний империал, — хрипло произнес княжич, кладя золотой на семерку пик. — И требую повысить лимит стола.

— Помилуйте, сударь, — снисходительно усмехнулся банкомет. — Чтобы повысить лимит, нужно иметь чем ответить. Один империал — это пятнадцать рублей.

— Если я выиграю три раза подряд ва-банк, вы примете мое слово дворянина под обеспечение мызы в Ингрии? — Захар склонил голову набок, и в его зрачках на мгновение вспыхнул опасный, хищный огонек. — Или господин банкомет боится рискнуть против сопливого юнца?

За столом послышались смешки. Корнет хохотнул в усы, а сидевший рядом купец крякнул:

— Давай, Аркашка, уважь барчука! Чего тебе стоит?

— Извольте, — процедил Аркадий Петрович, внутренне потирая руки. Заломить колоду на пиковую масть для него было делом одной секунды.

Карты легли на сукно. Семерка легла направо, прямо под ставку Захара.

— Выигрыш понтера, — сквозь зубы бросил раздатчик, отсчитывая монеты.

— Ва-банк, — спокойно сказал Захар, не притрагиваясь к выигрышу. — На даму треф.

— Ваша милость горячится…

— Мечите, любезный. Не задерживайте публику.

Шулер едва заметно дернул мизинцем, пытаясь сдвинуть нижнюю карту колоды, но в этот момент тончайший воздушный вихрь, рожденный щелчком пальцев Закарии, сбил выверенное движение банкомета. Рука Аркадия Петровича дрогнула, пальцы соскользнули, и на сукно с тихим шелестом шлепнулась именно дама треф. Опять в пользу игрока.

Кучка золота на стороне княжича выросла в геометрической прогрессии. Вокруг стола начала собираться толпа. Игроки от других столов побросали свои кости и карты, почуяв редкое зрелище: публичную разделку обнаглевшего банкомета.

— Ва-банк, — в третий раз повторил Захар тем же невозмутимым, скучающим тоном. — Туз червей.

Лоб Аркадия Петровича покрылся крупными каплями пота. Он понял, что попал. Этот сопляк напротив него не просто угадывал — он каким-то дьявольским образом ломал механику раздачи. Шулер попытался скинуть колоду на колени, изобразив неловкость, но рука словно одеревенела: суставы свело мгновенным параличом от незаметного инфернального укола воли.

Пальцы банкомета сами собой раскрылись, сбрасывая верхнюю карту.

Червонный туз лег ровно перед Захаром.

— Кажется, мы говорили об обеспечении поместьем, — мягко произнес княжич, сгребая в кучу ворох золотых монет и хрустящих сторублевых ассигнаций. — Теперь, любезный друг, мой банк составляет около двух тысяч рублей. Продолжим? Или вы предпочитаете сразу позвать хозяина этого заведения, чтобы не тратить мое драгоценное время на эти грошовые бирюльки?

Из темного угла зала, тяжело ступая скрипучими сапогами, уже двигался широкоплечий субъект в дорогом суконном сюртуке. Его лицо украшал глубокий сабельный шрам от виска до подбородка, а из-под манжет виднелись тяжелые перстни из холодного железа — знаки отставного армейского мага-силовика.

— Что за шум, а драки нет? — низким рокочущим голосом поинтересовался шрамированный, уперев пудовые кулаки в край стола. — Молодой человек, вы, никак, правила приличия забыли? В «Зеленом попугае» так резво не выигрывают даже тайные советники.

— А я не советник, дражайший, — Захар неторопливо поднялся со стула, застегивая редингот одной рукой, пока вторая небрежно утрамбовывала пачки денег в глубокие внутренние карманы. — Я Захар Натанович Ингрийский. И если в вашем клоповнике не умеют достойно проигрывать, я могу пригласить сюда роту лейб-гвардии Преображенского полка. Уверяю вас, мой батюшка, сенатор, будет крайне заинтересован узнать, где именно его сыну пытаются отказать в законном выигрыше.

Имя подействовало как ушат ледяной воды. Шрамированный замер, сузив глаза. Князья

Захар сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к вышибале. Тот был на голову выше и втрое шире в плечах, но когда княжич поднял глаза, бывший армейский чародей ощутил, как волоски на его затылке встают дыбом.

Из глубины темных зрачков юноши пахнуло таким ледяным, запредельным бешенством древней сущности, перед которой вся земная табель о рангах была не более чем прахом под копытами, что силовик невольно отступил на полшага назад, освобождая проход.

— Прекрасный вечер, господа, — вежливо наклонил голову Захар, поправляя перчатку. — Аркадий Петрович, сдачу оставьте себе на мазь для суставов. Она вам скоро понадобится, если не перестанете так топорно передергивать колоду со дна.

Под мертвую тишину зала новоявленный повелитель Инферно неспешно двинулся к выходу, взвешивая в кармане приятную тяжесть добычи.

Две с половиной тысячи рублей чистой прибыли за сорок минут работы. До завтрашней выплаты сорока тысяч этого, конечно, не хватит, но теперь у него были средства на приличного портного, аренду хорошего выезда и подкуп нужных канцеляристов.

А что касалось господина фон Штольца и его векселей… Захар вышел на мокрую мостовую, вдохнул стылый невский воздух и широко, хищно осклабился.

Завтра старый немецкий паук узнает, что бывает, когда пытаешься содрать проценты с того, кто сам веками составлял контракты для владык тьмы.

Золото имеет удивительное свойство расправлять осанку быстрее любых корсетов, а уж когда к хрустящим пачкам казначейских билетов прилагается пятисотлетний опыт искушения праведников, столица распахивает объятия без малейшего сопротивления.

Первым делом Захар сменил обшивку. Французский портной на Большой Морской, поначалу скрививший тонкие губы при виде помятого визитера, преобразился ровно через секунду после того, как на полированный прилавок легла тяжелая стопка сотенных бумажек. К вечеру следующего дня юноша обзавелся гардеробом, достойным первого денди империи: приталенные темно-синие сюртуки тончайшего сукна с серебряным кантом, белоснежные батистовые сорочки с высокими воротничками, подчеркивавшими хищный разлет челюсти, и шелковые шейные платки, повязанные с той легкой, небрежной щеголеватостью, которой нельзя научиться по модным парижским гравюрам.

Парикмахер на Невском проспекте лишил его взлохмаченных кудрей недоумка, придав черной смоляной шевелюре четкую, дерзкую форму. Из зеркала теперь смотрел не жалкий чахоточный замухрышка, а опасный, породистый хищник с глазами цвета старого коньяка и улыбкой, обещающей либо невероятное наслаждение, либо разорение до последней нитки.

Впрочем, сам бывший архивариус преисподней прекрасно понимал: внешность — лишь наживка. Главным блюдом оставалась энергия.

Человеческие души вырабатывали колоссальное количество чистейшего эмоционального эфира, но смертные растрачивали его попусту на ругань с извозчиками да сплетни за чаем. Закария же знал истинную цену женскому восторгу, обиде, сладкому трепету и внезапному разочарованию. Адское пламя внутри требовало дров, и лучшим топливом для него служили именно эмоциональные качели — вечная игра на струнах чужого самолюбия.

Начал он с кондитерской «Вольф и Беранже», куда к полудню стекался весь цвет скучающей петербургской знати.

За круглым мраморным столиком у окна сидела юная княжна Лидия Вяземская — признанная столичная недотрога, отвергшая за сезон добрый десяток гвардейских поручиков. Лидия лениво ковыряла ложечкой земляничное парфе, когда рядом раздался мягкий, низкий голос, от которого по ее спине почему-то побежали мурашки:

— Сударыня, ваша ложка держится за десерт с таким отчаянием, будто опасается, что вы потребуете от нее стихов.

Лидия вскинула точеный подбородок, готовая испепелить наглеца ледяным аристократическим взором, но наткнулась на насмешливый, абсолютно бездонный взгляд незнакомца. Захар стоял рядом, слегка склонив голову, и в его позе не было ни капли той угодливой робости, к которой привыкли салонные львицы.

— Вы чересчур дерзки, сударь, — надменно процедила барышня, хотя румянец уже предательски тронул ее бледные щеки. — Мы не представлены.

— Какое счастье, — невозмутимо парировал княжич, присаживаясь напротив без малейшего приглашения. — Церемониальные знакомства на балах смертельно скучны, княжна. На них люди врут о родословных и приданом, а я предпочитаю смотреть, как вздрагивают ресницы, когда вам говорят правду.

Следующие двадцать минут превратились для Лидии в сущую пытку сладким ядом. Захар то осыпал ее тонкими, изысканными комплиментами, обнажая саму суть ее скрытых желаний, то вдруг становился холоден, рассеянно разглядывая улицу за стеклом и отпуская колкие замечания о банальности ее любимых французских романов. Девушка металась между вспышками горделивой ярости и паническим желанием вернуть его безраздельное внимание.

Каждый раз, когда ее сердечко сбивалось с ритма от смеси восторга и уязвленного самолюбия, Захар жадно втягивал ноздрями невидимые эманации тонкой маны. В его груди слабо заворочался дремлющий уголек, с удовольствием пожирая девичий трепет.

— Вы невыносимы! — наконец выдохнула княжна, прижимая кружевной платок к губам и глядя на него расширенными, горящими глазами. — Кто вы такой?

— Завтра в ложе Мариинского театра, третье отделение, — прошептал он ей на самое ухо, наклонившись так близко, что его горячее дыхание обожгло нежную мочку. — Если наберетесь храбрости, Лидия.

И он исчез, оставив на скатерти одну свежую белую розу и растерянную красавицу, которая теперь не сможет спать всю ночь, перебирая в памяти каждую его интонацию.

К вечеру аппетиты Закарии возросли. Невинные девицы давали тонкий, кружевной эфир, но для настоящего прорыва требовалось нечто покрепче. За этим он отправился в салон мадам Лаваль, где собирались сливки столичной богемы и скучающие вдовы с тугими кошельками.

Его главной целью стала Софья Карловна фон Берг — тридцатилетняя вдова генерала свиты, унаследовавшая медные заводы на Урале и славу женщины с железным сердцем. Софья Карловна держала мужчин на коротком поводке, меняя воздыхателей каждые пару месяцев и не позволяя никому подобраться ближе положенного этикетом расстояния.

Захар подошел к ней во время карточной партии в вист. Он не стал рассыпаться в дежурных любезностях, как кружившие вокруг адъютанты. Вместо этого он молча перехватил ее руку с веером, заглянул прямо в зрачки и с ленивой усмешкой произнес:

— Ваши глаза кричат о скуке громче, чем оркестр играет мазурку, Софья. Зачем тратить жизнь на этих мальчиков в золоченых эполетах, если ни один из них не способен даже разжечь огонь в камине без лакея?

Вдова вспыхнула, оскорбленная такой фамильярностью, но стоило пальцам Захара скользнуть по ее обнаженному запястью, посылая едва заметный микроскопический импульс жара по нервным окончаниям, как вся ее надменность рассыпалась прахом.

Они провели вместе полночи, переезжая из одного ночного ресторана на островах в другой. Захар виртуозно крутил генеральшей, словно цыган

Софья сходила с ума. Ее бросало то в жар, то в холод; она плакала от ревности, когда он невзначай улыбался хорошенькой цыганке из хора, и готова была упасть к его ногам, когда он снова прижимал ее к себе в полумраке закрытой кареты.

Каждая капля этой бури — страсть, ревность, уязвленная гордость, бешеное телесное вожделение — втягивалась в грудь Захара плотным, бурлящим потоком.

К четырем часам утра энергетическое ядро в груди княжича гудело, как раскаленный паровой котел на броненосце. Магические каналы, долгие годы остававшиеся узкими и забитыми грязью, трещали под напором чудовищного давления. Сила не просто копилась — она кипела, плавя саму физическую оболочку и требуя выхода.

Высадив рыдающую от переизбытка чувств и обещаний вдову у ее особняка на Мойке, Захар приказал кучеру гнать на стрелку Васильевского острова.

— Ваше сиятельство, метель поднимается, замерзнете! — крикнул с козел испуганный Ерофей.

— Пошел вон, — коротко бросил княжич, спрыгивая на гранитные плиты набережной.

Ночной Петербург тонул в ледяном сумраке. Черная, скованная первыми льдинами Нева тяжело ворочалась в гранитном русле. Захар стоял на самом краю парапета, распахнув полы редингота навстречу колючему балтийскому ветру.

Внутри него разверзся ад.

Магическое зерно, раскочегаренное до предела десятками чужих страстей и подпитанное древней памятью владыки Ди'Нерно, внезапно лопнуло, словно стеклянная колба под паровым прессом. Жгучая волна боли прошила тело от макушки до пяток. Кости обожгло нестерпимым жаром, кровь в жилах закипела, а глаза Захара вспыхнули чистым, ослепительным пламенем цвета полуденного солнца.

Он запрокинул голову и глухо, гортанно зарычал, выпуская накопившуюся бурю на волю.

Удар.

Беззвучная, но колоссальная по мощи эфирная волна сорвалась с его пальцев и сферой покатилась по спящей столице.

На верхушках Ростральных колонн самопроизвольно взметнулись снопы синего огня. По всему руслу Невы ледяной припай треснул с оглушительным пушечным грохотом. Волна маны накрыла Дворцовую набережную, ударила в стены Зимнего дворца, заставив взвыть охранные колокола Тайной канцелярии, прокатилась по казармам гвардейских полков, сбивая с толку боевые амулеты офицеров, и эхом унеслась в сторону Ладоги.

Все магические датчики в радиусе пятидесяти верст синхронно зашкалили, заливая лаборатории Департамента магии тревожным багровым светом.

А на стрелке острова, прямо в эпицентре этого катаклизма, Захар тяжело опустился на одно колено, глядя на свои ладони.

Оболочка смертного мальчишки треснула, выпуская на свободу истинное наследие. Память крови дома Ингрийских, спавшая семь поколений и считавшаяся утерянной навсегда, под напором инфернальной силы пробудилась с чудовищной яростью, сплетаясь с демонической сутью Закарии в единый, неразрывный узел.

Захар медленно поднял правую руку. Мысль шевельнулась в сознании — четкая, объемная, осязаемая.

Воздух перед ним сгустился, задрожал, преломляя свет газовых фонарей, и прямо из ночной пустоты соткался массивный дубовый стол, покрытый тяжелой бархатной скатертью. Княжич протянул руку и с силой ударил кулаком по столешнице. Глухой, отчетливый звук дерева отозвался в тишине набережной. Пальцы ощутили шероховатость волокон, холод лака, вес и плотность настоящего, материального предмета.

Это была не просто зрительная иллюзия, которой баловались ярмарочные фокусники. Это было истинное иллюзорное созидание — способность силой чистой воображаемой мысли творить плотную материю, неотличимую от реальности, пока маг удерживает ее в сознании. Величайший дар древних князей Ингрии, некогда ставивший на колени целые армии.

А затем Захар усмехнулся и поднял левую руку.

Из-под ногтей вырвалось иное пламя. Не золотистый огонь имперских боевых чародеев, а смоляной, густой, багрово-черный огонь бездны. Он не грел морозный воздух вокруг, но гранитная плита под ногами княжича с шипением начала плавиться, превращаясь в стекловидную черную жижу. Демоническое адское пламя Инферно признало своего хозяина в новом обличье.

Стол, сотворенный иллюзией, мгновенно вспыхнул черным огнем и сгорел за долю секунды, не оставив после себя даже горстки серого пепла — первозданный огонь сожрал саму ткань созданной материи.

Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Тело больше не казалось чужим или слабым. Мышцы налились упругой силой, дыхание стало глубоким и ровным, а в глазах застыла абсолютная уверенность существа, вернувшего себе законные клыки.

— Ну вот теперь можно и делами заняться, — негромко проговорил он, смахивая с рукава невидимую пылинку. — Платон наверняка уже поседел от страха, а господин фон Штольц, небось, пересчитывает проценты по моим векселям. Пора нанести визит вежливости нашему немецкому другу.

Он повернулся и легкой, пружинистой походкой направился к ожидавшему в переулке экипажу, за спиной которого медленно остывал оплавленный невский гранит.

Контора господина фон Штольца на Литейном проспекте выглядела именно так, как и положено выглядеть паучьему гнезду средней руки: дубовые панели цвета залежалого табака, массивный несгораемый шкаф берлинской работы и густой, кислый запах чернил, дешевого сургуча и человеческого отчаяния.

Сам Генрих Адамович, человечек с круглым масляным брюшком и поросячьими глазками за золотым пенсне, пребывал в благодушнейшем расположении духа. На полированном столе перед ним сиротливо белел вексель на сорок тысяч рублей с корявой подписью Захара Ингрийского, а рядом лежал заранее заготовленный проект мирового соглашения. По этому документу княжич, не имеющий ни гроша за душой, безропотно уступал права на доходные участки близ Охты и старинную лесную дачу — втрое дороже самого долга, зато без скандала и долговой ямы. Старший брат должника, светлейший княжич Мстислав, уже пообещал ростовщику щедрые отступные за правильное оформление бумаг.

Когда резная дверь распахнулась без стука и предупреждения, ростовщик даже не поднял головы, процедив сквозь зубы:

— Любезный, я же велел Клейсту никого не пускать без доклада. Если это опять присяжный поверенный от купца первой гильдии, передай, что отсрочки не будет.

— Проветривать надо чаще, Генрих Адамович, — раздался от порога мягкий, насмешливый голос, заставивший занавески на окнах едва заметно колыхнуться. — В комнате стоит такой дух, будто здесь неделю варили клей из старых полковых сапог.

Фон Штольц вскинул голову и выронил гусиное перо прямо на гербовую бумагу.

Вместо ожидаемого замухрышки с дрожащими губами и мокрыми от слез ресницами перед конторкой стоял безупречно одетый молодой дворянин. Темно-синий суртук сидел на Захаре как влитой, в складках шелкового шейного платка тускло поблескивала жемчужная булавка, а в руке покачивалась изящная трость черного дерева с серебряным набалдашником. Следом за княжичем в кабинет протиснулся бледный как полотно Платон Савельич, судорожно прижимавший к груди пузатый сафьяновый портфель.

— Княжич? — ростовщик поправил пенсне, лихорадочно пытаясь сопоставить образ столичного франта

Захар небрежно отстранил тростью стул с потертой бархатной обивкой, уселся напротив хозяина кабинета и закинул ногу на ногу.

— Вы поразительно предсказуемы, Штольц. Ни полета фантазии, ни элементарного уважения к драматургии момента. Сразу козыри на стол, сразу угрозы казенным домом. А ведь я пришел предложить вам сделку, от которой у любого приличного финансиста волосы встали бы дыбом от предвкушения прибыли.

Немец скривил губы в снисходительной, брезгливой усмешке.

— Сказки оставьте институткам, ваше сиятельство. Я считаю только звонкую монету и государственные билеты. Денег у вас нет, батюшка от вас отказался, а старший брат весьма прозрачно намекнул на бесперспективность вашего дальнейшего существования в Санкт-Петербурге. Подписывайте уступку, Захар Натанович. Сохраните дворянское достоинство и пару сотен рублей на дорогу до родового поместья в глуши.

— Денег нет? — княжич тихо, бархатно рассмеялся, и в этом звуке прорезалось нечто такое, от чего у ростовщика по спине пробежал неприятный холодок. — Платон, открой портфель.

Управляющий на негнущихся ногах подошел к столу и с глухим стуком вывалил на зеленое сукно четыре пухлые пачки казначейских билетов высшего достоинства, перевязанные шелковыми лентами с сургучными печатями Императорского банка. Сверху легли три тяжелых бруска червонного золота с четкими клеймами Санкт-Петербургского монетного двора.

Глаза ростовщика округлились до размера чайных блюдец. Пальцы немца сами собой потянулись к металлу. Он схватил верхний слиток, торопливо взвесил на ладони, чиркнул пробирным камнем, лежавшим под рукой, и капнул кислотой. Золото отозвалось густым, неподдельным маслянистым блеском наивысшей пробы.

Штольц не мог знать, что еще сорок минут назад эти бруски и хрустящие государственные облигации были обычной пустотой каретного салона. Истинное иллюзорное созидание дома Ингрийских не просто морочило зрение — оно лепило плотность, вес, химическую структуру и атомную решетку предмета с безукоризненной точностью, пока создатель удерживал мысленный контур.

— Откуда… — пробормотал ростовщик, судорожно сглатывая слюну. — Неужто его светлость Натан Всеволодович смилостивился?

— Мой дражайший родитель до сих пор пребывает в блаженном неведении, — небрежно бросил Захар, разглядывая собственные ногти. — А это, Генрих, скромная доля от синдиката по переуступке военных поставок для Балтийского флота. Слышали про броненосные фрегаты адмирала Попова? Так вот, уголь и заклепки для них пойдут через мои руки. Я мог бы швырнуть эти жалкие сорок тысяч вам в физиономию, забрать вексель и выставить вас на посмешище перед всем Литейным. Но зачем разбрасываться оборотным капиталом, когда можно заработать втрое больше?

Ростовщик медленно опустил слиток на стол. Профессиональный инстинкт стяжателя вступил в яростную схватку с осторожностью старого сутяжника. Запах больших, шальных государственных денег пьянил сильнее винных паров.

— Что вы предлагаете? — хрипло спросил Штольц, подаваясь вперед.

— Ваша ссудная касса — убогая дыра, Генрих, — Захар наклонился к нему через стол, и его глаза вспыхнули насмешливым, гипнотическим блеском. — Но у вас есть то, что мне нужно прямо сейчас: реестр долгов столичного офицерства и чиновников министерства финансов. Мне нужны их расписки для голосования в департаменте путей сообщения. Я предлагаю вам войти в дело. Мы не гасим мой долг. Мы оформляем его как ваш взнос в совместное товарищество на вере. Под обеспечение этих золотых слитков и ценных бумаг вы выдаете мне генеральный индоссамент на весь ваш долговой портфель, а взамен получаете двадцать процентов от флотского подряда.

— Весь портфель? — немец побледнел. — Помилуйте, там расписок на двести пятьдесят тысяч! Это все мои активы за пятнадцать лет беспорочной службы!

— Либо двести пятьдесят тысяч чужих просроченных долгов, половину из которых вам никогда не вернут, либо гарантированная треть от казенного заказа на миллион рублей серебром, — вкрадчиво зашептал гость, и каждое его слово ввинчивалось в сознание ростовщика подобно раскаленному штопору. — Неужели вы собираетесь всю жизнь перебирать медные пятаки и выбивать гроши из промотавшихся поручиков? Где ваш размах, Штольц? Где ваша хваленая немецкая хватка?

Захар щелкнул пальцами. Воздух вокруг ростовщика внезапно стал горячим, сухим, пропитанным тончайшим ароматом ладана и корицы — классический морок искушения, притупляющий рациональный страх и раздувающий жадность до масштабов лесного пожара.

Перед мысленным взором ростовщика закружились особняки на Каменном острове, собственный выезд цугом, чин действительного статского советника и раболепные поклоны вчерашних аристократов, вынужденных целовать ему ручки ради продления кредитов.

— Но… гарантии… — забормотал ростовщик, чувствуя, как воля тает под этим тяжелым, нечеловеческим взглядом. — Нужен нотариальный акт… обеспечение…

— Разумеется, — княжич достал из кармана лист гербовой бумаги, испещренный аккуратными строчками сложнейших юридических формулировок. — Все уже составлено лучшими поверенными столицы. Читайте сами: в случае срыва поставок все золото и бумаги переходят в вашу единоличную собственность без права судебного обжалования. Вы ничем не рискуете, Генрих Адамович. Вы просто ставите подпись под передачей права требования по старым долгам и получаете билет в высшую лигу империи.

Штольц дрожащими руками нацепил пенсне и пробежал глазами текст. Формулировки были выстроены столь виртуозно, что казались безупречными. Однако бывший верховный архивариус Инферно знал толк в канцелярских капканах.

В пункте седьмом, написанном мельчайшим убористым шрифтом, между придаточными предложениями о форс-мажорных обстоятельствах и флотской приемке, пряталась крошечная оговорка: ростовщик брал на себя личную солидарную ответственность по всем обязательствам дома Ингрийских, возникшим до момента подписания, признавая себя младшим компаньоном с правом субсидиарного покрытия любых недостач из собственных средств.

Пока немец читал, Захар слегка шевельнул пальцем под столом. Тончайшая тепловая волна нагрела нижний край бумаги, заставив выцвести предупреждающую фразу о залоге недвижимости, сделав текст абсолютно гладким и юридически смертоносным для подписанта.

— А старый вексель на сорок тысяч? — ростовщик поднял воспаленные глаза.

— Погашен в счет вашего первого паевого взноса, — Захар небрежно пододвинул к себе старую расписку, коснулся ее кончиком перчатки, и бумага с тихим хрустом обратилась в горстку серого пепла. — Вот так. Концы в воду. Теперь мы партнеры, Генрих. Или вы струсили?

Жадность, подогретая тонким ментальным внушением и жаром инфернальной магии, одержала сокрушительную победу над остатками немецкого благоразумия.

— Где расписаться? — сдавленно пискнул Штольц.

— Вот здесь, любезный друг. И здесь. И печать ссудной кассы, будьте так добры.

Скрип пера по бумаге прозвучал в тишине кабинета как щелчок взводимого курка. Когда последняя сургучная лепешка с гербом конторы застыла на договоре, Захар медленно поднялся с кресла, аккуратно свернул документ и спрятал его во внутренний карман

Атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. Наваждение рассеялось, удушливый жар исчез, оставив после себя ледяной, промозглый сквозняк.

Штольц моргнул, словно очнувшись от тяжелого дурмана, и посмотрел на стол. Золотые слитки и пачки казначейских билетов все еще лежали на сукне, но когда ростовщик снова коснулся металла, пальцы обожгло могильным холодом. Контуры слитков слегка дрогнули, теряя четкость, и немец с ужасом осознал, что держит в руках не чистое золото, а искусно уплотненный сгусток чужой магической воли, который растает без следа ровно через три дня, оставив лишь пыль.

— Вы… что вы наделали? — прошептал Штольц, хватаясь за сердце.

Захар подошел к выходу, обернулся и одарил новоиспеченного компаньона улыбкой такой ледяной и безжалостной свирепости, что у ростовщика отнялись ноги.

— Я сделал вас моим должником, Генрих Адамович. По этому договору вы теперь должны мне триста тысяч за срыв сроков передачи кредитного реестра, а через час мой поверенный опечатает вашу ссудную кассу за незаконные валютные операции и сокрытие доходов. К вечеру книги долгов должны лежать у меня на мызе. Если хоть одна страница пропадет — Тайная канцелярия узнает, у кого именно вы скупали краденые векселя гвардейского корпуса.

— Вы чудовище… — прохрипел побелевший ростовщик, сползая по спинке кресла.

— Хуже, мой дорогой, — весело подмигнул Захар, поправляя перчатку. — Я законный наследник княжеского рода, вспомнивший правила хорошего тона. Платон, пошли. У нас еще встреча с портным, а этот господин пусть пока осваивает искусство безукоризненного послушания.

Дверь кабинета с сухим щелчком захлопнулась, оставив сломленного ростовщика наедине с тающими на глазах иллюзорными миллионами и железным ошейником вечной долговой кабалы.

Особняк графа Воронцова на Английской набережной гудел, точно встревоженный пчелиный улей, залитый янтарем и золотом. Три сотни свечей в хрустальных люстрах отражались в натертом до зеркального блеска наборном паркете, военный оркестр гремел вальсом с хоров, а в воздухе стояло то особое марево из дорогой французской пудры, крепких духов, сигарного дыма и приглушенной вежливой ненависти, без которой не обходится ни одно приличное столичное сборище.

Появление младшего отпрыска дома Ингрийских вызвало в зале эффект упавшей в шампанское жабы.

Светское общество Санкт-Петербурга уже неделю смаковало слухи о том, что бесполезный княжич окончательно загнулся в своей пригородной мызе от чахотки и карточных долгов. Но когда лакей у двустворчатых белых дверей зычно, на весь зал провозгласил: «Княжич Захар Натанович Ингрийский!», разговоры у мраморных колонн оборвались сами собой.

В зал вошел щеголь. Никаких следов смертельной бледности или заикающейся робости: темный бархатный фрак сидел на княжиче так безупречно, будто его кроили лучшие закройщики Парижа прямо по живому телу, белоснежный платок стягивал воротник с небрежной дерзостью, а в петлице лениво покачивалась живая алая камелия.

Но главное крылось во взгляде. Захар окинул разряженную толпу с таким нескрываемым, ленивым аппетитом, словно явился на роскошный банкет, где каждое блюдо имело титул, колье и открытые плечи.

— Господи помилуй, да он же краше покойника в гробу выглядит, — шепнула толстая генеральша своей товарке, торопливо прикрываясь веером из страусовых перьев. — А говорили, едва дышит…

Захар услышал шепот через половину зала, улыбнулся одними уголками губ и, ловко перехватив у проходившего мимо официанта бокал ледяного шампанского, направился прямиком в эпицентр светского цветника.

Первой его целью стала графиня Аглая Трубецкая — признанная звезда нынешнего сезона. Девица обладала осиной талией, холодным фарфоровым личиком и статусом официальной невесты поручика кавалергардов барона фон дер Палена. Поручик стоял тут же: двухметровый белобрысый верзила в сверкающей кирасе, надутый от собственной важности, как индюк перед Рождеством.

Захар подошел сбоку, совершенно игнорируя грозную фигуру жениха, и без малейшей тени смущения заглянул графине прямо в декольте, после чего перевел взгляд на ее огромные серые глаза.

— Графиня, вы совершаете тягчайшее государственное преступление, — негромко произнес он. Голос звучал низко, с легкой бархатной хрипотцой, заставлявшей струны в груди юной красавицы натянуться до предела.

Аглая моргнула, прижимая к груди веер:

— Сударь? Мы разве знакомы? И в чем же моя вина?

— Вы крадете кислород у половины присутствующих кавалеров, — княжич чуть наклонился к ней, и его дыхание коснулось ее обнаженного плеча, вызвав табун горячих мурашек. — А главное, носите этот изумительный изумрудный атлас с таким видом, будто мечтаете оказаться в монастыре. Скажите честно, милое создание, вам действительно хочется до конца жизни слушать полковые анекдоты про овес и шагистику, или вы просто еще не встречали мужчину, способного показать вам, как горит настоящее пламя?

Щеки девушки мгновенно залила густая, пунцовая краска. Она возмущенно ахнула, но взгляд от его насмешливых темных глаз отвести не смогла — внутри нее сладко и тревожно екнуло.

— Милостивый государь! — взревел кавалергард Пален, чье лицо приобрело оттенок вареной свеклы. Рука гиганта легла на эфес палаша. — Вы пьяны или просто забыли, с кем разговариваете? Я требую объяснений сию же минуту!

Захар медленно повернул голову, окинул поручика снисходительным взглядом оценщика, прикидывающего стоимость туши на бойне, и отпил шампанского:

— Барон, не гремите железом в приличном доме, вы пугаете дам. К тому же, если бы я хотел поговорить с вашей кирасой, я бы постучал по ней кочергой. Отойдите, вы заслоняете мне свет и порттите графине цвет лица своей кислой миной.

В кругу шептавшихся дворян повисла мертвая тишина. Оскорбление было нанесено с такой филигранной наглостью, что поручик на секунду даже онемел, судорожно хватая ртом воздух.

— Вы… вы подлец, Ингрийский! — наконец выдохнул Пален, срывая с руки тяжелую белую перчатку и швыряя ее под ноги княжичу. — Завтра на рассвете, на Черной речке!

— Зачем откладывать столь невинное развлечение на сырое утро? — легко отмахнулся Захар, даже не посмотрев на упавшую перчатку. — Парковый дворик за оранжереей графа Воронцова прекрасно освещен фонарями, а снег там достаточно мягок, чтобы ваша голова не слишком пострадала при падении. Через двадцать минут, барон. Только дайте мне допить вино.

Не успел побагровевший кавалергард развернуться на каблуках, как демон уже скользнул взглядом дальше.

У буфета с устрицами стояла мадам Жюли Репнина — молодая, невероятно пышная и аппетитная вдовушка, похоронившая престарелого сенатора полгода назад и теперь откровенно скучавшая в своем полутрауре. Рядом с ней вился штабс-капитан лейб-гренадеров князь Долгорукий, известный в столице бретер и завзятый дуэлянт, считавший вдову своей законной добычей.

Захар подошел к столику с грацией сытого барса, подхватил со льда свежую устрицу и, ловко сбрызнув ее лимонным соком, протянул раковину прямо к алым губам женщины:

— Скучаете, Жюли? Траур вам, безусловно, к лицу, но этот шелк так безнадежно скрывает то, чем стоило бы хвастаться перед всем миром.

Вдовушка кокетливо приоткрыла рот, приняла

— Ах, Захар Натанович, а вы, я погляжу, времени даром не теряли в деревне! С каких это пор робкие мальчики говорят со взрослыми женщинами с такой… непозволительной откровенностью?

— С тех самых пор, дорогая, как мальчики научились отличать настоящее вино от скисшего уксуса, — ответил княжич, нагло накрывая ее пухлую, унизанную кольцами ладонь своей рукой и слегка поглаживая нежную кожу запястья. От этого прикосновения Жюли томно прикрыла веки, шумно выдохнув через ноздри.

Штабс-капитан Долгорукий, стоявший с другой стороны, побелел от ярости. У него на глазах сопливый мальчишка уводил добычу, на которую офицер потратил два месяца осады и три корзины орхидей.

— Ингрийский, вы переходите все границы, — процедил гренадер, делая шаг вперед и нависая над Захаром. — Отойдите от госпожи Репниной, пока я не спустил вас с этой мраморной лестницы собственными руками.

— Еще один претендент на свежий воздух, — сокрушенно вздохнул Захар, поворачиваясь к бретеру с притворной печалью во взгляде. — Господа, вы что, сговорились? У вас здесь общество благородных дворян или клуб обиженных женихов? Если вы так жаждете внимания, князь, вставайте в очередь за кавалергардом Паленом. Тот хотя бы кирасу начистил ради такого случая, а от вас разит дешевой мадерой.

— К барьеру! — взвизгнул Долгорукий, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Шпаги! Сейчас же, во дворе! Я лично выпущу из вас эту дурную кровь!

— Договорились, — весело осклабился княжич. — Только поторопитесь, господа, на улице мороз, а остывшее жаркое подавать не принято.

Задний двор воронцовской усадьбы встретил дуэлянтов глухой ночной тишиной, колючим морозцем и ровным светом четырех масляных фонарей, развешанных по чугунной ограде. Снег здесь был нетронутым и пушистым, но толпа любопытных офицеров и молодых франтов, высыпавших вслед за скандалистами через стеклянные двери оранжереи, быстро утоптала приличную площадку.

Дамы прильнули к панорамным окнам зимнего сада, дрожа от восторга и страха. Графиня Аглая кусала кружевной платочек, а вдовушка Репнина жадно прижимала ладони к пышной груди, наблюдая, как двое лучших рубак гвардии готовятся наказать наглого юнца.

Секунданты суетились, распечатывая ящики с дуэльными клинками.

— Первый я, — прорычал барон Пален, срывая с себя парадный мундир и оставаясь в одной тонкой шелковой рубахе. Его широченные плечи бугрились мышцами, а тяжелый эспадрон в правой руке рассекал морозный воздух с гулким, зловещим свистом. Кавалергард слыл признанным мастером рубящего удара и в прошлом году разрубил плечо польскому мятежнику прямо сквозь шинель.

Захар неспешно стянул темно-синий фрак, аккуратно повесил его на ветку заснеженного клена и закатал рукава сорочки. Оружие он выбрал самое легкое — узкую дуэльную шпагу с граненой чашкой гарды.

— Правила прежние? — скучающим тоном уточнил княжич, крутя клинок двумя пальцами, словно дирижерскую палочку. — До первой крови или пока кто-то не осознает всю глубину своей глупости?

— До смерти, щенок! — рявкнул барон и без команды, нарушая все благородные паузы, ринулся вперед.

Тяжелое лезвие эспадрона с воем обрушилось сверху вниз, целясь раскроить Захару череп вместе с ключицей. Офицеры в толпе охнули, дамы у окон взвизгнули.

Но княжич даже не сдвинулся с места.

В глазах демона мир замедлился до смешного. Движения кавалергарда казались ему ползком сонной черепахи. За долю секунды до удара Захар слегка шевельнул кистью. Тончайший морок — мгновенная оптическая иллюзия — сместил силуэт княжича на пол-аршина вправо.

Пален с диким ревом врубил клинок в пустоту, расплескав сугроб. Потеряв равновесие от чудовищной инерции собственного замаха, верзила повалился вперед.

Захар плавно ушел с линии атаки, крутанулся на каблуке и со всего размаха огрел барона плоской стороной шпаги пониже спины. Звонкий, смачный шлепок эхом прокатился по заснеженному двору.

— Стойка никуда не годится, Пален! — весело прокомментировал княжич, уворачиваясь от неуклюжего ответного взмаха. — Жопу выпячиваете, баланс теряете, дышите как загнанная кобыла!

Кавалергард взвыл от неслыханного позора, развернулся и попытался нанести колющий выпад в грудь.

Захар даже не стал фехтовать. Из кончика его шпаги сорвалась крошечная, невидимая глазу искра первозданного адского пламени. Металл вражеского клинка в точке соприкосновения мгновенно раскалился добела, потерял упругость и превратился в мягкую патоку. Сталь согнулась под прямым углом, словно оловянная ложка, а рукоять обожгла ладонь барона адским жаром.

Пален с воплем выронил испорченное оружие, схватившись за обожженные пальцы.

— Урок окончен, тяжелая кавалерия свободна, — усмехнулся Захар и коротким, точным тычком эфеса в челюсть отправил двухметрового детину отдыхать в самый глубокий сугроб у забора. Верзила глухо хрюкнул и затих, задрав сапоги к звездному небу.

Толпа зрителей замерла в шоке. Секунданты застыли с открытыми ртами.

— Следующий! — бодро гаркнул княжич, стряхивая невидимую снежинку с рукава. — Князь Долгорукий, кажется, ваша очередь выпускать из меня дурную кровь? Прошу к столу, пока не остыло!

Штабс-капитан Долгорукий, в отличие от простоватого барона, дураком не был. Он видел, что произошло со сталью противника, и мгновенно понял: мальчишка использует магию. Но отступать перед всем высшим светом значило подписать себе смертный приговор как офицеру.

— Ах ты тварь бесовская… — прошипел гренадер, выхватывая длинную пехотную шпагу.

Вокруг его лезвия закружился синеватый вихрь — родовая магия дома Долгоруких, воздушные серпы, способные резать каменную кладку. Офицер был опытным боевым магом и шутить не собирался. Он сделал выпад с пяти шагов, выпуская вперед три полупрозрачных лезвия сжатого воздуха, нацеленных прямо в горло Захара.

Это было подло, вне рамок дуэльного кодекса, но вполне смертельно.

Однако бывший владыка Ди'Нерно лишь оскалился в хищной ухмылке.

Воздух перед ним дрогнул. Дар иллюзорного созидания дома Ингрийских материализовал прямо из морозной пустоты массивный щит из плотнейшего черного льда. Воздушные серпы гренадера с сухим треском врезались в ледяную преграду, разлетевшись на миллионы безвредных искр.

Не давая офицеру опомниться, Захар шагнул сквозь тающий щит. Его шпага описала в воздухе стремительную дугу. Кончик клинка с ювелирной точностью срезал пуговицы на мундире штабс-капитана — сверху донизу, одну за другой, с пулеметной скоростью: чик-чик-чик-чик!

Ткань распахнулась. Последним движением Захар поддел кончиком стали подтяжки Долгорукого и перерезал их одним легким щелчком.

Штаны штабс-капитана, лишенные поддержки, с шелестом опали прямо на заснеженные ботфорты, обнажив полосатые панталоны и худые волосатые колени прославленного столичного бретера.

Повисла секундная тишина, которую взорвал дикий, гомерический хохот зрителей. Хохотали офицеры, зажимали рты лакеи, а в окнах оранжереи мадам Репнина буквально покатывалась со смеху, тыча в неудачливого дуэлянта пальчиком.

Долгорукий, покраснев до корней волос, попытался подтянуть штаны левой рукой, одновременно тыча шпагой вперед, но Захар просто наступил сапогом на сползшую штанину. Офицер дернулся, потерял равновесие и с комичным всплеском плюхнулся на четвереньки

— Какая неловкость, князь, — Захар склонил шпагу, отвесив безукоризненный поклон в сторону заснеженной задницы дуэлянта. — Кажется, ваша боевая готовность дала течь в самом уязвимом месте. Рекомендую сменить портного.

Он небрежно отбросил клинок секунданту, подхватил с ветки свой темно-синий фрак и легко набросил его на плечи.

Магическое ядро в груди сыто и жадно урчало, впитывая волны бешеного восторга, женского трепета, всеобщего изумления и жгучего стыда поверженных соперников. Энергия переливалась через край, заставляя кровь бурлить горячим, молодым задором.

Захар поправил шейный платок, оправил манжеты и под аплодисменты ошарашенной публики зашагал обратно к теплым дверям оранжереи, где его уже ждали две пары сияющих женских глаз и целое море недопитого шампанского.

Вечер, определенно, только начинался.

Глава 2

Зимняя дача мадам Жюли Репниной на Каменном острове создавалась ровно для тех увеселений, о которых в великосветских гостиных принято молчать, стыдливо опуская ресницы, но о которых каждый второй столичный щеголь грезит с первого дня выхода в свет.

Высокий деревянный особняк в стиле неоклассицизма утопал в сугробах вековых лип, отрезанный от остального мира кованой решеткой и глухим парком. Внутри же царило лето, щедро оплаченное доходами с уральских приисков покойного сенатора: изразцовые печи гудели на полную мощь, мраморные камины в залах пожирали березовые поленья десятками саженей, а по широким коврам бродил тяжелый, пьянящий дух цветущих померанцев из пристроенной стеклянной галереи.

Лакеев выставили вон еще до того, как с гостей успели слететь первые собольи шубки.

Хозяйка дома, разгоряченная скандалом на балу и видом проткнутых штанов своего незадачливого воздыхателя Долгорукого, лично повернула медный ключ в тяжелой дубовой двери людской прихожей, отрезая челядь от господских забав. В компании, выгрузившейся из двух закрытых экипажей у крыльца, чинных дворян не осталось вовсе. Была сама Жюли — с лихорадочно горящими глазами и расшнурованным воротом платья, была графиня Аглая Трубецкая, сбежавшая прямо из-под носа жениха-кавалергарда ради запретного вкуса настоящей опасности, и две их близкие подруги, баронесса Катерина Врангель с золовкой, молодые дамы из тех, что замужем откровенно тосковали, а на свободе теряли всякие берега.

В центре всей этой цветущей вакханалии возлежал виновник переполоха.

Захар расположился на широкой оттоманке, заваленной собольими шкурами и парчовыми подушками, прямо напротив пылающего камина. Его темно-синий фрак давно валялся в углу вместе с шейным платком и сапогами из тонкой кожи; тонкая батистовая сорочка с распахнутым воротом обнажала ключицы, по которым плясали рыжие отблески пламени.

В правой руке княжича покачивался массивный кубок богемского хрусталя, наполненный густым, темным венгерским токаем столетней выдержки. На низком инкрустированном столике рядом громоздились пустые бутылки из-под вдовы Клико, надкусанные ананасы, битый лед и золоченые тарелки с остатками черной икры.

— Захар, вы форменное чудовище! — грудным, вибрирующим смехом заливалась Жюли, забравшись с ногами на край кушетки и бесстыдно подобрав шелковые юбки выше колен. Ее круглые, мраморно-белые плечи лоснились от жара комнатного воздуха, а темные локоны растрепались по спине дикой, соблазнительной гривой. — Бедный Пален теперь месяц не покажется в полку, а князь Долгорукий, клянусь образами, подаст в отставку и уедет в кавказские крепости от стыда! Как вы вообще посмели проделать такое с гвардейскими офицерами?

— Смелость — понятие для лакеев, дорогая моя, — лениво отозвался княжич, пригубив сладкое вино и ощущая, как горячая волна крепости прокатывается по горлу. — Я лишь оказал нашему доблестному воинству неоценимую услугу: избавил их от лишних иллюзий относительно собственной неотразимости. К тому же, разве штаны князя не заслуживали отдельной овации? Таких выразительных полос я не встречал со времен реформы арестантского ведомства.

Женщины прыснули в кулачки, заглушая звуки механического органчика, наигрывавшего в углу какую-то срамную французскую кадриль.

Аглая Трубецкая, еще полчаса назад испуганно кутавшаяся в горностаевую пелерину, теперь сидела на пушистом ковре прямо у ног Захара, доверчиво положив фарфоровый подбородок на его колено. Глаза девушки блестели совершенно шальным, пьяным восторгом, а приличия строгого девичьего пансиона испарились без следа под действием третьей флейты ледяного шампанского.

— Вы колдун, Захар Натанович, — прошептала графиня, протягивая тонкие пальчики к его руке и медленно проводя ногтями по смуглой коже предплечья. — Настоящий чернокнижник. Мой батюшка рассказывал, что древние князья Ингрии знались с нечистой силой, но я никогда не верила сказкам. А сейчас смотрю на вас… и мне кажется, что ежели вы прикажете мне шагнуть прямо в этот камин, я пойду и даже не спрошу зачем.

— Зачем же в огонь, прелесть моя? — усмехнулся бывший владыка бездны, свободной рукой легко запуская пальцы в ее шелковистые светлые кудри и заставляя запрокинуть голову назад. — Огонь капризен, он оставляет уродливые рубцы, а ваша кожа создана исключительно для того, чтобы сводить с ума скульпторов и разорять поэтов.

Баронесса Катерина, сидевшая на ковре рядом с золовкой и уже расстегнувшая тугой корсет, явив миру волнующие округлости кружевного белья, звонко щелкнула хрустальным бокалом о графин:

— Полно пустых речей, господа грешники! Мы здесь собрались не для того, чтобы слушать светские комплименты. Играем в фанты по правилам версальского двора! Кто отказывается пить штрафной кубок — расстается с очередной деталью туалета. И упаси вас небо вздумать жеманиться!

Вечер стремительно покатился по наклонной плоскости безудержного, дикого разгула.

Одежда слетала с благородных тел с пугающей легкостью. То, что начиналось как невинная шалость избалованных аристократок, под воздействием винных паров и незримого демонического внушения переросло в подлинную вакханалию чувств. Корсеты, нижние юбки, тончайшие чулки с шелковыми подвязками и бриллиантовые заколки летели на паркет, перемешиваясь с раздавленным виноградом и пролитым вином.

Женщины кружились в неистовом, босоногом танце прямо на столах, осыпая друг друга лепестками сорванных в оранжерее роз, падали в объятия княжича, споря за право прижаться к его губам, и с восторженным визгом отбивались от его наглых, собственнических ласк, чтобы через секунду вновь требовать продолжения.

Сам Захар пил страшно, в масштабах, способных свалить взвод гренадеров вместе с полковым священником.

Коньяк сорокалетней выдержки сменялся крымской мадерой, тяжелое венгерское перемешивалось с пенистым шампанским, но человеческое тело, укрепленное древней адской мощью, держало удар безукоризненно. В глубине желудка княжича без устали гудело крошечное инфернальное горнило: едва алкогольные яды пытались замутить рассудок или парализовать движения, синее пламя мгновенно перерабатывало сивушные масла в чистую кинетическую энергию.

Он был пьян, пьян вдрызг по меркам смертных — в крови плескался чистый огонь, в висках звенели колокола, а взор затягивало медовой, тягучей поволокой сладострастия, — но сознание Закарии ибн Омара оставалось кристально чистым, подобно лезвию дамасской сабли.

Оно работало на двух уровнях одновременно.

Внутренне же князь Инферно упивался пиршеством совсем иного порядка.

Каждая вспышка женского стыда, сгоравшего в пожаре похоти, каждый всхлип растаявшей гордости, волны ревности, когда его пальцы ласкали чужое бедро, и дикий, первобытный экстаз абсолютного освобождения от светских оков — все это текло в его ауру густым, концентрированным нектаром. Магическое ядро расправлялось, жадно поглощая эманации чистой человеческой страсти, и гудело на пределе емкости.

Чтобы подогреть градус безумия, Захар лениво пустил в ход пробужденный дар созидания.

Воздух в гостиной дрогнул, наполняясь густым ароматом ночного жасмина и пряной ванили, которых не могло быть в заснеженном Петербурге. Под потолком сами собой вспыхнули сотни крошечных золотистых огоньков, плавно кружившихся в такт музыке, а морозные узоры на панорамных окнах внезапно ожили, распустившись иллюзорными тропическими лианами с диковинными цветами, ронявшими светящуюся росу прямо на подоконники.

Дамы стонали от мистического восторга, теряя последние остатки рассудка. Для них эта ночь превратилась в древний языческий шабаш, где повелитель тьмы снизошел до их бренных тел, даруя наслаждение, о котором не смели шептаться даже самые развратные романы маркиза де Сада.

— Ты дьявол, Захарушка… истинный бес… — шептала Жюли, обессиленно повиснув на его плече, влажная от пота, вина и безумных ласк, глядя на него затуманенным взглядом сытой пантеры. — Разоришь нас всех… погубишь…

— Разорение неизбежно, Жюли, — рассмеялся княжич, небрежно проводя ладонью по ее обнаженному бедру и заставляя вдову вновь сладко выгнуться навстречу его руке. — Вопрос лишь в том, по какому курсу вы готовы продать свою добродетель. Пока что ваша капитуляция кажется мне весьма выгодной сделкой для обеих сторон.

Ближе к пяти часам утра угар страстей начал стихать, сменяясь сладкой, истомной дремотой пресыщения.

Аглая спала прямо у камина, свернувшись калачиком на медвежьей шкуре и прижимая к груди пустую хрустальную туфельку; баронесса с золовкой разметались на дальнем диване в причудливом переплетении обнаженных ног и разорванных шелков, тихо и мерно посапывая. В доме стояла глубокая, бархатная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей да мерным дыханием утомленных женщин.

Захар поднялся с оттоманки, легко, без малейших признаков похмельной тяжести или мышечной слабости.

Подойдя к высокому зеркалу в тяжелой бронзовой раме, он плеснул себе в ладонь немного ледяной воды из серебряного кувшина и провел по лицу. Кожа мгновенно отозвалась свежестью, хмель в голове окончательно превратился в ровный, сытый гул накопившейся силы.

Из глубины зеркального стекла на него смотрел мужчина с темными, невероятно ясными глазами, в зрачках которого лениво кружились крошечные медные спирали инфернального огня. Никаких следов усталости — напротив, аура вокруг его плеч переливалась плотным, тяжелым маревом восстановленной мощи. Родовая магия иллюзий и адское пламя бездны сплелись в единое целое, закрепившись в обновленной смертной оболочке навсегда.

Захар накинул на плечи шелковый халат покойного генерала, расшитый золотыми драконами, зажег тонкую пахитоску от искры с собственного ногтя и подошел к окну.

За стеклом занимался бледный, морозный петербургский рассвет. Снег на Каменном острове искрился под первыми лучами холодного солнца, а вдали, за ледяными просторами Малой Невки, просыпалась великая империя — мир чиновников, гвардейских полков, родовых интриг и золотых слитков.

Княжич выпустил в стекло аккуратное колечко сизого дыма и усмехнулся одними уголками губ:

— Ну что, господа аристократы. Женщин ваших я попробовал, вино ваше оценил. Теперь посмотрим, насколько крепко вы держитесь за свои министерские кресла и родовые миллионы. Разминка окончена.

Морозное ноябрьское утро заглядывало в высокие стрельчатые окна усадебного кабинета сквозь замысловатые ледяные папоротники, однако внутри помещения было жарко, как в кузнечном цеху.

В камине гудел сухой березовый жар, а на круглом столе карельской березы дымился начищенный до ослепительного блеска тульский самовар о тридцати медалях, сердито сопевший медным носиком в потолок.

Захар сидел в глубоком вольтеровском кресле, облаченный в просторный бархатный шлафрок вишневого цвета с золотыми кистями на поясе. Перед ним веером были разложены свежие выпуски «Санкт-Петербургских ведомостей», финансовые листки Биржевого комитета, распухшие таможенные ведомости по Кронштадтскому порту и дюжина пухлых амбарных книг, вытребованных из конторы сломленного ростовщика Штольца.

Напротив, на самом краешке венского стула, бочком примостился Платон Савельич. Старый стряпчий бережно баюкал на коленях перебинтованную десницу, свободной левой рукой то и дело промокая лысину клетчатым платком. За последние сутки управляющий окончательно утвердился во мнении, что прежнего барчука впору было отпевать, а нынешний хозяин имел за душой такое количество чертовщины, что даже святая вода в графине возле его локтя подозрительно пузырилась и пахла растопленным сахаром.

— Чай остывает, Платон, — не отрывая взгляда от биржевых котировок, негромко произнес княжич. — Наливай себе чашку, садись плотнее и выбрось из головы мысли о побеге в Тверскую губернию к троюродной тетке. Перехватят на первой же почтовой станции, а я не люблю, когда мои доверенные лица тратят казенные прогоны на бесцельные вояжи.

Стряпчий мелко вздрогнул, выронил платок, судорожно подобрал его с ковра и забормотал, поминутно крестясь здоровой рукой на пустой угол:

— Помилуйте, батюшка, Захар Натанович! Да разве ж я смею? Я всей душой за дом Ингрийских радею, денно и нощно Господа молю об здравии вашей светлости! Только ведь страшно, грех попутал… Вчерась на балу такое сотворили, весь Невский гудит! Говорят, кавалергарду Палену шпагу узлом завязали, а князю Долгорукому… стыдно молвить, господи прости, исподнее при всем честном народе распустили! Теперь же вся гвардия на дыбы встанет!

— Гвардия встанет ровно на ту высоту, которую я оплачу звонкой монетой, — отмахнулся Захар, перелистывая хрустящую газетную полосу. — Офицерская честь в этой благословенной империи обходится на удивление дешево: три ящика мадеры в полковое собрание, пара извинительных записок через секундантов и вексель на покрытие карточного проигрыша. Меня сейчас занимает материя куда более возвышенная, Савельич. Деньги. Настоящие, тяжелые имперские миллионы.

Княжич откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по полированному дереву.

Предыдущие сутки в компании столичных прелестниц дали прекрасный урожай чистой маны, но плотские утехи были лишь разовой подпиткой. Настоящая власть в мире смертных строилась не на вздохах сентиментальных вдовушек, а на бумагах с гербовыми орлами. Однако сама идея горбатиться ради капитала, лично надзирая за заводскими трубами или считая пуды смоленской ржи на баржах, вызывала у бывшего архивариуса преисподней брезгливую зевоту.

В бездне князья тьмы никогда не таскали серные глыбы на собственном

— Докладывай, Платон, как в этой стране делаются истинно великие состояния? — Захар прищурился, глядя на стряпчего сквозь пар самовара. — Только без бабьих сказок про купеческую честность и праведный пот. Выкладывай анатомию грабежа.

Платон Савельич шмыгнул носом, поняв, что экзекуции не предвидится, и профессиональное нутро старого канцелярского волка взяло верх над страхом.

— Дык известно как, ваше сиятельство, — вполголоса начал стряпчий, придвигаясь ближе. — Ежели по-божески, трудами праведными, так это купчишки третьей гильдии в лавках с утра до ночи сидят, медяками гремят да на пуд муки полфунта мела подмешивают. С этого только геморрой наживешь да домик в Коломне о трех окнах. А большие капиталы, государственные… тут две дорожки протоптаны. Перво-наперво — винные откупа да казенные подряды. Интендантство, поставка сухарей в армию, сапог с картонной подметкой для флота. На бумаге сукно английское, а в полк привозят дерюгу рязанскую. Разницу — пополам с генералом из казенной палаты.

— Банальное воровство из корыта, — скривился княжич. — Грязно, шумно, требует постоянных поклонов столоначальникам и чревато ревизией сосланными сенаторами, ежели ветер при дворе переменится. Дальше.

— Вторая дорожка нынче самая модная-с, — оживился стряпчий, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Чугунка! Железные дороги и акционерные общества. Сейчас весь Петербург с ума спятил по этим паровым машинам. Господа концессионеры берут у государя концессию на прокладку рельсов от Москвы до Нижнего али до южных портов. Казна гарантирует пять процентов чистого дохода на вложенный рубль, будь дорога хоть трижды пустой! Под это дело учреждается акционерное товарищество, акции на Бирже раздувают вдесятеро, дворяне закладывают деревни, купцы тащат сундуки с золотом, лишь бы урвать пай. А пока насыпь версту насыплют — правление уже дивиденды себе выписало, особняки на Дворцовой набережной отгрохало, да и концы в воду!

Захар медленно улыбнулся. Улыбка вышла столь хищной и понимающей, что стряпчий невольно подобрал под стул ноги в войлочных туфлях.

— Вот это уже пахнет приличной финансовой топологией, — протянул княжич. — Продавать людям не сам товар, а надежду на будущую прибыль от товара, которого еще не существует в природе. Превосходно. А что с магической частью? Неужто имперские чародеи сидят сложа руки, пока купцы делят железнодорожные пироги?

— Помилуйте, как можно-с! — всплеснул рукой Платон. — Магический департамент держит монополию на эфирные кристаллы. Без них ни один завод не запустишь, ни один самоходный паровик на рельсы не поставишь. Камни везут с уральских разломов, но беда в том, что природные друзы нестабильны. Ежели кристалл треснет под паровым котлом — ползавода на воздух взлетает вместе с инженерами. Потому страховые общества дерут с фабрикантов три шкуры за страхование магических рисков. Страховой полис «Северного Феникса» стоит дороже, чем само оборудование!

Захар поднял правую ладонь.

Воздух над столешницей сгустился, задрожал плотной сизой дымкой, и прямо на глазах онемевшего стряпчего на скатерть мягко опустился граненый октаэдр размером с кулак. Кристалл переливался глубоким, густым сапфировым светом, внутри него лениво пульсировали крошечные серебристые молнии, а от полированных граней повеяло чистейшей, концентрированной маной такой плотности, что волоски на затылке Платона Савельича встали дыбом.

— Господи Исусе… — прошептал стряпчий, сползая со стула на колени. — Первосортный уральский сапфирит… Чистейшая вода, без единой трещинки! Да за такой штучный образец на Бирже горнозаводчики Демидовы душу заложат! Тысяч пятьдесят серебром, не меньше!

— Он пролежит ровно сорок восемь часов, — спокойно произнес Захар, наблюдая за игрой света на гранях сотворенного камня. — Затем структура потеряет стабильность и рассыплется тончайшей стеклянной пылью, не оставив даже следа эфирного фона.

Стряпчий замер с открытым ртом, боясь дотронуться до сокровища:

— Фальшивка?.. Морок?

— Обижаешь, Савельич. Это не дешевый ярмарочный обман зрения. До истечения срока этот камень тверже алмаза, проводит магический ток лучше серебра и выдержит давление в двести атмосфер. Любая лаборатория Департамента магии выдаст на него сертификат наивысшей пробы с двадцатью гербовыми печатями. Но торговать фальшивыми камнями — удел рыночных жуликов. Едва кристалл истает, поднимется визг, нагрянет жандармерия, начнется следствие. Это суетно и недостойно благородного князя Инферно.

Захар щелкнул пальцами, и сапфирит растаял в воздухе, словно кусок сахара в кипятке, оставив лишь легкий озоновый холодок.

— Запомни, Платон, золотое правило настоящей коммерции: дураки производят вещи, умные люди торгуют вещами, а гении продают право владеть обещанием этих вещей. Зачем мне продавать камни, если я могу застраховать чужие заводы от их поломки?

Стряпчий моргнул раз, другой, силясь проследить за мыслью своего господина:

— Застраховать?.. Но ведь ежели чужой завод взорвется, выплачивать убытки придется из своего кармана!

— С чего бы ему взрываться, милейший? — Захар мягко рассмеялся, наливая себе крепкого чая из фарфорового заварника. — Мое истинное созидание позволяет стабилизировать любой материальный объект на расстоянии, пока я удерживаю ментальную связь. А адское пламя способно выжечь внутренние напряжения в кристаллической решетке за долю секунды. Мы учредим Первое Имперское Общество Перестрахования Магических Катастроф.

Княжич встал, подошел к окну и заложил руки за спину, глядя на панораму просыпающегося столичного предместья.

— Смотри, как элегантно выстраивается баланс. Фабриканты платят нам баснословные страховые взносы ежемесячно, просто за то, чтобы спать спокойно. Их кристаллы не взрываются, потому что я накладываю на них стабилизирующий контур прямо из своего кабинета за чашкой кофе. Мы не покупаем рудников, не содержим тысячи рабочих, не возим уголь баржами. Мы просто собираем сливки с чужого страха.

— Батюшки светы… — выдохнул Платон, в глазах которого блеснул жадный чиновничий азарт. — Это ж… это ж чистая рента из воздуха! Ни складов, ни ревизий! Принимай взносы в кассу да выписывай гербовые полисы!

— Но это лишь первый шаг, мелочь на булавки, — продолжил Захар, обернувшись к управляющему с горящими глазами. — Главная игра развернется на Васильевском острове. На Бирже. Скажи мне, Савельич, кому принадлежат сейчас самые лакомые куски чугунных концессий?

— Известно кому, — стряпчий торопливо поднялся с колен, отряхивая брюки. — Англо-русскому синдикату лорда Брэдфорда да банкирскому дому Штиглица. Они сейчас скупают паи новой ветки на Баку, где нефтяные фонтаны забили. Цену ломят несусветную, чужих к подписке не подпускают. Даже светлейший ваш батюшка, сенатор Натан Всеволодович, и тот третью неделю пороги министерства финансов обивает, дабы роду Ингрийских уделили хотя бы малый пай в этом предприятии.

— Батюшка, значит, обивает… — протянул княжич с ледяной усмешкой. — Как это трогательно. Сенатор империи унижается перед британскими ростовщиками. Что ж, сыновний долг велит мне вмешаться в семейную экономику. Мы создадим собственный инвестиционный синдикат. Прямо здесь, на базе долговых расписок Штольца.

Захар подошел к столу и постучал пальцем по реестру долгов, отобранному

— В этой книжице — долги пятидесяти высших чиновников министерства путей сообщения и казенных палат. Они должны Штольцу четверть миллиона, а значит — теперь они должны мне. Мы не станем требовать с них золото. Мы предложим им простую сделку: они подписывают правительственное распоряжение об изменении маршрута новой железной дороги в пользу наших земель близ Ладоги, а взамен получают долговую амнистию и пакет акций нашего страхового общества.

— Да ведь на ладожских землях ничего нет, окромя клюквенных болот да кривых берез! — ахнул Платон. — Там же топи непролазные!

— Сегодня там болота, Савельич, а завтра государственная комиссия обнаружит там богатейшие выходы эфироносных сланцев, — Захар подмигнул ошарашенному стряпчему. — Я лично продемонстрирую господам ревизорам пару таких пластов. Они пощупают породу руками, сколют образцы молотками, проверят их на проводимость и сойдут с ума от восторга. Акции ладожских участков взлетят на Бирже до небес за одни сутки. Лорд Брэдфорд побежит продавать свои бакинские паи, чтобы успеть вложиться в наше ладожское чудо, а мой дражайший батюшка лично примчится ко мне на коленях, умоляя продать ему хотя бы десятую долю предприятия.

— А когда ревизоры примутся копать глубже… — стряпчий сглотнул вязкую слюну, уже понимая масштаб дьявольского замысла.

— А копать они начнут только через полгода, когда мы закончим размещение акций, заберем чистое имперское золото и переведем капитал в нейтральные бумаги государственного банка, — Захар рассмеялся, легко щелкнув стряпчего по круглому носу. — К тому моменту болото останется болотом, концессионеры будут рвать на себе парики, а мы с тобой, Платон, откроем собственный кредитный банк и будем ссужать этих же неудачников деньгами под залог их родовых особняков.

Платон Савельич стоял, не смея пошевелиться. Вся его мелкая чиновничья душонка, годами промышлявшая копеечными взятками и приписками в усадебных ведомостях, трепетала перед грандиозностью открывающейся бездны. Это было не просто мошенничество; это была высшая государственная магия, где законы природы, человеческая алчность и бюрократические параграфы сплетались в единую неразрывную удавку.

— Так что же прикажете делать прямо сейчас, ваше сиятельство? — хриплым от благоговения голосом спросил стряпчий.

— Прикажи подать городскую карету с лакеями в парадных ливреях, — распорядился княжич, сбрасывая шлафрок и направляясь к гардеробной. — Нам нужен приличный особняк на Большой Морской под контору синдиката, дюжина толковых писарей из Сената и визит к господину обер-полицмейстеру. Пора дать столичной знати понять: дом Ингрийских больше не берет в долг. Отныне дом Ингрийских назначает цену этому городу.

Глава 3

Коляска покачивалась на мягких рессорах, рассекая колесами стылую ноябрьскую жижу на Мойке.

Платон Савельич, примостившись на краешке переднего сиденья и поминутно придерживая здоровой рукой сафьяновый портфель, водил носом по исчерканным страницам долгового гроссбуха. Вид у стряпчего был такой, словно ему только что доверили ключи от порохового погреба при горящем фитиле: страшно до колик, но жадность берет свое.

— Ваше сиятельство, коли мы нацелились на Большую Морскую али Английскую набережную, так там за простой наем бельэтажа ломят до десяти тысяч серебром в год, — виновато кряхтел Платон, щурясь на собственные каракули. — Да еще хозяева вперед за два полугодия требуют, задаток на случай поломки зеркал да благонадежные поручительства от двух генералов. Ежели деньгами сорить, так на контору синдиката у нас и половины выигрыша не останется.

Захар, лениво вытянувший ноги в начищенных сапогах и рассматривавший проплывавшие за запотевшим стеклом чугунные решетки мостов, лишь пренебрежительно хмыкнул:

— Савельич, ты за тридцать лет в приказных избах так и не уразумел главного закона природы: деньги существуют исключительно для того, чтобы их тратили глупцы. Человек с воображением покупает за звонкую монету только хлеб у уличного торговца, да и то лишь потому, что спорить с торговцем из-за трех копеек унизительно для чести. Все остальное в подлунном мире берется даром, если правильно надавить на больное место владельца. Ищи в своей черной книге самого набожного казнокрада из тех, чьи расписки мы отобрали у немца.

Стряпчий торопливо слюнявил палец, листая засаленные страницы с гербовыми марками.

— Есть такой, ваше сиятельство! Действительный статский советник Порфирий Аввакумович Щепочкин, вице-председатель столичного Опекунского совета. Человек тишайший, в соборах на коленях пол усердно лбом бьет, а сам за прошлый год проиграл в Английском клубе сорок тысяч казенных сиротских денег. Чтобы дыру в ведомостях закрыть, взял у нашего Штольца пятьдесят тысяч под залог чужого имущества, да и застрял. Вексель просрочен на два месяца.

— Какого имущества? — княжич повернул голову, и в его темных глазах вспыхнул знакомый хищный блеск.

— Дворца покойного графа Скавронского, прямо возле Синего моста! — радостно зашептал Платон, тыча в строчку чернильным ногтем. — Граф преставился без прямых наследников, родня в Париже судится, а имение Высочайшим указом отдано под опеку совета до окончания тяжбы. Дом пустует, сад заколочен, а Щепочкин там полновластный хозяин. Мало того, злые языки бают, будто Порфирий Аввакумович оттуда потихоньку итальянский мрамор да бронзу вывозит, дабы проценты по займам платить.

— Поворачивай к Синему мосту, — скомандовал Захар кучеру в слуховое оконце. — Пора навестить сиротского благодетеля.

Особняк графа Скавронского производил впечатление задремавшего вельможи екатерининских времен.

Шестиколонный портик из розового гранита гордо нависал над набережной, чугунные львы на въездных воротах держали в зубах массивные цепи, а за застекленной галереей первого этажа угадывались сводчатые анфилады бальных залов. Однако на парадном крыльце лежал неметеный снег, а в служебном флигеле во дворе сиротливо дымила кривая труба.

Именно в этом флигеле, среди груды конторских бумаг и наполовину упакованных ящиков с графским серебром, Захар и застал господина Щепочкина.

Действительный статский советник, рыхлый господин с одутловатым лицом цвета сырого теста и бакенбардами фасона «подушка», как раз собственноручно заворачивал в рогожу серебряный супник с княжескими вензелями. Рядом с ним переминался с ноги на ногу еврей-оценщик в длиннополом лапсердаке.

Появление визитеров обошлось без стука: тяжелая дубовая дверь распахнулась с таким свистом, что сквозняк мгновенно погасил две сальные свечи на столе, а супник с глухим звоном вывалился из рук сановника прямо на ворох пакли.

— Что за безобразие! — взвизгнул Щепочкин, заслоняя спиной ящик и лихорадочно запахивая вицмундир с лентой через плечо. — Швейцар! Кто впустил? Я на казенной службе, милостивые государи! Прием просителей только по четвергам в департаменте!

Захар плавно перешагнул порог, небрежно сбросил бобровую шубу прямо на руки застывшему оценщику и подошел к столу. Оценщик, взглянув в лицо молодого человека, побелел, тихо ойкнул и бочком, не выпуская барской шубы, выскользнул в темный коридор, словно растворился в сыром воздухе.

— Не суетитесь, Порфирий Аввакумович, посуда никуда от вас не убежит, — произнес Захар, усаживаясь в единственное

Щепочкин побагровел, надувая толстые щеки:

— Да как вы смеете, мальчишка! Вы знаете, с кем говорите? Я тайный советник почти что, у меня связи в Святейшем Синоде! В кандалы велю засадить!

— Платон, ознакомь господина попечителя с балансом его святости, — лениво бросил княжич.

Стряпчий с поклоном выложил на край стола гербовый лист с круглой печатью ростовщика Штольца, прижав его черным железным пресс-папье.

— Вексель на пятьдесят тысяч рублей, ваше превосходительство, — сладким, похоронным голосом пропел Платон Савельич. — Переуступлен со всеми правами князю Захару Натановичу Ингрийскому. Срок вышел вчерась в шесть вечера. Протест уже составлен, опись имущества готова, а через полчаса фельдъегерь доставит копию лично господину обер-прокурору Сената. Заодно приложим реестрик тех тридцати пудов антикварной бронзы, что вы на прошлой неделе сбыли перекупщикам на Апраксином дворе.

Статский советник замер. Краска с его лица сбежала с такой скоростью, будто из него выпустили всю кровь; колени чиновника мелко задрожали, он судорожно схватился за край конторки, опрокинув чернильницу.

— П-погодите… — прохрипел Щепочкин, глядя на страшную бумагу расширенными глазами. — Княжич Захар… но ведь Штольц клялся, что подождет до Рождества! Я же ему тверские пустоши обещал в залог! Это недоразумение, сударь! Ежели дойдет до Сената… меня же по этапу… в рудники!

— Непременно в рудники, — ласково подтвердил Захар, наклоняясь вперед.

В полумраке комнаты его зрачки сузились, на долю секунды вспыхнув горячим медно-красным огнем, а по полу пополз едва уловимый запах серы и раскаленного базальта. Воздух вокруг чиновника сделался душным, тяжелым, сдавившим горло железным обручем.

— Вы лишитесь чинов, дворянства, поместий, а ваши дочери пойдут по миру с сумой. И поверьте, Порфирий Аввакумович, тамошний климат совершенно не подходит для вашей одышки. Но я человек сердобольный. Я готов выкупить вашу душу у закона.

Щепочкин плюхнулся на колени прямо в разлившуюся лужицу чернил, забыв про вицмундир и орденские звезды:

— Благодетель! Чего хотите? Денег нет, ей-богу нет, все до копейки в карты спустил! Все отдам, жизнью обязан буду!

— Денег ваших мне не надобно, от них нафталином разит, — Захар брезгливо скривил губы. — Мне нужен этот особняк. Целиком. С сегодняшнего дня и на девяносто девять лет. Мы оформим договор безвозмездной аренды под размещение канцелярии Первого Имперского Страхового Синдиката. Как вклад Опекунского совета в дело государственной важности. Вы подпишете охранную грамоту, заверенную вашей печатью, которая запретит любой полиции и кредиторам совать нос за эти ворота.

— Но… опека… ревизоры министерства юстиции… — заикнулся было сановник.

— А для ревизоров мы укажем, что особняк взят под военные нужды Департамента магии, — Захар легко щелкнул пальцами, и гербовая бумага на столе покрылась легким налетом синеватого инея, складываясь в аккуратные строчки готового контракта. — Кто посмеет проверять боевые чары дома Ингрийских? Кроме того, любезный, вы передадите мне графский выезд. Ту шестерку вороных битюгов с каретой работы венских мастеров, что стоят в каретном сарае. И свой личный погреб с шампанским, который вы перевезли сюда на прошлой неделе, спасая от собственных кредиторов.

Щепочкин судорожно глотал воздух, понимая, что его раздевают догола, без единого выстрела и без единой копейки отступных. Но перед мысленным взором уже маячили сибирские кандалы и позорный столб на Сенатской площади.

— Перо… где перо… — забормотал статский советник, шаря трясущимися пальцами по столу. — Все подпишу, ваше сиятельство. Все до единой строчечки! Только вексель… Христа ради, сожгите проклятый вексель!

— Сначала дело, Порфирий, потом милость, — усмехнулся Захар.

Через час княжич стоял посреди огромного круглого вестибюля главного дома, опершись на перила парадной лестницы из белого каррарского мрамора.

Перед ним полукругом выстроилась вся оставшаяся графская челядь — три десятка человек, согнанных стряпчим со всех закоулков усадьбы. Впереди стоял дворецкий, седой как лунь эльзасец Карл Маврикиевич, сорок лет державший дом Скавронских в железной узде; за ним жались испуганные горничные в крахмальных чепцах, два угрюмых повара в засаленных фартуках, лакеи в потрепанных ливреях и дюжина конюхов с кучерами.

Люди не получали жалованья восемь месяцев. В их глазах читалась тупая, безнадежная злоба рабов, готовых разграбить последние остатки господского добра перед неизбежным побегом.

Карл Маврикиевич сделал шаг вперед, чопорно, но с нескрываемой горечью поклонился:

— Имею честь доложить новому господину арендатору. Запасов угля в подвалах на три дня. Провизии в ледниках нет вовсе. Жалованье прислуге задерживается с весны. Если ваша светлость не изволит выдать задаток, к завтрашнему утру на кухне некому будет растопить плиту, а лакеи снимут шторы с окон в счет покрытия долгов.

В толпе слуг послышался глухой, одобрительный ропот.

Платон Савельич испуганно дернул Захара за рукав:

— Ваше сиятельство, тут без пары тысяч наличными не обойтись. Разбегутся ведь канальи, перед светом ославят!

Захар даже не шелохнулся. Он медленно обвел взглядом строй мятежной прислуги, и под этим взором ропот мгновенно стих. В воздухе холла отчетливо похолодало; хрустальные подвески на колоссальной люстре под потолком жалобно звякнули, хотя все окна были наглухо заперты.

Княжич неторопливо спустился на три ступени вниз. В каждом его движении сквозила такая царственная, снисходительная уверенность, перед которой вековая крестьянская спесь рассыпалась в прах.

— Деньги? — негромко, но отчетливо произнес Захар, и его бархатный голос раскатился под лепными сводами, заставляя людей невольно втягивать головы в плечи. — Вы требуете жалких бумажек у того, кто держит за горло половину Сената? Вы служили старому выжившему из ума графу, который держал вас на сухарях и квасе, и привыкли скулить, как побитые псы у крыльца. Но теперь этот дом принадлежит мне.

Он поднял руку и раскрыл ладонь.

Прямо из воздуха, соткавшись из плотного золотистого марева иллюзорного созидания, на его перчатку посыпался звонкий, тяжелый дождь новеньких золотых империалов. Монеты падали с мелодичным перезвоном, ударялись о мраморные ступени и катились к ногам остолбеневших слуг, сверкая чистейшим, безукоризненным чеканом монетного двора.

Толпа ахнула. Конюхи инстинктивно упали на колени, глядя на россыпь богатства, но никто не посмел протянуть руку: от золота исходила такая явная, пульсирующая волна магической мощи, что пальцы покалывало даже на расстоянии сажени.

— Это лишь пыль с моих сапог, — бросил Захар, холодно глядя на старого дворецкого. — Тот, кто служит мне честно, будет есть на серебре и одеваться в сукно, которому позавидуют офицеры свиты. Тот, кто вздумает украсть хоть гвоздь или отлынивать от работы, сгорит заживо прямо в этой прихожей, и пепел его я развею над Невой. Карл Маврикиевич!

— Я…

— Дом вычистить до блеска к закату. На воротах поднять герб дома Ингрийских. Экипажи вымыть, битюгов начистить до зеркального лоска. В винном погребе Щепочкина отобрать две дюжины лучшего бургундского к сегодняшнему ужину. И велите подать мне кофе в малую гостиную.

— Сию минуту будет исполнено, ваша светлость! — рявкнул дворецкий, разворачиваясь к прислуге с лицом разъяренного фельдфебеля. — А ну по местам, бездельники! Живо за метлы и тряпки, черти полосатые! Кто пылинку на перилах оставит — лично шкуру спущу!

Холл пришел в бешеное, лихорадочное движение. Горничные с визгом бросились за ведрами, повара понеслись на кухню, кучера с гиканьем кинулись в каретный сарай, а рассыпанные по ступеням иллюзорные червонцы сами собой медленно истаяли в воздухе, оставив в душах слуг лишь священный ужас перед безграничной мощью нового хозяина.

Захар повернулся к Платону Савельичу, который стоял, прислонившись к мраморной колонне, и шумно обмахивался приказной папкой.

— Ну что, стряпчий, каков расход по смете? — насмешливо поинтересовался княжич, поднимаясь обратно по лестнице.

— Ноль… ровно ноль рублей, батюшка, — пролепетал старик, благоговейно глядя на своего господина снизу вверх. — И ноль копеек сдачи. Еще и карету с вином в придачу получили…

— Вот это и называется правильным ведением хозяйства, — Захар поправил манжеты сорочки и с удовольствием вдохнул прохладный воздух своего нового родового гнезда. — Вели подать свежие газеты. Завтра в полдень мы открываем подписку на акции нашего синдиката. Пора пригласить столичных тузов на стрижку.

В бывшей графской картинной галерее, откуда еще на рассвете вынесли пыльные фламандские натюрморты, пахло свежим типографским клеем, масляным лаком и тем особым, волнующим духом казенной тайны, от которого у любого столичного чиновника сладко замирает в паху.

Платон Савельич, взмокший до нитки, носился между рядами дубовых стульев с гусиным пером за ухом, поминутно вытирая батистовым платком лоснящуюся плешь и раздавая затрещины лакеям.

— Куда ты сукно тянешь, дурья твоя башка! — сипел стряпчий, тыча здоровым локтем в бок молодому парню в ливрее. — Казенное сукно должно лежать без единой складочки, ровно как на столе у государева канцлера! А гербовые орлы на бланках чтобы ровнехонько по центру стояли, криво положишь — лично прикажу на конюшне выпороть! Захар Натанович за малейшую оплошность из нас с тобой котлеты для дворовых псов сотворит, у него рука тяжелее чугунного утюга!

Сам княжич сидел в дальнем углу за массивным ломберным столом, положив ноги в начищенных сапогах прямо на стопку свежеотпечатанных карт Олонецкой губернии. В пальцах Захара лениво тлела толстая гаванская сигара, купленная на сенном привозе за баснословные пять рублей, а перед глазами висел сложный, полупрозрачный чертеж будущей финансовой бойни.

Чтобы заставить матерых столичных волков вытряхнуть кошельки до последней медной полушки, требовалось не просто пустить пыль в глаза, а создать абсолютную, непробиваемую иллюзию государственной монополии, от которой пахло несметным золотом и легкой приправой государственной измены.

В центре залы на возвышении громоздился главный фокус предстоящего вечера — чудовищного вида агрегат, собранный местными слесарями из списанного флотского парового автоклава, двух десятков начищенных медных змеевиков и огромного манометра с циферблатом красного дерева. Сверху сие творение венчал толстостенный стеклянный цилиндр, в котором сиротливо покоился бесформенный кусок обычной болотной грязи, накопанной вчера ночью Ерофеем на окраине ладожских топей.

— Ваше сиятельство, а ежели господа академики с собой реактивы притащат? — стряпчий робко приблизился к столу, с опаской косясь на болотный булыжник. — Действительный статский советник Полынов из Горного института мужик въедливый, как клоп в казенной перине. Он же ведь непременно захочет породу серной кислотой капнуть или плотность на гидростатических весах выверить.

— Пусть хоть зубами его грызет, — насмешливо отозвался Захар, выпуская под лепной карниз плотное сизое кольцо дыма. — Моя магия связывает материю на уровне первоэлементов, Савельич. Пока я держу контур созидания, этот кусок ладожского навоза будет иметь плотность платины, спайность чистейшего бразильского алмаза и теплоотдачу такую, что у твоего академика парик на лысине задымится. Ты лучше скажи, как с пригласительными билетами обошлись?

Платон хищно осклабился, явив ряд редких желтых зубов:

— Все исполнено в наилучшем виде, батюшка! Ровно сорок восемь повесток разослано, ни больше ни меньше. Бумагу взяли самую плотную, александрийскую, с водяными знаками Департамента уделов, а сургуч лично у Щепочкина из сейфа выгребли, с государственным орлом. И текст составили так, как вы изволили приказать: мол, особам ниже действительного статского советника и купцам менее первой гильдии вход строго воспрещен ввиду чрезвычайной государственной секретности предприятия.

— И что столичная публика?

— С ума посходили, ваше сиятельство! — стряпчий даже прихлопнул в ладоши от восторга. — В Английском клубе с полудня только об этом и гуторят. Барон Врангель за лишний билетик три тысячи рублей ассигнациями предлагал, а представитель британского синдиката лорд Брэдфорд чуть палкой своего секретаря не пришиб, когда узнал, что его светлость забыли включить в первоначальный список благонадежных персон. Пришлось через третьего подставного маклера уступить англичанину одно место за отдельное тайное подношение в пятьсот золотых.

— Жадность человеческая — инструмент более надежный, чем швейцарский хронометр, — Захар поднялся с кресла, поправил манжеты белоснежной батистовой сорочки и подошел к медному агрегату. — Запомни, Платон: если ты бегаешь за покупателем и расхваливаешь свой товар, тебе дадут ломаный грош и спустят с лестницы. Но стоит тебе запереть двери, выставить караул с ружьями и шепнуть на ухо, что товар украден у государя и его хватит только на троих избранных — эти благородные господа перегрызут друг другу глотки за право бросить свои миллионы в нашу топку.

К шести часам вечера Синий мост встал в глухой, безнадежной пробке из карет, ландо и тяжелых закрытых дормезов.

Петербургская знать, снедаемая слухами о невероятном открытии в недрах северных владений опального княжича, перла на штурм особняка Скавронских с яростью голодных волков. У въездных чугунных ворот стояли четверо дюжих отставных гренадеров в начищенных кирасах с ружьями наперевес, строго сверявшие золоченые карточки приглашений с рукописным списком.

В парадном вестибюле гостей встречал седой дворецкий Карл Маврикиевич, чей ледяной взор и осанка престарелого фельдмаршала заставляли даже спесивых сенаторов торопливо сбрасывать собольи шубы и смущенно оправлять орденские ленты.

Когда двустворчатые двери картинной галереи распахнулись, в зале яблоку негде было упасть.

Здесь собрался весь финансовый и родовой цвет империи: старый князь Мещерский, державший в кулаке хлебные баржи на Волге; представитель банкирского дома Штиглица с тонким расчетливым лицом биржевого стервятника; седой вице-директор Горного департамента Полынов с дорожной лупой в

Захар не заставил себя долго ждать.

Он вышел к публике неторопливой, пружинистой походкой, без тени подобострастия или купеческой суетливости. Черный вицмундир без единого знака отличия сидел на нем как влитой, подчеркивая широкие плечи и хищную худобу, а в темных глазах плескалась такая ледяная, абсолютная уверенность в собственном превосходстве, что шепотки в зале мгновенно смолкли.

— Рассаживайтесь, господа, — произнес княжич. Голос прозвучал негромко, но докатился до самых дальних рядов, заставив публику поспешно занять места. — Времени у меня в обрез, через два часа меня ждут в особом комитете Зимнего дворца, посему предисловий не будет. Вы все явились сюда, потому что почуяли запах большой наживы. И вы не ошиблись.

Князь Мещерский недовольно крякнул в бороду, опершись на трость с золотым набалдашником:

— Вы бы тон сбавили, Захар Натанович! Мы вам не недоросли из Пажеского корпуса, чтобы нотации слушать. Ваш батюшка, дай бог ему здоровья, в Сенате с нами за руку здоровается, а вы сопли распустили да тайны разводите! Показывайте, ради чего старых людей по морозу гоняли, али это очередная шулерская штука из тех, что вы в «Зеленом попугае» выкидывали?

По рядам прокатился сдержанный, ехидный смешок.

Захар даже бровью не повел. Он лишь медленно перевел тяжелый взгляд на старика, и смешки оборвались сами собой — от молодого князя пахнуло такой удушливой стужей, что у Мещерского перехватило дыхание.

— Мой батюшка, светлейший князь Натан, слишком долго протирал бархатные кресла в казенных палатах, оттого и проглядел то, что лежало прямо под ногами у его крепостных мужиков, — Захар шагнул к медному постаменту и сорвал черное шелковое покрывало с автоклава. — Перед вами, милостивые государи, опытный образец эфирного деструктора. А внутри — то, что похоронит угольные копи Англии и уральские железные заводы графов Демидовых в течение ближайших трех лет.

— Сказки венского леса! — громко, с резким британским акцентом бросил лорд Брэдфорд, поднимаясь со своего места. — Молодой человек, британская корона вложила сорок миллионов фунтов в развитие паровой тяги на традиционном угле. Никакой камень в природе не способен выдать плотность энергии выше кардиффского антрацита, это доказано комиссией Королевского географического общества! Вы пытаетесь продать почтенному собранию обыкновенную серную обманку!

— Академик Полынов, будьте любезны подойти к аппарату, — проигнорировав англичанина, скомандовал Захар, жестом подзывая седого ученого. — Возьмите образцы. Проверяйте. У вас ровно три минуты, пока реактор остывает.

Старик, мелко семеня сухими ножками, почти бегом преодолел расстояние до постамента. Дрожащими руками он извлек из жилетника серебряную пробирку с едкой кислотой, капнул мутную каплю на черный ладожский камень через специальный клапан, поднес к глазу лупу и вдруг побелел как мел.

— Господи помилуй… — забормотал академик, забыв о приличиях и тыча в камень костлявым пальцем. — Реакции нет… органическая основа отсутствует вовсе! Плотность кристаллической решетки превышает высшие алмазные друзы Якутии! Но этого не может быть… откуда в осадочных породах Приладожья взяться эфирным базальтам наивысшей чистоты?!

— Оттуда, господин тайный советник, что глубинная тектоника древнего щита не подчиняется циркулярам вашего министерства, — Захар повернул медный маховик на боку автоклава.

В глубине металлического чрева ожило крошечное зерно инфернального пламени. Оно не сожгло болотную грязь — оно заставило сотворенную иллюзию вибрировать на частоте истинного магического распада.

Стеклянный цилиндр внезапно озарился ослепительным, нестерпимо ярким лазурным светом. Воздух в галерее наполнился густым озоновым запахом грозы и мощным низким гулом, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Стрелка огромного манометра с яростным треском сорвалась с нулевой отметки, пробила красную ограничительную черту и замерла на отметке в четыреста атмосфер. При этом ни капли угля, ни капли дров в топку не подавалось — теплоотдача шла напрямую от крошечного куска породы.

— Боже… — ахнул банкир Штиглиц, вскакивая с места и хватаясь за манишку. — Да ведь этой силой можно двигать океанский броненосец без единой дозаправки от Кронштадта до Порт-Артура!

В зале началось сущее безумие.

Спесивые дворяне, сенаторы и миллионщики повскакивали со своих стульев, сбивая подлокотники и топча чужие ноги, ринулись к помосту. Каждый норовил заглянуть в светящееся жерло, потрогать горячие медные трубки и лично убедиться в невозможном.

Лорд Брэдфорд, растеряв весь свой британский лоск, пробивался локтями сквозь толпу русских аристократов, тяжело дыша и вытирая вспотевший лоб:

— Князь! Ингрийский! Слушайте меня! Англо-русский синдикат готов выкупить концессию целиком! Прямо сейчас! Десять миллионов рублей золотом наличными в банке Барингов! Мы берем на себя прокладку рельсов и доставку оборудования из Шеффилда!

— Пошел к черту, басурман! — взревел старый князь Мещерский, отпихивая англичанина пудовым плечом. — Наше это дело, русское! Захар Натанович, голубчик, не слушай еретика! Волжское купечество дает пятнадцать миллионов! Векселями Государственного банка под первое требование! Деревни заложу, баржи продам, но чужим землю не отдам!

Захар медленно поднял руку, и под давлением его властного жеста толпа финансистов послушно замерла, жадно ловя каждое слово молодого человека.

— Тише, господа, вы не на Сенном рынке за тухлую селедку торгуетесь, — с ледяным презрением процедил княжич, скрестив руки на груди. — Никаких концессий иностранцам не будет. Указом его императорского величества учреждается закрытое акционерное общество «Северный Эфирный Консорциум». Десять миллионов рублей уставного капитала, разделенные на сто тысяч паев по сто рублей каждый.

Он сделал паузу, обводя притихшую толпу насмешливым взором:

— Контрольный пакет в пятьдесят один процент остается за домом Ингрийских и государственной казной. Оставшиеся сорок девять процентов я готов распределить среди частных инвесторов. Но есть одно условие.

— Любое! Назовите цену, ваше сиятельство! — послышались десятки голосов со всех сторон.

— Мне не нужны ваши векселя и долговые расписки, — Захар небрежно щелкнул пальцами, и Платон Савельич торопливо выкатил на середину помоста пустой железный сундук с откинутой кованой крышкой. — Подписка открывается завтра ровно в полдень здесь, в этом особняке. Принимается исключительно звонкая монета: золотые империалы, платиновые червонцы и казначейские билеты первого выпуска. Кто успеет внести задаток до захода солнца — получит паи по номиналу. Кто опоздает — будет выкупать их на Бирже через неделю по тройной цене. А теперь — Карл Маврикиевич, проводите господ к экипажам. Аудиенция окончена.

Зал взорвался криками, мольбами и яростными спорами. Сановники и банкиры, забыв про чины и светские приличия, ринулись к дверям, расталкивая друг друга, чтобы успеть первыми добраться до своих контор, разбудить сонных кассиров и выгрести золото из сейфов до открытия банков. Лорд Брэдфорд уже на ходу строчил на колене срочную шифрованную депешу в Лондон, требуя продавать индийские колониальные облигации по любой цене ради золотой наличности.

Когда последний экипаж с

Автоклав на помосте тихо щелкнул, лазурный свет в цилиндре погас, и светящийся кусок ладожской породы превратился в обычную сухую кочку бурого мха, рассыпавшуюся тончайшей серой пылью по медному днищу.

Платон Савельич, стоявший возле открытого сундука, судорожно перекрестился:

— Батюшки мои… Да они же к утру весь город перевернут, ростовщиков до нитки разденут, лишь бы золото сюда притащить! Это ж сколько миллионов в этот ящик набьется?

Захар подошел к окну, затянутому тонкой пленкой морозного пара, и бросил окурок сигары в хрустальную пепельницу:

— Столько, Савельич, чтобы хватило купить весь Петербург с потрохами, когда этот мыльный пузырь с треском лопнет. Вели кучерам готовить сани. Поедем проведать моего светлейшего родителя. Пора показать князю Натану, как выглядит настоящий наследник великого рода.

Глава 4

На Малой Морской, в двух шагах от Невского проспекта и Главного штаба, вывесок не любили.

Здесь не было крикливых медных табличек или позолоченных витрин с восковыми болванами. Единственным указателем на то, что за тяжелой дубовой дверью с латунной львиной мордой творятся дела государственной важности, служил скромный герб поставщика Двора Его Императорского Величества, вытравленный прямо на матовом стекле фрамуги.

Ателье чародейного платья «Штерн и сыновья» обшивало исключительно особ первых трех классов Табели о рангах, великих князей и командующих армейскими корпусами. Хозяин заведения, Иероним Карлович Штерн — сухопарый седой старик с вечно поджатыми губами и моноклем на черной шелковой ленте — обладал сквернейшим характером во всей столице и привычкой выставлять вон даже сенаторов, дерзнувших явиться на примерку без предварительной трехмесячной записи.

Когда колокольчик над дверью тонко звякнул, отмеряя полдень, старик как раз придирчиво разглядывал сквозь увеличительное стекло ровность рунической строчки на парадном мундире свиты. На пороге стоял Захар. Юноша стряхнул с плеч капли сырого балтийского тумана, небрежно сунул трость в латунную стойку для зонтов и окинул просторную залу, обитую зеленым английским сукном, взглядом хозяина, заглянувшего в собственную гардеробную.

Следом за княжичем, отдуваясь и прижимая к животу сафьяновый портфель, ввалился Платон Савельич.

— Молодой человек, — не оборачиваясь и даже не вынув монокля из глазницы, сухим скрипучим тоном произнес Штерн, — ежели вы ищете готовое платье из лондонского дрогета, лавка господина Бертрана находится через два дома по левую руку. Здесь шьют исключительно по высочайшим предписаниям. Прием окончен. Швейцар проводит вас до извозчика.

— Швейцара вашего, любезный Иероним Карлович, я отправил на угол за свежими устрицами, дабы дедушка не мешал серьезному разговору, — Захар неторопливо подошел к манекену, на котором красовался гусарский доломан, заложенный тончайшей серебряной филигранью, и провел пальцем по плечу. — А насчет лондонского дрогета… право, обижаете. Неужто я похож на британского приказчика?

Портной медленно повернулся. Взгляд мастера сквозь толстую линзу монокля скользнул по фигуре гостя — и профессиональная спесь на мгновение дала трещину. Старик почувствовал неладное еще до того, как открыл рот: от худощавого щеголя веяло не просто дворянской наглостью, а тем тяжелым, концентрированным жаром спящего вулкана, который бывает лишь у магов прорыва, перешагнувших через порог стихийного перерождения.

— Княжич Захар Натанович? — Штерн прищурился, узнавая фамильные черты дома Ингрийских, но тут же нахмурился еще сильнее. — Наслышан о ваших недавних эскападах, сударь. Однако правила моего дома едины для всех. Его светлость ваш батюшка дожидается своей очереди по полгода. Я не беру срочных заказов даже для особ императорской фамилии, не говоря уже о… ветреных младших наследниках.

— Платон, выложи на стол аргументы, — бросил Захар через плечо.

Стряпчий подскочил к полированному раскроечному столу, расстегнул пряжки портфеля и с глухим, утробным стуком вывалил на сукно два увесистых холщовых мешочка с клеймами Монетного двора, из разорванного шва одного из которых брызнули тяжелые золотые полуимпериалы. Следом легли три продолговатых слитка червонного золота и запечатанный сургучом пакет казначейских ассигнаций.

Штерн даже не моргнул.

— Вы оскорбляете мое ремесло, княжич. Золотом меня завалить пытались и сибирские золотопромышленники, и кавказские князья. Я не ремесленник с Сенного рынка, чтобы соблазняться блеском металла. Артефактная ткань требует времени, покоя и правильного расположения эфирных звезд.

— Золото — это лишь плата за беспокойство ваших сыновей, которые сейчас побегут греть утюги и настраивать ткацкие станы, — Захар подошел вплотную к мастеру, и его зрачки подернулись медовой, тягучей поволокой древней тьмы. — А вот это, Иероним Карлович, аргумент лично для вашего самолюбия.

Княжич разжал кулак. На его ладони лежала тонкая, абсолютно прозрачная прядь, похожая на паутину, но отливавшая на свету маслянистым багровым свечением. Она не просто блестела: воздух вокруг пальцев Захара заметно искривлялся, а тяжелые серебряные ножницы, лежавшие на краю стола, вдруг мелко задрожали, притягиваясь к этой нити невидимой магнитной силой.

Монокль со стуком выпал из глазницы старика, повиснув на ленте. Штерн подался вперед, забыв про осанку, возраст и дворянский этикет. Пальцы мастера, покрытые мелкими шрамами от зачарованных игл, задрожали мелкой дрожью.

— Плетение чистой первозданной лавы… — прошептал старик, боясь даже дохнуть на нить. — Ни грана примесей… идеальная проводимость кинетики и поглощение температурного удара до тысячи градусов… Где вы это взяли? Этого же нет ни на Урале, ни в рудниках Тибета!

— В моих личных кладовых водится и не такое, мастер, — усмехнулся бывший владыка Инферно, сжав пальцы и пряча прядь обратно в рукав. — Мне нужен дорожный гардероб. Сюртук, жилет, брюки, демисезонное пальто с пелериной. Фасон — безупречный столичный денди, чтобы дамы в ложах Мариинки теряли дар речи от одного силуэта плеч. Но начинка…

Захар оперся ладонями о раскроечный стол и заглянул портному прямо в расширенные зрачки:

— Ткань должна держать картечь в упор из двенадцатифунтового штуцера. Защищать от магического клинка, рубящего удара палашом и стихийного пламени средней руки. При этом я не желаю потеть, как гренадер на марше, а ткань должна драпироваться мягче лионского бархата. И главное: все должно быть готово сегодня к заходу солнца. Вы сделаете это, Штерн, потому что второго шанса прикоснуться к подобному материалу мироздание вам больше не предоставит.

Старик судорожно сглотнул, перевел взгляд с рассыпанного золота на лицо княжича и вдруг хищно, по-молодому оскалился. Профессиональный вызов перевесил полувековую чопорность.

— Ганс! Вильгельм! Живо сюда, бездельники! — гаркнул мастер в глубину мастерской с такой силой, что зазвенели зеркала. — Гасите обычные тигли, запускайте эфирный горн! Достать из сейфа челноки из лунного серебра и рулон паучьего шелка уральских разломов! Шевелитесь, щенки, у нас четыре часа на работу, за которую в Париже отдали бы королевскую корону!

Следующие три часа в закрытых покоях ателье творилось действо, больше напоминавшее

Захар стоял на невысоком круглом помосте перед системой из пяти ростовых зеркал, раздвинув руки в стороны. Вокруг него кружили двое сыновей Штерна — крепкие подмастерья с магическими щупами в зубах, непрерывно снимавшие не только мерки груди и талии, но и развертку ауры, замеряя плотность выхода маны в ключевых узлах суставов.

Сам старый мастер колдовал у массивного ткацкого стана из темного мореного дуба, покрытого сложнейшей сетью медных гравировок.

Основой для будущего одеяния служил драгоценный паучий шелк Разломов — полупрозрачная, серая ткань, способная в обычном состоянии выдержать прямой укол стилетом. Штерн расщеплял ее на тончайшие волокна, вплетая в основу волоченую проволоку из закаленной метеоритной стали и ту самую багровую нить, выданную княжичем.

Механические челноки сновали с оглушительным сухим треском, повинуясь воле портного, а из-под станины валил сизый озоновый пар.

— Подкладку берем из кожи озерного полоза, — бормотал старик, не вынимая изо рта дюжины золоченых булавок. — Она задержит электрический разряд и смягчит заброневую травму от пули. А на воротник и лацканы пустим глухой рунический шов. Семь узлов связывания… защита от сглаза, ментального дурмана и кинетического тычка в горло. Поднимите левое плечо, княжич! Чуть свободнее в лопатке, вам же еще шпагой махать придется!

Захар послушно повел плечом, но стоило Штерну отвернуться к выкройкам, как юноша сам включился в процесс.

Смертные чародеи создавали броню на века, полагаясь на грубое сопротивление материалов, однако демон привык действовать тоньше. Он прикрыл глаза, выпуская тончайшие, микроскопические жгуты адского пламени сквозь кончики собственных пальцев.

Черный огонь неслышно скользнул по раскроенным деталям сюртука, лежавшим на рабочем столе подмастерьев. Он не сжег ткань: первозданное пламя Инферно спаяло молекулярные связи между стальной проволокой и паучьим шелком, сделав материю податливой, словно масло, но твердеющей до прочности корабельной брони в ту самую микросекунду, когда по ней наносился резкий динамический удар.

Внутренние швы пропитались скрытым мороком иллюзорного созидания. Теперь костюм мог слегка менять оттенок по воле хозяина — от глубокого антрацитового до цвета грозового неба — и мгновенно затягивать мелкие порезы, растворяя в себе пороховую гарь и пятна чужой крови.

Когда солнце за стрельчатыми окнами начало клониться к куполу Исаакиевского собора, окрашивая невский снег в тревожный багрянец, Иероним Карлович лично затянул последнюю шелковую петлицу на жилете и отступил на два шага назад, тяжело переводя дыхание.

— Готово, — хрипло выдохнул старик, вытирая перепачканный сажей лоб рукавом фартука. — Взгляните в зеркало, сударь. Ежели хоть один придворный портной в Париже или Вене сумеет повторить этот крой — можете прийти и плюнуть на мою могилу.

Захар повернулся к зеркальной анфиладе.

Отражение заставило даже видавшего виды Платона Савельича благоговейно прижать ладонь к открытому рту.

Сюртук сидел на княжиче с той пугающей, точеной точностью, которая превращает мужскую фигуру в совершенное оружие. Глубокий, матовый темно-графитовый цвет ткани практически поглощал свет, лишь на изгибах складок отдавая едва заметным, хищным фиолетовым отливом. Высокий воротник-стойка с серебряным кантом безупречно очерчивал линию подбородка, широкие плечи подчеркивались невидимыми внутренними накладками, а полы сюртука ниспадали ровными, тяжелыми клиньями, ничуть не сковывая движений.

Костюм выглядел верхом утонченной столичной роскоши, но от него исходило ощущение такой несокрушимой, монолитной мощи, словно на юношу надели кованый рыцарский панцирь миланской работы, замаскированный под бальный наряд.

— Красиво, — Захар слегка повел плечами, пробуя ткань на растяжение. Материал вел себя как вторая кожа, мягко согревая тело и пропуская воздух. — Но какова стойкость пакета, мастер? Красота без прочности годна лишь для гробовой парчи.

Штерн самодовольно усмехнулся, достал из дубового ящика под прилавком тяжелый армейский револьвер системы Галана о четырех стволах и взвел тугой курок с громким, хищным щелчком:

— Извольте снять сюртук, ваше сиятельство. Я натяну его на дубовую колоду и продемонстрирую вам работу уральского шелка.

— Зачем на колоду? — Захар даже не шелохнулся, лишь заложил одну руку за спину, а второй небрежно поправил жемчужную булавку в шейном платке. — Стреляйте прямо сюда. В область правого подреберья, Штерн. Заодно проверим, насколько ваша хваленая репутация соответствует затребованному гонорару.

В мастерской повисла мертвая, звенящая тишина. Сыновья портного побледнели, а Платон Савельич мешком осел прямо на пол, судорожно зажимая уши.

— Вы с ума сошли, княжич! — старик опустил ствол, глядя на Захара как на умалишенного. — Это боевой калибр! Пуля со свинцовым сердечником пробьет вам печень даже сквозь зачарованную кольчугу за счет заброневого удара! Я не стану брать грех на душу перед вашим родителем!

— Стреляй, старик, — в голосе Захара прорезался тот самый низкий, раскатистый рык, от которого в камине мастерской внезапно взметнулось синее пламя, а стекла в окнах жалобно задрожали. — Или я решу, что ты взял мое золото за обычную цыганскую подделку, и тогда мы поговорим совсем на другом языке.

Штерн стиснул зубы так, что хрустнули челюсти. Профессиональная гордость и внезапно вскипевшая злость толкнули руку мастера вперед. Он вскинул револьвер, навел тяжелое вороненое дуло прямо в бок стоящего перед ним наглеца и нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал тишину комнаты.

Вспышка порохового пламени осветила мастерскую, едкий дым ударил в ноздри.

Тяжелая свинцовая пуля со свистом врезалась в темную ткань сюртука — и в этот момент материя отозвалась. Никакого глухого удара о живую плоть не последовало: в точке соприкосновения ткань мгновенно полыхнула призрачным сапфировым щитом, сплетенным из сотен микроскопических рунических шестигранников. Инфернальная подкладка поглотила кинетическую энергию со скоростью молнии, распределив удар по всей площади костюма и выбросив излишек силы в пространство сухим электрическим треском.

Сплющенный в лепешку кусок свинца с мелодичным звоном упал на паркет прямо к начищенному носку сапога Захара.

Княжич даже не качнулся. Он небрежно смахнул пальцем серый пороховой нагар с лацкана — ткань под ним осталась абсолютно целой, без единого разрыва или затяжки волокон.

— Недурно, — протянул гость с ленивой полуулыбкой, глядя на онемевшего портного, у которого от потрясения опустились руки вместе с дымящимся оружием. — Удар держит прилично, хотя теплоотвод я бы настроил чуть мягче, в боку едва заметно кольнуло. А теперь плесните-ка сюда огнем, любезный Вильгельм. Тот боевой жезл у вас за спиной ведь заряжен первокруговым пламенем?

Молодой подмастерье испуганно посмотрел на отца, но старик лишь молча, с благоговейным ужасом покачал головой:

— Не надо огня… Хватит. Это… это невероятно. Ткань не просто погасила инерцию, она вобрала ее в накопитель… За пятьдесят лет службы я не видел ничего подобного.

— Потому что до сегодняшнего дня вы шили одежду для смертных чиновников, мастер, — Захар легко соскочил с помоста, подхватил с кресла трость

Он подошел к выходу, бросив через плечо взгляд на Платона Савельича, все еще сидевшего на полу с круглыми от пережитого ужаса глазами:

— Вставай, стряпчий. Хватит протирать графскими штанами чужие полы. У нас через сорок минут раут в доме генерал-губернатора, а мы еще не решили, с кого начнем вытряхивать концессионные паи на вечерней подписке.

Дверь с тихим щелчком захлопнулась, выпустив демонического щеголя в морозные сумерки имперской столицы, где уже зажигались первые газовые фонари, освещая путь новому хозяину петербургского света.

Карета графа Скавронского, запряженная шестеркой вороных битюгов, неслась по набережным, с глухим рокотом взбивая колесами подмерзающую мокрую кашу. Фонари на чугунных мостах мелькали за занавешенными окнами мутными желтыми пятнами, а рессоры отрабатывали выбоины мостовой с той благородной мягкостью, какая бывает доступна лишь экипажам особ высшего круга.

Внутри просторного салона, обитого вишневым сафьяном, пахло дорогим табаком и свежим сукном зачарованного сюртука.

Захар сидел развалившись, закинув ногу на мягкое сиденье напротив, и лениво поигрывал серебряным набалдашником трости. Напротив него, вжавшись в самый угол и сиротливо поджав колени, трясся Платон Савельич.

Стряпчий представлял собой зрелище настолько жалкое, что на его фоне даже похоронные дроги смотрелись бы парадным выездом. Засаленный форменный вицмундир с вытертыми до блеска локтями топорщился пузырями, из помятого стоячего воротничка торчала тощая цыплячья шея, а правая рука, зажатая в лубки и обмотанная серой холстиной, висела на перевязи унылым кульком. Довершала облик плешь, обрамленная клочьями седых сальных волос, и тот въевшийся за тридцать лет службы запах чернильной пыли, дешевого нюхательного табака и кислой капусты, от которого в приличных гостиных лакеи инстинктивно распахивали форточки.

Княжич долго и молча разглядывал своего спутника, пока тот не начал мелко вздрагивать под этим немигающим взглядом.

— Савельич, — наконец протянул Захар, скривив тонкие губы. — Ты вот скажи мне на милость: ты в зеркало перед выездом гляделся или решил, что для визита к наместнику государя достаточно просто отереть рукавом сопли?

Стряпчий втянул голову в плечи, крепче прижимая здоровой рукой пузатый портфель к тощему животу.

— Помилуйте, батюшка, Захар Натанович! Да разве ж мне до зеркал было, когда в конторе такой разор учинился? Дела-с, реестры, подписки… К тому же, я человек маленький, приказной сверчок. Мне чин седьмого класса по штату пышности не дозволяет. Господин генерал-губернатор меня и на порог прихожей не пустит, ежели я павлином расфуфырюсь. Мое дело — у дверей с папочкой постоять, пока их высокопревосходительство с вами толковать изволят.

— У дверей постоишь — подметки оторвут, — холодно отрезал княжич, опуская ноги на ковер и наклоняясь к старику. — Ты, любезный друг, кажется, до сих пор не усвоил новую табель о рангах. В приемную к боевому генералу и наместнику империи входит не промотавшийся барчук со своим выжившим из ума дворовым дядькой. Туда входит верховный распорядитель Северного Эфирного Синдиката со своим личным главным аудитором. А аудитор, выглядящий как побитая собака из ямской слободы, роняет стоимость наших акций на Бирже ровно на сорок процентов одним своим чихом.

— Дык откуда ж взяться стати-то, ваше сиятельство? — с тоской в голосе всхлипнул Платон. — Годочки ушли, спина колесом согнулась за тридцать лет над приходными книгами, печенка от казенной водки пошаливает, да и пальцы… — он виновато покосился на покалеченную десницу. — Сами же изволили поломать во время первого нашего знакомства. Куда уж мне в аудиторы…

— Раз поломал — значит, надо починить, — Захар внезапно перехватил старика за запястье здоровой левой рукой, а правую, затянутую в тонкую лайковую перчатку, положил прямо на шины переломанных пальцев стряпчего. — Сиди смирно и не вздумай визжать. Извозчик решит, что я режу собственного поверенного, а портить обивку чужой кровищей в мои планы не входит.

Глаза княжича полыхнули густым, раскаленным багрянцем.

Платон Савельич открыл было рот, чтобы издать истошный вопль ужаса, но воздух застрял в горле тугим, горячим комом.

Сквозь пальцы Захара в искалеченную кисть хлынула не просто боль — в плоть ворвался чистый, первозданный жар преисподней, от которого жилы натянулись струнами, а кости внутри руки будто обратились в кипящий свинец. Деревянные лубки с сухим треском лопнули, обуглившись по краям, повязка рассыпалась серым пеплом.

Однако за этим чудовищным жаром не последовало обугливания плоти.

Инфернальное пламя Закарии, сплавленное с волей истинного созидания, работало не как слепая стихия разрушения, а как тончайший резец скульптора. Огонь проник глубоко в костную ткань, мгновенно спаивая раздробленные осколки фаланг, выжигая воспаления и шлаки, выравнивая суставы с пугающей анатомической точностью.

Хруст встающих на место костей прозвучал в тишине кареты четко и звонко, словно щелчки ружейного затвора.

Стряпчий закатил глаза, по его лбу градом покатился едкий, вонючий пот, но Захар не остановился.

Ухватив нить жизненной силы старика, княжич с силой протолкнул порцию демонической энергии дальше — вверх по предплечью, сквозь плечевой узел, прямо в дряхлый позвоночный столб.

— Дыши, червь, — процедил сквозь зубы Захар, чувствуя, как его собственное магическое ядро отзывается легким сытым урчанием, перемалывая чужую дряхлость в чистое топливо. — Выдыхай свою болотную плесень.

Внутри старого чиновника началось настоящее светопреставление.

Позвонки с глухим треском вставали на свои природные места, распрямляя многолетний горб и заставляя грудную клетку раздаться вширь. Забитые солями суставы прочищались огненным потоком, дряблые, иссушенные мышцы жадно напитывались влагой и силой, словно засохшая глина под тропическим ливнем. Застарелая боль в пояснице вспыхнула последней яркой искрой и исчезла навсегда, сменившись упругой, хищной легкостью.

Кожа на лице стряпчего натянулась, глубокие старческие борозды вокруг рта и на лбу начали разглаживаться, словно по ним провели горячим утюгом. Двойной дряблый подбородок подобрался, обнажив сухую, породистую линию челюсти.

Но самое удивительное творилось с волосами: жалкая плешь на глазах затягивалась густой, жесткой порослью, а мышиная седина отступала, уступая место благородному, глубокому серебру с вороненым отливом, напоминающему цвет дорогой оружейной стали.

Через две минуты княжич разжал пальцы и брезгливо отстранился, вытирая ладонь платком.

— Ф-фух… Ну и дрянь же ты копил в себе пятьдесят лет, Платон. Такое ощущение, будто я вычистил конюшни лейб-кирасирского полка после недельного марша по осенней грязи.

Платон Савельич судорожно, всхлипывая, втянул носом воздух. Легкие расправились с такой невероятной мощью, какой он не помнил с двадцатилетнего возраста. Сердце в груди больше не трепыхалось испуганной синицей, а стучало мерно, веско и глухо, разгоняя по помолодевшим сосудам горячую, чистую кровь.

Старик — вернее, теперь уже статный мужчина лет сорока пяти с безупречной военной выправкой — ошарашенно посмотрел

Пальцы двигались легко и свободно. Кожа на кисти была гладкой, крепкой, без единого следа недавнего перелома, узловатых суставов или старческих пигментных пятен. Он сжал кулак — и сухожилия на предплечье натянулись канатами с такой силой, что дубовая рама каретного окна жалобно скрипнула под случайным нажимом.

— Господи… помилуй мя, грешного… — пробормотал Платон, но осекся: голос прозвучал не привычным дребезжащим сипом, а глубоким, густым и бархатным баритоном, от которого зазвенели хрустальные граненые шторки на окнах.

— Господа оставь в покое, он в этих широтах редко появляется лично, — усмехнулся Захар, оглядывая результат трудов. — Теперь вторая часть представления. В этом тряпье тебя все равно примут за переодетого беглого каторжника.

Княжич шевельнул пальцами левой руки, сплетая эфирный узор истинного созидания.

Темно-синяя дымка, пахнущая озоном и сухим ладаном, окутала фигуру стряпчего. Засаленный вицмундир задрожал, распался на глазах, перестраивая саму ткань волокон под воздействием концентрированной маны.

Сукно уплотнилось, приобретая глубокий, матовый цвет вороненого крыла высшей английской пробы. Потертые медные пуговицы обратились в строгие, граненые платиновые полусферы с лаконичной гравировкой государственного орла. Жилет натянулся на широкой, расправившейся груди благородным жемчужно-серым шелком, а на шее сам собой завязался безупречный, тугой платок из черного атласа, скрепленный тяжелой золотой булавкой с темно-красным гранатом.

Брюки легли на начищенные сапоги с идеальной стрелкой, а довершил ансамбль тяжелый бобровый воротник на наброшенном на плечи форменном пальто сенаторского кроя.

Захар достал из потайного кармана складное карманное зеркальце в серебряной оправе и протянул спутнику:

— Любуйся, господин главный аудитор.

Платон поднес стекло к лицу и замер, забыв, как дышать.

Из круглого зеркальца на него смотрел незнакомец. Лицо с резкими, хищными чертами, проницательные, холодные серые глаза под густыми темными бровями, аккуратно подстриженная бородка с благородной проседью клинышком и густая грива серебристо-пепельных волос, зачесанных назад по последней столичной моде.

В этом человеке не осталось ни капли от мелкого взяточника и запуганного стряпчего. Перед миром предстал матерый, опасный государственный хищник — тайный советник особой канцелярии или несгибаемый глава закрытого банковского синдиката, привыкший одним движением брови отправлять министров в отставку, а миллионщиков — по миру.

— Это… я? — севшим голосом спросил Платон, проводя сильными, гладкими пальцами по подбородку.

— Ты, Савельич, только без тридцати лет чиновничьего навоза на затылке, — Захар спрятал зеркало и поправил манжеты собственного сюртука. — Запомни: это не морок, который рассеется в полночь. Твое тело реально омоложено моей силой, твои кости крепче чугуна, а сердце проработает еще добрых полвека, если не станешь жрать протухшую селедку в трактирах. Но помни, кому ты обязан этим вторым рождением. Если в твоей новой красивой башке шевельнется хоть тень мысли о предательстве или попытке сыграть свою игру за моей спиной — я верну тебе каждую секунду твоей дряхлости, помноженную на трое. И умирать ты будешь медленно, на глазах у всего Дворянского собрания.

Платон медленно опустил руки. Взгляд преобразившегося стряпчего стал собранным, стальным и пугающе осмысленным. Он расправил могучие плечи, поправил платиновую пуговицу на жилете и коротко, с истинно аристократическим достоинством склонил голову:

— Предают слабых, ваше сиятельство. А перед истинной силой преклоняются и служат до последнего вздоха. Я слишком долго ползал на брюхе среди мелких воришек, чтобы променять место одесную повелителя на грошовую свободу приказной крысы. Приказывайте. Какова моя линия поведения у наместника?

Захар с одобрением оскалился, видя, как быстро изменилось внутреннее самоощущение слуги вслед за физической оболочкой:

— Вот это уже язык делового человека. Держись холодно, надменно и малословно. Ты — Платон Савельевич Ольденборг, бывший специальный ревизор Лифляндской казенной палаты, ныне — единоличный держатель аудиторской печати нашего синдиката. На вопросы генерала о деньгах отвечаешь сухо, сыплешь параграфами Уложения о наказаниях за нарушение акционерных прав и непрерывно сверяешь цифры в гроссбухе. Наместник — вояка прямой, сабельный, он цифр боится пуще турецкой картечи. Твоя задача — задавить его бумажным авторитетом так, чтобы у него голова пошла кругом.

Карета тем временем резко сбавила ход, колеса заскрипели по чистому граниту парадного подъезда, и экипаж плавно замер.

За окном взметнулись факелы, послышались зычные команды жандармских унтеров, разгонявших постороннюю публику, и парадная чугунная решетка резиденции генерал-губернатора Санкт-Петербурга с лязгом распахнулась перед гербовой каретой.

Дверца распахнулась. Лакей в парадной золоченой ливрее с поклоном опустил подножку.

Платон первым легко и пружинисто вышагнул наружу, расправил тяжелый бобровый воротник и подал руку своему князю. Караульные офицеры у парадного крыльца, окинув взглядом двух великолепных господ, синхронно вытянулись во фрунт, отдавая честь так, будто к подъезду прибыл сам государь-император инкогнито.

Захар ступил на гранитную лестницу, втянул ноздрями морозный невский воздух и негромко бросил своему спутнику:

— Ну что, господин главный аудитор. Пойдем объясним наместнику его величества, кому отныне принадлежит корона этой губернии.

Глава 5

В парадной гостиной генерал-губернатора Санкт-Петербурга, графа Валериена Платоновича Суходольского, пахло трубочным английским табаком, полированным орехом и тем непередаваемым казенным духом непререкаемой власти, который годами въедается в стены вместе со штабными циркулярами.

Сам хозяин кабинета — сухопарый старик с окладистыми седыми бакенбардами а-ля государь Николай Павлович, Георгиевским крестом на шее и ледяным взором боевого генерала, прошедшего Кавказ и турецкие редуты — стоял у камина, заложив сухие пальцы за борт расстегнутого генеральского мундира.

По правую руку от графа, на шелковом канапе цвета пепла розы, расположились две дамы, составлявшие главный предмет столичных пересудов.

Первой была графиня Елена Сергеевна — молодая, двадцатидвухлетняя третья супруга наместника. Породистая брюнетка с ленивым, томным взглядом влажных карих глаз, высокой грудью, едва сдерживаемой узким корсетом из лионского бархата, и губами, созданными не для молитв, а для шепота в полумраке будуаров. Рядом с мачехой чинно примостилась графская дочь от первого брака, девятнадцатилетняя Верочка. Тонкая, острая на язычок барышня с насмешливыми зелеными глазами, золотистыми локонами и той скрытой чертовщинкой во взгляде, которую строгие классные дамы Смольного института тщетно пытались вытравить катехизисом.

— Ингрийский, говорите? — скрипучим, простуженным на балканских ветрах басом проронил генерал, буравя взглядом вошедших гостей. — Натан Всеволодович в Сенате слезы лил, что сынок младший умом тронулся, чахоткой исходит да фамильные деревни в карты спускает. А тут ко мне является целый верховный распорядитель синдиката. Да еще с господином Ольденборгом, которого в Лифляндии три года безуспешно искали для вручения сенаторской благодарности!

Платон Савельич, держась с безукоризненной осанкой тайного советника, лишь холодно наклонил голову с серебряным отливом шевелюры:

— Слухи в столице распускают те, ваше высокопревосходительство, кто не успел войти в число учредителей до полудня. Бумаги синдиката оформлены с безупречной точностью. Казна

Пока генерал вчитывался в гербовый лист, Захар сделал два неторопливых шага вперед, плавно склонившись в поклоне перед дамами. Зачарованный сюртук обрисовал хищный разворот плеч, а в воздухе гостиной тонко пахнуло горьким миндалем и горячим осенним ветром.

— Графиня, — Захар коснулся губами затянутой в кружево руки Елены Сергеевны.

Прикосновение длилось на полсекунды дольше положенного. Губы княжича обожгли тонкую кожу сквозь шелк едва уловимым, вибрирующим жаром. Молодая генеральша судорожно втянула воздух через ноздри, ее ресницы дрогнули, а глубокое декольте взметнулось, обнажая фарфоровую белизну взволнованной груди. В глазах женщины вспыхнуло то самое дикое, голодное пламя, которое Закария безошибочно читал в душах скучающих аристократок.

Затем княжич повернулся к дочке.

— Барышня Вера Валериевна, — Захар не стал целовать ее пальчики, лишь поймал ее дерзкий взгляд и лукаво прищурился. — А вам, я погляжу, нестерпимо хочется запустить в меня вон той серебряной чашечкой с вареньем?

Верочка закусила нижнюю губу, пряча вспыхнувшую улыбку за шелковым веером с павлиньими перьями:

— Отчего же чашечкой, княжич? Я слышала, вы вчера на заднем дворе у Воронцовых шпагами пуговицы срезали с наших лучших кавалеров. Опасаюсь, как бы вы не вздумали проделать то же самое с моими бантами. Папенька вас за такое велит на гауптвахту посадить.

— Чтобы лишить ваши банты чести пасть от моей руки, генерал должен был бы выставить вокруг вас роту саперов, — шепнул Захар, наклоняясь к ее плечу под предлогом передачи чайного блюдца.

Старик-генерал стоял спиной к дивану, тыча пальцем в карту на секретере и что-то сердито втолковывая Платону.

Пользуясь слепой зоной, Захар скользнул пальцами за спинку шелкового канапе, едва заметно коснувшись обнаженной шеи девушки прямо под золотым локоном. Кончик пальца испустил крошечную искру статического тепла. Верочка вздрогнула, по ее спине пробежала сладкая судорога, щеки залил густой, яростный румянец, но она не отстранилась — лишь вызывающе, почти с вызовом посмотрела снизу вверх, облизав пересохшие губы.

— Вы невыносимый наглец, Захар Натанович, — едва слышно выдохнула девушка, а ее пальцы с силой стиснули резные костяные пластинки веера. — Если папенька заметит…

— Ваш батюшка сейчас мысленно делит миллионный подряд на поставку рельсов, прелесть моя, — усмехнулся княжич одними уголками губ. — Ему недосуг разглядывать, как горят ваши ушки.

В этот момент графиня Елена, наблюдавшая за этой дерзкой пантомимой сквозь полуопущенные веки, сжала шелковый платок так, что затрещали швы. В глубине карих глаз молодой мачехи полыхнула откровенная, хищная ревность взрослой женщины, у которой на глазах смазливый хищник дразнит сопливую падчерицу.

Она намеренно уронила на ковер тяжелый золотой флакончик с нюхательной солью. Тот со звоном покатился прямо к начищенным носкам сапог Захара.

Княжич плавно опустился на одно колено, поднимая вещицу. Когда он протянул флакон графине, их пальцы сплелись. Елена не просто взяла золото — она с силой впилась ногтями в ладонь юноши, задержав его руку и бросив на него такой отчаянный, обжигающий взгляд, в котором читался неприкрытый приказ.

И тут дубовые двери гостиной с грохотом распахнулись.

В залу кубарем влетел запыхавшийся флигель-адъютант в дорожном перепачканном ментике, с офицерской сумкой через плечо:

— Ваше высокопревосходительство! Чрезвычайный курьер из Гатчины! Личный рескрипт государя-императора с красной сургучной печатью! Приказано вскрыть немедля в присутствии начальника тайной экспедиции!

Генерал Суходольский моментально подобрался, словно услышал сигнал полковой трубы к атаке. Вся его старческая расслабленность слетела без следа.

— Господин Ольденборг, со мной в малый кабинет! — рявкнул наместник, застегивая мундир на все пуговицы. — Депешу на стол! Всем оставаться на местах! Я вернусь через десять минут.

Генерал чеканным шагом покинул залу, увлекая за собой Платона Савельича и перепуганного адъютанта. Следом, торопливо стуча каблуками, устремились два дежурных штабных офицера.

Верочка, опомнившись от наваждения, испуганно вскочила:

— Боже, государь… Неужто бунт на юге? Побегу к тетушке, она всегда первой все узнает от камер-юнкеров!

Шелестя кринолином, генеральская дочка выпорхнула в коридор, оставив залу пустой.

Почти пустой.

Графиня Елена медленно поднялась с канапе. На ее бледном лице больше не было светской маски. Глаза горели лихорадочным, темным огнем, тяжелая грудь вздымалась под шелком корсета.

— Вы играете с огнем, княжич, — хрипло, с легкой дрожью в голосе произнесла она, не спуская с него глаз и отступая к неприметной боковой двери, замаскированной под гобелен. — Думаете, я не видела, как вы трогали Веру?

— Огонь — моя родная стихия, сударыня, — Захар шагнул к ней, двигаясь бесшумно и плавно, словно пантера. — А девочки вроде Верочки любят сладкие конфеты. Зрелые же женщины… предпочитают чистое вино. Разве не так, Елена?

Женщина закусила губу, толкнула узкую створку и скрылась в полумраке. Захар скользнул следом, прикрыв за собой тяжелую дверь до тихого щелчка медного замка.

Это был сервизный чулан — тесная комната для дежурных лакеев, где хранились запасные скатерти, стояли стеллажи с хрусталем и пахло сушеной лавандой, накрахмаленным дамастом и старым фамильным серебром. Единственный масляный рожок на стене отбрасывал дрожащие золотистые тени на груды сложенного белья.

Елена даже не дала ему оглядеться.

Едва створка захлопнулась, графиня с глухим, прерывистым стоном сама бросилась к нему, обвив его шею белыми оголенными руками. Ее рот — горячий, влажный, пахнущий вишневым ликером — жадно, почти яростно впился в его губы. Она целовала его с отчаянием узницы, дорвавшейся до глотка воли: кусала до крови, запускала пальцы в его смоляные кудри, прижимаясь всем телом к твердому зачарованному сукну сюртука.

— Дьявол… какой же ты наглый бес… — задыхаясь, шептала она между поцелуями прямо ему в шею, лихорадочно дергая застежки его жилета. — Старик меня заживо сгноил в этой казарме… Ни ласки, ни жизни, одни полковые смотры да парады… Возьми меня… прямо здесь, на этих чертовых простынях, слышишь?! Разорви это платье к чертовой матери!

Захар низко, гортанно рассмеялся. Демоническое пламя в его жилах взревело, отзываясь на бешеную вспышку женской похоти и ярости.

Одним мощным движением он подхватил графиню под округлые, обтянутые шелком бедра и с глухим стуком усадил ее на край массивного дубового комода, заваленного рулонами льняных скатертей. Хрустальные графины на верхней полке тонко, тревожно зазвенели в такт их движениям.

Пальцы Захара не стали возиться с десятками крючков. Крошечный импульс адского жара прошел сквозь его ладони — шелковые завязки нижних юбок с легким треском лопнули, словно истлевшая паутина. Тяжелый бархат платья был грубо смят и вздернут к талии, обнажая безупречные, длинные, мраморно-белые ноги графини в тончайших чулках с черными кружевными подвязками.

Елена застонала в голос, запрокинув голову назад и упираясь

Захар расстегнул пояс, освобождая плоть, пульсирующую концентрированным первозданным жаром. Никаких долгих прелюдий, никаких салонных экивоков — он вошел в нее резко, глубоко, одним мощным, неотвратимым толчком, заставив женщину судорожно выгнуться дугой и захлебнуться собственным криком.

Княжич вовремя накрыл ее рот ладонью, глуша сладострастный вопль.

— Тсс… — прошипел он ей на ухо, и в его темных глазах полыхнули багровые спирали Инферно. — Генерал за стеной читает государев указ, дорогая. Будешь шуметь — он придет лично проверить, как у нас идет инвентаризация столового белья.

Елена не могла ответить. Ее пальцы судорожно впились в ткань его сюртука, сминая зачарованное сукно, ногти царапали его плечи, пытаясь достать до живого мяса.

Она сама бешено двигалась навстречу каждому его выпаду, насаживаясь на него до предела, задыхаясь от невыносимого, дикого восторга, граничащего с болью. Жар, исходивший от Захара, буквально плавил ее изнутри. Женщине казалось, что в ее лоно ворвался раскаленный стальной клинок, выжигающий все годы постылого генеральского брака, превращая рассудок в кипящую лаву.

За стеной послышались тяжелые шаги сапог с серебряными шпорами и приглушенный голос наместника:

— Платон Савельевич, так вы говорите, по третьему параграфу казна гарантирует золотое покрытие?..

Услышав голос мужа буквально в пяти шагах от двери, графиня забилась в тихих, исступленных конвульсиях. Опасность быть застигнутой прямо на лакейском комоде с задранными юбками довела ее до пика: тело женщины натянулось тетивой, мышцы внутри сжались с сокрушительной силой, и она беззвучно, яростно забилась в его руках, выгибаясь и кусая ладонь Захара сквозь душащие ее слезы оргазма.

Княжич сделал последний, сокрушительный толчок, выпуская накопившуюся инфернальную искру в глубину ее естества, закрепляя в ауре женщины вечную, несмываемую печать подчинения, и замер, тяжело и глубоко переводя дыхание.

Через три минуты в чулане все было кончено.

Захар стоял перед настенным зеркальцем, с идеальным хладнокровием поправляя шелковый шейный платок и застегивая платиновые пуговицы жилета. На его лице не дрогнул ни один мускул, дыхание выровнялось за секунды, а глаза вновь казались насмешливыми и безмятежными.

Елена сидела на скамье, торопливо, дрожащими пальцами одергивая помятые юбки и приглаживая растрепавшиеся темные локоны. Щеки женщины пылали лихорадочным, пьяным румянцем, взгляд блуждал, а губы распухли от безумных поцелуев.

Она посмотрела на княжича снизу вверх — с ужасом, благоговением и абсолютной, собачьей преданностью рабыни, познавшей истинного бога.

— Ты сведешь меня с ума… — прошептала она, судорожно поправляя корсаж. — Что ты со мной сделал?..

— Лишь напомнил генеральше, как пахнет настоящая жизнь, — Захар наклонился, щелкнул ее по кончику носа и подмигнул. — Приведи лицо в порядок, милая. Твой супруг уже возвращается.

Он бесшумно приоткрыл гобеленовую створку и плавно выскользнул обратно в парадную залу.

Ровно через десять секунд тяжелые парадные двери распахнулись, и в гостиную вошел сияющий граф Суходольский, держа в руках подписанный пакет с сургучной печатью. Следом, с непроницаемым выражением лица сенатора высшего ранга, шествовал помолодевший Платон.

— Прекрасно! Просто великолепно, господа! — прогремел генерал, потирая сухие ладони. — Государь утвердил концессию! Мы начинаем работы с первого числа!

Старик бросил цепкий взгляд на Захара, стоявшего у окна с бокалом сельтерской воды, затем перевел взор на вышедшую из боковой галереи супругу, которая слегка обмахивалась веером:

— Елена, душечка, ты чего такая румяная? В гостиной, кажись, не топили сверх меры?

Графиня опустила ресницы, пряча шальной блеск в глазах:

— Душно, Валериен… Погода к оттепели клонится. Голова разболелась от ваших казенных разговоров.

— Ничего, матушка, воздух Ладоги все исправит! — хохотнул старый вояка, хлопнув Захара по плечу с богатырской силой, от которой обычный юноша полетел бы на пол, но княжич даже не качнулся. — Ну что, Захар Натанович! Завтра жду вас в Главном штабе с реестром подрядчиков. А сегодня… вы остаетесь у нас к ужину! Отказов не принимаю!

Захар встретил потемневший, затуманенный взгляд Елены, затем скользнул взором к дверям, где уже снова маячила любопытная Верочка, и ослепительно улыбнулся генералу:

— С превеликим удовольствием, ваше высокопревосходительство. Чувствую, этот вечер подарит нам еще немало… в высшей степени плодотворных открытий.

В малой столовой особняка наместника, отделанной уральским темно-зеленым малахитом и мореным дубом, царила та особенная, ленивая роскошь, какую можно встретить лишь в домах людей, чья подпись способна повернуть вспять русло судоходной реки.

На тяжелом овальном столе сверкал парадный фарфор Гарднера с золочеными двуглавыми орлами. Лакеи в бархатных ливреях бесшумно сновали вокруг гостей, меняя серебряные суповые чаши с янтарной стерляжьей ухой на серебряные же блюда с пулярками под трюфельным соусом. В хрустальных графинах мерцал холодный цимлянский сбор, а свечи в массивных жирандолях бросали мягкие, дрожащие блики на декольте дам и полированную сталь генеральских пуговиц.

Сам Валериен Платонович уже пропустил две ледяные серебряные стопки под лимонную щучину и пребывал в благодушнейшем расположении духа, рассуждая о столичных делах с прямотой старого артиллериста:

— Англичанка, говорите, гадит? — генерал смачно захрустел малосольным груздем, обмакнув его в сметану. — Да пусть хоть лопнет от желчи на своем туманном острове! Ежели государь концессию на Ладогу подписал, значит, не видать лорду Брэдфорду балтийского угля, как своих ушей без цейсовской трубы. Я еще на Дунае говаривал: где русский солдат штык в землю воткнул, там британскому негоцианту делать нечего, кроме как на паперти слезы лить. Вы согласны со мной, господин Ольденборг?

Платон Савельич, держа бокал белого рейнвейна с аристократической грацией, которой позавидовал бы иной венский дипломат, степенно промокнул салфеткой посеребренную бородку:

— Абсолютно справедливо изволите рассуждать, ваше высокопревосходительство. Британский капитал чрезвычайно пуглив. Стоит нашему синдикату выпустить первые транши облигаций под казенную гарантию, как лондонские банкиры сами приползут на коленях умолять о переуступке хотя бы десятой доли ладожского пирога. В финансовых баталиях, как и на редутах, побеждает тот, кто первым занял командную высоту и запер фланги надежными параграфами Уложения.

— Золотые слова! Сразу виден лифляндский глазомер! — захохотал Суходольский, одобрительно хлопнув ладонью по скатерти так, что звякнули рюмки.

Захар, сидевший по левую руку от генерала, почти не притрагивался к еде. Княжич лениво катал в пальцах тонконогую рюмку, наблюдая за игрой теней на лицах генеральских женщин.

Напротив него графиня Елена Сергеевна едва справлялась с вилкой. После недавнего безумия в сервизном чулане молодая хозяйка дома казалась пьяной без вина. Ее губы, распухшие и алые, нервно вздрагивали каждый раз, когда Захар бросал на нее тяжелый, собственнический взгляд, а соболиные брови изламывались в немой мольбе. Под тонким шелком лифа ее грудь вздымалась так часто, что бриллиантовая брошь бросала на скатерть лихорадочные, рваные сполохи.

Рядом с мачехой Верочка, напротив,

— А вы молчите, Захар Натанович, — обернулась к нему Верочка, лукаво сощурив изумрудные глаза над краем хрустального бокала. — Или вопросы большой политики нагоняют на вас тоску? В Смольном институте нам внушали, будто истинный кавалер должен блистать в беседах о судьбах отечества, а вы глядите на нас с маменькой так, словно прикидываете, сколько пудов шелка ушло на наши платья.

— Судьбы отечества, милая Вера Валериевна, решаются в тишине кабинетов, — с легким полупоклоном отозвался юноша, и его низкий, вкрадчивый голос заставил обеих дам одновременно замереть. — А за столом, в столь дивном окружении, рассуждать о чугунных рельсах — непростительное варварство. Женская красота требует куда более тонкого созерцания, нежели английские таможенные тарифы.

Генеральша Елена судорожно глотнула воздуха, переглянувшись с падчерицей, и в этот момент в дверях снова возник дежурный штабс-капитан с папкой красного сафьяна. Офицер виновато кашлянул:

— Ваше высокопревосходительство… Из Главного штаба депеша срочной важности. Требуется личная подпись на диспозиции ночных караулов Кронштадтской крепости. Посыльный ждет внизу у подъезда.

— Черт бы побрал эту штабную писанину! — досадливо крякнул старик-генерал, тяжело поднимаясь из-за стола и бросая салфетку. — Ни минуты покоя старику не дадут даже за собственной форелью. Платон Савельевич, пойдемте со мной в приемную, черкнете резолюцию по флотскому ведомству, пока я печать приложу. Господа, прошу простить, я на пять минут!

Едва тяжелые дубовые двери захлопнулись за широкой генеральской спиной, в столовой повисла густая, наэлектризованная тишина.

Лакеи по знаку хозяйки мгновенно испарились, прикрыв за собой портьеры.

Захар не стал тратить драгоценные секунды на пустые слова. Он поднялся с места, одним плавным движением обошел стол и оказался за спиной Елены. Графиня вздрогнула, попыталась вжаться в высокую спинку стула, но сильные горячие ладони княжича уже легли на ее обнаженные плечи, прожигая кожу сквозь тонкое кружево.

— Верочка, отвернитесь, бога ради… — со стоном выдохнула молодая мачеха, чувствуя, как его губы касаются ее шеи прямо под мочкой уха, оставляя за собой след обжигающего пламени.

— Зачем же отворачиваться от прекрасного, Елена? — насмешливо бросил Захар.

Он не стал уводить генеральшу далеко. В трех шагах, в полукруглой нише за тяжелой бархатной шторой, стояла низкая кушетка для отдыха. Княжич властно потянул женщину за руку, сдергивая ее с кресла. Елена даже не подумала сопротивляться — ее воля таяла, словно воск на солнцепеке.

Оказавшись в полумраке за портьерой, Захар развернул ее к себе спиной, грубо и сладко прижав лицом к прохладному бархату диванной спинки. Тяжелый шуршащий шелк платья взметнулся наверх в единое мгновение, обнажая пышные, лоснящиеся в полумраке бедра.

— Захар… там же Вера… отец войдет… — в исступлении шептала графиня, бессильно сжимая пальцами парчу, но сама при этом бесстыдно прогнулась в пояснице, подаваясь назад навстречу его бедрам.

— Пусть смотрит, если хватит смелости, — тихо оскалился демон.

Он взял ее жадно, мощно и глубоко, заставив женщину прикусить бархат дивана, чтобы не закричать на весь особняк. Движения Захара были ритмичными, безжалостными, наполненными первобытной силой, ломающей любые светские приличия. Он менял угол, брал ее глубже, сминая податливую плоть, пока Елена захлебывалась в тихих, горячих слезах безумного оргазма, содрогаясь всем телом под его тяжелыми, уверенными толчками. Демоническое пламя в крови княжича выжигало из нее последние крохи генеральской благопристойности, превращая в послушную, трепещущую самку, готовую ползти за ним на край света.

За портьерой послышался сухой шелест юбок.

Верочка стояла у самого края занавеси. Генеральская дочка не убежала и не позвала прислугу. Ее зеленые глаза расширились от дикого, пьянящего ужаса и восторга; тонкие пальцы судорожно комкали батистовый платочек, а дыхание сбилось в прерывистый, частый шепот. Она видела вздымающиеся бедра мачехи, видела широкую спину Захара в безупречном темном сюртуке и слышала влажные, бесстыдные звуки их соития.

Захар, не прекращая мощных движений, повернул голову и встретил взгляд девушки. В его зрачках лениво кружились багровые искры.

Он протянул левую руку, ухватил оцепеневшую Верочку за тонкое запястье и одним рывком втянул ее в нишу.

— Н-нет… пустите… — пискнула было генеральская дочка, но голос ее сорвался.

Княжич разжал хватку на бедрах Елены, оставив обмякшую, тяжело дышащую женщину лежать на подушках, и шагнул к девушке. Прижав Верочку к холодной малахитовой стене ниши, он накрыл ее губы властным, жадным поцелуем.

В рот невинной барышни хлынул густой привкус запретной тьмы, корицы и терпкого вина. Верочка затрепыхалась, попыталась упереться кулачками в его каменную грудь, но коленки ее подкосились, а голова пошла кругом. Инфернальный морок Закарии скользнул в ее мысли, смывая детские страхи, распуская узлы девичьей гордости и выпуская наружу древний, дремавший в крови порок.

— Ты ведь сама этого хотела, Верочка, — прошептал он ей прямо в раскрытые, дрожащие губы, пока пальцы ловко расстегивали жемчужные пуговки на спине ее платья. — Твои глаза кричали об этом с первой секунды.

— Я… я боюсь… — всхлипнула она, но руки ее уже сами обвились вокруг его шеи, прижимаясь к нему всем хрупким телом. — Не делайте мне больно…

— Больно не будет, маленькая дрянь. Будет так сладко, что ты забудешь все свои молитвы.

Захар развернул ее, заставив опереться ладошками о холодный камень стены. Тонкое девичье белье соскользнуло вниз, обнажая мраморные, еще не знавшие мужских рук очертания юного тела.

Демон не стал трогать ее девичью плеву — чистая кровь рода требовала иного, более глубокого и развратного осквернения, ломающего саму суть невинности.

Кончики его пальцев покрылись легким, маслянистым слоем скользящего магического эфира, прохладного и шелковистого на ощупь. Княжич осторожно, но неотвратимо коснулся узкого, сжатого от испуга тугого колечка ее тайных врат. Верочка испуганно дернулась, попыталась сжать бедра, тихо ойкнув:

— Захар… туда нельзя… это же грех… смертный грех!

— Самый сладкий из всех, прелесть моя, — ласково выдохнул он ей на ухо, прикусив нежную мочку, и медленно, с неумолимой плавностью протолкнул горячую плоть в ее темный, непорочный проход.

Девушка задохнулась. Ее пальчики судорожно заскребли по полированному малахиту, спина выгнулась дрожащей струной, из глаз брызнули слезы от невыносимого, распирающего давления, но зачарованная смазка и ментальный жар Захара тут же превратили боль в густую, пульсирующую волну неведомого наслаждения.

Она была слишком узкой, нестерпимо горячей и тугой. Каждый миллиметр продвижения отдавался в ауре демона звоном натянутых струн.

Захар замер на мгновение, давая ее телу привыкнуть к насилию над естеством, а затем начал двигаться —

Верочка тихо, прерывисто скулила, зажав собственный кулачок в зубах, чтобы не закричать. Ее бедра сами собой начали подстраиваться под его ритм, грех овладел ею без остатка: постыдный, обжигающий огонь разливался по ее животу, превращая невинную генеральскую дочку в ненасытное создание, жадно ловящее каждый толчок своего растлителя.

Финальный рывок заставил обеих женщин вздрогнуть. Захар кончил глубоко, выплеснув накопившуюся темную силу в сжатое девичье лоно, накладывая на нее ту же незримую печать абсолютной покорности.

В коридоре послышался скрип генеральских сапог и громкий кашель возвращающегося хозяина:

— …вот так и передайте коменданту, Платон Савельевич! Без моего предписания ни одной баржи из гавани не выпускать!

Захар отстранился.

Секунда — и тончайшая искра адского пламени бесследно испепелила любые капли пота, влаги и помятости на его зачарованном сюртуке. Волосы легли на место сами собой, дыхание стало безмятежным, а лицо приобрело то самое скучающее выражение, с каким столичные денди выслушивают оперные арии.

— В свои покои, живо, — шепнул он обессиленным дамам.

Елена, с трудом держась на негнущихся ногах, торопливо одернула юбки и, подхватив шатающуюся Верочку под локоть, выскользнула через дальнюю боковую дверь, ведущую на женскую половину дома. Девушка бросила на Захара прощальный, совершенно безумный взгляд, в котором смешались ужас перед свершившимся грехом и абсолютная, рабская преданность.

Когда генерал Суходольский перешагнул порог столовой, заставной княжич уже сидел за малым столиком в углу, неспешно расставляя резные костяные фигуры на инкрустированной перламутром шахматной доске.

Рядом стоял откупоренный графин старого наполеоновского коньяка темного янтарного цвета и два пузатых тюльпановидных бокала.

— А где же мои дамы? — удивленно вскинул седые брови наместник, оглядывая пустой малахитовый зал.

— Графиня почувствовала внезапную мигрень от перемены погоды, ваше высокопревосходительство, — с безупречной почтительностью отозвался Захар, аккуратно водружая белого ферзя на клетку. — Барышня Вера вызвалась проводить матушку до опочивальни и подать капли датского короля. Просили их извинить и не беспокоить до утреннего чая.

— Эка беда… Бабий век — сплошные нервы да мигрени, — добродушно махнул рукой старый вояка, с облегчением расстегивая верхние пуговицы мундира и опускаясь в глубокое кресло напротив Захара. — Ну да бог с ними. Бабам — бабье, а нам, господа, надобно ум размять. Сыграем партейку, княжич? Белыми пойдете?

— С превеликим удовольствием, генерал. Пешка е-два — е-четыре, — Захар передвинул резную фигурку и плеснул в бокал хозяина щедрую порцию коньяка. — За здоровье государя и процветание нашего ладожского предприятия.

Суходольский с наслаждением вдохнул сложный букет виноградного спирта, отпил глоток и крякнул:

— Чудный напиток. Нынче такого в трактирах не сыщешь, все больше подделки спиртовые везут. А вот шахматы вы, я погляжу, по старой школе ставите. Классицизм! Люблю порядок во всем — и на доске, и на службе, и в виршах. Нынешние-то рифмоплеты всё про тоску да про сопли девичьи строчат, тьфу! Байрона этого хромого начитаются и ходят с кислыми физиономиями. То ли дело Гаврила Романович Державин! Вот где слог! Вот где мощь государственная!

Генерал двинул черного коня и с чувством продекламировал, поглаживая седой ус:

—«Глагол времен! металла звон! Твой страшный глас меня смущает; зовет меня чей стон, зовет и к гробу приближает!»Каково, а? Медь звенит! Сама вечность на парад выстроилась!

Захар мягко усмехнулся, парируя ход коня движением белого офицера:

— Державин был велик своей прямотой, Валериен Платонович. Но мне, признаться, ближе тонкость господина Сумарокова. Помните его послание о стихотворстве?«О вы, которые стремитесь на Парнас, не думайте, чтоб стих был только для прикрас; в нем должен ум сиять, порядок и закон, чтоб истине одной служил покорно он».

Глаза старого генерала вспыхнули искренним, юношеским восторгом. Он даже забыл про доску, с уважением уставившись на молодого собеседника:

— Батюшки мои! Да вы и Сумарокова наизусть помните?! Натан Всеволодович божился, что вы окромя колоды карт в руках ничего не держали! Врали, черти сенатские, всё до единого слова врали! Захар Натанович, голубчик, да с вами же часами беседовать можно!

— Мой батюшка судит о книгах по их окладам, генерал, — невозмутимо отозвался Захар, пригубив коньяк и бросая небрежный взгляд на доску. — А я предпочитаю вникать в саму суть вещей. Шах вашему королю, дорогой Валериен Платонович. Защищайтесь.

И пока за стенами шумел холодный петербургский ветер, а в опочивальнях генеральские женщины зализывали следы сладкого греха, древний князь преисподней под мерный стук шахматных фигур методично отбирал ладью у наместника великой империи, ведя беседу о высоких идеалах просвещенного века.

Глава 6

Зимнее солнце едва пробивалось сквозь молочную пелену невского тумана, окрашивая гранит Миллионной улицы в холодный сизый цвет. У кованых ворот родового дворца князей Ингрийских, увенчанных чугунными грифонами с родовыми щитами, лениво переминались с ноги на ногу двое караульных в парадных ливреях с серебряным позументом.

Появление тяжелой кареты графа Скавронского, ведомой шестеркой породистых битюгов, заставило привратников торопливо поправить треуголки и распахнуть массивные створки. Экипаж с глухим рокотом влетел на выметенный брусчатый двор, заложил плавную дугу и замер прямо у мраморного парадного крыльца, взметнув фонтанчики ледяной крупы.

Дверца распахнулась, и на подножку первым ступил Платон Савельич. Помолодевший стряпчий, затянутый в превосходный темно-графитовый сюртук сенаторского сукна, с бобровым воротником и массивным портфелем под мышкой, выглядел столь внушительно и грозно, что швейцар на крыльце рефлекторно согнулся в пояснице, приняв гостя за тайного советника из министерства юстиции.

Следом из полумрака кареты неспешно вышел Захар. Зачарованный костюм сидел безукоризненно, подчеркивая хищную осанку, на ладонях туго белела лайковая кожа перчаток, а в руке покачивалась неизменная трость черного дерева. Княжич глубоко вдохнул морозный воздух, окинул взглядом четырехэтажную громаду семейного гнезда и криво усмехнулся.

Именно в этот момент парадные стеклянные двери дворца распахнулись, выпуская на мороз старшего наследника рода.

Светлейший княжич Мстислав Натанович Ингрийский, капитан лейб-гвардии Конного полка и признанная гордость семьи, как раз собирался на утреннюю конную прогулку. Высокий, широкоплечий блондин с правильными, но одутловатыми от сытой столичной жизни чертами лица, был одет в расстегнутый офицерский чекмень на беличьем меху, начищенные до зеркального блеска ботфорты со шпорами и держал в руке тяжелый кавалерийский стек с серебряной оковкой.

Завидев остановившуюся карету, Мстислав недовольно поморщился, ожидая очередного казенного курьера, но стоило его взгляду зацепиться за фигуру брата, как лицо гвардейца вытянулось.

— Кого там черти принесли ни свет ни заря… — процедил старший, сбегая по ступенькам. Взгляд конногвардейца метнулся к Платону, скользнул по его холеному, строгому лицу и благородной серебристой седине, но в памяти не всплыло ни единого знакомого

Мстислав остановился в трех шагах, поигрывая стеком и смерив Захара взглядом, полным неприкрытого отвращения.

— Тебе же велено было сидеть в деревне и носа в Петербург не казать, пока от чахотки не подохнешь! Платон, пес плешивый, клялся, что ты со дня на день концы отдашь, а ты тут павлином расхаживаешь? Где дарственная на доходные дома? Почему управляющий не прислал подписанные векселя, я тебя спрашиваю?!

Платон Савельич, стоявший чуть позади Захара, даже бровью не повел. Бывший деревенский крючкотвор лишь крепче сжал портфель, а в его серых холодных глазах мелькнула легкая, почти снисходительная усмешка человека, знающего расписание ближайших похорон. Мстислав посмотрел на него в упор и грубо рявкнул:

— А ты еще кто за птица, старый хрыч? Стряпчий из опеки? Если этот недоумок притащил тебя жаловаться на лишение содержания, то можешь катиться обратно в свои департаменты, пока я не велел конюхам спустить с тебя шкуру на конюшне!

— Смени тон, Мстислав, — негромко, с ленивой усталостью произнес Захар, сделав шаг вперед. — Твои конюхи сейчас заняты тем, что чистят моих лошадей. А этот господин — главный аудитор синдиката, чьи активы превышают годовой доход нашей губернии. Ты лаешь как цепной кобель у мясной лавки, позоря мундир, который на тебя напялил батюшка ради спасения от карточных долгов.

Гвардеец на мгновение онемел. Он привык, что заикающийся, трясущийся от страха Захар при одной только встрече с ним в коридорах вжимался в обои и безропотно сносил тычки и зуботычины. А сейчас перед ним стоял незнакомец, чей голос звенел стальной насмешкой, а взгляд давил к земле с силой гранитной плиты.

Кровь ударила Мстиславу в голову. Оскорбление, нанесенное при дворовых слугах и караульных, сорвало последние тормоза аристократической выдержки.

— Ах ты щенок… — прошипел старший брат, багровея до корней светлых волос. — Совсем берега попутал в своей глуши? Забыл, кто в этом доме хозяин? Я тебя прямо здесь, на глазах твоих стряпчих, выпорю как дворового мальчишку!

Кожаный стек со свистом рассек морозный воздух, целясь Захару прямо в лицо, чтобы полоснуть по глазам и сбить спесь вместе с кожей.

Захар даже не качнулся назад.

Движение княжича оказалось настолько быстрым, что человеческий глаз уловил лишь смазанную тень. Рука в лайковой перчатке взметнулась навстречу удару, пальцы перехватили гибкое древко стека у самого запястья гвардейца, намертво заклинив замах.

Мстислав дернул руку на себя, но рукоять сидела в хватке брата, словно залитая в гранит.

— Медленно, братец. Слишком много казенной говядины жрешь в полку, реакция как у сонной жабы, — насмешливо бросил Захар.

Тончайший импульс адского пламени лизнул серебряный набалдашник оружия. Металл мгновенно раскалился докрасна, обжигая пальцы офицера. Мстислав взвыл от боли, выпуская стек, и тут же выбросил вперед тяжелый кулак левой руки, усиленный родовой магией дома Ингрийских — вокруг его костяшек сгустился морозный, колющий вихрь уплотненного воздуха.

Захар встретил этот выпад легким движением трости.

Черное дерево набалдашника с сухим, хрустящим стуком врезалось точно в локтевой сустав Мстислава, выбивая кость из суставной сумки и рассеивая морозные чары без следа. Офицер захлебнулся криком, а Захар, не снижая темпа, шагнул вплотную, перехватил трость обеими руками и с размаху приложил старшего брата набалдашником прямо по переносице.

Звук ломающегося хряща отчетливо разнесся по тихому усадебному двору.

Брызнула темная, густая юшка, заливая беличий мех щегольского чекменя. Мстислав покачнулся, ошалело заморгал залитыми слезами и кровью глазами, пытаясь удержать равновесие, но Захар уже впечатал носок тяжелого начищенного сапога ему под коленную чашечку.

Сустав вывернуло с отвратительным щелчком.

Старший наследник с глухим воплем рухнул на карачки прямо в мокрую снежную кашу, подметая породистым лицом обледенелую брусчатку. Из разбитого носа хлестало, словно из открытого крана, переломанная рука повисла плетью, а офицерская фуражка покатилась к ногам остолбеневших караульных.

Караульные у ворот замерли с побелевшими лицами, намертво вцепившись в свои ружья и боясь сделать вдох. Они видели сотни дворянских дуэлей, но чтобы за три секунды, без применения фамильных клинков, так хладнокровно, методично и жестоко разделать лучшего фехтовальщика лейб-гвардии — такого в столице не бывало со времен бунтов.

Захар медленно подошел к стоящему на четвереньках брату, который хрипел, пуская кровавые пузыри и царапая снег здоровой рукой.

Княжич наступил подошвой сапога Мстиславу прямо на затылок, плавно, с неодолимой силой вдавливая холеную физиономию старшего отпрыска в ледяную грязь.

— Слушай меня внимательно, кусок полкового навоза, — заговорил Захар. В его голосе больше не было насмешки, лишь низкий, вибрирующий рокот древней бездны, от которого Мстислава затрясло мелкой, позорной дрожью. — С этого дня ты не смеешь открывать свою пасть в моем присутствии без прямого приказа. Ты забудешь дорогу к моим делам, моим бумагам и моим землям. Если я еще хоть раз услышу, что ты сунул свой сопливый нос к Платону или вздумал требовать чужой кусок пирога — я лично вырву тебе руки из плеч и заставлю сожрать их на глазах у твоего полкового командира. Ты меня понял?

Офицер судорожно, всхлипывая, дернул головой под тяжелой подошвой, выплевывая выбитый зуб в снег:

— П-понял… пусти… бога ради, пусти…

Захар брезгливо убрал ногу, вытер край сапога о снег и переломил отнятый кавалерийский стек о колено, бросив обломки прямо на спину поверженного гвардейца.

— Подберите этот мусор и затащите в людскую, — бросил он оцепеневшим караульным. — И пусть полковой лекарь вправит ему кости. На параде такой рожей только полковых кобыл пугать.

Солдаты, спотыкаясь и роняя алебарды, бросились поднимать стонущего светлейшего княжича под мышки.

Захар поправил лацканы сюртука, крутанул трость и повернулся к Платону:

— Пойдем, Савельич. Батюшка, небось, уже допил утренний кофий и томится в ожидании приятных вестей. Пора внести ясность в семейную бухгалтерию.

Княжич легко взбежал по широким ступеням крыльца. Швейцар, седой старик, помнивший еще деда нынешних наследников, распахнул тяжелые дубовые двери с такой поспешностью, будто встречал самого государя-императора, низко склоняясь и метя полой ливреи мраморные плиты.

Захар перешагнул порог родового гнезда не как проситель или отверженный младший сын, а как законный, абсолютный владыка, вернувшийся забрать свое.

Под высокими лепными сводами парадного вестибюля, украшенного мраморными бюстами предков и трофейными знаменами шведских войн, гулко разносился четкий, уверенный стук его сапог. Лакеи жались к стенам, горничные испуганно замирали с серебряными подносами в руках, ловя тяжелый, властный взгляд молодого хозяина.

В воздухе дворца задрожали охранные руны, веками дремавшие в

Двери в приемную сенатора были распахнуты настежь. Захар сбросил перчатки на руки подскочившему слуге и, не сбавляя шага, вошел в кабинет отца.

Кабинет сенатора Натан Всеволодовича Ингрийского напоминал неприступную крепость, возведенную из мореного карельского дуба, бронзы и многовековой фамильной спеси.

Здесь пахло дорогим голландским табаком, сургучом министерских пакетов и тем застарелым, тяжелым духом несгибаемой государственной власти, перед которым трепетали просители от уральских горнозаводчиков до уездных предводителей дворянства. На стенах в тяжелых золоченых рамах застыли суровые предки в латах и андреевских лентах, а за массивным письменным столом зеленого сукна восседал сам глава рода.

Князь Натан, старик шестидесяти лет с широким, будто топором рубленым лицом, густыми седыми бровями вразлет и глазами цвета замерзшей ладожской воды, как раз макал перо в чернильницу из цельного куска малахита. До ушей сенатора с улицы донесся приглушенный шум, короткий визг и топот караульных, но сановник лишь недовольно дернул ноздрей, решив, что старший сын в очередной раз муштрует дворовых конюхов за нерадивость.

Когда тяжелые дубовые створки распахнулись без доклада секретаря, князь даже не соизволил поднять взор от депеши Горного департамента:

— Мстислав, прекрати это казарменное зубоскальство у крыльца. Ты офицер лейб-гвардии, а ведешь себя как становой пристав на ярмарке. И вели подать мне горячего чаю с лимоном, в доме сквозняки гуляют такие, будто окна на Неву настежь распахнуты.

— Чай остынет, батюшка, пока мы с вами не сведем баланс семейного благополучия, — раздался от порога глубокий, бархатный голос, начисто лишенный юношеской ломкости.

Перо в пальцах сенатора замерло, оставив на казенном бланке жирную чернильную кляксу.

Князь Натан медленно поднял тяжелые веки, готовый испепелить взглядом наглого адъютанта или дерзкого секретаря, но слова застряли у него в горле.

Перед столом стоял Захар.

Старик помнил своего младшего отпрыска как жалкого, вечно хлюпающего носом недоросля с тусклыми поросячьими глазами, который вжимал голову в плечи при малейшем окрике и заикался, прося денег на покрытие карточных проигрышей. Тот Захар был живым позором древнего рода, ошибкой природы, которую решено было тихо и благопристойно сгноить в пригородной мызе под присмотром стряпчего.

Нынешний гость не имел с тем созданием ничего общего, кроме родового профиля с хищной горбинкой.

Широкий разворот плеч под безупречным графитовым сюртуком, в складках которого угадывалась гибкая сила матерого леопарда; прямой, немигающий взгляд медово-янтарных глаз, давящий на виски с тяжестью свинцовой гири, и ленивая, царственная осанка существа, привыкшего помыкать армиями.

Следом за княжичем в кабинет неслышно скользнул статный господин с благородной серебристой сединой и выправкой тайного советника, небрежно положивший на край стола увесистый сафьяновый портфель.

— Захар?.. — глухо проронил сенатор, с трудом узнавая родную кровь в этом лощеном столичном хищнике. Взгляд старика метнулся к спутнику сына. — А это еще кто? И где Мстислав? Почему караульные пропустили вас в мои личные покои без доклада?

— Мстислав сейчас занят увлекательным занятием — примеряет холодную примочку к раздробленному носу и осваивает науку передвижения на одной здоровой ноге прямо в людской избе, — Захар плавно подошел к столу, отодвинул тяжелое кресло красного дерева и опустился в него, не дожидаясь отцовского приглашения. Юноша закинул ногу на ногу, оперся подбородком на серебряный набалдашник трости и холодно осклабился: — Старший братец попытался огреть меня конным стеком прямо на парадном крыльце. Пришлось преподать ему краткий курс великосветской вежливости. А этот почтенный господин — Платон Савельевич Ольденборг, главный ревизор и держатель аудиторской печати синдиката. Впрочем, раньше вы знали его под более скромным именем, когда посылали травить меня беленой в деревенской глуши.

Сенатор Натан побелел как полотно.

Его цепкий, натренированный десятилетиями интриг взгляд впился в лицо помолодевшего стряпчего. Черты прежнего плешивого воришки Платона проступали сквозь породистый лоск, но сам факт того, что умирающий старик превратился в цветущего мужа со взглядом имперского прокурора, поверг старого князя в суеверный шок.

Охранные чары кабинета, настроенные на выявление чужой враждебной магии, жалобно пищали в углах под потолком, заливаясь тусклым багровым светом, но не смели атаковать вошедших: дом безоговорочно признавал верховенство сидящего перед столом юноши.

— Ты… ты посмел поднять руку на наследника рода? — в голосе сенатора зазвенела неподдельная ярость боевого мага, а вокруг его кулаков сгустился тяжелый сизый мороз — родовая сила Ингрийских. — Ты явился в мой дом, дерзишь мне в лицо и смеешь попрекать какими-то бреднями?! Я лишу тебя дворянства! Я сошлю тебя в монастырскую тюрьму на Белое озеро, где ты до конца дней будешь грызть мерзлую репу на цепи!

Захар даже не шелохнулся. Морозный вихрь сенатора, коснувшись зачарованного сукна его сюртука, с тихим шипением истаял, не оставив даже инея на тонких лацканах.

Княжич достал из жилетного кармана золотую гильотину для сигар, не спеша обрезал кончик толстой гаваны, поднес палец к табаку и с тихим щелчком высек из ногтя тонкую струю багрово-черного пламени.

Воздух в кабинете мгновенно потяжелел. Сенатора обдало сухим, удушливым жаром расплавленного базальта, от которого старинные дубовые панели тихо затрещали, а тяжелые фамильные шпаги на ковре с жалобным звоном прогнулись в ножнах. Морозные чары князя Натана лопнули, как мыльные пузыри, раздавленные древней, первозданной мощью бездны.

— Остыньте, батюшка, — негромко произнес Захар, выпустив в лицо онемевшему родителю струю ароматного сизого дыма. — Если бы я хотел вашей крови или родовых титулов, Мстислав уже кормил бы рыб в Мойке, а вы подписывали бы отречение от имений в пользу опеки, пуская слюни от паралича. Давайте говорить как взрослые деловые люди, попавшие в весьма пикантное финансовое положение. Платон, открой реестр.

Ольденборг щелкнул замками портфеля и с сухим стуком выложил перед сенатором стопку гербовых актов, скрепленных сургучными печатями Государственного банка и министерства финансов.

— Что это? — хрипло спросил князь Натан, чувствуя, как по спине между лопаток ползет ледяная струйка пота. Магическая демонстрация сына выбила из старика всю спесь: он понял, что перед ним сидит не бунтующий отпрыск, а чудовищная стихийная сила, способная стереть весь особняк в порошок за считанные секунды.

— Это анатомия вашего скорого банкротства, светлейший князь, — с легким поклоном пояснил Платон, раскрывая верхнюю папку. — Здесь собраны все долговые обязательства уральских заводов дома Ингрийских за последние три года. Шестьсот тысяч рублей займа у британского синдиката лорда Брэдфорда под залог железоделательных рудников в Златоусте. Срок окончательного расчета — через две недели. А вот здесь, — стряпчий перевернул страницу, — тайное соглашение лорда с министром путей сообщения об отзыве казенных заказов

Сенатор судорожно схватился за сердце. Его пальцы вцепились в малахитовую чернильницу так, что побелели костяшки:

— Откуда… откуда у вас эти бумаги? Англичанин божился, что продлит кредит под обеспечение ладожских пустошей!

— Англичанин держал вас за дурака, батюшка, — насмешливо бросил Захар, стряхивая пепел сигары прямо на министерскую депешу. — Лорд Брэдфорд рассчитывал забрать ваши рудники за треть реальной цены по суду Коммерческого департамента, а вас пустить по миру с протянутой рукой, пока ваш старший любимец Мстислав проигрывал последние остатки жалованья в Английском клубе. Вы проиграли эту партию еще полгода назад, когда полезли в бакинские нефтяные авантюры, не имея золотого запаса.

Князь Натан тяжело опустился на спинку кресла, и в эту минуту он выглядел дряхлым, сломленным стариком, осознавшим, что дело всей его жизни висит на волоске:

— Если Брэдфорд предъявит векселя к платежу… род Ингрийских погиб. Позор на весь Петербург. Дворянское собрание вычеркнет фамилию из списков за несостоятельность… Зачем ты пришел, Захар? Поглумиться над отцом перед неминуемым крахом?

— За кого вы меня принимаете, родитель? — княжич мягко, почти сочувственно улыбнулся, но в этой улыбке сквозила безжалостная хватка верховного ростовщика Седьмого круга. — Я почтительный сын. Я выкупил ваши долговые обязательства у англичанина сегодня на рассвете.

Захар щелкнул пальцами, и Платон выложил на сукно подлинники долговых расписок сенатора с погашенными купонами и жирной распиской лорда Брэдфорда о получении полного расчета золотом.

Глаза старого князя расширились до предела:

— Ты… выкупил? Шестьсот тысяч золотом?! Откуда у тебя такие деньги, мальчишка?!

— Вчерашняя подписка на паи Северного Эфирного Синдиката принесла мне три миллиона рублей наличной звонкой монетой, — небрежно пояснил Захар. — Генерал-губернатор Суходольский подписал высочайшую концессию, Горный институт подтвердил чистоту ладожских сланцев, а Государственный банк открыл нам неограниченную кредитную линию под военные поставки флоту. Лорд Брэдфорд бежал из моей конторы со слезами на глазах, умоляя принять от него ваши векселя с дисконтом в двадцать процентов, лишь бы я уделил ему скромный пай в ладожском проекте.

Сенатор судорожно перебирал пальцами свои возвращенные расписки. Каждая строчка кричала о том, что петля, затянутая на горле его рода, снята.

— Значит… мы спасены? — с робкой надеждой выдохнул старик, поднимая глаза на сына. — Слава тебе господи… Захар, сынок… Я ведь знал, я всегда верил, что в тебе спит кровь великих предков! Мы объединим капиталы, мы развернем заводы, мы с Мстиславом…

— Попридержите лошадей, ваше сиятельство, — ледяной тон Захара мгновенно заморозил едва зародившийся восторг старика. — Никаких «мы» больше не существует. Я погасил ваши долги не ради семейной сентиментальности. Я просто перекупил право требования.

Княжич подался вперед, положив локти на полированное дерево стола, и заглянул отцу прямо в зрачки. В глубине темных глаз молодого человека сенатор вновь увидел разверзшуюся бездну, где горели миллиарды чужих грешных душ, заложенных под проценты:

— Вы должны лично мне восемьсот тысяч рублей серебром с учетом неустойки и курсовой разницы. Срок платежа — завтра в полдень.

— Восемьсот тысяч?.. Сыну?! — ахнул Натан Всеволодович, хватаясь за воротник. — Да ты в своем уме, щенок?! Ты с собственного отца процент ломишь?!

— Бизнес не терпит родственных сантиментов, папенька. Вы сами учили меня этому, когда ссылали умирать в глушь, пожалев сорока рублей на столичного доктора, — Захар насмешливо прищурился. — Денег у вас нет, это факт медицинский. Но я готов проявить христианское милосердие и предложить вам мировое соглашение.

Ольденборг с поклоном положил перед сенатором новый лист гербовой бумаги, испещренный безукоризненными юридическими формулировками.

— Условия просты, — Захар принялся загибать пальцы. — Первое: все уральские заводы и рудники переходят в безвозмездное управление синдиката на сорок девять лет. Второе: вы добровольно слагаете с себя полномочия председателя сенатской комиссии по горным концессиям и голосуете исключительно по моим письменным указаниям. Третье: Мстислав немедленно подает в отставку из лейб-гвардии и убирается в дальнее олонецкое поместье разводить свиней, без права появляться в Петербурге без моего личного разрешения. А взамен…

Захар сделал паузу, выпуская струйку дыма:

— Взамен я выделяю вам пожизненный пенсион в двадцать тысяч рублей в год на содержание этого дворца и покупку лимонов к чаю. Фамильное имя останется незапятнанным, а в светских гостиных вы сможете с гордостью рассказывать, какого гениального сына вы воспитали на благо Российской Империи.

Князь Натан сидел неподвижно. Каждое слово Захара било как картечный залп в упор. Старый сенатор, державший в страхе половину столичных чиновников, вдруг с пугающей ясностью осознал, что перед ним захлопнулся идеальный юридический и магический капкан. Откажись он — завтра протест по векселям ляжет на стол императору, и род Ингрийских пойдет по миру голым. Согласись — он станет послушной марионеткой в руках собственного младшего сына, потеряв всякую власть.

— А если я откажусь? — глухо, с остатками былой гордости спросил сенатор.

Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Зачарованный сюртук поглотил свет утреннего солнца, сделав фигуру княжича темным, зловещим монолитом.

— Если откажетесь, батюшка, через два часа судебные приставы опечатают этот кабинет. А к вечеру у вас случится внезапный, совершенно несовместимый с жизнью апоплексический удар. Мое адское пламя способно свернуть кровь в сосудах так аккуратно, что даже лейб-медик государя признает смерть от естественного огорчения по поводу банкротства. Выбирайте. Перо перед вами.

В кабинете повисла тяжелая, мертвая тишина. Слышно было лишь мерное тиканье напольных часов красного дерева да свистящее, прерывистое дыхание сломленного старика.

Князь Натан посмотрел на бумаги, затем на спокойное, холодное лицо Платона Савельевича, и наконец — в бездонные, насмешливые глаза Захара. В этих глазах не было жалости. Там был лишь абсолютный, математический расчет высшего демона.

Дрожащей, слабеющей рукой старик потянулся к малахитовой чернильнице, взял золотое перо и, не поднимая глаз, вывел внизу листа размашистую подпись:

«Сенатор, князь Натан Ингрийский».

Сургучная печать с родовым грифоном с шипением опустилась на горячий воск, запечатывая капитуляцию прежнего хозяина дома.

Захар подхватил подписанный акт, пробежал по нему взглядом и спрятал во внутренний карман сюртука.

— Прекрасно, папенька. Всегда приятно иметь дело с благоразумным человеком, — княжич крутанул трость и направился к выходу из кабинета. У самых дверей он обернулся, одарив поседевшего отца ослепительной, хищной улыбкой: — Да, и распорядитесь насчет парадных покоев на втором этаже. Я переезжаю сюда сегодня к обеду. И проследите, чтобы в винном погребе охладили дюжину шампанского. Вечером у меня важные гости из министерства финансов, будем делить остатки британского влияния на Балтике.

Двери кабинета с тихим, торжествующим стуком захлопнулись.

Новый, истинный хозяин древнего княжеского рода зашагал по анфиладам дворца, а следом за ним, чеканя шаг помолодевшими ногами, шествовал

Глава 7

В подвальных архивах Департамента герольдии и личных дел Правительствующего сената пахло полуторавековой бумажной пылью, мышиным пометом и сырым невским известняком.

Сюда редко заглядывали даже младшие архивариусы: бесконечные стеллажи красного дерева, забитые пухлыми папками под серыми тесемками, хранили в себе биографии сотен чиновников, чьи следы затерялись в степях, на Кавказе или в балтийских приморских туманах.

Титулярный советник Чмыхов, плешивый человечек в засаленном зеленом сюртуке с оловянными пуговицами, сидел за конторкой под слеповатой керосиновой лампой и судорожно макал перо в чернильницу. Руки старого архивного крота ходили ходуном, а глаза неотрывно косились на угол стола, где высилась аккуратная стопка золотых полуимпериалов, придавленная тяжелым перстнем с черным агатом.

— Вы точно изволите помнить, Порфирий Кузьмич, что формуляр барона фон Ольденборга так и не был закрыт по первой категории? — мягко, с вкрадчивой лаской в голосе осведомился Захар, прислонившись плечом к пыльному архивному шкафу и лениво постукивая тростью по половицам.

— К-как не помнить, ваше сиятельство… — заикаясь, просипел Чмыхов, промокая пот со лба рукавом. — Платон Савельевич барон фон Ольденборг, коллежский советник и специальный ревизор Лифляндской казенной палаты. Семь лет назад был командирован тайной экспедицией в Ревель для вскрытия контрабандных складов английского сукна. Пароход ихний в шторм попал, команду выловило береговое ведомство, а барон пропал без вести. Тела не сыскали, пенсиону вдове не назначали, так дело под литерой «Омега» в подвешенном состоянии и пылится. Ни жив, ни мертв по ведомостям.

— Вот и славно, — княжич шевельнул пальцами, и тонкая струйка багрово-черного пламени Инферно неслышно скользнула по пожелтевшим страницам открытого формулярного списка.

Огонь не сжег ветхую бумагу. Он проник глубоко в структуру волокон, искусно и безжалостно растворяя старые чернила и вплавляя на их место новые витиеватые строки, выведенные безупречным чиновничьим почерком николаевской эпохи. Рядом с графой о ревельском крушении проступила четкая запись о спасении барона шведскими рыбаками, долгом тайном лечении в Стокгольме и последующем возвращении на тайную службу по особым поручениям в чине статского советника с правом ношения мундира первого разряда.

Следом Захар извлек из складок рукава массивную медную печать Сената, сотворенную мгновенным усилием иллюзорной материи.

Сургуч на министерском свидетельстве зашипел, принимая глубокий оттиск коронованного двуглавого орла, а дата выдачи документа приобрела тот особенный, тусклый серый оттенок вековой давности, какой не отличит от подлинника ни один столичный эксперт.

Платон Савельич, стоявший рядом в своем безукоризненном пальто с бобровой опушкой, принял обновленный формуляр двумя руками, благоговейно провел пальцами по гербовой марке и сдержанно выдохнул:

— Работа аптекарская, ваше сиятельство. Теперь даже господин министр внутренних дел не посмеет усомниться. По этим бумагам мне еще и казенное жалованье за семь лет с процентами причитается из государственного казначейства.

— Жалованье оставь на чай Чмыхову, — усмехнулся княжич, бросив на конторку еще один золотой. — Ступай, Порфирий Кузьмич, выпей водки в трактире у Синего моста и забудь этот вечер. Ежели в твоей памяти всплывет хоть одна лишняя буква, этот подвал станет твоей братской могилой вместе со всеми твоими ревизскими сказками.

Чмыхов с истовым рвением повалился на колени, метя бородой пыльный пол, а Захар с новоиспеченным бароном уже выходили на морозный невский воздух.

Резиденция генерал-губернатора на Английской набережной встретила их тишиной парадного безлюдья.

У парадного подъезда не дымили курьерские экипажи, а дежурный жандармский офицер у ворот, взяв под козырек, доложил с образцовой подобострастностью:

— Его высокопревосходительство граф Суходольский изволили отбыть в Кронштадтскую крепость на экстренный смотр береговых батарей по высочайшему повелению! Возвращение ожидается не ранее завтрашнего полудня.

— Какая досада, — с искренней, неподдельной скорбью на породистом лице отозвался Захар, поворачиваясь к лакею на запятках кареты. — А мы как раз приготовили для генерала скромный дружеский сувенир в знак признательности за вчерашнюю партию. Карл, подай сюда ларец и корзину.

Швейцар в парадном холле, оглядев молодого князя и его внушительного спутника, поспешил распахнуть тяжелые двери малой гостиной:

— Графиня Елена Сергеевна и барышня Вера Валериевна дома-с. Прикажете доложить?

— Доложи, любезный, — Захар лично принял из рук слуги продолговатый футляр полированного амарантового дерева с серебряными уголками и плетеную корзину, в которой уютно покоилась темная пузатая бутыль, запечатанная толстым слоем черного сургуча с оттиском королевских лилий Лиссабона.

В гостиной, залитой мягким янтарным светом двух десятков восковых свечей, витал тонкий аромат цветущего жасмина и горячего шоколада.

Обе дамы сидели у круглого столика красного дерева. При звуке шагов графиня Елена Сергеевна выронила шелковое шитье на колени. Ее смуглое, чувственное лицо вспыхнуло жарким, почти болезненным румянцем, а темные влажные глаза впились в Захара с жадным, голодным трепетом. Рядом Верочка, одетая в домашнее нежно-бирюзовое платье с распущенными по плечам золотистыми локонами, судорожно подобрала под себя ноги, прикусив нижнюю губу. Во взгляде генеральской дочки плескалась гремучая смесь девичьего стыда, испуга и той безумной, запретной похоти, которой демон заразил ее кровь прошлой ночью.

— Захар Натанович… — прерывающимся, грудным шепотом произнесла графиня, поднимаясь навстречу и судорожно поправляя глубокий вырез платья. — Какая неожиданность… Валериен уехал на форты, мы с Верочкой совсем одни…

— Генерал на службе отечеству, графиня, но это не повод оставлять прекрасных дам в томительном одиночестве, — Захар с безупречным изяществом опустился на одно колено, приложившись поочередно к рукам хозяйки дома и ее падчерицы.

Его губы коснулись нежной кожи девушек, и обе одновременно тихо, судорожно ахнули: сквозь прикосновение княжича в их вены вновь ворвалась волна того самого тягучего, расплавленного тепла, от которого подкашивались колени.

— Барон фон Ольденборг любезно согласился засвидетельствовать почтение нашему семейству, — Захар кивнул на Платона, стоявшего у дверей с достоинством государственного мужа. — Однако у барона неотложные дела в Сенате. Платон Савельевич, карета свободна, поезжайте в казенную палату. Я задержусь здесь ненадолго, дабы передать презенты для его высокопревосходительства.

Статный аудитор сдержанно поклонился дамам:

— Честь имею кланяться, графиня, барышня.

Двери за Ольденборгом мягко захлопнулись. Лакеев выслали за свежим кипятком и наглухо притворили портьеры.

Захар поднялся во весь рост, подошел к столику и щелкнул серебряными застежками ларца:

— Для Валериена Платоновича я привез шахматы. Настоящая эфиопская резьба по цельной слоновой кости. Каждая фигура выточена вручную: внутри каждого коня и ладьи спрятана свободно вращающаяся резная сфера с древними письменами. В Петербурге такого набора нет даже у государя. А к шахматам — королевский португальский портвейн урожая восемьдесят первого года прошлого века, из личных подвалов дома Браганса. Напиток тяжелый, бархатный, пахнет смолой, вяленым инжиром и черным перцем.

Княжич ловко срезал сургуч маленьким карманным ножичком. По гостиной мгновенно

Он разлил темную рубиновую влагу по широким хрустальным бокалам, подав первый графине, а второй — дрожащей Верочке.

— Выпейте, милые затворницы. Это вино создано для того, чтобы смывать ненужные предрассудки и согревать кровь в холодные вечера.

Елена осушила бокал почти залпом, тяжело дыша и глядя на него поверх граненого стекла горящими, обезумевшими глазами. Алкоголь, помноженный на скрытый инфернальный морок Захара, ударил в голову моментально: в висках застучали молоточки, корсет стал невыносимо тесен, а внизу живота разгорелся пожар, требующий немедленного утоления.

Верочка сделала два робких глотка, закашлялась от терпкой крепости напитка, но тут же почувствовала, как по ее жилам разливается обволакивающая, липкая истома.

— Захар… — простонала Елена, не выдержав и шагнув к нему вплотную, обвивая его талию руками и прижимаясь всем телом к непробиваемому зачарованному сукну его сюртука. — Зачем ты мучаешь меня?.. Я всю ночь не спала, подушки зубами рвала… Верочка тоже… она мне все рассказала, слышишь? Все до единого вздоха!

Генеральская дочка вспыхнула до самых корней золотистых волос, но не отвела взгляда. Напротив, она медленно поднялась с кресла, ступая босыми пальчиками по пушистому ковру, и подошла к ним, глядя на мачеху и молодого князя с жадным, пьяным вызовом:

— Рассказала… И я не жалею! Ни капельки не жалею! Вы дьявол, Захар… Но без этого дьявола здесь можно задохнуться от скуки!

Захар тихо, хрипло рассмеялся, обнимая обеих женщин за талии и прижимая их к себе.

— Значит, созрели обе, — выдохнул он, и в его янтарных глазах вспыхнуло неприкрытое пламя бездны.

Он не стал уводить их в дальние покои. В глубине малой гостиной стоял широкий низкий диван, обитый персидским шелком, заваленный пуховыми подушками.

Одежда слетала с женщин с пугающей, жадной поспешностью. Графиня сама дрожащими пальцами расшнуровывала бирюзовый лиф падчерицы, покрывая ее обнаженные плечи быстрыми, ревнивыми поцелуями взрослой хищницы, делящей добычу. Платья, шелковые панталоны с кружевами и нижние юбки ворохом падали на паркет, перемешиваясь с брошенными драгоценностями.

Через пару минут перед Захаром предстали два совершенных женских тела.

Зрелая, пышная стать Елены с высокой вздымающейся грудью и широкими манящими бедрами сплелась с точеной, хрупкой прелестью девятнадцатилетней Верочки, чья мраморная кожа лоснилась от жара комнатного воздуха. Графиня опустилась перед падчерицей на колени, целуя ее плоский девичий живот, лаская пальцами внутреннюю сторону бедер и заставляя девушку сладко, прерывисто стонать, запрокидывая голову назад.

— Покажи ей, Захар… — тяжело дыша, шептала генеральша, поднимая на него затуманенные глаза. — Возьми ее снова… туда, где грех слаще всего… Я хочу видеть это… хочу чувствовать, как она плачет от счастья!

Захар шагнул к дивану, сбросив сюртук и расстегнув пояс.

Его ладонь властно легла на золотистые волосы Верочки, направляя девушку. Генеральская дочка послушно встала на колени на мягкие шелковые подушки, прогнувшись в тонкой талии и упершись локтями в спинку дивана. Ее круглые, мраморно-белые девичьи ягодицы призывно взметнулись в полумраке гостиной, обнажая узкий, крошечный вход в ее тайные врата, еще хранивший память вчерашнего осквернения.

Елена улеглась на подушки прямо под лицом девушки, жадно прильнув губами к ее шее и груди, шепча ласковые, безумные слова утешения и возбуждения.

Захар нанес на кончики пальцев каплю зачарованного, шелковистого эфира, мерцавшего легким фиолетовым светом. Прохладная смазка коснулась сжатого девичьего колечка, заставив Верочку мелко вздрогнуть и судорожно сжать пальцами шелковую обивку дивана.

— Не бойся, маленькая грешница, — бархатным басом произнес демон, упираясь горячей, твердой плотью прямо в ее тугой вход. — Сегодня ты принадлежишь мне без остатка.

Он вошел в нее медленно, с неодолимой, сокрушительной плавностью.

Узкие стенки девичьего прохода сжались вокруг него тисками, сопротивляясь вторжению, но магическое тепло мгновенно растопило боль, превратив ее в густую, всепоглощающую волну дикого, нечеловеческого экстаза. Верочка захлебнулась в беззвучном стоне, выгибаясь дугой; ее ногти впились в плечи лежащей под ней мачехи, а тело задрожало мелкой, сладостной судорогой.

Елена снизу жадно целовала падчерицу в губы, ловя ее стоны своим ртом, гладя ее разгоряченную кожу и направляя бедра девушки навстречу мощным, глубоким толчкам Захара.

Княжич двигался мерно, тяжело и неумолимо, наполняя каждую клеточку юного тела первозданным огнем преисподней.

С каждым новым движением Верочка стонала все громче, забыв о страхе, о строгом отце-генерале, о морали Смольного института: постыдный, обжигающий огонь полностью выжег из нее остатки невинности. Она сама подавалась назад, насаживаясь на него до предела, требуя еще большей глубины, теряя рассудок в водовороте неведомого ранее наслаждения.

Когда волна кульминации накрыла их, диван заходил ходуном под весом сплетенных тел. Верочка забилась в исступленных конвульсиях, кончая с глухим, рыдающим визгом прямо в губы целующей ее мачехи, а Захар вонзился в нее на всю длину, изливая в глубину ее естества горячий поток темной силы, скрепляя печать вечной покорности обеих женщин.

Спустя полчаса в малой гостиной воцарился благопристойный покой.

Дамы, укутанные в шелковые халаты, обессиленно полулежали на диване, потягивая остывший чай с лимоном и глядя на Захара взглядами домашних кошек, нашедших своего единственного повелителя. На их лицах сияла та сытая, блаженная поволока, какую невозможно скрыть никакой пудрой.

Сам княжич стоял у массивного секретера наместника, аккуратно расставляя на полированном дубе резные фигуры из слоновой кости.

Белый эфиопский король с золоченой короной гордо занял центральную клетку доски, а рядом замерла запечатанная бутыль векового порто с приколотой к горлышку изящной визитной карточкой с родовым гербом Ингрийских. На карточке четким, каллиграфическим почерком было выведено:

«Его высокопревосходительству графу Валериену Платоновичу Суходольскому — в память о высоком искусстве классической партии. За сим пребываю в ожидании вашего победоносного возвращения из Кронштадта. Князь Захар Ингрийский».

Юноша повернулся к женщинам, оправил манжеты своего безупречного сюртука и отвесил им легкий, насмешливый поклон:

— Графиня, барышня. Берегите портвейн до приезда генерала. Мужчинам его ранга требуется крепкое утешение после сырых балтийских ветров. А мы с вами… продолжим наши изыскания при первой же отлучке командующего.

Елена лишь томно прикрыла веки, а Верочка, пряча счастливую улыбку в складках халата, послала ему воздушный поцелуй кончиками пальцев.

Захар вышел на парадное крыльцо особняка, глубоко вдохнул свежий невский воздух и легко взбежал на подножку ожидавшей кареты. Дела в Петербурге шли с той восхитительной легкостью, какая бывает доступна лишь истинным владыкам преисподней, знающим точную цену человеческим слабостям.

В третьем акте «Роберта-Дьявола» на сцене Мариинского театра как раз разворачивалась знаменитая сцена на кладбище, где из бутафорских склепов под замогильные рулады фаготов поднимались тени согрешивших монахинь.

Зрительный зал, укутанный полумраком газового освещения, затаил дыхание. В партере тускло отсвечивали золотые

Однако в отдельной бенуарной ложе номер четыре, укрытой тяжелыми портьерами из темно-вишневого лионского бархата, разыгрывалась драма куда более греховная, нежели парижская опера.

Княжна Лидия Вяземская сидела у самого барьера, облокотившись на мягкий плюшевый поручень. На лице признанной недотроги застыла безупречная маска светской скуки, но пальцы в белых шелковых перчатках сжимали костяной веер с такой силой, что тонкие пластинки жалобно поскрипывали.

Ее компаньонку, глуховатую немецкую баронессу, Лидия еще перед антрактом сплавила в фойе под предлогом покупки оршада, а сама вот уже сорок минут сгорала от унизительного, яростного ожидания. Он не пришел к началу. Не появился во втором отделении. И теперь барышня готова была разреветься от досады, коря себя за то, что поверила наглому взгляду вчерашнего нахала.

Тяжелая портьера за ее спиной шевельнулась без единого звука.

Лидия даже не успела обернуться, как сильные горячие ладони легли ей на плечи, скользнув по обнаженной ключице прямо к глубокому вырезу атласного платья. Тонкий запах трубочного табака, горького миндаля и морозной невской ночи мгновенно вытеснил душный театральный аромат пудры.

— Опаздывать на рандеву к первой красавице двора — неслыханное свинство, Захар Натанович, — прерывающимся, надтреснутым шепотом произнесла девушка, стараясь не выдать дрожи в голосе и не поворачивая головы к занавеси. — Я сижу здесь одна, точно институтка на выданье, а весь партер шушукается, отчего это ложа Вяземских пустует без кавалеров. Ежели вы полагаете, будто со мной дозволительно обращаться как с ярмарочной девкой, то глубоко заблуждаетесь. Убирайтесь вон, пока я не позвала капельдинера.

Захар тихо, хрипло рассмеялся ей на самое ухо. Его губы коснулись нежной кожи за ее сережкой, обжигая дерзким, влажным поцелуем, от которого у Лидии перехватило дыхание, а по спине прокатилась сладкая волна оцепенения.

— Капельдинер сейчас занят тем, что пересчитывает три золотых империала и следит, чтобы в этот коридор не сунулся даже обер-полицмейстер, Лидочка, — шепнул княжич, опускаясь на колени прямо позади ее кресла.

Его пальцы неторопливо скользнули вниз, по шелку лифа, очерчивая высокую, туго стянутую корсетом девичью грудь, которая сейчас вздымалась так часто, будто княжна пробежала версту по сугробам.

— К тому же, разве не ради этого свинства вы надели платье с таким бесстыдным вырезом, что у бедного тенора на сцене пересохло в горле? Вы же дрожите вся, моя непорочная голубка. Дрожите и ждете, когда вас наконец перестанут пичкать французскими виршами и возьмут так, как подобает брать настоящую породистую кобылку.

— Мерзавец… — выдохнула Лидия, запрокидывая голову назад, на спинку кресла.

Ее зеленые глаза в полумраке ложи блеснули лихорадочным, шальным блеском. Светская благопристойность, вбиваемая годами классными дамами, трещала по швам под напором этой наглой, животной похоти.

— Вы чудовищно, невыносимо пошлы, Ингрийский… Ни один благородный дворянин не посмел бы молвить девице столь срамные речи…

— Благородные дворяне целуют вам ручки и вздыхают на балах, пока их лакеи греют постели с горничными, — Захар резко развернул кресло к себе, заставляя девушку посмотреть ему прямо в лицо.

В глазах юноши лениво кружились багровые спирали древнего пламени, лишая воли и кружа голову почище старого токая.

— А я не дворянин, Лидочка. Я зверь, который пришел забрать то, что вы так старательно прячете под шелками. Вы ведь хотите этого греха, признайтесь? Хотите, чтобы прямо сейчас, пока за этой тряпкой поют оперу для старых дураков, я сорвал с вас эти лицемерные кружева?

Вместо ответа княжна судорожно вцепилась пальцами в лацканы его зачарованного сюртука и сама прильнула к его губам.

Поцелуй вышел жадным, отчаянным, почти уродливым в своей первобытной ярости. Лидия кусала его губы, впуская его горячий язык в свой рот, шумно стонала сквозь зубы и слепо царапала ногтями плотное сукно, забыв обо всем на свете: об отце-князе в первом ряду партера, о женихе-поручике, о тысяче глаз за тонкой бархатной шторой.

Захар рывком поднял ее с кресла, увлекая в глубину ложи, туда, где в нише между золочеными пилястрами стояла низкая бархатная кушетка.

Звуки оркестра — рокот литавр и трагический вопль валторн — надежно глушили все, что происходило в полутьме занавешенного алькова. Княжич опустился на кушетку, усадив Лидию к себе на колени лицом к лицу.

Его ладони бесцеремонно нырнули под тяжелые кринолины. Шелест подолов заглушил шепот хора на сцене. Пальцы Захара скользнули по гладкому шелку чулок, добрались до кружевных подвязок и властно нащупали нежную, обнаженную кожу на внутренней стороне девичьих бедер. Кожа княжны пылала, лоснясь от жара комнатного воздуха и бешеного возбуждения.

— Ах… Захар, нет… порвете же… — в исступлении зашептала Лидия, прижимаясь разгоряченным лбом к его щеке, но сама при этом широко раздвинула колени, оплетая его талию тонкими ножками. — Маменька заметит… горничная увидит…

— Плевать на твою маменьку, — оскалился демон, и в его голосе прорезался хриплый, утробный рык.

Он нащупал тонкую тесьму шелковых панталон и без малейшей жалости дернул в сторону. Дорогое брюссельское кружево с глухим треском лопнуло, обнажая влажное, трепещущее лоно неприступной столичной графини.

Лидия вскрикнула, спрятав лицо в его плечо и задыхаясь от жгучего стыда, но в этот же миг ее бедра конвульсивно дернулись навстречу его руке.

— Смотри на меня, дрянь, — скомандовал Захар, приподнимая ее подбородок пальцами. — Смотри в глаза. Скажи, чего ты просила у зеркала прошлой ночью, когда гладила себя под одеялом? Ну же, говори своим благородным ротиком!

— Тебя… — всхлипнула княжна, окончательно теряя остатки светского рассудка в этом омуте позора и сладострастия. По ее напудренным щекам текли слезы наслаждения, смывая сурьму с ресниц. — Тебя хотела, бес проклятый… Чтобы задрал мне подол… чтобы разорвал на куски… чтобы все знали, какая я развратная сука…

— Умница, — похвалил княжич с ледяным торжеством.

Он расстегнул пояс, освобождая твердую, пульсирующую адским жаром плоть, и властно направил ее головку прямо во влажные, раскаленные врата княжны.

Захар не стал растягивать муку. На сцене в этот момент оркестр грянул фортиссимо, возвещая падение грешного рыцаря в преисподнюю, и под этот громоподобный аккорд меди и барабанов княжич одним мощным, неотвратимым движением вошел в Лидию на всю длину.

Княжна задохнулась. Ее тело натянулось как струна, пальцы судорожно впились в его волосы, вырывая пряди, а рот распахнулся в беззвучном крике. Узкое лоно девушки обожгло таким диким, распирающим жаром, будто внутрь плеснули расплавленного золота. Боль от бесцеремонного вторжения мгновенно растворилась в чудовищной, всепоглощающей волне сладострастия, выжигающей последние барьеры девичьей памяти.

Захар держал ее за талию железной хваткой, ритмично и безжалостно вбивая свое тело

Каждый выпад заставлял Лидию содрогаться, она металась в его руках, то пытаясь отстраниться от невыносимой глубины проникновения, то сама бешено насаживаясь на его плоть, царапая ногтями его спину сквозь ткань сорочки.

— Еще… боже… Захарушка, еще… — бессвязно бредила она, роняя горячую слюну ему на воротник, сходя с ума от близости сотен зрителей за тонкой занавеской. — Глубже… достань до нутра… сделай меня своей шлюхой… на всю жизнь сделай…

На сцене примадонна выводила финальную трагическую арию, взлетая к верхней ноте с надрывной скорбью, а в полумраке ложи княжич наращивал темп, превращая аристократическую барышню в дрожащий, сочащийся грехом комок похоти.

Его демоническая магия струилась сквозь соединенные тела, подпитываясь ее стыдом, ее безумием и запретным восторгом, навечно выжигая в душе Лидии покорность единому хозяину.

Финальный аккорд оперы совпал с их сокрушительной развязкой.

Оркестр обрушил на зал тяжелую лавину звуков, занавес с шелестом пополз вниз, и в эту секунду Лидия забилась в диких, исступленных конвульсиях оргазма. Девушка захлебывалась в слезах, ее мышцы сжались вокруг Захара мертвой хваткой, выжимая из него горячее семя, а княжич с глухим, рычащим стоном излился в глубину ее естества, закрепляя печать греха.

Зал взорвался шквалом аплодисментов. Крики «браво!», стук кресел и топот сотен ног заполнили пространство театра, пока двое грешников тяжело, прерывисто переводили дух в темноте алькова.

Спустя пять минут Захар уже стоял перед зеркалом в простенке, застегивая жемчужные пуговицы жилета и поправляя безупречный галстук. Лицо княжича вновь было спокойным, холодным и надменным, словно он только что дослушал скучную проповедь в соборе.

Лидия сидела на кушетке, судорожно поправляя измятый шелк платья и пряча под юбку разорванные остатки белья. Ее грудь все еще тяжело вздымалась, губы горели, а в глазах стояло то выражение абсолютного, рабского обожания, с каким язычники глядят на статуи своих грозных богов.

— Когда… когда мы увидимся снова? — робко, с мольбой в голосе спросила она, ловя его руку и прижимаясь к ней щекой.

Захар небрежно коснулся пальцем ее припухшей нижней губы, усмехнулся одними уголками рта и бросил на кресло веер:

— Завтра в полдень у Гостиного двора, Лидочка. Купите себе новые панталоны. И проследите, чтобы на сей раз кружево было не столь хлипким.

Он отодвинул портьеру и вышел в освещенный коридор, оставив за спиной поверженную княжну, чей шепот утонул в овациях восхищенного Петербурга.

Глава 8

В закрытом кабинете Голландского купеческого собрания на Галерной улице пахло крепчайшим можжевеловым женевером, сырым балтийским туманом и дорогим виргинским табаком.

За тяжелым дубовым столом, покрытым зеленым сукном и заваленным картами океанских течений, сидели двое почтенных господ, чьи фамилии в Амстердаме и Роттердаме открывали двери любого банкирского дома.

Минхер Корнелиус ван Хоутен, полномочный эмиссар Нидерландской Ост-Индской ассоциации и акционер Зондских факторий, был похож на старого матерого моржа. Массивный, с тройным подбородком, покоящимся на белоснежном гофрированном воротнике по амстердамской моде, он потягивал из длинной глиняной трубки горький дым и мелкими водянистыми глазками буравил сидевшего напротив человека. Рядом с ним нервно перебирал золотые брелоки на шелковом жилете его младший компаньон, герр Дирк ван дер Билк, представлявший интересы вест-индских сахарных монополий.

Оба голландца привыкли считать русских варварами в собольих шубах, с которыми можно торговать бусами за меха, однако господин, разложивший перед ними гербовые акты, в рамки колониальных представлений не укладывался категорически.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг сидел с безупречной выправкой прусского фельдмаршала, положив сильные, гладкие руки на черную кожу аудиторского гроссбуха. Серебристая грива его волос была уложена волосок к волоску, а в холодных серых глазах плескалась такая смесь надменности и бухгалтерского садизма, от которой у ван Хоутена уже двадцать минут под ложечкой противно ныло.

— Позвольте, барон, — сипло выдавил толстый голладец, протирая шелковым платком побагровевшую шею. — Четыре миллиона гульденов золотом за право исключительной навигации по северным широтам — это неслыханная дерзость! Британская Ост-Индская компания за меньшие деньги держит половину бенгальских факторий! Сибирь скована трехметровым торосом десять месяцев в году, там белые медведи дохнут от стужи! Какая к черту сквозная проводка караванов до Кантона за двенадцать суток?!

Платон Савельевич медленно, с легким сухим щелчком захлопнул папку. Взгляд преобразившегося стряпчего стал острее бритвы.

— Минхер ван Хоутен, если ваша почтенная компания желает и дальше возить перец и гвоздику вокруг Мыса Доброй Надежды целых полгода, теряя треть клиперов в штормах и выплачивая британскому адмиралтейству поборы за проход Малаккского пролива — воля ваша. Карета подана, швейцар вернет вам галоши у подъезда. Мы передадим концессию лорду Брэдфорду. Англичане, в отличие от амстердамских лавочников, умеют отличать мировую монополию от розничной торговли треской.

Дирк ван дер Билк испуганно дернул старшего за локоть:

— Корнелиус, погоди сердиться… Ежели бритты заберут северный маршрут, наш чайный синдикат обанкротится к осени! Их пароходы придут в Гавр на три месяца раньше наших!

— Вот именно, герр Дирк, — Платон лениво откинулся на спинку резного кресла, крутя на пальце массивный перстень с гранатом. Голос бывшего мелкого стряпчего звучал густым, властным баритоном истинного финансового хищника, выдрессированного в преисподней. — Англичане заберут всё. А вы останетесь со своими парусниками считать гроши на амстердамской набережной. Условия синдиката неизменны: четыре миллиона золотом в качестве невозвратного задатка за право учреждения Торгового дома «Ост-Норд» и передача нам пятидесяти процентов акций ваших батавских складов в обеспечение топливных контрактов.

— Но где доказательства существования этого вашего… как его… ледяного эфира? — взревел ван Хоутен, стукнув кулаком по столу. — Где гарантии, что мы не покупаем морозный туман над Новой Землей?!

В темном углу кабинета, где до этого момента в глубоком бархатном кресле молча курил Захар, послышался негромкий, бархатный смешок.

Княжич легко поднялся на ноги. Зачарованный сюртук графитового оттенка обрисовал хищную фигуру, а при его приближении к столу пламя свечей в медных канделябрах внезапно присело, окрасившись в тревожный сапфировый цвет.

Захар остановился у плеча своего аудитора, оперся ладонями на спинку кресла Платона и насмешливо посмотрел на голландцев. В медово-янтарных глазах демона лениво кружились крошечные искры, от взгляда которых у обоих коммерсантов пересохло во рту.

— Вы требуете доказательств у тех, кто держит в руках ключ от ледяных врат империи, господа? — негромко произнес княжич. — Что ж. Купцы имеют право пощупать свой товар.

Захар небрежно вынул из жилетного кармана круглую хрустальную склянку размером с грецкий орех, оправленную в черненое серебро. Внутри сосуда лениво переливалась густая, лазурная жидкость, от которой сквозь

На самом деле внутри флакона плескалась обычная подкрашенная медным купоросом колодезная вода, но в ладонях владыки Инферно иллюзорное созидание творило вещи, недоступные человеческому пониманию. Захар насытил жидкость микроскопической долей первозданного адского жара, завязав его в плотный морозный узел силой мысли.

Он откупорил притертую пробку.

Воздух в кабинете мгновенно остыл градусов на десять. По шерстяному сукну стола во все стороны побежали тонкие иглы настоящего белого инея, а от горлышка склянки повалил густой, белый, клубящийся пар с резким запахом грозового озона.

— Это — кристаллизованный концентрат эфирного пламени Полярного разлома, — Захар капнул одну-единственную крошечную капельку на медную пепельницу, стоявшую перед ван Хоутеном.

Ш-ш-ш-их!

Капля не испарилась. Она взорвалась беззвучной, ослепительной вспышкой чистого синего огня. Металлическая пепельница толщиной в палец на глазах остолбеневших голландцев мгновенно раскалилась до вишневого свечения, а затем просто поплыла, растекаясь по сукну лужицей жидкой меди. При этом ни капли дыма, ни запаха гари в комнату не выделилось — чистейшая, запредельная теплоотдача невероятной плотности.

Ван Хоутен вскочил с места с такой прытью, что опрокинул тяжелый дубовый стул. Длинная трубка выпала из его рта, расколовшись о паркет.

— Боже правый… — прошептал Дирк ван дер Билк, боясь поднести ладонь к оплавленной меди. — Пять капель такой субстанции в паровой котел — и ледокольный фрегат пойдет сквозь вечные льды Карского моря, как горячий нож сквозь голландское масло!

— Именно так, минхер, — княжич с тихим щелчком вернул пробку на место и спрятал флакон обратно в карман. — Тридцать тысяч верст северного пути превращаются в увеселительную прогулку. Пока британцы платят султанам за проход караванов и чинят паруса, ваши суда за две недели доставят пряности в Кронштадт, а оттуда по новой чугунке — прямо на рынки Вены, Берлина и Парижа. Вы снимете сливки со всей европейской торговли.

Захар слегка наклонился над столом, заглянув ван Хоутену прямо в дрожащие зрачки:

— Но формула стабилизации эфира принадлежит лично мне. И месторождения находятся на землях, Высочайше пожалованных дому Ингрийских. Если контракт не будет скреплен вашими подписями через десять минут, завтра утром образцы этого состава лягут на стол посланника ее величества королевы Виктории. Решайте. Кто вы сегодня — владыки морей или разорившиеся поставщики селедки?

Жадность, спаянная со священным ужасом перед британским превосходством, сокрушила последние барьеры голландского благоразумия. Перед глазами ван Хоутена закружились миллионные дивиденды, золотые горы амстердамского казначейства и полный разгром проклятых лондонских конкурентов.

— Мы согласны! — хрипло выдохнул старший купец, вытирая мокрый лоб. — Четыре миллиона золотом… векселями банка Нидерландов с гарантией королевского казначейства! Мы подписываем!

— Не так быстро, любезный Корнелиус, — в игру вновь вступил Платон, и в его голосе зазвучали нотки голодного волка, загоняющего добычу в капкан. Стряпчий выдвинул перед носом голландца пухлый договор, скрепленный сургучными орлами. — Пункт четырнадцатый, параграф «Б». Ввиду чрезвычайной важности предприятия, синдикат требует предоплату золотой монетой наличными в течение сорока восьми часов в Санкт-Петербургский монетный двор.

— Но доставка монеты… фрахт… — забормотал Дирк.

— Золото уже находится в гавани Кронштадта, на борту вашего фрегата «Виллем Оранский», — Платон хищно осклабился, перелистнув страницу и показав таможенную опись. — Не прикидывайтесь нищими, господа. Вы привезли этот металл, надеясь скупить за бесценок уральские рудники сенатора Ингрийского. Но рудники теперь наши, а ваше золото пойдет на оплату ладожского воздуха. И еще одно: все судебные споры по исполнению договора подлежат исключительному рассмотрению в Правительствующем Сенате Российской Империи, без права обращения в международный арбитраж в Гааге.

Голландцы переглянулись. Пункт был кабальным, форменным ошейником с шипами: судиться с русским князем в русском Сенате, где заседал его родной батюшка, было равносильно добровольной явке на плаху. Но образ синей вспышки и видение монополии затмили остатки рассудка.

— Давайте перо, — обреченно просипел ван Хоутен, опускаясь на колени прямо перед столом, чтобы поднять стул.

Скрип гусиных перьев по гербовой бумаге звучал как музыка сфер для архивариуса Инферно.

Когда последние подписи легли на пергамент, а тяжелая сургучная печать запечатала сделку века, Захар бросил быстрый взгляд на своего стряпчего. Платон Савельевич держался с холодной, высокомерной грацией истинного вершителя судеб, аккуратно складывая подписанные тратты на предъявителя в сафьяновый портфель.

— Распоряжение на таможню Кронштадта отправьте немедля, минхер, — небрежно бросил Платон, поднимаясь из-за стола и поправляя платиновую булавку в галстуке. — Разгрузка золота начнется на рассвете под конвоем гвардейских саперов. Если к полудню хоть один ящик с червонцами задержится на рейде — неустойка составит десять процентов в сутки. Честь имею кланяться.

Ошеломленные голландцы лишь молча склонили головы, провожая двух хищников взглядами кроликов, чудом уцелевших в волчьей пасти.

Когда тяжелая карета вырулила с Галерной улицы на набережную, где морозный ветер с залива вздымал снежные вихри вокруг гранитных парапетов, Захар откинулся на бархатные подушки и весело, от души расхохотался.

Смех княжича раскатился по салону экипажа, заставив хрустальные граненые шторки тихо зазвенеть.

— Платон, черт тебя дери, это было великолепно! — Захар хлопнул стряпчего по плечу. — «Передадим концессию лорду Брэдфорду»! «Галоши у подъезда»! Ты где нахватался этой разбойничьей стати, старый лис?

Помолодевший Платон Савельевич позволил себе тонкую, сдержанную усмешку, поглаживая бобровый воротник пальцами, не знавшими больше старческой дрожи:

— Дык у вас и учился, ваше сиятельство. Тридцать лет по приказным палатам штаны протирал, на мелких взятках сидел да боялся каждого коллежского асессора. А нынче понял: столичный миллионщик от ярмарочного дурака отличается только ценой сюртука да масштабом собственной глупости. Надави на жадность, помани чужим золотом — и он сам тебе шею в петлю сунет, да еще и приплатит за мыло с веревкой.

— Четыре миллиона чистым золотом за дырку от бублика, — Захар с удовольствием закурил толстую пахитоску, выпуска сизое кольцо в темное стекло кареты. — Никаких ледоколов нет, никакого полярного эфира в природе не существует, а через неделю эта капля купороса в пепельнице выветрится без остатка.

— А когда весной голландские клиперы придут в Архангельск за проводкой сквозь торосы? — с лукавым прищуром поинтересовался аудитор.

— А к весне, Савельич, мы с тобой выкупим на эти четыре миллиона весь контрольный пакет Балтийского пароходства, объявим форс-мажор в связи с необычайной суровостью полярной зимы и предложим нашим голландским друзьям реструктурировать их долг через поставки цейлонского чая с дисконтом в тридцать процентов.

Захар осклабился, выпустив струйку дыма сквозь зубы:

— Запомни, Платон: в настоящем капитализме главное — не товар. Главное — уметь продавать чужие надежды по цене золотых слитков, а чужие страхи обращать в пожизненную ренту. Поворачивай на Дворцовую. Пора навестить Английский клуб. Говорят, сегодня там собираются министры, а у меня как раз осталось

К полуночи метель над Невой разгулялась в полную силу, завывая в печных трубах и швыряя пригоршни жесткой ледяной крупы в высокие зеркальные окна особняка на Миллионной.

В доме стояла та особенная, притихшая тишина, какая обычно воцаряется в крепости за час до неизбежной капитуляции гарнизона. Дворовые мужики и лакеи ходили на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, а старый швейцар у парадных дверей крестился на каждый шорох, поминая вполголоса всех святых мучеников. Весть о том, что старый князь Натан Всеволодович заперся в кабинете и подписал отречение от заводов, а молодого барина Захара признали полновластным распорядителем казны, успела облететь все подвалы и девичьи светлицы.

Захар неспешно поднялся по парадной лестнице, сбрасывая на руки подскочившему слуге тяжелую шинель на бобровой подкладке. Зачарованный сюртук хранил сухое, мягкое тепло, прогоняя промозглую сырость петербургской ночи, а в жилах после удачной сделки с голландцами приятно и мерно гудела свежая мана.

Княжич намеревался пройти в бильярдную, выпить рюмку рябиновки на коньяке и изучить вечернюю почту, но стоило ему миновать анфиладу малой картинной галереи, как из темноты бокового коридора дохнуло тяжелым, сивушным смрадом перегара и запахом дешевого армейского йода.

— А-а, явился, сучий потрох… благодетель наш ладожский… — раздался хриплый, налитый ядом голос.

Из полумрака, тяжело опираясь плечом о дубовую резную раму фамильного портрета, вывалился Мстислав.

Зрелище старший отпрыск дома Ингрийских представлял собой прежалостное. Переносицу бывшего первого щеголя полка пересекала грубая холщовая повязка, сквозь которую сочилась бурая сукровица, под обоими глазами налились чудовищные иссиня-черные фонари, делавшие его похожим на побитого ярмарочного фигляра. Офицерский мундир висел нараспашку, без единой серебряной пуговицы — их еще утром срезал лекарь, вправляя вывихнутое плечо, — а в здоровой левой руке гвардеец сжимал ополовиненную бутыль дешевого ординарного коньяка.

Мстислав едва держался на ногах. Поврежденное колено подворачивалось, и при каждом шаге конногвардеец скрипел зубами от боли, но в затуманенных алкоголем и злобой глазах полыхала слепая, безумная ярость загнанного в угол зверя.

— Ты думал, всё, щенок? — Мстислав сделал нетвердый шаг вперед, брызгая слюной сквозь разбитые в кровь губы. — Думал, папашу-маразматика бумажками застращал, на колени поставил, так теперь тебе весь Петербург под ноги ляжет?! Да я твою душу наизнанку выверну, выродок приказной! Ты у меня кровью харкать будешь, пока все рудники обратно не перепишешь, блядское отродье!

Захар даже не замедлил шага. Трость черного дерева мерно постукивала по наборному паркету, отмеряя дистанцию. На бледном породистом лице княжича не дрогнул ни один мускул; он окинул шатающегося брата тем ленивым, брезгливым взором, каким хозяин псарни оглядывает бешеного кобеля перед тем, как отдать команду пристрелить его на заднем дворе.

— Тебе лекарь велел в постели лежать и лед к затылку прикладывать, братец, — негромко проронил Захар. — А ты вместо этого лакаешь спирт впотьмах и пачкаешь родовой паркет своими кровавыми соплями. Иди проспись, Мстислав. Твой лай сегодня звучит слишком жалко даже для конюшни.

Слова полоснули гвардейца больнее кавалерийской сабли. Осознание того, что его, грозу столичных бретеров и надежду фамилии, больше не боятся и даже не считают за человека, сорвало последние остатки офицерского рассудка.

Мстислав с диким матерным рыком размахнулся и швырнул тяжелую хрустальную бутыль прямо в голову брату. Стекло со свистом рассекло воздух, но Захар даже не моргнул: за пол-аршина до его лица воздух сгустился в прозрачную ледяную линзу, бутылка с глухим треском отскочила от невидимого щита и разлетелась на тысячи сверкающих осколков, залив стену вонючей коричневой жижей.

— Не уйдешь, падла! — взвизгнул старший брат, срывая с шеи скомканный батистовый платок и швыряя его под ноги Захару. — Завтра в шесть утра на Волковом поле! До смерти! Слышишь ты, трус чахоточный?! На пистолетах в пять шагов через платок, без секундантов и без дурацкого благородства! Я лично тебе башку прострелю и в канаву выброшу, чтобы дворовые свиньи твои потроха сожрали!

Захар остановился.

Он медленно повернул голову, разглядывая упавший на ковер платок, а затем перевел взгляд на Мстислава. В янтарных зрачках юноши больше не было светской скуки. Из глубины глазниц на ошалевшего от злобы офицера дохнуло таким черным, древним, могильным холодом, что хмель из головы гвардейца выветрился в одну секунду, сменившись липким первобытным ужасом.

— Дуэль? — переспросил Захар. Голос его звучал тихо, почти шепотом, но в тишине галереи этот шепот раздавался громоподобным эхом, заставляя хрусталь в люстрах мелко звенеть. — Ты всерьез полагаешь, кусок полкового мяса, будто благородный князь преисподней станет марать порох ради такого червя, как ты? Дворянские правила писаны для людей, Мстислав. А с бешеными псами разбираются совсем иначе.

Захар не стал делать выпад. Он просто шевельнул пальцами правой руки.

Тяжелая гравитационная волна, спрессованная чистой демонической волей, обрушилась на плечи Мстислава с мощью сорвавшегося крепостного колокола.

Офицер охнул, его колени подломились сами собой, и он с чудовищным грохотом рухнул на колени прямо на битое стекло и разлитый коньяк. Осколки впились в ткань панталон, разрезая кожу, но встать Мстислав не мог: невидимая ладонь чудовищной силы давила на его шею и плечи, расплющивая тело по полу и выжимая воздух из легких.

Захар подошел вплотную. Подошва начищенного сапога опустилась на здоровую правую кисть гвардейца, прижав пальцы к паркету.

— Ты смел поминать мою мать? — вкрадчиво поинтересовался княжич, слегка увеличивая нажим.

Раздался сухой, отвратительный хруст ломающихся фаланг.

Мстислав зашелся в беззвучном вопле, запрокидывая голову назад и хватая ртом воздух, но голосовые связки свело параличом — адский морок Захара надежно запер крик в его собственной гортани, заставляя захлебываться болью в абсолютной тишине. Из глаз старшего брата брызнули слезы, лицо побагровело, жилы на шее вздулись толстыми канатами.

— Ты думал, что золотые эполеты дают тебе право решать, кому жить, а кому гнить на нарах? — Захар наклонился ниже, и Мстислав почувствовал, как от дыхания брата исходит сухой жар горящей серы, от которого пересыхает во рту. — Ты пустое место, Мстислав. Досадная ошибка сенаторского семени. Ты промотал три состояния, ни разу в жизни не заработав даже медного пятака собственным умом. Ты трус, способный избивать только умирающих юношей и дворовых девок.

Княжич убрал ногу с изувеченной руки брата, ухватил его за воротник расстегнутого мундира и одним слитным, нечеловечески мощным рывком вздернул стокилограммового верзилу на ноги, припечатав лопатками к холодной мраморной пилястре.

Мстислав повис, беспомощно суча ногами в воздухе. Его пальцы тщетно пытались разжать хватку тонкой руки Захара, затянутой в лайковую перчатку, но эта рука держала его как стальной капкан.

— Смотри на меня, —

Глаза Захара распахнулись во всю ширь, и Мстислав заглянул в саму преисподнюю.

Перед его мысленным взором пронеслись бесконечные равнины черного базальта, реки кипящего свинца и миллионы грешных душ, насаженных на раскаленные пики, среди которых он отчетливо увидел самого себя — разорванного на куски, лишенного кожи, вечно вопящего в бездонной пустоте под насмешливым взглядом того самого существа, которое сейчас держало его за горло в петербургском особняке.

Рассудок гвардейца надломился. Гордость, спесь, родовая честь — всё это рассыпалось в прах перед лицом абсолютного потустороннего кошмара.

Штаны Мстислава мгновенно потемнели от позорной горячей влаги, по ногам потекло, источая едкий запах мочи, а по щекам офицера покатились крупные, безудержные слезы животного, бабьего ужаса.

— Не надо… — с трудом разжимая онемевшие губы, прохрипел старший брат, мелко трясясь всем телом. — Пощади… Захарушка… братик… не убивай…

— Братик? — Захар презрительно скривил губы и с размаху влепил офицеру звонкую, унизительную пощечину наотмашь. Звук удара хлестнул по галерее как пистолетный выстрел. — Теперь я тебе братик, шваль полковая?

Княжич разжал пальцы. Мстислав мешком повалился на пол, поджимая сломанную руку к животу и скуля от унижения и боли.

Захар вынул из кармана шелковый платок, демонстративно обтер пальцы от пыли и бросил испачканный батист прямо на мокрую от мочи грудь поверженного наследника:

— А теперь слушай мой приказ, собака. Вставай на четвереньки.

Мстислав, всхлипывая и размазывая кровавую юшку по разбитому подбородку, покорно, не смея поднять глаз, встал на карачки, опираясь на локоть здоровой руки и волоча сломанную ногу.

— Ползи, — Захар легонько пнул его носком сапога под зад, направляя в сторону лестницы. — Ползи наверх, на третий этаж, прямо в кабинет к нашему дражайшему родителю.

Гвардеец, скуля и оставляя за собой мокрый темный след на фамильном паркете, пополз по коридору, цепляясь здоровыми пальцами за ковры.

Захар неторопливо шел следом, мерно постукивая тростью и комментируя каждый метр этого позорного шествия:

— Живее перебирай мослами, братец! На плацу ты куда бодрее шпорами звенел перед девками! Ползи и передай сенатору слово в слово: ежели его любимый сынок еще хоть раз откроет свою вонючую пасть в мою сторону или попадется мне на глаза в черте столицы — я не стану ломать ему пальцы. Я сожгу его душу прямо в его бренном теле, а пепел скормлю полковым кобылам.

Мстислав, всхлипывая и хрипя от невыносимой боли в раздробленной кисти, метр за метром преодолевал ступени парадной лестницы, подметая мрамор полами разорванного чекменя.

На площадке второго этажа испуганно жались к стенам дворецкий и двое лакеев. Увидев блестящего гвардейского офицера, ползущего на брюхе в собственных нечистотах и умоляющего о пощаде, слуги в благоговейном ужасе опускали головы, боясь даже вздохнуть.

Наконец, Мстислав доскребся до массивных дубовых дверей сенаторского кабинета и ткнулся лбом в нижнюю филенку, пуская кровавые слюни.

— Открывай, — скомандовал Захар, стоя позади на три ступени ниже.

Двери распахнулись изнутри. На пороге возник сенатор Натан Всеволодович в расстегнутом домашнем шлафроке, со свечой в руке. Старик окинул взглядом ползущее у его ног окровавленное, мокрое чучело, в котором с трудом угадывался блестящий капитан Конного полка, и поднял побелевшие от ужаса глаза на младшего сына.

— Захар… что это значит?.. — севшим, дрожащим голосом выдохнул старый князь.

— Принимайте посылку, батюшка, — с ослепительной, ледяной улыбкой произнес княжич, крутанув трость в пальцах. — Ваш старший орел изволил объесться белены и требовал сатисфакции. Я избавил его от необходимости вставать к шести утра на мороз. Упакуйте этот мусор в закрытые дроги и отправьте в Олонецкую глушь первым же утренним обозом. Ежели к полудню его дух все еще будет присутствовать в этом доме — я аннулирую соглашение о вашем пожизненном пенсионе и выброшу вас обоих на улицу голыми.

Сенатор судорожно сглотнул, прижав руку к ноющему сердцу, и молча, не смея возразить ни единого слова, отступил назад, давая изувеченному сыну вползти в комнату.

Двери кабинета захлопнулись с глухим, похоронным стуком.

Захар поправил манжеты сорочки, повернулся к остолбеневшему дворецкому и спокойным, будничным тоном распорядился:

— Карл, вели дворовым вымыть лестницу щелоком с лавандовым мылом. Не люблю, когда в доме пахнет чужим страхом и солдатским потом. И подайте мне в малую гостиную крепкого черного кофе. Ночь выдалась на редкость хлопотной, а завтра нас ждут великие дела на Санкт-Петербургской бирже.

Запах свежесваренного турецкого кофе, сдобренного кардамоном и каплей ямайского рома, приятно разбавлял застоявшийся дух старого дубового кабинета на втором этаже.

После семейных баталий и позорного изгнания старшего брата дворец наконец погрузился в тревожную, чуткую дремоту. Слуги боялись даже шевельнуться в людских комнатах, сенатор отпаивался ландышевыми каплями за запертыми дверями опочивальни, а в малой угловой гостиной, выходившей балконом в заснеженный сад, горело лишь несколько тонких восковых свечей.

Захар сидел у пылающего камина в расстегнутом бархатном жилете, не спеша потягивая черное варево из тонкой мейсенской чашки и перелистывая свежие сводки биржевых маклеров. Часы на бронзовой каминной полке неслышно отсчитали половину третьего пополуночи, когда тяжелая балконная рама едва заметно вздрогнула.

Звук был тоньше мышиного скрежета, однако слух древнего владыки бездны уловил малейшее колебание эфира.

Застекленная дверь, выходящая на открытую террасу над вековым садом, бесшумно отворилась. Ледяной балтийский сквозняк всколыхнул тяжелые парчовые портьеры, бросив на персидский ковер пригоршню сухих колючих снежинок, и в комнату, точно сотканная из ночной тьмы тень, скользнула гибкая фигура.

Незваная гостья двигалась с кошачьей, почти невероятной для столичной барышни сноровкой. Черный бархатный плащ с глубоким капюшоном надежно укрывал ее силуэт, мягкие сапожки из тончайшей замши не издавали ни единого шороха по паркету, а в руке темнела тонкая стальная отмычка, которой девица ловко вскрыла сложный английский шпингалет. Она проскользнула вдоль книжных шкафов, затаив дыхание и выжидая, пока хозяин дома шевельнется.

Захар даже не повернул головы, продолжая рассматривать котировки ладожских облигаций.

— Лидочка, карабкаться по чугунной решетке зимнего сада на второй этаж в трехградусный мороз ради чашки кофе — это похвальное рвение, но совершенно излишнее для княжны с пятисотлетней родословной, — негромко произнес княжич, отпивая глоток. — Вы бы хоть перчатки надели, прелесть моя. Ваши точеные пальчики наверняка окоченели, пока вы ковырялись в моем замке.

Тень за портьерой замерла, а затем из-под капюшона донеслось прерывистое, сердитое фырканье.

— Дьявол… Вы не человек, Ингрийский, вы истинный бес, — послышался знакомый звонкий голос, в котором звенела гремучая смесь обиды, шальной отваги и возбуждения.

Тонкие руки сбросили капюшон, и тяжелый соболий плащ соскользнул на ковер мягкой волной.

Захар обернулся и с нескрываемым, ленивым эстетическим удовольствием окинул ночную гостью долгим взглядом.

Лидия

Глаза княжны горели лихорадочным зеленым огнем, на щеках после мороза играл сочный румянец, а припухшие губы нервно вздрагивали.

— Вы велели ждать до полудня у Гостиного двора, — девушка подошла к креслу, ступая бесшумно, и остановилась в полушаге, с вызовом заглядывая юноше в глаза. — А я не пожелала ждать. После того, что вы сотворили со мной в ложе Мариинки, я не смогла просидеть в своей девичьей светлице и трех часов. Горничную напоила маковым отваром, конюху сунула золотой за молчание, перелезла через забор вашей усадьбы и явилась сама. Довольны, чудовище?

— Я восхищен, Лидочка, — Захар поднялся на ноги, и его взгляд скользнул по ее телу с такой обжигающей тяжестью, что у княжны задрожали коленки. — Из вас вышла бы превосходная наемная воровка где-нибудь в кварталах старого Киото. Но наряд… признаться, этот шелк слишком долго разлучает меня с тем, ради чего вы так усердно морозили носик на моем балконе.

Княжич протянул руку и легко потянул за тонкий золотой шнурок на ее плече.

Ткань с тихим шелестом соскользнула вниз, рассыпавшись зеленым озером у ног княжны. Лидия осталась стоять посреди гостиной абсолютно нагой, если не считать тонких полосок черного кружева чулок и бриллиантовых сережек в ушах, дрожа от сладкого стыда и жадного ожидания в янтарных отблесках каминного пламени.

Захар не стал спешить. Демоническое искусство обольщения требовало изысканной, неторопливой прелюдии, растягивающей предвкушение до предела возможного.

Он подхватил с круглого столика хрустальный графин с золотистым венгерским токаем и серебряную вазочку с крупным, налитым солнцем южным виноградом без косточек. Усадив обнаженную красавицу на широкую оттоманку, застеленную пушистыми рысьими шкурами, княжич опустился рядом.

— Начнем с согревания замерзшей грешницы, — улыбнулся Захар, приподняв графин.

Тонкая струйка густого, пахнущего медом и пряностями вина полилась прямо на ее губы. Лидия жадно приоткрыла рот, ловя капли языком, но часть сладкой влаги сорвалась с ее подбородка и потекла вниз по шее, задерживаясь в ложбинке между вздымающимися грудями.

Захар припал губами к ее шее, медленно, с тягучим наслаждением слизывая вино с ее бархатной кожи, опускаясь к упругим холмам и жадно захватывая ртом распухшие вишневые соски.

Девушка застонала, запустив пальцы в его густые темные волосы, выгибаясь всем телом навстречу этим горячим, сводящим с ума ласкам. Следом он взял крупную, прозрачную ягоду винограда, положил ее Лидии на язык и накрыл ее рот глубоким, пьянящим поцелуем, раздавливая мякоть зубами, делясь сладким соком пополам с винными парами.

— Господи… Захар… какой же вы сладкий яд… — шептала она в бреду, когда его пальцы скользнули вниз по ее животу, заставляя мышцы сладостно сжиматься. — Я не могу больше… возьмите меня… умоляю, возьмите прямо сейчас!

— Терпение, моя прелестная воровка, — оскалился демон, и в глубине его зрачков заплясали медные спирали первозданного огня. — Настоящая ночь только начинается, а этот дом слишком велик, чтобы оставлять его углы без внимания.

То, что началось на рысьих шкурах у камина, вскоре выплеснулось за пределы малой гостиной, превратив старинный особняк Ингрийских в арену дикого, ненасытного разгула.

Захар не знал усталости; его инфернальная природа, напитанная страстью и пороком, требовала постоянного движения и новых вспышек чувственного огня. Он взял Лидию на массивном письменном столе из карельской березы прямо среди карт и биржевых реестров, сминая гербовые бумаги и заставляя девушку кричать в подушку, пока бронзовые чернильницы звенели в такт его мощным толчкам.

Не давая княжне опомниться от первой сокрушительной разрядки, юноша подхватил ее на руки и вынес в широкую анфиладу полутемной картинной галереи. Там, под строгими, осуждающими взорами нарисованных на холстах предков-сенаторов, он прижал ее спиной к холодному мрамору консольного столика, заставив обвить ногами свой пояс. Лидия захлебывалась собственными стонами, эхом раскатывавшимися под высокими лепными сводами, сходя с ума от контраста между ледяным камнем под лопатками и расплавленным, обжигающим жаром, исходившим от плоти ее мучителя.

К четырем часам утра они оказались в бильярдной на третьем этаже.

Захар разложил изнемогающую от страсти княжну прямо на тяжелом зеленом сукне стола, раздвинув ее стройные бедра между угловыми лузами. Слоновые шары с глухим стуком раскатывались в стороны от их бешеного ритма. Демоническая магия струилась сквозь пальцы князя, проникая в каждую клеточку девичьего тела, подстегивая ее нервы, не позволяя чувствам притупиться ни на секунду. Лидия испытывала оргазм за оргазмом — короткие, болезненно-сладкие судороги сменялись глубокими, изнуряющими волнами восторга, от которых темнело в глазах и перехватывало дыхание.

Она стонала, царапала ногтями дорогое сукно, молила его остановиться, но тут же сама жадно подавалась навстречу каждому новому движению, не в силах разорвать эту порочную, дьявольскую связь.

Когда за высокими стрельчатыми окнами невская ночь начала бледнеть, уступая место холодному серому рассвету, они вернулись к догорающему камину малой гостиной.

Лидия лежала на персидском ковре среди разбросанных подушек, не в силах даже пошевелить пальцем. Ее прекрасное тело лоснилось от пота и капель пролитого вина, светлые кудри спутались, рассыпавшись по плечам, а на бархатной коже бедер и груди алели следы жадных поцелуев и укусов. Девушка прерывисто, тяжело дышала, глядя на стоящего над ней Захара затуманенными, полными слез глазами.

— Пощадите… — едва слышно, разбитым шепотом простонала княжна, судорожно сжимая край брошенного плаща и пытаясь прикрыть дрожащую грудь. — Господин мой… молю вас… я больше не выдержу ни вздоха… Я умру прямо на этом ковре…

Захар стоял перед ней, свежий, собранный и полный сил, словно после освежающей утренней прогулки по морозному бульвару. На его бледном лице играла ленивая, хищная улыбка истинного победителя.

Он опустился на одно колено, провел кончиками пальцев по ее влажной щеке, смахивая слезинку, и мягко коснулся губами ее разбитых губ:

— Ты прекрасно держалась, Лидочка. Для смертной барышни в тебе таится удивительно глубокий родник истинного огня.

Княжич поднял с пола соболий плащ, заботливо укутал обессиленную девушку в дорогой мех и легко подхватил ее на руки, прижимая к груди.

— Поспи, моя маленькая разбойница. Через пару часов я велю запрячь закрытые сани и лично доставлю тебя к черному ходу твоего особняка, пока твои маменька с папенькой

Лидия прижалась щекой к его груди, слушая мерный, глухой стук его сердца, и мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон, окончательно признав над собой безраздельную власть князя преисподней.

Глава 9

Утреннее солнце, холодное и яркое, заливало малую столовую косыми золотистыми лучами, заставляя хрустальные граненые графины на дубовом буфете вспыхивать радужными искрами.

Лидию Вяземскую еще в предутренних сумерках благополучно доставили к тихому флигелю ее особняка на глухих санях с опущенным верхом. Девушка сладко спала на собольих шкурах, убаюканная каплей сонного заклятия, так что столичный свет даже не заподозрил ночного штурма княжеских покоев. Сам же Захар, смыв остатки бурной ночи ледяной водой из серебряного рукомойника, чувствовал себя превосходно: демоническая суть звенела натянутой струной, а тело мальчишки окончательно привыкло к непрерывному току инфернальной мощи.

На круглом столике красного дерева стояла зажженная спиртовка, над которой в пузатой медной джезве томился густой, смоляной варварский напиток.

По комнате плыл крепкий, терпкий дух обжаренных зерен с берегов Красного моря, щедро сдобренный кардамоном и мускатом. Рядом темнела граненая бутыль ямайского рома, чья пряная тростниковая сладость пробивалась сквозь кофейную горечь при малейшем колебании воздуха.

Двери неслышно отворились, пропуская Платона Савельевича.

Помолодевший барон фон Ольденборг выглядел так, будто сошел с парадного портрета кисти Брюллова. Темно-синий суконный сюртук сидел на широких плечах без единой морщинки, серебристая шевелюра отливала благородным металлом, а в петлице скромно, но веско поблескивал платиновый вензель Сенатского присутствия. Под мышкой аудитор держал пачку свежих газет, от которых еще явственно пахло сырой типографской краской, керосином и свежим рыбьим клеем.

— С добрым утром, ваше сиятельство, — барон сдержанно склонил голову, аккуратно опускаясь в кресло напротив. — Смотрю, ночь у вас выдалась плодотворной, а утренний моцион принес покой семейству Вяземских. Старый князь в Английском клубе с семи утра хвастается, как его Лидочка благонравно молилась у заутрени.

— Молитва — дело душевное, Платон, особенно когда колени еще ноют от усердия, — усмехнулся Захар, ловко подхватывая джезву шелковой прихваткой.

Он плеснул черную пенящуюся струю в две крошечные фарфоровые чашечки, а затем щедрой рукой плеснул в каждую добрую ложку темного ямайского рома. Напиток вспыхнул крошечным синеватым огоньком, отдавая воздуху пьянящий дух жженого сахара.

— Пробуй, аудитор. В преисподней за такой настой грешники отдавали последние крупицы благодати, а здешние монахи почитают его за бесовское зелье. Что пишут столичные брехуны?

Платон с видимым наслаждением пригубил горячее варево, прикрыл глаза, шумно выдохнул сквозь подстриженные усы и развернул верхний лист «Санкт-Петербургских ведомостей»:

— Столица, батюшка, сходит с ума по техническим курьезам. Канцелярия министерства двора захлебывается в прошениях на привилегии. Нынче каждый второй недоучившийся студент из Технологического института мнит себя вторым Архимедом, если сумел припаять медную трубку к глиняному горшку с эфиром.

— И что на сей раз родила сумрачная инженерная мысль империи? — Захар с хрустом надломил миндальный сухарик.

— Да вот, извольте полюбоваться, — стряпчий перелистнул полосу, постучав ногтем по гравюре на третьей странице. — Господин надворный советник Яблочков представил в Вольное экономическое общество «самокипящий дорожный самовар на кристаллах пирофилита». Заливаешь ведро воды, щелкаешь латунным тумблером — и через две минуты кипяток свистит, хоть чай заваривай, хоть портвейн грей прямо на почтовой станции. Беда лишь в том, что на третьем испытании у господина советника сорвало медный крантик, и струей пара в три атмосферы начисто сбрило бакенбарды заседателю казенной палаты. Дело замяли, но самовары запретили к продаже до особого распоряжения полиции.

— Дикари, — лениво хмыкнул княжич. — Пытаются обуздать стихийную искру механической заслонкой. Это все равно что запирать степного тигра в плетеной корзине для белья. Дальше что?

— А вот вещица почище, — Платон перевернул страницу «Голоса». — Оптический салон купца первой гильдии Смирнова предлагает столичной знати «хрустальный дагерротип с улавливанием душевного флюида». Прибор размером с платяной шкаф. Сажаешь барышню в кресло, закрепляешь голову чугунным фиксатором, маг третьей руки бьет в серебряную пластину разрядом молнии — и на стекле проявляется не просто физиономия, а контур ауры в красках! Госпожи фрейлины в очередь выстроились на месяц вперед. Правда, у двух княгинь после вспышки накладные шиньоны обуглились, а у генерала фон Шварца от электричества вставная челюсть замкнула прямо во рту, еле отодрали.

Захар негромко рассмеялся, выпуская колечко сизого дыма от зажженной пахитоски.

Вся эта возня смертных напоминала ему детские забавы чертят в прихожей адского арсенала: хватали раскаленные гвозди голыми руками, обжигались, визжали, но упорно лезли к наковальне. Впрочем, среди этого ярмарочного балагана порой проскальзывали искры истинного гения, способного перевернуть товарные потоки целых континентов.

— А что там на развороте «Северной пчелы»? — княжич указал кончиком пальца на жирный типографский шрифт, сопровождаемый подробным чертежом какого-то диковинного четырехколесного чудовища с массивным котлом вместо запятков. — Заголовок уж больно крикливый. «Конец лошадиному веку»?

Платон посерьезнел. Он отложил чашку, аккуратно расправил газетный лист обеими руками и придвинул его ближе к Захару.

— А вот это, ваше сиятельство, штука нешуточная. Вчера на Марсовом поле при огромном стечении публики господин штабс-капитан путейского ведомства барон фон Дризен самолично вывел на плац первый в мире «самодвижущийся экипаж на эфирно-кинетической тяге». Без лошадей. Без дымовой трубы. Четыре железных колеса в каучуковых бандажах, тяжелая дубовая рама, а под сиденьем кучера — чугунный автоклав с тремя концентрическими руническими кругами и накопителем маны из горного хрусталя.

— И как эта колымага передвигается? — Захар склонился над чертежом, моментально вчитываясь в схему распределения магических потоков своим наметанным взором верховного архивариуса.

— Да в том-то и штука, что резво побежала! — в голосе Платона прорезался неподдельный азарт старого бюрократа, почуявшего запах миллионных концессий. — В цилиндрах создается импульс кинетического сжатия. Эфир толкает поршни, кривошипы крутят заднюю ось, а рулевой рычаг поворачивает передние колеса. Дризен промчал три круга вокруг памятника Суворову со скоростью двадцать верст в час! Дворяне рты разинули, извозчики на набережной чуть бунт не подняли от страха за свои промыслы, а государь, наблюдавший из окна Мраморного дворца, изволил пожаловать изобретателю орден Святой Анны третьей степени и пятьдесят тысяч рублей на устройство мастерских!

Захар медленно провел пальцем по чертежу двигателя.

В глазах демона техническая схема ожила: он видел грубую работу местных артефакторов. Идея лежала на поверхности, но реализация хромала на обе ноги. Эфирный поток подавался прямотоком, без демпферного контура; кристаллы-накопители под такой нагрузкой неизбежно должны были накапливать внутреннее температурное напряжение, превращаясь через пару сотен верст в обычную бомбу замедленного действия.

— Лошадей они захотели заменить… — протянул княжич с ледяной, хищной усмешкой. — Ты представляешь, Платон,

— Еще бы не представлять! — стряпчий аж подался вперед. — В одной только нашей губернии ямской извоз держит тридцать тысяч душ! Овес, подковы, сбруя, каретные мастерские графов Бобринских, фуражные подряды военного министерства… Это же сотни миллионов рублей ежегодного оборота! Ежели эта железная телега пойдет в серию, половина столичного купечества вылетит в трубу! Землевладельцы уже строчат петиции государю о запрете «бесовских самокатов, портящих казенные мостовые и пугающих благородных коней».

— Плевать на коней и на дураков-помещиков, — Захар щелкнул пальцами, и капля рома на блюдце вспыхнула фиолетовым огоньком. — Кони гадят, жрут овес даже во сне, дохнут от чумки и не могут тащить пушку быстрее пяти верст в час по осенней распутице. За этой железкой будущее, Савельич. Тот, кто посадит армию и купцов на самоходные экипажи, станет полновластным хозяином всей внутренней торговли империи. Но господин фон Дризен совершает классическую ошибку всех смертных изобретателей.

— Какую же, ваше сиятельство?

— Он думает, что продает повозку, — Захар рассмеялся низким, бархатным смехом, от которого у аудитора по спине привычно пробежал приятный холодок. — Глупец! Повозку может сковать любой тульский кузнец в три недели. Железо и дерево стоят копейки. Главное в этой машине — не колеса и не поршни. Главное — то, чем ее кормят.

Княжич ткнул ногтем в изображение хрустального автоклава:

— Посмотри на этот узел. Барон использует природные кварцевые друзы. Они трескаются от резонанса кинетической маны через пятьдесят часов работы. Чтобы самоход ехал, владельцу придется каждую неделю покупать новый зачарованный сердечник, отдавая за него треть стоимости самой повозки. А кто в империи держит монополию на стабилизацию эфира в кристаллах?

Платон Савельевич замер на секунду, а затем его породистое лицо озарилось широкой, хищной улыбкой истинной акулы капитализма:

— Мы… Наш Северный Консорциум! Высочайшая концессия на ладожские сланцы!

— Именно, мой дорогой барон, — Захар откинулся на спинку кресла, крутя чашку в пальцах. — Дризен сейчас начнет строить завод на казенную субсидию. Военное ведомство закажет ему полсотни самоходных платформ для перевозки осадной артиллерии. Машины соберут, выкатят на смотр, и на первом же марше половина автоклавов лопнет к чертовой матери, потому что сырой природный кварц не держит армейскую нагрузку. Начнется паника, ревизия, штабс-капитану будет грозить разжалование в рядовые и ссылка в Бобруйск за растрату казенных сумм.

— И тут на белом коне… вернее, на собственном самоходе, являемся мы! — подхватил Платон, сверкая глазами.

— И тут являемся мы с патентом на «вечный инферно-эфирный стабилизатор», — Захар выпустил струю ароматного дыма прямо в газетный лист. — Мы не станем отбирать у бедняги его мастерские. Зачем нам эта пыль, копоть и возня с пьяными слесарями? Мы просто выкупим у него контрольный пакет привилегии за гроши, оставив барону громкое звание главного механика, и введем единый имперский стандарт на топливные картриджи.

Княжич подался вперед, и в его янтарных глазах отразились масштабы грядущего передела мира:

— Каждый самоход в этой стране — от почтовой телеги до бронированного царского экипажа — будет заправляться исключительно нашими картриджами. Мы откроем зарядные станции по всем трактам от Петербурга до Варшавы и Москвы. Хочешь ехать — плати Синдикату по золотому за каждые сто верст. Не хочешь — запрягай волов и меси грязь по ступицу. Мы посадим всю империю на магическую иглу, даже не запачкав собственных манжет.

Платон благоговейно покачал головой, допивая остывший кофе с ромом:

— Дьявольский план, ваше сиятельство. Чистый, дистиллированный грабеж в рамках высочайше утвержденного законодательства. Что прикажете делать прямо сейчас?

Захар поднялся, поправил шелковый халат и подошел к окну, за которым над шпилем Петропавловской крепости вставало морозное петербургское солнце:

— Разыщи мне этого барона фон Дризена до полудня. Наверняка он сейчас сидит в ресторации «Феникс» на Большой Конюшенной, глушит дешевое шампанское в долг под царскую награду и слушает славословия прилипал. Передай ему чек на десять тысяч рублей от дома Ингрийских «на развитие отечественного гения» и пригласи на вечерний чай в нашу городскую резиденцию. Пусть мальчик почувствует себя триумфатором перед тем, как мы наденем на него наш фирменный золотой ошейник.

— Будет исполнено в лучшем виде, ваше сиятельство, — Ольденборг поднялся, щелкнул каблуками и, подхватив газеты, с легким поклоном направился к выходу.

— И Платон, — окликнул его Захар у самых дверей.

— Слушаю, государь?

— Вели кучерам начистить нашу лучшую шестиместную карету. Лошади нам пока еще пригодятся. Надо же на чем-то эффектно прибыть на похороны гужевого транспорта империи.

В хрустальном бокале коленчатого граненого стекла, наполненном на два пальца благородным наполеоновским коньяком пятидесятилетней выдержки, плавно покачивалась маслянистая янтарная слеза.

Захар сидел в глубоком вольтеровском кресле у пылающего камина, вытянув длинные ноги в мягких сафьяновых туфлях к огню. На полированном столе карельской березы царил живописный беспорядок: россыпь распечатанных сургучных пакетов, телеграфные ленты из Лондона и Амстердама, чековые книжки Санкт-Петербургского учетного и ссудного банка и генеральная карта Олонецкой губернии с жирным красным крестом посреди Ладожских болот.

Баланс сходился с пугающим, неприличным великолепием.

В подвалах усадьбы и на счетах синдиката звенело без малого двенадцать миллионов рублей чистым золотом и гарантированными казначейскими билетами. Голландцы отдали звонкую монету со своего фрегата, лорд Брэдфорд влез в долги перед Банком Англии ради покупки десяти тысяч паев, а волжские купцы во главе с Мещерским заложили хлебные караваны на три года вперед.

Однако у этой блистательной медали имелась одна весьма шероховатая оборотная сторона, о которой знал лишь архивариус преисподней: ладожских эфироносных сланцев не существовало в природе.

На месте будущей «энергетической столицы империи» шумели кривые низкорослые сосенки, квакали миллионы жирных жаб и раскинулась гигантская трясина, в которой по весне без следа тонули целые мужицкие телеги вместе с лошадьми. До сих пор обман держался на образцах, сотворенных из болотной грязи магией иллюзорного созидания, да на царском указе. Но через две недели наступал назначенный срок: правительственная комиссия во главе с товарищем министра государственных имуществ и иностранными посланниками должна была лично прибыть на берег Ладоги для торжественной закладки первой эксплуатационной шахты.

Двери кабинета тихо скрипнули, и на ковер ступил Платон Савельевич.

Аудитор, державший в руках пухлую папку с золотым сенатским тиснением, выглядел озабоченным. Породистое лицо барона фон Ольденборга было непривычно хмурым, а серебристые брови сошлись к переносице.

— Дурные вести с Литейного, ваше сиятельство, — вполголоса начал Платон, присаживаясь к столу и отказываясь от предложенной сигары. — Британское посольство развило бешеную прыть. Лорд Брэдфорд самолично выписал из Корнуолла шесть лучших горных инженеров с алмазными бурами новейшей конструкции. Пароход с англичанами уже вошел в Кронштадт. Они требуют

— Великий князь, англичане с бурами и шесть верст непролазной жижи, — Захар медленно пригубил коньяк, чувствуя, как терпкий виноградный жар разливается по нёбу. — Какая восхитительная компания собирается на наш скромный пикник.

— Да помилуйте, Захар Натанович! — не выдержал стряпчий, понижая голос до трагического полушепота. — Какой пикник?! Ежели они своими бурами в болото ткнут, бур на второй сажени захлебнется жидким торфом! Никакой магии не хватит держать морок на глубине ста аршин под чужими приборами! Это же крах! Это каторжные норы, лишение дворянства, позор на всю Европу! Нас же с вами в кандалы закуют быстрее, чем мы успеем добежать до шведской границы!

— Платон, ты опять рассуждаешь как уездный писарь, пойманный на краже трех рублей из сиротской кружки, — поморщился княжич, покачав бокалом. — Бежать в Швецию? С двенадцатью миллионами золота? За кого ты меня принимаешь? Демоны высшего круга не бегают от смертных ревизоров через границу в лаптях. Мы останемся здесь, в Петербурге, в белых перчатках, в окружении всеобщего сочувствия, скорби и с непоколебимой репутацией национальных благодетелей.

Барон Ольденборг замер с открытым ртом, подозрительно вглядываясь в спокойное, насмешливое лицо хозяина:

— Но как?.. Ежели рудников нет, как вы собираетесь предъявить их великому князю и англичанам?

— А мы их и предъявим, — Захар поставил бокал на стол и поднялся во весь рост, заложив руки за спину. Глаза юноши полыхнули багровыми спиралями первозданного пламени. — Мы покажем им грандиозный горнодобывающий комплекс. Шахтные копры из кованого железа, кирпичные корпуса обогатительных фабрик, подъездные чугунные пути, лаборатории и главную штольню, уходящую в недра земли, из которой бьет лазурный свет чистого эфира. Мой дар плотного созидания удержит эту декорацию ровно на три часа. Они увидят всё: от паровых подъемников до образцов сланца на вагонетках. Они потрогают кирпичи руками, они вдохнут запах машинного масла и услышат свист пара.

— А потом? — стряпчий нервно сглотнул. — Через три часа морок растает, и великий князь окажется по пояс в болотной жиже среди комаров?

— Потом, мой дорогой Платон, случится величайшая геополитическая трагедия девятнадцатого столетия.

Захар подошел к висевшей на стене большой карте Европы, постучав пальцем по широкому зеленому пятну Германского союза и Прусского королевства.

— Скажи мне, барон, кто в этой благословенной части света больше всего страдает несварением желудка от мысли о союзе Российской Империи, Великобритании и Нидерландов?

Платон на секунду задумался, и в его холодных глазах чиновника блеснула первая искра понимания:

— Пруссия… Берлинские банкиры и силезские угольные магнаты.

— Блестяще! — усмехнулся княжич. — Канцлер Бисмарк спит и видит, как прибрать к рукам балтийскую торговлю. А тут Россия получает неисчерпаемый источник энергии, британский флот переходит на русский ладожский эфир, а голландцы везут восточные колониальные товары через наши северные порты, оставляя германские железные дороги с носом. Пруссия оказывается на обочине европейской истории, раздавленная англо-русским финансовым монолитом. Что в такой ситуации должен предпринять отчаявшийся, коварный и беспринципный берлинский милитаризм?

Стряпчий поднялся со стула, невольно прижимая руку к груди, где гулко забилось помолодевшее сердце:

— Диверсию… Они должны уничтожить источник любой ценой, пока договор не ратифицирован Сенатом!

— Именно! Чудовищный, варварский, циничный террористический акт! — Захар оскалился в хищной ухмылке, и в камине с гулом взметнулось синее пламя. — Представь себе картину, Савельич. Полдень. Берег Ладоги. Оркестр лейб-гвардии Преображенского полка играет «Боже, Царя храни!». Великий князь берет в руки серебряную лопатку, послы улыбаются, лорд Брэдфорд поднимает бокал шампанского за здоровье государя. И в ту самую секунду, когда комиссия собирается подойти к устью главной шахты…Грохот!

Княжич резко взмахнул рукой, очерчивая в воздухе полукруг.

— Подземный взрыв невероятной разрушительной силы! Мое адское пламя сработает в глубине трясины так, что торфяники взлетят на сотню саженей в небо. Иллюзорные заводские корпуса рухнут в кипящую бездну, а подземные пласты «эфира» вступят в самопроизвольную цепную реакцию. На глазах у остолбеневшей публики уникальное, богатейшее месторождение планеты за три минуты буквально расплавит само себя, спекаясь в монолитную глыбу мертвого, радиоактивного базальта, непригодного для дальнейшей разработки!

— Господи Исусе… — прошептал Платон, у которого по спине побежали крупные, ледяные мурашки. — Но ведь начнут искать виновных! Жандармы весь уезд перероют, контрразведка поднимет на ноги всю агентуру в Европе!

— И кого же они найдут, милейший? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, обходя стол. — Они найдут то, что я лично положу им под нос. На месте взрыва сыщики Тайной экспедиции обнаружат искореженные обломки детонаторов новейшей системы германского завода Круппа с четкими клеймами берлинского арсенала. В полуверсте от места трагедии казачий разъезд наткнется на тела четверых диверсантов в походных шинелях прусского ландвера, которые «окажут яростное сопротивление и погибнут в перестрелке». При них будут найдены подробнейшие чертежи наших штолен, зашифрованные инструкции на немецком языке за подписью офицера берлинского генерального штаба и мешки с новенькими прусскими талерами.

Платон слушал, боясь шелохнуться. Грандиозность и наглость замысла подавляли любое сомнение. Это было не просто заметание следов мошенничества — это была виртуозная геополитическая провокация, способная развязать войну или навсегда вбить клин между Петербургом и Берлином.

— А что же мы, ваше сиятельство? — с замиранием сердца спросил аудитор.

— А мы, Платон Савельевич — главные мученики за Отечество, — с пафосом произнес Захар, приложив руку к лацкану зачарованного сюртука. — В момент взрыва я, рискуя собственной жизнью, лично прикрою своим телом великого князя Михаила Николаевича и британского посла! Мой зачарованный костюм и щит рода Ингрийских выдержат взрывную волну, но я позволю осколку слегка оцарапать мне плечо. Газеты выйдут с траурными каймами: «Подвиг юного князя! Захар Ингрийский спас августейшую особу от прусских бомбистов!».

— Гениально… — выдохнул Ольденборг, и в глазах старого чиновника зажглась неподдельная жажда наживы. — Государь пожалует вам орден Андрея Первозванного и чин действительного статского советника вне правил!

— Награды — это пыль, Савельич. Главное — баланс! — Захар снова наполнил оба бокала и протянул один стряпчему. — Смотри, как элегантно закрываются наши финансовые обязательства. Месторождение уничтожено форс-мажорными обстоятельствами непреодолимой силы — военным нападением враждебной державы. По законам империи и пункту седьмому нашего акционерного устава, синдикат освобождается от любых имущественных претензий со стороны вкладчиков. Деньги инвесторов? Увы, господа, они ушли на геологоразведку, закладку шахт и строительство оборудования, которое столь варварски взорвали проклятые тевтоны!

— А страховка? — Платон аж подпрыгнул на месте, осененный внезапной догадкой. — Мы же перестраховали ладожские риски в Первом Имперском Обществе Перестрахования Магических Катастроф!

— И перестраховали их

Платон Савельевич залпом осушил коньяк, вытер усы тыльной стороной помолодевшей ладони и низко, почтительно склонил голову перед сидящим перед ним демоном:

— Ваше сиятельство… Я тридцать лет считал себя пройдохой, но рядом с вами я чувствую себя сопливым гимназистом, укравшим яблоко из архиерейского сада. Когда начинаем готовить бутафорию?

— Завтра на рассвете, — Захар небрежно откинулся на спинку кресла, выпуская струйку ароматного сизого дыма к золоченым карнизам потолка. — Возьми Ерофея и сотню надежных землекопов из дальних тверских деревень. Пусть огородят болото на десять верст вокруг глухим частоколом и никого не подпускают под предлогом государственной тайны. А я займусь материализацией шахтных корпусов и подготовкой прусских вещдоков. Пора показать этой империи, как на самом деле делаются дела в высших сферах.

В полумраке закрытого книжного салона госпожи Мейер на Большой Морской пахло свежим сафьяном переплетов, сухой лавандовой пылью, ванильным трубочным табаком и той особой, накрахмаленной тишиной, в которой великосветские сплетни звучат вдвое пикантнее.

Сюда не пускали праздных зевак с улицы. За тяжелыми дубовыми стеллажами, уставленными фолиантами на четырех европейских языках, столичные барышни под предлогом изучения новейших сочинений господина Тургенева назначали тайные рандеву кавалергардам, а старые сенаторы дремали в глубоких креслах за чтением дипломатических ведомостей.

Верочка Суходольская пряталась в самом дальнем тупике отдела немецкой романтической поэзии. На генеральской дочке было строгое дневное платье из темно-вишневой шерсти с глухим кружевным воротничком под самое горло, но по тому, как нервно ее тонкие пальчики теребили закладку томика Шиллера, становилось ясно: немецкие баллады занимали ее мысли меньше всего на свете.

Едва за поворотом анфилады послышался негромкий стук сапог с серебряными подковками, девушка вздрогнула и выронила книгу на наборный паркет.

Захар подхватил упавший том на лету, не дав ему коснуться пола, и с легким полупоклоном протянул девушке. На княжиче красовался темно-серый шерстяной редингот английского кроя, сидевший безупречно, а в углах тонких губ играла та самая ленивая, плутоватая усмешка, от которой у генеральской дочки перехватывало дыхание еще с памятного вечера в отцовском особняке.

— Шиллер, Вера Валериевна? — вкрадчиво поинтересовался княжич, склонив голову набок. — «Коварство и любовь»? Какое поразительное совпадение вкусов для барышни, сбежавшей с благочестивого классного часа ради пыльной лавки.

— Вы безбожно опоздали, Захар Натанович, — сердитым, прерывающимся шепотом бросила Верочка, пятясь спиной к тяжелым полкам и чувствуя, как предательский румянец заливает шею и мочки ушей. — Я сижу здесь среди этих пыльных мертвецов целых полчаса! Маменька думает, что я выбираю хрестоматию для младшей кузины, а ежели сюда заглянет кто-то из полковых знакомых папеньки? Вы совершенно не думаете о моей репутации!

— Репутация, прелесть моя, подобна персидскому фарфору: бережешь ее годами, сдуваешь пылинки, а в итоге разбиваешь о край кухонного стола из чистого любопытства, — Захар сделал шаг вперед, плавно сокращая расстояние между ними до кончиков ресниц.

От него пахло морозным ветром, горьким миндалем и той первозданной, гипнотической силой, против которой девичий рассудок был бессилен. Его ладонь легла на полку прямо над ее плечом, отрезая путь к бегству.

— Признайтесь, Верочка, вы ведь пришли сюда вовсе не за стихами. Ваши зрачки расширены, дыхание сбилось, а под этим лицемерным шерстяным воротничком сердце колотится так, будто вы собираетесь украсть государственную казну.

— Вы невыносимый нахал… — выдохнула девушка, но глаза ее вспыхнули шальным, голодным огнем. — Уберите руку, здесь могут войти…

Вместо ответа княжич мягко перехватил ее за тонкое запястье и, прижав палец к губам, увлек за собой в узкий коридор, где за неприметной белой дверью с медной табличкой скрывалась уединенная дамская уборная салона.

Щелчок латунной задвижки прозвучал как выстрел, отсекающий благопристойный Петербург от мира запретных страстей.

В тесной комнате, отделанной белоснежным делфтским кафелем и залитой мягким светом масляного бра, пахло миндальным мылом, розовой водой и холодной медью рукомойника.

Едва задвижка встала на место, Захар прижал Верочку спиной к гладким прохладным изразцам стены и накрыл ее губы долгим, требовательным поцелуем. Генеральская дочка всхлипнула, попыталась слабо упереться ладошками в твердые лацканы его сюртука, но уже через секунду пальцы ее судорожно вцепились в темное сукно. Она ответила на поцелуй с той отчаянной, жадной неистовостью, которую столь долго давила в строгих институтах: покусывала его губы, ловила горячее дыхание и тихо стонала в полумраке, теряя опору под ногами.

Ладони Захара не знали робости. Скользнув по ее талии, сильные пальцы распустили тугие крючки лифа на спине, и глухое шерстяное платье распахнулось, обнажая тончайший батист сорочки и вздымающуюся девичью грудь. Княжич опустился на колени прямо перед ней, не прерывая ласк.

Шорох поднимаемых шелковых нижних юбок заглушался шумом капель воды, мерно падающих из медного крана.

Его губы обжигали ее шею, ключицы, спускаясь ниже, к ложбинке между вздрагивающими холмиками, пока горячие ладони гладили гладкую, шелковистую кожу ее бедер чуть выше кружевных подвязок. Верочка закусила собственный кулачок до крови, запрокидывая голову назад и упираясь затылком в кафель. Ее тело вибрировало натянутой струной; постыдное, запретное наслаждение разливалось по животу тягучим расплавленным медом, лишая последних крох стыда.

— Захар… господи… не здесь… пожалуйста… — бессвязно шептала она, дрожа от близости черты, за которой девичья невинность обращается в прах. Ее бедра судорожно сжимались и вновь подавались навстречу его дерзким пальцам, жаждущим окончательного падения. — Кто-нибудь постучит… я умру от позора…

Княжич коснулся губами края ее тонкого кружевного белья, чувствуя, как девичья плоть пылает под его дыханием, натягиваясь до предела. Демоническое естество требовало сорвать препону одним движением, разорвать тонкую грань прямо на кафельном полу среди шороха юбок, но Закария был слишком изощренным искусителем, чтобы срывать плод недозрелым.

Вкус отложенного падения, сладость едва сдержанного греха давали эфир куда более тонкий и пьянящий. Он нарочно остановился у самого порога, заставляя девушку балансировать на краю бездны: его пальцы дразнили ее, скользя по влажной, трепещущей коже, доводя Верочку до слез и мелких, сладостных судорог, но не делая последнего шага.

Девушка забилась в его руках, шумно, сдавленно простонав в воротник его сюртука, когда первая острая волна разрядки накрыла ее тело, оставив

Захар поднялся во весь рост, глядя на нее насмешливыми, янтарными глазами, в которых медленно таяли искры первозданного пламени. Он заботливо, с неторопливой нежностью помог ей застегнуть крючки на платье, пригладил растрепавшиеся золотистые локоны и коснулся пальцем кончика ее покрасневшего носика.

— Терпение, моя маленькая генеральша, — тихо прошептал княжич, подавая ей флакончик с лавандовой водой, чтобы стереть горячий румянец. — Настоящий бал впереди. А пока — ступайте к маменьке и передайте Шиллера на хранение в отцовскую библиотеку.

Верочка посмотрела на него с немой, рабской благодарностью и затаенной женской досадой, прикусив припухшую нижнюю губу:

— Вы тиран, Захар Натанович. Вы нарочно мучаете меня…

— Мука делает встречу желанной, Верочка. Ступайте, пока лакей не заподозрил неладного.

Девушка оправила юбки, бросила на него последний, обжигающий взгляд и бесшумно выскользнула из уборной, оставив в воздухе легкий шлейф мускуса и юной растревоженной страсти.

В это самое время на противоположном конце Петербурга, в промозглых переулках Васильевского острова, кипела работа совсем иного толка.

Здесь, среди сырых каналов, пахло не французской пудрой, а квашеной капустой, дешевым табачным зельем, перегоревшим салом и горьким балтийским пивом. Этот угол столицы издавна облюбовали немецкие ремесленники, отставные солдаты и всякий темный люд, сбежавший из княжеств Германского союза в поисках легкого рубля.

В подвальной пивной «У старого Фрица» на Шестой линии царил густой сизый полумрак. За дощатыми столами горланили хмельные скорняки и слесари, а в дальнем углу, за ширмой из засаленного сукна, вел неспешную беседу господин в безукоризненном форменном пальто сенаторского кроя с бобровым воротником.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг, поигрывая массивным золотым перстнем на помолодевшем пальце, неторопливо цедил темное баварское пиво из высокой оловянной кружки.

Перед аудитором сидели четверо.

Все четверо обладали отменными тевтонскими физиономиями: квадратные тяжелые челюсти, бесцветные водянистые глаза, выгоревшие соломенные усы щеточкой и шрамы от сабельных ударов на висках. Бывшие унтер-офицеры померанских полков, списанные со службы за пьянство и драки, перебивались в Петербурге случайной поденщиной на чугунолитейных заводах Франца Сан-Галли, тоскуя по звонкой монете и солдатской похлебке.

Предводительствовал этой ватагой некий Ганс Крюгер — верзила с перебитым носом и кулаками величиной с пивной кувшин.

— Пятьсот рублей серебром каждому, — негромко, на чистейшем нижненемецком диалекте произнес Платон, и голос аудитора звучал веско, как звон золотого дуката о гранитную плиту. — Половина — прямо сейчас, на стол. Вторая половина — через трое суток, когда закончите смену на объекте.

Крюгер жадно покосился на холщовый мешочек, из разорванного края которого на засаленное дерево стола выглядывали новенькие имперские рубли. У его собутыльников синхронно заблестели глаза.

— За пятьсот целковых я готов самолично выпороть обер-полицмейстера на Сенатской площади, господин барон, — хрипло осклабился верзила, поглаживая шрам на подбородке. — Только скажите, куда стрелять и чьи ребра ломать. Дело-то, небось, с порошком связано?

— Никакой стрельбы, Ганс, вы люди мирные, — Платон слегка усмехнулся одними уголками губ, и в его взгляде на долю секунды мелькнула та самая холодная, демоническая сталь, которой его обучил юный хозяин. — Дело сугубо охранное. Государственной важности. На Ладожском озере синдикат закладывает секретные лаборатории для Военного министерства. Местные мужики ненадежны, пьют горькую да болтают лишнее. Нам нужны чужаки. Крепкие парни с армейской выправкой, которые умеют держать язык за зубами и не разбегутся при звуках учебных взрывов.

— Это мы умеем, — осклабился второй наемник, коренастый рыжий сапер с обожженными пальцами. — Под Севастополем насмотрелись всякого, нас пушкой не испугаешь.

— Вот и прекрасно, — стряпчий пододвинул мешок с золотом ближе к центру стола. — Завтра в полночь к вам прибудут две крытые фуры. Получите форму особого образца, ружья и сухой паек. До места вас доставят с завязанными глазами — таково непременное условие секретного экспедиционного комитета. Ваша задача — занять караул вокруг главного колодца номер один, никого не подпускать из гражданских и ждать сигнала горна. Все понятно?

— Обижаете, господин барон! — Крюгер сгреб золото пудовой лапой, ловко спрятав мешок за пазуху засаленного суконного чекменя. — Приказ начальника для прусского солдата — закон божий. Будем стоять насмерть, хоть черти из болота полезут!

— Вот насчет чертей вы удивительно точно подметили, любезный Ганс, — Платон поднялся со скамьи, расправил тяжелый бобровый воротник и бросил на стол серебряный полтинник за выпитое пиво. — Стойте крепко. Родина вас не забудет.

Оставив хмельных наемников делить первый задаток, аудитор вышел на заснеженную улицу, где у фонаря его дожидался закрытый экипаж.

На козлах сидел Ерофей, зябко кутая бороду в тулуп.

Платон сел в салон, захлопнул дверцу и с удовольствием вдохнул морозный воздух. В кармане его пальто лежали четыре поддельных прусских солдатских книжки с печатями кёнигсбергского гарнизона, дюжина медных блях берлинского арсенала и запечатанный пакет с «приказом прусского генерального штаба о диверсии на Ладоге», составленный вчера ночью княжичем Захаром с помощью несмываемых магических чернил.

Парни в подвале еще не знали, что форма, которую им привезут завтра ночью, будет сшита из сукна прусского ландвера, а порох в их патронах окажется холостым.

Им не суждено было вернуться в Петербург и потратить свои пятьсот рублей: на рассвете в день торжественного открытия ладожской аферы их окоченевшие тела в чужих шинелях лягут вокруг взорванного болота, став неопровержимым доказательством германского заговора против Российской Империи.

— Гони к дому, Ерофей, — негромко бросил барон в слуховое оконце. — У его сиятельства, чай, а может и кофе ещё не остыл, а нам еще надо согласовать расписание фейерверка с великим князем.

Глава 10

В Малиновой гостиной Михайловского дворца, куда великий князь Михаил Николаевич приглашал лишь узкий круг лиц для бесед без лишнего придворного церемониала, стоял густой аромат выдержанного ямайского табака, крымских персиков и превосходного кахетинского вина.

На массивном ломберном столике перед камином была расстелена генеральная карта приладожских земель, прижатая по углам четырьмя полированными ядрами двенадцатифунтового калибра.

Хозяин дворца, высокий широкоплечий мужчина с густой смоляной бородой, в расстегнутом генерал-фельдцейхмейстерском мундире с золотыми аксельбантами, стоял у окна, заложив руки за спину. Великий князь только что закончил утренний смотр гвардейской артиллерии, отчего в его походке и голосе все еще звенела командирская медь.

По правую руку от августейшей особы переминался с ноги на ногу лорд Арчибальд Брэдфорд. Англичанин был упакован в безупречный лондонский фрак цвета воронова крыла, держал под мышкой сафьяновую папку с чертежами и всем своим надменным видом выражал глубочайшее сомнение цивилизованного мореплавателя, вынужденного вести дела с дикарями. Рядом скромно замер его главный горный инженер, угрюмый шотландец мистер Макферсон, пропахший угольной пылью, серой и

Когда лакей распахнул белые створки и звучно провозгласил имя гостя, лорд Брэдфорд приготовился увидеть либо наглого выскочку-чародея, либо дрожащего перед царской кровью мальчишку.

Захар вошел в гостиную широким, летящим шагом, легко отдав честь великому князю по всем правилам армейского устава, но тут же с обезоруживающей, широкой улыбкой опустил руку и щелкнул каблуками начищенных сапог.

— Здравия желаю вашему императорскому высочеству! Уж простите великодушно, коли заставил ждать: на Невском опять затор из ломовых подвод случился, купечество со своим овсом ни проехать, ни пройти не дает! Едва у Полицейского моста сани не опрокинули!

Великий князь окинул юношу цепким, тяжелым взглядом боевого командира. Слухи о подвигах младшего Ингрийского долетели до дворца в самых причудливых пересказах: говорили, будто парень связал узлом двух гвардейцев на заднем дворе, сломал нос старшему брату, заставил батюшку-сенатора переписать заводы и при этом за одну ночь очаровал половину светских львиц столицы. Михаил Николаевич ожидал встретить демонического смутьяна или ядовитого царедворца, но перед ним стоял складный, открытый чернобровый молодец с ясными глазами, в чьей повадке сквозила та самая бесшабашная, удалая порода, которую в гвардии ценили превыше любых немецких трактатов.

— Вольно, княжич, вольно, — усмехнулся великий князь в бороду, протягивая Захару крепкую, мозолистую руку. Рукопожатие вышло железным, но юноша ответил на него с такой же уверенной, спокойной силой, ни на йоту не скривившись. — Слыхал я про твои дорожные приключения. Говорят, ты не только ломовых извозчиков на мостах обгоняешь, но и старших офицеров учишь уму-разуму так, что в лазаретах кости трещат?

Захар весело, заливисто рассмеялся, ничуть не смутившись августейшего намека, и махнул рукой в тонкой перчатке:

— Грешен, ваше высочество, каюсь перед престолом! Мстислав Натанович спьяну возомнил, будто родовая честь защищается криком да конским стеком. Пришлось напомнить братцу, что в лейб-гвардии служат русские дворяне, а не пьяные ямщики с Сенной площади. Батюшка, правда, серчал поначалу, да ведь в семье не без драки — зато нынче в доме тишина и благолепие, старший на свежем воздухе в деревне здоровье поправляет, а заводы работают как кремлевские куранты!

Михаил Николаевич крякнул и громко захохотал, хлопнув Захара по плечу:

— Вот за что люблю нашу молодежь — без виляний хвостом! Саблей по морде, а потом к делу! Садись к столу, Захар. Господа британцы тут третий час мне уши полируют своими лондонскими уставами.

Лорд Брэдфорд сухо кашлянул в кружевной платок, всем видом показывая, что балаган затянулся:

— Ваше императорское высочество, при всем уважении к семейным традициям дома Ингрийских, дела консорциума требуют строжайшей точности. Мистер Макферсон изучил образцы ладожской породы, представленные вашей конторой. Мы признаем их исключительную энергоемкость, однако смею заметить: природа не делает подобных подарков в осадочных пластах. Мой главный инженер настаивает на бурении шестнадцати контрольных шурфов на глубину до пятидесяти саженей перед подписанием окончательного акта передачи паев.

Англичанин прищурился, ожидая, что княжич начнет юлить, ссылаться на секретность или требовать отсрочки.

Но Захар повел себя с такой искренней, обезоруживающей простотой, что шотландский инженер даже моргнул от неожиданности. Княжич подошел к столу, бесцеремонно подвинул локтем папку англичанина, налил себе из графина щедрый кубок кахетинского и звонко стукнул им о край дубовой столешницы.

— Да бурите хоть до самой преисподней, милорд! — гаркнул Захар, сверкнув белыми зубами. — Шестнадцать шурфов? Мало! Велите бить тридцать два! Гоните свои алмазные коронки в породу так, чтобы искры над Ладогой до самого Валаама летели! Мне-то что скрывать? Земля наша, русская, веками стояла и еще тысячу лет простоит!

Брэдфорд растерянно поправил золотое пенсне:

— Вы… вы не возражаете против глубокого бурения прямо в день торжественной закладки?

— Да с какой стати мне возражать, милейший Арчибальд? — Захар отпил добрый глоток темного рубинового вина и весело подмигнул великому князю. — Вы англичане народ дотошный, во всем подвох ищете, привыкли, что в ваших колониях вам индусы вместо пряностей крашеную кору подсовывают. А я человек прямой. Люблю звонкую монету, не скрою! Кто ж золото не любит, ваше высочество? Я ж не схимонох из пещеры, чтобы от червонцев нос воротить! Заработать хочу так, чтобы моим внукам на десять жизней вперед хватило на лучших рысаков да французских актрис!

Великий князь довольно осклабился, подкручивая ус:

— Слышишь, Брэдфорд? Честно говорит парень. Сам не люблю ханжей, что о казенной пользе воют, а сами руку в казну по локоть запускают.

— Вот именно! — подхватил Захар, с размаху опустив ладонь на плечо остолбеневшего лорда и дружески его встряхнув. — Золото я люблю, грешен! Но еще больше я люблю, чтоб наше Отечество перед вашим туманным островом шапку не ломало! Чтоб британский паровой флот за нашим ладожским топливом в Кронштадте в очереди стоял да в пояс кланялся нашим портовым писарям! Мы вам даем сорок девять процентов синдиката, вы нам — шеффилдские станки, рельсы и четыре миллиона фунтов стерлингов золотом. Вы богатеете, мы процветаем, государь доволен, пушки отливаются, флот дымит! Чего тут огород городить да по углам шептаться? Завтра на Ладоге всё своими глазами увидите: и пласты, и шурфы, и первую шахту!

Шотландский инженер Макферсон, покосившись на широкую улыбку русского князя, впервые за утро подал хриплый голос:

— А вибрации, сэр? На такой глубине реакция эфира может дать сейсмический толчок. Наши приборы зафиксировали аномальное напряжение в образце.

— Мистер Макферсон, дорогой мой шотландский друг! — Захар наклонился к нему через стол, обдав старика запахом дорогого табака и пьянящего радушия. — Вы в Петербурге всего неделю, а уже переняли столичную привычку бояться каждого шороха. Да у нас в Приладожье гранит такой плотности, что ежели по нему из мортиры шарахнуть — ядро в лепешку, а скале хоть бы хны! Там триста саженей монолитного щита! Завтра лично спущусь с вами в штольню, дам вам в руки кайло, и вы своими мозолистыми руками отколете кусок породы величиной с вашу корнуоллскую шляпу. Идет?

Инженер крякнул, невольно поддавшись этой бьющей через край дикой, молодой уверенности, и развел широкими ручищами:

— Если так… то наука возражений не имеет, сэр. Факты решат спор на месте.

Великий князь Михаил Николаевич подошел к столику, отодвинул чертежи и положил тяжелую длань на карту Ладоги:

— Решено, господа. Завтра ровно в десять утра специальный императорский поезд отходит с Николаевского вокзала. Я беру с собой полуроту саперного батальона для почетного караула и фейерверка, дипломатический корпус и репортеров «Северной пчелы». Захар, за безопасность на месте отвечаешь головой. Жандармерия докладывает, будто вокруг твоих болот крутятся какие-то подозрительные личности.

В глубине зрачков Захарии на долю секунды мелькнула крошечная, острая как стилет

— Да пусть сунутся, ваше императорское высочество! Мои тверские мужики и егеря окружили урочище на десять верст тройным кольцом! Любого лазутчика, будь он хоть чертом из топи, хоть заморским шпионом, прямо на соснах развесим без суда и следствия! Завтрашний день станет триумфом русской короны, даю слово дворянина и сына своего Отечества!

— Люблю за удаль, черт тебя дери! — рявкнул великий князь, наливая себе бокал. — Господа, выпьем за русское железо, ладожский огонь и нашу общую победу над стихиями!

Звон хрустальных кубков эхом раскатился под лепными сводами Малиновой гостиной.

Лорд Брэдфорд пригубил вино с кислой миной человека, проигравшего словесный поединок провинциальному медведю, но в глубине души британский хищник окончательно успокоился. Молодой князь Ингрийский казался ему типичным русским барином — хвастливым, алчным, безрассудным, влюбленным в громкие жесты и готовым ради похвалы великого князя спустить штаны на морозе. Таких людей лондонские банкиры щелкали как орехи, оставляя без штанов ровно через год после запуска предприятий.

Англичанин и представить не мог, что под личиной бесшабашного рубахи-парня за ним наблюдал тот, кто с насмешливой скукой заключал долговые сделки с падшими владыками задолго до того, как Британские острова поднялись со дна океана.

Каждое слово Захара, каждая его улыбка, каждое дружеское похлопывание по плечу были выверены с филигранной точностью адского гроссмейстера. Ловушка захлопнулась намертво: великий князь был очарован его прямотой, англичане уверовали в его жадную беспечность, а императорский поезд уже прогревал паровые котлы, чтобы отвезти элиту империи прямо к декорациям грандиознейшего пожарища в истории петербургской биржи.

Осушив кубок до дна, Захар молодцевато поклонился августейшему хозяину, блеснул напоследок озорным взглядом в сторону помрачневшего лорда и легкой, упругой походкой истинного хозяина положения направился к выходу, где его уже дожидался верный Платон с подписанными пропусками для «прусских диверсантов».

Императорский поезд, сверкая лакированными синими боками и золочеными двуглавыми орлами на дверцах, с глухим пыхтением рассекал заснеженные просторы Шлиссельбургского тракта. За широкими зеркальными окнами салон-вагона мелькали белые шапки вековых карельских елей, а внутри царило то особенное, вальяжное тепло, которое дают лишь жарко натопленные чугунные печи да щедрые запасы казенного провианта.

В уютной гостиной, обитой тисненым вишневым бархатом, пахло жареными рябчиками, трюфелями и крепким чаем, который лакеи разносили в массивных серебряных подстаканниках с вензелями почившего государя.

Великий князь Михаил Николаевич, расстегнув ворот генеральского мундира, с аппетитом намазывал паюсную икру на сдобную булку:

— А ведь хороша дорога, черт меня дери! Два часа от заставы — и уже на пороге диких болот! Ежели твои эфирные сланцы, Захар, дадут такую тягу, о которой ты в докладах расписываешь, мы этот путь за сорок минут одолеем. Представь себе: завтрак в Зимнем, а к полуденному выстрелу пушки — уже инспекция на ладожских фортах!

Захар, сидевший напротив с чашкой дымящегося кофе, приветливо развел руками:

— Кабы только до Ладоги, ваше императорское высочество! С таким топливом наши паровые самоходы до самого Архангельска за сутки долетят, не меняя котлов. Купцы с пушниной по весне больше в распутице тонуть не станут, а сибирское железо на кронштадтские верфи потечет широкой рекой.

Сидевший у окна лорд Арчибальд Брэдфорд лишь сухо скривил тонкие губы, сжимая в холеных пальцах фарфоровую чашку с бергамотовым настоем. Британский дипломат чувствовал себя неуютно среди этой шумной русской уверенности, однако блеск золотого куша перевешивал врожденную чопорность.

— Мы высоко ценим размах русской фантазии, княжич, — сдержанно вставил англичанин, бросая взгляд на своего угрюмого инженера Макферсона, сидевшего в углу с футляром для образцов. — Но джентльмены в Сити верят не посулам, а показаниям манометров. Мистер Макферсон приготовил алмазные коронки и динамометрические весы. Если образцы из забоя покажут хотя бы пятьдесят процентов от заявленной теплоотдачи, Банк Англии откроет консорциуму вторую кредитную линию без лишних проволочек.

— Да хоть на зуб пробуйте, милорд! — добродушно хохотнул Захар, подмигнув Платону Савельевичу, чинно застывшему у переборки с портфелем на коленях. — Землица наша обильная, не обеднеет от пары фунтов породы. Главное — вы карманы пошире держите, когда шахтные паи в цене подскочат!

К полудню состав с шипением стравил пар у временной дощатой платформы, спешно сбитой саперами посреди глухого приладожского урочища.

Едва августейшая свита ступила на устланные красным сукном мостки, как морозный воздух огласился бравурными звуками полкового марша: оркестр Преображенцев грянул медью, а рота почетного караула с карабинами наперевес синхронно взяла на караул, взметнув белые султаны на киверах.

Но взгляды гостей были прикованы вовсе не к гвардейцам.

В полуверсте от насыпи, прямо посреди вековых топей, высилась грандиозная панорама передового промышленного узла, сотворенная темной волей князя Инферно.

Над тайгой вздымались тяжелые клепаные копры главных подъемных шахт, из закопченных труб массивных кирпичных котельных валил густой, тяжелый пар, по чугунным стрелкам дрезины катили вагонетки с черной породой, а в воздухе стоял низкий, вибрирующий гул десятков работающих паровых машин. Каждая балка, каждый заклепанный лист железа и каждый кирпич обогатительной фабрики обладали абсолютной материальной плотностью — иллюзорное созидание древнего рода Ингрийских удерживало форму с чудовищной, математической точностью, пока Захар подпитывал морок биением своего пробужденного ядра.

— Матерь божья… — выдохнул великий князь, прикладывая к глазу золотой бинокль. — За две недели отгрохать такое хозяйство посреди трясины! Натан Всеволодович в Сенате сказывал, будто у тебя тут три шалаша да пара пьяных землекопов, а тут целый Крупповский завод вырос!

— Старались к вашему приезду, государь! — молодцевато гаркнул Захар, ведя гостей по расчищенной дорожке к центральному павильону, где над зевом главной штольни трепетал флаг министерства государственных имуществ. — Работали в три смены при факелах! Тверские мужики топорами махали так, что сосны трещали!

У входа в штольню шотландский инженер Макферсон бросился к первой же вагонетке, извлек из кармана геологический молоток и со всего размаха ударил по выступающему куску иссиня-черного сланца.

Звонкий металлический звук разнесся по площадке. От породы отскочил увесистый осколок, сверкнув на полуденном солнце густыми лазурными прожилками. Шотландец торопливо капнул на скол реактивом из походной склянки, чиркнул огнивом — и минерал мгновенно отозвался чистым, нестерпимо жарким синим пламенем, от которого у стоявших рядом офицеров задымились каракулевые папахи.

— Невероятно… — пробормотал побелевший Макферсон, роняя лупу в снег. — Милорд, плотность теплового потока втрое выше лучшего валлийского угля! Это действительно самородный энергетический концентрат!

Лорд Брэдфорд судорожно сглотнул, забыв про светскую невозмутимость:

— Князь… Захар Натанович! Мы готовы подписать дополнительный протокол на поставку двадцати тысяч пудов прямо сейчас! Именем британской короны!

— Успеется, милорд, — Захар широко

Великий князь Михаил Николаевич, сияя от гордости за русское предприятие, первым ступил на деревянный помост над шахтным колодцем, принимая из рук Платона Савельевича полированную серебряную лопатку. За ним плотной толпой двинулись послы, свита, чиновники Горного департамента и репортеры столичных газет с блокнотами наперевес.

Захар отстал ровно на пять шагов, небрежно опустив левую руку в карман сюртука. Пальцы княжича коснулись крошечного фиала с адским концентратом.

«Пора закрывать лавочку, господа концессионеры»,— усмехнулся про себя бывший архивариус бездны.

В глубине бесконечной ладожской трясины, под многометровым слоем мерзлого торфа и болотных газов, спала заложенная ночью инфернальная искра. Захар лишь слегка сжал волю в кулак, посылая мысленный импульс сквозь пласты земли.

Земля под ногами внезапно вздрогнула.

Сначала это был глухой, утробный рокот, словно проснулся погребенный под илом исполинский зверь. Снег на еловых лапах осыпался белым дождем, а в колодце под ногами великого князя вода мгновенно взбурлила черной маслянистой пеной.

— Что за чертовщина?.. — нахмурился Михаил Николаевич, опуская лопатку.

— Ложись! — рявкнул Захар голосом, в котором прорезалась несокрушимая командирская мощь.

В ту же секунду из вентиляционного шурфа в сотне шагов от помоста с оглушительным, пушечным треском взметнулся столб густого черного дыма, перемешанного с комьями мерзлой глины и обломками бревен. Следом за ним полыхнуло багрово-синее пламя такой силы, что деревянную будку подъемника сдуло, словно сухой лист.

Захар среагировал мгновенно, с филигранным расчетом опытного лицедея. Юноша бросился вперед, сшиб великого князя с ног и накрыл его широкую спину собственным телом, одновременно вскидывая над ними невидимый купол истинного защитного созидания.

Грохот второго взрыва потряс окрестности до самого горизонта.

Торфяные пласты сдетонировали от соприкосновения с адским огнем. Ударная волна колоссальной мощи прокатилась по поляне: тяжелые железные копры с чудовищным скрежетом сложились пополам, кирпичные стены котельных лопнули, осыпаясь градом обломков, а главная штольня с ревом провалилась под землю, увлекая за собой вагонетки, рельсы и подъемные механизмы. Морок таял на глазах, смешиваясь с реальным разрушением — на месте грандиозного завода разверзлась кипящая, бурлящая воронка жидкой грязи, поглощавшая остатки бутафории метр за метром.

Осколок чугунной трубы с визгом прочертил воздух, ударив Захара по плечу — зачарованное сукно Штерна спружинило, но княжич намеренно позволил острому краю рассечь ткань и оставить на коже глубокую царапину, из которой на белоснежный воротник брызнула алая кровь.

Когда грохот стих и над урочищем повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь треском горящего лапника да стонами испуганных дипломатов, Захар тяжело поднялся на ноги, тяжело дыша и помогая встать ошарашенному великому князю.

— Ваше высочество… целы? — хрипло, со стоном выдавил юноша, прижимая окровавленную руку к груди.

Михаил Николаевич, чье лицо покрылось слоем сажи, оглядел дымящиеся руины, затем посмотрел на окровавленного спасителя и сгреб Захара в медвежьи объятия, едва не сломав тому ребра:

— Брат! Спас… Богом клянусь, жизнью тебе обязан! Кабы не ты — меня бы этим чугуном пополам перерубило!

— Государь… шахта… — простонал княжич с неподдельным, трагическим отчаянием на породистом лице, глядя на то, как последние остатки подъемника тонут в бездонной торфяной жиже. — Всё погибло… пласты ушли в глубину… реакция распада уничтожила залежи!

Лорд Брэдфорд, вылезая из сугроба с перекошенным от ужаса лицом и потерянным цилиндром, бессмысленно хлопал глазами на кипящее болото, где не осталось даже следа от сказочных рудников.

В этот момент со стороны ближнего перелеска послышались частые винтовочные выстрелы и зычные матерные крики казачьего разъезда.

— Сюда, братцы! Вяжи гадов! Уходят к болоту!

Через пять минут к помосту, вздымая снежные вихри, подлетела полусотня донцов под предводительством Платона Савельевича. Аудитор, чей сюртук был живописно испачкан гарью, а в руке дымился армейский револьвер, спрыгнул с коня и четко, по-военному вытянулся во фрунт перед великим князем:

— Ваше императорское высочество! Диверсанты перехвачены казачьим патрулем при попытке уйти на финскую границу! Оказали ожесточенное сопротивление, четверо уничтожены на месте!

Двое дюжих казаков с глухим стуком бросили на окровавленный снег перед ногами свиты тела тех самых померанских наемников. На мерзлых трупах красовались новенькие темно-синие шинели прусского образца с оловянными пуговицами ландвера.

Платон Савельевич с поклоном протянул великому князю тяжелый кожаный ранец, извлеченный из-под шинели верзилы Крюгера:

— Вещдоки изволите видеть. Электрические детонаторы новейшей системы Круппа с заводскими клеймами Эссена. Шесть неиспользованных пиропатронов берлинского арсенала. И… вот этот пакет, обнаруженный у старшего группы.

Михаил Николаевич вырвал бумаги дрожащими от ярости пальцами. На плотном гербовом бланке с тисненым прусским орлом красовался зашифрованный приказ на безупречном немецком языке за личной подписью начальника берлинского разведывательного бюро: предписывалось любой ценой уничтожить ладожские разработки до ратификации русско-британского соглашения, дабы не допустить энергетической независимости Российской Империи.

Лицо великого князя налилось густой, багровой кровью. Вены на висках августейшей особы вздулись так, словно готовы были лопнуть.

— Пруссаки… — прорычал великий князь, сминая бумагу в пудовом кулаке с такой силой, что хрустнули пальцы. — Подлые, трусливые тевтонские собаки! В спину ударили! На русской земле посмели теракт учинить против особы царствующего дома!

Михаил Николаевич повернулся к остолбеневшему лорду Брэдфорду, ткнув окровавленным пальцем прямо в бледную физиономию британца:

— Видали, милорд?! Вот вам ваша хваленая европейская дипломатия! Канцлер Бисмарк решил похоронить наши державы под одним завалом! Свидетельствую перед вами: это не авария, это объявление тайной войны!

Англичанин, глядя на неопровержимые прусские клейма на детонаторах и изуродованные трупы в форме ландвера, лишь яростно закивал:

— Британская корона не оставит это варварство без ответа, ваше высочество! Лондон объявит дипломатический бойкот Берлину до захода солнца!

— А что до нашего договора… — Захар, бледный, с трагически опущенной головой, шагнул вперед, сжимая окровавленное плечо. — Господа… ввиду уничтожения объекта форс-мажорными обстоятельствами военной агрессии, я признаю соглашение расторгнутым. Синдикат объявит о несостоятельности… я верну вам ваши векселя, милорд… если казна позволит…

— Молчать, князь! — громоподобно оборвал его великий князь, прижимая юношу к груди здоровой рукой. — Никаких возвратов! Ты жизнь за меня положил, собой закрыл царскую кровь! Казна берет все убытки консорциума на себя! Ты национальный герой, Захар! Государь лично пожалует тебе орден Святого Георгия и возместит каждый медный грош, а с проклятых тевтонов мы сдерем три шкуры через военные контрибуции!

Платон Савельевич, пряча в уголках подстриженных усов ледяную усмешку, почтительно наклонил голову, незаметно подмигнув своему молодому господину.

К вечеру того же дня Санкт-Петербург напоминал разворошенный муравейник, готовый разорвать на части любого, кто осмелился заговорить с немецким акцентом.

Экстренные выпуски «Северной пчелы» и «Голоса» расходились

На Васильевском острове разъяренные толпы студентов и мастеровых уже громили витрины немецких булочных и колбасных лавок господина Карла Брокгауза. Посольство Пруссии на Исаакиевской площади было взято в плотное кольцо конными жандармами с обнаженными шашками, спасавшими испуганного посланника графа фон дер Гольца от летящих в окна булыжников. Сенат экстренным заседанием наложил секвестр на все счета германских торговых домов, аннулировал концессии силезских заводчиков и предписал всем подданным прусской короны покинуть пределы империи в сорок восемь часов под угрозой каторжных работ.

А в это самое время в угловом кабинете родового дворца Ингрийских на Миллионной улице царил совершенный, безмятежный покой.

Шторы из плотного темно-зеленого штофа были наглухо задернуты, отсекая шум встревоженного ночного города. Единственным источником света служили догорающие угли в камине, бросавшие на наборный паркет тусклые, багровые отблески.

Захар сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ноги на полированный пуфик. Правое плечо было туго перебинтовано тончайшим батистом — чистая формальность для столичных репортеров, ибо адская регенерация давно затянула пустяковую царапину без следа. На столике рядом с ним покоился тяжелый сафьяновый портфель, в котором лежали банковские тратты на двенадцать миллионов рублей чистым золотом, навсегда осевшие в карманах синдиката благодаря пункту о форс-мажоре.

Двери неслышно отворились, впуская Платона Савельевича.

Аудитор, напевая под нос веселый мотивчик, поставил на столик поднос с тонко нарезанным лимоном и хрустальным графином темного ямайского рома:

— Докладываю, ваше сиятельство. Голландцы в слезах благодарят провидение за то, что их фрегат не успел войти в устье Невы, и добровольно уступили нам тридцать процентов акций батавских складов в качестве компенсации за моральный ущерб. Лорд Брэдфорд телеграфировал в Лондон о начале морской блокады Данцига. А ваш светлейший родитель, князь Натан, третий час пьет валидол в спальне, не веря, что император подписал указ о пожаловании вам звания флигель-адъютанта вне правил о выслуге лет.

Захар неспешно достал из серебряного портсигара толстую гаванскую сигару, щелкнул ногтем, извлекая крошечный язычок чистого адского пламени, и сладко затянулся.

Густой, терпкий сизый дым медленно поплыл под лепные карнизы потолка, закручиваясь в причудливые, насмешливые спирали.

— Ты прекрасно сработал, Платон, — негромко, с бархатной хрипотцой в голосе произнес княжич, выпуская кольцо дыма в полумрак комнаты. — Померанских парней закопали?

— В лучшем виде, батюшка. На казенном кладбище при монастыре, под номерами, как безымянных каторжников. Никаких следов.

— Вот и славно. Ступай спать, Савельич. Завтра нам предстоит самое утомительное занятие на свете — принимать соболезнования от сенаторов и выбирать, в какой из банков перевести золотые запасы поверженных голландцев.

Аудитор с глубоким, искренним поклоном бесшумно скользнул за дверь, оставив хозяина в абсолютном одиночестве.

Захар откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и тихо, утробно рассмеялся в тишину ночного покоя.

Это был смех древней, темной сущности, обведшей вокруг пальца целую империю, ее министров, армию, европейских дипломатов и законы смертной природы. Ни одной шахты не было и в помине. Ни грана ладожского эфира не существовало во всей вселенной. А в сухом остатке — колоссальное состояние, власть над семейным кланом, обожание августейшего дома и геополитический хаос, в пламени которого гибли его конкуренты.

Шалость удалась с поистине дьявольским блеском.

Княжич распахнул глаза.

В непроглядной тьме петербургского кабинета не было видно ни мебели, ни стен, ни занавешенных окон.

Лишь две бездонные, насмешливые бездны — горящие ровным, жутким медно-янтарным огнем Инферно — хищно мерцали сквозь клубы табачного дыма, любуясь тем, как красиво горит этот глупый, доверчивый и бесконечно прекрасный смертный мир.

Глава 11

Сумерки опустились на невские набережные сизым, колючим одеялом, но в закрытом особняке на набережной Мойки, спрятанном за глухой чугунной оградой и вековыми липами, время будто повернуло вспять, прямиком в знойные сады Багдада или версальские кулуары времен Людовика.

Здесь располагался «Клуб Двенадцати» — заведение, о существовании которого не догадывалась даже столичная полиция. Сюда не пускали по билетам или дворянским грамотам; входной платой служила либо принадлежность к фамилии Романовых, либо личное соизволение хозяина, престарелого графа Безбородко, знавшего толк в тайных утехах получше римских патрициев.

В глубоком трехместном ландо с опущенными шторами великий князь Михаил Николаевич шумно крякнул, расстегивая тяжелый соболий воротник шинели, и хлопнул Захара по плечу так, что любой другой юноша вылетел бы в противоположное окно.

— Ну, братец, вырвались! — гаркнул великий князь с мальчишеским восторгом. — Государь третий час в кабинете немецкого посла по стенке размазывает, в Сенате вой стоит, будто турки под Измаилом, а мы с тобой заслужили глоток настоящего воздуха. Ей-богу, Захар, если б не твой вчерашний молодецкий бросок, сидел бы я сейчас перед архангелами с отбитыми потрохами, а не к мамзелям катил!

— Служба престолу, ваше императорское высочество, занятие хоть и благородное, но до крайности утомительное для глотки, — усмехнулся Захар, поправляя жемчужную булавку в галстуке. — А ладожский торф, признаться, до сих пор на зубах поскрипывает. Так что против доброго венгерского и хорошей партии в штосс я ни единого параграфа устава не выставлю.

— Во-о-от! За что и ценю! — захохотал великий князь, когда ландо мягко замерло у потайного подъезда.

Внутри особняка гостей встретил не чиновный лакей, а сладковатый, дурманящий полумрак, напоенный благовониями сандала, смолы мирры и тонким запахом жасмина.

Вместо казенных паркетов под сапогами пружинили персидские ковры толщиной в ладонь, а в главной зале, укрытой тяжелыми шелковыми драпировками шафранного и пурпурного оттенков, тихо звенели струны цитры. Здесь не водилось обычных столичных кокоток с Сенного рынка в дешевых белилах. «Приют Двенадцати» славился диковинками со всего света, недоступными простому смертному люду: от обученных тайным практикам персидских одалисок с шелковой смуглой кожей до сибирских шаманок, в чьих жилах текла кровь лесных духов.

Михаил Николаевич по-хозяйски плюхнулся на широкую низкую кушетку, обитую зеленым бархатом, вокруг которой уже стоял ломберный столик с тремя нераспечатанными колодами английских карт и тяжелыми хрустальными штофами.

— Марьюшка! Аглая! Живо сюда, сороки! — звучно позвал великий князь, щелкая пальцами. — Несите коньяку семидесятого года и табаку виргинского! Да зовите Зарему с ее танцовщицами, пусть развеют генеральскую кручину!

Не прошло и минуты, как портьеры раздвинулись. К столику бесшумно, точно кошки, выплыли три девицы, от одного взгляда на которых у любого столичного праведника катехизис выпал бы из рук.

Центральная — высокая гибкая черкешенка с глазами чернее ладожской ночи и кожей цвета топленого молока

— Ваше сиятельство изволит скучать? — промурлыкала черкешенка низким, гортанным голосом, наклоняясь к Захару так близко, что шелк ее лифа мазнул по его плечу, открывая вид на темные ореолы совершенной груди. — Или боевые шрамы мешают пить сладкое вино?

— Шрамы украшают гусар, красавица, а мой единственный шрам — это неутоленная жажда красивой игры, — Захар небрежно скользнул ладонью по ее обнаженному бедру, чувствуя, как под кожей девушки мгновенно вскипает горячая, податливая кровь. Кончики пальцев княжича испустили крошечный импульс эфирного тепла, и черкешенка сладко, прерывисто вздохнула, прикусив губу и прижимаясь к нему всем бедром.

— Мечи колоду, Захар! — громыхнул великий князь, пока блондинка ловко расстегивала ему ворот мундира и подавала дымящуюся трубку. — Сыграем в штосс по-гусарски! Банк — тысяча золотом на кон. Дамы ставят поцелуи, мы — звонкую монету!

Захар ловко сорвал гербовую бандероль с колоды, тасуя плотный картон с сухим, шелестящим щелчком фокусника. Его пальцы, привыкшие пересчитывать векселя в адских канцеляриях, чувствовали каждую карту насквозь по едва уловимому микрорельефу краски.

— С кого начнем, ваше высочество? Валет пик направо, семерка треф налево.

Игра пошла бойко, весело, с тем особенным столичным озорством, где за карточным столом решались судьбы департаментов. Михаил Николаевич азартно крякал, проигрывая сотню за сотней, притягивал к себе хохочущую белокурую наяду, целовал ее прямо в распухшие губы под одобрительный звон бокалов и сыпал анекдотами из жизни Главного штаба.

Персиянка тем временем взобралась к Захару на колени, обвив его шею шелковыми руками и поднося к его рту спелые ягоды инжира, пока княжич лениво поглаживал ее гибкую спину, запуская пальцы под тонкий пояс шальвар. Демоническое ядро Закарии сыто урчало, впитывая густой, пряный настой из похоти, азарта и слепого обожания смертных, окружавших его.

Между третьим коном и очередной сменой бокалов Захар небрежно сбросил туза на зеленое сукно и поймал великого князя на полуслове:

— А ведь скажи мне, Михаил Николаевич, как артиллерист артиллеристу… Что нынче в Военном совете бают про германские заказы? Ведь после вчерашнего ладожского конфуза Круппу вход в Россию заказан намертво?

Великий князь помрачнел, отстранил барышню и залпом опрокинул кубок коньяка:

— Какой там Крупп, к лешему! Государь велел все контракты с эссенскими заводами разорвать к утру! Ни одного прусского ствола, ни одной шестеренки! Путиловцам дали наказ развернуть литье втрое, да разве ж наши увальни поспеют? В Главном артиллерийском управлении генералы за головы хватаются: пушки-то мы отольем, а вот таскать их на передовую чем?

Захар прищурился, делая вид, что увлеченно разглядывает линию декольте черкешенки, хотя слух его обратился в тончайший локатор:

— А что, конная тяга на Балканах уже не справляется? Лошадушек в кавалерийских ремонтных депо вроде бы с избытком числилось.

— Тьфу на твоих лошадушек! — махнул ручищей великий князь, сердито стукнув картами о стол. — Кони хороши на параде перед Зимним гарцевать! А под Плевной в прошлую кампанию? Дожди пошли, грязища по брюхо — три дивизиона осадных мортир в черноземе утопили! Лошади от бескормицы и сапа дохли тысячами, обозы встали, солдаты сухари гнилые жрали! Нам механическая тяга нужна, Захар! Самоходные платформы! Железо овса не просит, чуме не подвержено и пули не боится!

— Слыхал я, — вкрадчиво протянул княжич, перебирая золотые перстни на пальчиках персиянки, — будто в путейском ведомстве некий штабс-капитан фон Дризен построил паровую телегу на магическом приводе. На Марсовом поле шуму наделал изрядно.

Михаил Николаевич скривился, точно раскусил незрелый лимон:

— Дризен… Складно звонит шельма, да не туда едет. Приезжал он ко мне на полигон в Красное Село на прошлой неделе. Выкатил свою колымагу. Бежит резво, спору нет, верст двадцать жмет по сухому тракту. Но прицепили к ней трехдюймовую батарею — и что ты думаешь? На третьем ухабе хрустальный автоклав от кинетического удара треснул, эфир свистанул в атмосферу, и повозка замерла как вкопанная! Артиллеристы со смеху покатились, а Дризен чуть не плачет, лепечет про сырые уральские друзы и нестабильность кристаллической решетки.

Великий князь наклонился через стол к Захару, понизив голос до заговорщицкого полушепота:

— Военное министерство готово положить полтора миллиона золотом тому, кто решит задачу со стабилизацией накопителей. Государь дал срок до осенних маневров. Ежели найдем способ запитать тяжелые армейские тягачи надежным топливом — мы всю западную границу закроем бронепоездами и самоходами за два года. Англичане нам такие машины не продадут, боятся усиления Балтийского флота. Пруссаки — враги. Французы сами в паровых котлах путаются. Вся надежда на своих умельцев. А где их взять, ежели в академиях одни теоретики сидят?

Захар медленно выпустил струю ароматного табачного дыма в лицо улыбающейся черкешенке, и в глубине его зрачков на долю секунды полыхнуло бездонное торжество.

Картина будущего монопольного господства сложилась перед внутренним взором князя без единого изъяна.

Империя сама, добровольно и с мольбой в голосе, несла ему в пасть ключи от всего военного транспорта. Проблема Дризена заключалась лишь в грубой физике смертных: природный кварц не выдерживал вибраций маны. Но если синтезировать сердечники в адском горне, сплавляя горный хрусталь с микроскопической долей первозданного огня Инферно, такой накопитель станет вечным, неуязвимым для ударов и способным выдавать тягу бронепоезда от крошечного картриджа размером с сигарную коробку.

— Полтора миллиона, говорите, ваше высочество? — Захар с легкой усмешкой сгреб со стола выигранные золотые империалы, небрежно ссыпая их в глубокое декольте прижавшейся к нему персиянки, отчего та взвизгнула от щекотки и восторга. — Деньги, конечно, приятные, но для дома Ингрийских важнее, чтоб русский солдат на чугунных колесах въехал в Константинополь, не оглядываясь на поломки автоклавов.

Великий князь изумленно воззрился на юношу:

— Постой… Ты что же, Захар? Неужто у тебя на примете есть решение?

— На ладожских рудниках, пока их пруссаки не разнесли, мои алхимики вели занятные опыты со сланцевой смолой и кварцевыми изоляторами, — княжич лениво откинулся на бархатные подушки, одной рукой притягивая к себе черкешенку за тонкую талию, а второй перехватывая бокал с вином. — Есть у меня мысль, как укротить кинетический удар и связать эфир в монолит, который и пушечным выстрелом не расколешь. Через недельку, как плечо окончательно заживет, навещу я вашего Дризена в

Михаил Николаевич просиял так, будто выиграл генеральное сражение без единого выстрела. Он сгреб Захара в медвежьи объятия, едва не раздавив сидевшую между ними одалиску:

— Захар! Ей-богу, если ты поставишь армейские батареи на ход — я лично выбью у государя для тебя чин генерал-майора свиты! Будем пить шампанское прямо на броне твоих самоходов! Марья, наливай до краев! За русскую смекалку и за нашу грядущую победу!

Хрустальные кубки со звоном встретились над столом.

Скрипки в полумраке заиграли быстрее, ритм цитры стал тягучим, зовущим к полному забвению. Черкешенка, одурманенная близостью молодого хищника, скользнула губами по его шее, шепча на ухо восточные заклинания страсти, а персиянка ловко расстегивала жилет, выпуская наружу его горячую, гладкую плоть.

Великий князь уже увлек белокурую наяду в глубину шелкового алькова, откуда вскоре послышался довольный рык старого артиллериста и томные вскрики прелестницы.

Захар остался в объятиях двух восточных красавиц, лениво позволяя им ласкать свое тело, но мысли его витали далеко за пределами роскошного салона.

Впереди маячил грандиозный передел имперской промышленности: монополия на топливо для самоходных экипажей, патенты на бронированные платформы и абсолютный контроль над военными поставками, против которого спасует даже всемогущий Зимний дворец. А пока ночь принадлежала вину, картам и податливым женским телам, древний владыка бездны брал от этой смертной жизни всё, до последней сладкой капли.

Звон хрусталя в зале сменился тягучим, густым перебором семиструнной гитары.

Из-за тяжелых гранатовых портьер, укрывавших боковые ниши, неслышно выскользнул цыганский табор — не тот разбитной, что горланил по ярмаркам да выпрашивал пятаки у подвыпивших купцов на Сенной, а особенный, дворцовый. Смуглые девки в шелках цвета спелой брусники, со звенящими монистами из старинных червонцев и смоляными косами до пят, выстроились полукругом. Молодой цыган с тонким серебряным кольцом в ноздре тронул басовую струну, и комната наполнилась той дикой, степной тоской, от которой у любого русского дворянина перчатки сами собой сжимаются в кулаки, а душа требует немедленно сорвать с петель казенный мир.

— Ай, да ну тебя к лешему с твоим этикетом! — взревел великий князь Михаил Николаевич.

Августейший артиллерист с треском сорвал с себя шейный шелковый платок, расстегнул суконный мундир до самого пупа, обнажая волосатую богатырскую грудь, и с размаху вогнал тяжелый походный тесак прямо в полированную середину ломберного стола. Лезвие вошло в мореное дерево на три вершка, жалобно звякнув.

— Захар! Братец! Пей, черт тебя дери, или я велю Преображенцам выкатить сюда полковые мортиры! Марья, шампанского в чаши! Не в эти ваши французские наперстки, а в серебряную суповую лохань! Будем пить по-гвардейски, по-кавказски, пока лакеи не устанут выносить пустые корзины!

В воздухе клубился плотный, сизый туман: горький дым турецкого табака смешивался с дурманящими благовониями амбры и мускуса, запахом жженого сахара и тяжелым ароматом женского пота, сквозившего сквозь дорогую парижскую пудру.

Захар даже не подумал отстраниться. Напротив, инфернальная природа древнего князя бездны в такой обстановке расправляла крылья: здесь, среди буйства плоти, пьяного угара и сорванных тормозов, смертные души обнажали свою истинную, первозданную сущность. Он перехватил у подскочившей одалиски пузатую хрустальную чашу, в которой шипела ледяная «Вдова Клико», смешанная пополам с ямайским ромом, и с размаху чокнулся с княжеским кубком.

— За удаль, ваше высочество! За то, чтобы железо не ржавело, а бабы в постелях не остывали до второго пришествия!

Вино полилось рекой.

Холодная пенная струя хлынула в глотки, часть влаги брызнула на расстегнутые вороты, и великий князь, шумно выдохнув, сгреб в охапку подлетевшую цыганку с гитарой. Девка взвизгнула, мониста на ее шее рассыпались искрами золота, но уже через секунду она хохотала, запрокинув голову и отвечая на жадные, медвежьи поцелуи бородатого великана.

Тем временем вокруг Захара разворачивалось представление куда более тонкое и порочное.

Черкешенка Зарема, окончательно сбросившая с себя расшитый золотом жилет, осталась в одном прозрачном шелковом газе, едва прикрывавшем налитые, лоснящиеся в свете свечей бедра. В глазах горянки полыхала дикая, языческая страсть. Она опустилась на колени перед креслом княжича, положив обнаженную грудь ему на колени, и взглянула снизу вверх взглядом рабыни, вымаливающей сладкую казнь:

— Ты не человек, князь… — жарко зашептала она, и тонкие смуглые пальчики с хищно заостренными ноготками скользнули под ремень его брюк. — От тебя огнем пахнет. Настоящим, горным, как от костра в ущелье, когда кровная месть свершилась. Возьми меня… прямо здесь, пусть эти бледные дуры смотрят и завидуют!

Рядом, не желая уступать сопернице, извивалась юная персиянка. Словно гибкая шелковая змея, она взобралась на спинку дивана позади Захара, обвила его шею гибкими руками и прижалась мягкими сочными губами к его виску, спускаясь поцелуями к мочке уха, шепча на фарси тягучие, бесстыдные непристойности.

Захар усмехнулся, выпустив из ноздрей две струйки дыма.

Его правая рука легла на затылок черкешенки, пальцы властно запутались в густых смоляных прядях, запрокидывая ее лицо, а левая нащупала тугую, вздрагивающую плоть персиянки, заставляя обеих одновременно задохнуться от сладострастного спазма. Демонический огонь внутри княжича не обжигал их кожу физически, но в жилах красавиц кровь закипала густым хмелем: зрачки расширились на весь глаз, дыхание стало хриплым и частым, а тела затрепетали под тяжелыми мужскими ладонями, словно пойманные в силки горлицы.

— Не спешите, прелестницы, — негромко проронил юноша, и низкий тембр его голоса заставил гитарные струны в углу зала тихо отозваться в унисон. — В моем шатре места хватит обеим, а ночи в Петербурге длинные.

Михаил Николаевич тем временем разошелся вовсю.

Вышвырнув на ковер горсть золотых полуимпериалов, великий князь заставил цыганскую плясунью кружиться в бешеных коленцах, сам прихлопывал ладонями по коленям, сыпал отборными казачьими прибаутками и требовал метать банк. На сукно рядом с вонзенным тесаком шлепнулась толстая пачка сенатских кредитных билетов в десять тысяч рублей.

— Захар! Мечи, чертов сын! Коли выиграешь эту взятку — подарю тебе личный выезд из шести вороных битюгов с царской конюшни! А коли проиграешь — отдашь мне своего немца-аудитора на три недели в артиллерийское ведомство, чтоб он моим интендантам кишки выпустил за прошлогодний овес!

— Идет, ваше высочество, — княжич подмигнул висевшей на его плече персиянке, сорвал бандероль со свежей колоды и одним скользящим движением веером распустил карты по бархату.

В глазах демона масти светились собственным призрачным теплом: дама пик лежала третьей снизу, валет бубен притаился под семеркой. Но играть в поддавки с царской кровью было бы верхом бестактности.

Захар сдал честно, позволив великому князю сорвать куш на первой же подрезке.

— Бита! Вскрывайся! — взревел Михаил Николаевич, когда семерка

Слуги, знавшие повадки августейшего гостя, мигом приволокли массивную серебряную чашу на кованых ножках.

Поверх сосуда положили две скрещенные офицерские сабли, на которых водрузили гигантскую голову сахара, щедро облитую крепчайшим ямайским ромом.

Захар поднялся, подошел к чаше и щелкнул пальцами. Крошечная искра инфернального пламени сорвалась с его ногтя, коснувшись пропитанного алкоголем сахара. Сине-багровый, пляшущий столб огня взметнулся под самые лепные своды потолка, озаряя комнату адским мистическим заревом. Сахар зашипел, плавясь и стекая в вино огненными янтарными слезами, а в воздухе поплыл тяжелый дух карамели и тропического спирта.

— Вот это фокус! — великий князь захлопал в ладоши, точно мальчишка на ярмарке. — Вот это по-нашему! Ну-ка, девки, подставляй кубки!

Кутеж перевалил за ту грань, где светские приличия окончательно обращаются в прах.

Великий князь, уже полуобнаженный, восседал на кушетке среди шелковых подушек в окружении трех столичных барышень, заливавшихся звонким, пьяным смехом. Белокурая прибалтийка ловко стягивала с него сапоги со шпорами, а цыганка щедро поила августейшего кавалера горящей жженкой прямо из серебряного половника, пачкая его бороду сладкой липкой пеной.

А в противоположном конце залы, укрытом полупрозрачным шатром из дамасского газа, Захар творил собственное священнодействие.

Черкешенка и персиянка сплелись вокруг него в единый гибкий, горячий клубок обнаженной плоти. Шелк шальвар был давно сорван и растоптан под ногами; тяжелые персидские ковры впитывали пролитое вино и следы женской истомы.

Княжич не знал усталости смертных мужчин. Его ладони, несущие в себе первозданный ток Инферно, скользили по бархатной смуглой коже красавиц, оставляя за собой невидимые огненные борозды. Обе девушки стонали в унисон, теряя рассудок, кусая его плечи, сплетаясь друг с другом в исступленных ласках под его властным, тяжелым взглядом. Он брал их поочередно — жадно, властно, глубоко, вбивая в податливые тела ритм древней бездны, превращая салонных куртизанок в послушных жриц своего ненасытного культа.

Зарема выгибалась дугой, царапая ногтями ковер и захлебываясь гортанными воплями на родном наречии, пока Захар сжимал ее бедра, а персиянка, прижавшись влажным ртом к его шее, конвульсивно содрогалась в нескончаемой череде оргазмов, умоляя господина никогда не выпускать ее из этих объятий.

Каждая вспышка их страсти, каждый стон и капля пота оседали в духовном ядре Захарии, восполняя растраченные на ладожский морок запасы темной энергии. Он чувствовал, как сила внутри крепнет, наливается тяжелой свинцовой мощью, готовая к новым свершениям в холодном физическом мире.

Часы в углу пробили четыре пополуночи.

Гитара смолкла: цыгане, нагруженные золотом и вином, давно спали прямо на коврах в соседней бильярдной.

Великий князь Михаил Николаевич лежал на диване, раскинув могучие руки и тяжело, по-солдатски похрапывая. На его широкой груди, свернувшись калачиком, безмятежно дремала белокурая наяда, укрытая полой собольей шинели. Вокруг валялись пустые бутыли из-под шампанского, обломки хрустальных бокалов, растоптанные лепестки роз и рассыпанные червонцы, тускло мерцавшие в догорающих углях жаровни.

Захар поднялся на ноги.

Обе восточные красавицы лежали у его ног, обессиленные, с растрепанными волосами и припухшими губами, погруженные в глубокий, целительный сон, навеянный его чарами.

Княжич неторопливо подошел к зеркалу в золоченой раме. Ни капли хмеля в голове, ни следа усталости на бледном породистом лице. Одним усилием воли он заставил ткань своего зачарованного сюртука очиститься от пятен вина и пепла: шерсть вновь легла безупречными складками, белизна манжет засияла свежестью, а галстук завязался в идеальный узел.

Юноша достал из серебряного портсигара тонкую пахитоску, поднес к губам и прикурил от кончика пальца.

Сладкий, терпкий дымок поплыл по сонной зале, где вповалку лежала элита империи и самые дорогие женщины столицы.

Захар подошел к дивану спящего великого князя, аккуратно выдернул из столешницы застрявший походный тесак и вложил его в ножны у пояса Михаила Николаевича. Затем он достал из кармана визитную карточку дома Ингрийских, быстро набросал на обороте золотым карандашом:«Премного благодарен за душевную партию, ваше высочество. В четверг жду вас на Выборгской стороне у мастерских Дризена. Поставим армию на самоходный ход. З.И.»и приколол карточку к эфесу княжеского оружия.

Бесшумно ступая по коврам, княжич вышел через потайную дверь на задний двор особняка.

На улице занимался промозглый, ледяной петербургский рассвет.

Над черной гладью Мойки клубился густой белесый туман, пахло сырым снегом, печным дымом и близким морем. Город медленно просыпался: вдали слышался скрип первых ломовых телег, дворники шуршали метлами по мерзлым мостовым, а на заставах жандармы с суровыми лицами проверяли паспорта у подозрительных разночинцев, продолжая вчерашнюю охоту на немецких лазутчиков.

У чугунных ворот уже стояли закрытые сани, запряженные парой вороных рысаков.

Кучер Ерофей, заметив молодого барина, торопливо смахнул рукавицей иней с усов и подобрал вожжи:

— Куда прикажете, ваше сиятельство? В родовой дворец аль в контору к барону Ольденборгу?

Захар глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как ледяной ветер приятно остужает разгоряченную плоть, и окинул взглядом просыпающуюся столицу.

В глазах юноши вновь лениво закружились медные искры Инферно.

— На Миллионную, Ерофей. Прикажи Карлу приготовить горячую ванну с кедровым маслом и свежий номер «Правительственного вестника». Ночь была хороша, но настоящий бал начнется, когда биржа откроет утренние торги. Гони, да не тряси на ухабах.

Сани с мягким шелестом полозьев сорвались с места, унося князя преисподней навстречу новым миллионам и новым победам над доверчивой Российской Империей.

Глава 12

Морозное утро на Миллионной улице только-только занималось сизым, колючим светом, когда тяжелые кованые ворота родового гнезда Ингрийских бесшумно пропустили хозяйские сани.

В доме царила благоговейная, почти монашеская тишина. Слуги, вышколенные ночным визитом молодого барина и недавней показательной поркой старшего наследника, передвигались по коридорам в мягких войлочных туфлях, боясь звякнуть даже серебряной чайной ложкой.

Захар поднялся в личные покои на втором этаже, сбросил соболью шинель на руки замершему швейцару и прошел в малую угловую гардеробную. Несмотря на то что адская суть князя преисподней играючи переваривала любые объемы алкоголя, смертная оболочка семнадцатилетнего юноши после бурной ночи с цыганами, жженкой и двумя ненасытными восточными наложницами великого князя ощущала легкую истому в суставах. Кровь требовала… но разум желал покоя.

В прихожей уже пыхтел пузатый медный самоварчик на древесных углях, а старый дворецкий Карл Маврикиевич, уловив особое распоряжение господина, лично выставил на серебряный поднос пузатый чугунный ковшик.

Никакого французского кофия и никаких церемонных китайских церемоний.

Захар засыпал в кипящую воду добрые три горсти отборного плиточного караванного чая — черного, смолистого байхового листа, пахнущего дымом костров

Запах от напитка пошел такой едкий и терпкий, что старый слуга у двери невольно заморгал, сдерживая слезы.

— Батюшка, Захар Натанович, — тихонько прошелестел Карл, поклонившись, — так ведь этакой заваркой ямщики на каторжных трактах лошадей от падежа отпаивают… Сердечко-то не прихватит с непривычки?

— Сердечко у меня, Карлуша, из тульской оружейной стали ковано, — усмехнулся княжич, небрежно отмахнувшись.

Захар поднял чашку из толстого граненого стекла, наполненную до краев этой обжигающей, горькой смолой, и выпил до дна в три крупных, неторопливых глотка, даже не поморщившись.

В рот хлынула первозданная, дикая горечь дубильных веществ и концентрированного кофеина. Мертвая смертная вязкость в жилах моментально лопнула. Адское пламя внутри отозвалось на горький настой гулким, довольным урчанием: сосуды расширились, остатки винных паров испарились через поры кожи легким, невидимым сизым дымком, а зрение и слух обострились до кристальной, хищной четкости.

— А вот теперь можно и кости прогреть, — выдохнул юноша, потягиваясь всем телом так, что суставы издали сухой, сытый щелчок.

Купальня князей Ингрийских занимала полукруглую залу с высоким сводчатым потолком, выложенную плитами белого каррарского мрамора с тонкими прожилками янтаря.

Посреди комнаты возвышалась исполинская ванна, вытесанная из цельного куска уральского серпентинита и покоящаяся на кованых лапах бронзовых грифонов. Из медных кранов в виде львиных голов с глухим шумом хлестала крутая, парящая вода, от которой во все стороны расходились клубы густого, горячего тумана.

Дворовые девки по знаку дворецкого вылили в воду три хрустальных флакона с тягучим алтайским кедровым маслом и отваром можжевеловых ягод, наполнив воздух купальни смолистым, терпким духом таежного бора.

Захар сбросил шелковый халат и плавно опустился в кипящую бездну.

Обычный смертный дворянин от такой температуры вылетел бы из лохани с содранной кожей, истошно вопя о помощи. Но для владыки серных факторий обжигающий кипяток был лишь ласковым весенним ручьем. Вода приятно обняла мускулистые плечи, смывая дорожную пыль, запах пороховой гари вчерашнего взрыва и сладковатый мускус чужих женских духов. Княжич откинул голову на мягкий валиковый подголовник из тисненой кожи, прикрыл веки и глубоко, с наслаждением выдохнул.

Тяжелая дубовая дверь купальни неслышно приотворилась.

Сквозь клубы пара на мозаичный пол ступил барон Платон Савельевич фон Ольденборг. Помолодевший стряпчий, надушенный тонким английским одеколоном, был уже при полном параде: сюртук стального цвета сидел как влитой, серебряные волосы были аккуратно зачесаны назад, а под мышкой покоилась пухлая кипа свежих утренних газет, перевязанных желтой шелковой лентой.

— С легким паром, ваше сиятельство, — чинно поклонился Платон, присаживаясь в сухое плетеное кресло у мраморной балюстрады. — Погляжу, ночные маневры с его высочеством завершились полным разгромом цыганских обозов?

— Цыгане спят вповалку, Михаил Николаевич видит во сне взятие Царьграда на бронированных телегах, а казна «Приюта Двенадцати» обогатилась на три тысячи целковых, — Захар не открывал глаз, лениво черпая ладонью парящую воду и выливая ее себе на грудь. — Выкладывай, Савельич, чем нынче дышит наш благословенный курятник? Что брешут на углах?

Платон щелкнул замком сафьяновой папки, извлек первый лист с еще пахнущей кисловатым свинцом краской и с легким поклоном кашлянул:

— Перво-наперво, извольте радоваться: «Северная пчела» вышла двойным тиражом с траурной каймой и огромным гравюрным портретом вашей милости на первой полосе. Заголовок аршинный:«Герой Ладоги! Князь Захар Ингрийский заслоняет августейшую грудь от тевтонского свинца!». Господин Булгарин расстарался на славу, слезу вышибает с первых строк. Пишет, будто вы, невзирая на разорванное осколком плечо и бушующее инфернальное пламя рудников, лично вынесли великого князя из огня на руках, читая вслух молитву Архистратигу Михаилу.

Захар не сдержал тихого, утробного смешка, пустив по воде мелкую рябь:

— Молитву, говоришь? Какая прелесть. А Фаддей Венедиктович не забыл упомянуть, что за секунду до этой «молитвы» его высочество по-матерному крыл прусскую пехоту на три колена вглубь?

— Боже упаси, ваше сиятельство, цензура третьего отделения такие вольности вымарывает каленым железом, — усмехнулся Платон, шелестя страницами. — Зато эффект превзошел любые ожидания. В Английском клубе старый князь Вяземский во всеуслышание заявил, что дом Ингрийских — опора престола. А дочка его, Лидочка, за утренним чаем при всем семействе хлопнулась в обморок, когда батюшка читал статью о вашем «тяжком ранении». Пришлось девице капли датского короля давать. Весь свет шепчется, что барышня к вам неровно дышит.

— Пусть шепчутся, Лидочке полезно поволновать свою невинную кровь, — лениво протянул княжич. — А что у генерала Суходольского?

— Граф Валериен Платонович вернулся с кронштадтских батарей к полуночи злой как черт, — в голосе Платона прорезались нотки сытого бюрократического торжества. — Но стоило ему увидеть ваш подарок из эфиопской кости да распечатать бутыль векового портвейна, как старик растаял. До трех ночи двигал резных слонов по кабинету! Супруга его, графиня Елена Сергеевна, самолично передала через мою горничную записку с признательностью: пишет, что голова у нее от ваших презентов окончательно прояснилась, и просит заглянуть на вечерний чай в будуар, как только рана позволит. Дочка, Верочка, стояла рядом и при сем краснела аки маков цвет.

— Семейный подряд Суходольских в надежных руках, — Захар провел пальцами по воде, заставив кедровое масло собраться в тонкую лазурную пленку. — Бабы — дело приятное, но второстепенное. Что на бирже, Савельич? Как отреагировал капитал на прусскую пакость?

Платон посерьезнел. Аудитор отложил светскую хронику и развернул «Биржевые ведомости», испещренные таблицами котировок.

— На бирже, государь, форменная паника и священный мордобой. Акции германских торговых домов рухнули на сорок пунктов вниз. Облигации Силезской металлургической компании превратились в простую макулатуру: маклеры ими сегодня разве что трубки прикуривают. Прусское посольство окружено жандармскими конвоями. Граф фон дер Гольц запросил высочайшей аудиенции, но государь император передал через обер-гофмаршала, что у него «сильная простуда для бесед с вероломными соседями». В купеческих рядах на Гостином дворе начался бойкот немецких суконщиков и аптекарей.

— А наши ладожские паи? — прищурился юноша.

— Вот тут самый сок, Захар Натанович! — Платон даже подался вперед, сверкнув глазами. — Ввиду того, что рудники объявлены «временно утраченными вследствие неприятельской военной диверсии», правительство объявило о национализации всех иностранных долей в синдикате по номиналу казначейскими обязательствами с рассрочкой на двадцать лет! Англичане и голландцы остались с носом, но роптать не смеют, дабы их самих не обвинили в пособничестве Берлину. А наши двенадцать миллионов золотом лежат в подвалах Волжско-Камского банка в целости и сохранности. Мы чисты перед законом, как новорожденные младенцы.

Захар погрузился в воду по самый подбородок, блаженно щурясь в пару. Смертные плясали под его дудку с такой трогательной слаженностью, будто репетировали этот

— Хорошо… чертовски хорошо, — пробормотал князь. — А что слышно про техническую часть, Платон? Ты просмотрел ведомости Путейского ведомства и Главного артиллерийского управления?

Стряпчий перелистнул еще пару страниц правительственного вестника, водя ногтем по мелким шрифтовым колонкам:

— Нашел, ваше сиятельство. Ровно то, о чем вы изволили толковать. Военное министерство объявило открытый конкурс на поставку «самобеглых платформ для перемещения осадной артиллерии и подвоза снарядов». Премия за лучший действующий образец — двести тысяч рублей золотом и казенный подряд на пять лет. Но есть прелюбопытная приписка внизу, под литерой «секретно».

— Ну-ка, ну-ка?

— Господину штабс-капитану фон Дризену, ввиду поломки его прототипа в Красном Селе, выставлено категорическое условие. Артиллерийский комитет потребовал либо предоставить рабочий автоклав с гарантией непрерывной работы в сто часов до пятницы следующей недели, либо вернуть в казну выданную на опыты субсидию в размере пятидесяти тысяч рублей.

Захар медленно сел в ванне, опершись мускулистыми локтями о серпентинитовые борта. С его мокрых темных волос на мрамор со звоном падали тяжелые капли.

— Пятьдесят тысяч… — протянул княжич с ледяной, волчьей ухмылкой. — У бедного изобретателя таких денег нет и в помине. Он их все вложил в чугунное литье да жалованье слесарям на Выборгской стороне.

— Ни копейки за душой, — подтвердил Платон, довольно кивая. — Мои соглядатаи докладывают: Дризен сегодня с рассвета мечется по ростовщикам Литейной части, ищет перезаложить мастерские и родительское имение в Новгородской губернии. Но ростовщики, прознав про высочайший гнев, нос воротят. Парню грозит долговая яма и разжалование в кондукторы путей сообщения.

— Идеально, — Захар поднялся во весь рост, выходя из воды на разостланную слугами медвежью шкуру.

Пар клубился вокруг его совершенного, бледного тела, на котором от вчерашней страшной раны не осталось даже розового рубца — адская регенерация затянула плоть без следа.

Юноша накинул на плечи тяжелый махровый халат и подошел к зеркалу, принимая из рук подскочившего дворецкого чашку свежего травяного взвара:

— Дризен созрел. Плод готов упасть в ладонь. Передай нашему портному Штерну, пусть к вечеру приготовит дорожный сюртук из плотного драпа, не привлекающий внимания. Завтра утром мы навестим бедного штабс-капитана прямо в его берлоге на Выборгской стороне. Мы не станем торговаться. Мы явимся как ангелы-спасители с чековой книжкой и готовым решением его хрустальной беды.

Княжич повернулся к своему стряпчему, и в глубине его зрачков на секунду мелькнули бездонные багровые сполохи истинного пламени Седьмого круга:

— Пора ставить эту империю на самоходные колеса, Савельич. И колеса эти будут крутиться исключительно от нашего адского пламени. Распорядись насчет легкого завтрака: вели подать рябчиков в брусничном взваре и графинчик померанцевой водки. День обещает быть исключительно созидательным.

В закрытом салоне господина Штерна на Малой Конюшенной пахло отутюженным английским твидом, пчелиным воском, тонко выделанной замшей и едва уловимым, сухим духом алхимических закрепителей.

Старый портной Иероним Карлович, признанный гений столичного игольного цеха, чьи ножницы обшивали половину свиты его величества и трех министров, ползал вокруг круглого деревянного подиума на коленях. Во рту мастера торчал десяток стальных булавок, на шее змеился шелковый сантиметр, а костлявые пальцы с невероятной ловкостью подкалывали подол тяжелого дорожного редингота из матового графитового драпа. Иероним Карлович не задавал глупых вопросов, откуда на плече княжича вчера взялась рваная рана и куда она испарилась к утру, не оставив даже рубца. В этом ателье умели держать язык за зубами крепче, чем в казематах Петропавловской крепости.

— Чуточку левее лопатку подайте, ваше сиятельство, — шепелявил портной сквозь булавки, прищуривая подслеповатый глаз под тяжелым веком. — Ткань с волосом болотного паука легла идеально, никакой наганный свинец не пробьет, даже если стрелять в упор из офицерского «лефоше». Но пройму я вам посажу посвободнее, чтоб при резком сабельном взмахе или крутом развороте плечо не жало. Нынче в Петербурге такие ветры гуляют, что господам дворянам надобно иметь простор для любого движения.

— Делай свободнее, Иероним Карлович, — лениво усмехнулся Захар, разглядывая свое отражение в высоком тройном трюмо. Зачарованное сукно струилось по телу податливо, как вторая кожа, скрывая чудовищную силу под безукоризненной элегантностью двадцатилетнего щеголя. — Мне на днях предстоит много жестикулировать, втолковывая столичным инженерам, куда именно им следует засунуть свои старые паровые котлы.

Дверной колокольчик в прихожей салона не просто звякнул, а жалобно, испуганно тренькнул, возвещая появление визитеров, которых явно не ждали к парадному утреннему чаю.

Тяжелая портьера из вишневого бархата шевельнулась, и в примерочную, тихонько шаркая подметками и сгибаясь едва ли не до самого персидского ковра, протиснулись двое.

Минхер Корнелиус ван Хоутен и герр Дирк ван дер Билк представляли собой зрелище до крайности плачевное. От былой спеси амстердамских негоциантов, еще вчера высокомерно пускавших табачный дым в Голландском собрании, не осталось и следа. На ван Хоутене был помятый черный сюртук, кружевное жабо сбилось набок, а тройной подбородок мелко подрагивал, покрытый каплями холодного пота. Его компаньон Дирк судорожно сжимал в мокрых пальцах бобровый цилиндр, непрерывно озираясь на плотно притворенные двери, словно за ними уже стояли жандармские унтера с кандалами.

Увидев Захара, стоящего на подиуме с булавками в плече, оба голландца синхронно прижали руки к груди и склонились в столь глубоком поклоне, что старый Иероним Карлович лишь неодобрительно цокнул языком, пряча портновский мел в карман жилетки.

— Ваше сиятельство… Светлейший князь… — задыхаясь от быстрой ходьбы по морозу, просипел ван Хоутен, промокая шею скомканным платком. — Простите нижайше! Ради всего святого простите, что посмели потревожить вас прямо на примерке! Мы два часа дежурили у вашего подъезда на Миллионной, затем бросились в контору к барону Ольденборгу, но господин барон изволили заявить, что без вашей милости не примут от нас даже визитной карточки!

— И правильно сделал Платон Савельевич, — не поворачивая головы и продолжая разглядывать в зеркале линию лацкана, бросил Захар. Голос княжича звучал прохладно и ровно. — У аудитора голова государственными заботами занята, а вы, минхеры, суетитесь, как базарные торговки при виде квартального надзирателя. Иероним Карлович, заколи ворот повыше. Так, чтоб сырой ветер с залива не доставал.

— Князь, сжальтесь! — Дирк ван дер Билк едва не опустился на колени прямо у порога, заламывая пальцы. — В столице форменное светопреставление! Весь Петербург гудит только о теракте на Ладоге! Говорят, пруссаки подорвали корень земли, штольни затопило жидким базальтом, а Сенат готовит указ о расторжении всех внешнеторговых трактатов! Но как же наши четыре миллиона гульденов?! Наш фрегат «Виллем Оранский» уже разгрузил монету на Васильевском острове! Если Северный путь до Кантона не откроется

Ван Хоутен тяжело вздохнул, его толстые губы задрожали:

— Мы умоляем вас, ваше сиятельство! Мы знаем, что вы спасли великого князя, весь город превозносит ваше мужество и благородство дома Ингрийских! Но ведь был договор… Вы обещали сквозную проводку караванов сквозь полярный лед! Неужели надежды больше нет? Неужели ладожская катастрофа похоронила наше общее дело? Заклинаем вас — найдите способ спасти предприятие! Мы готовы уступить еще десять процентов батавской монополии, готовы привезти любые станки из Роттердама, только не бросайте нас на растерзание лондонским банкирам!

Захар медленно повернулся на подиуме. В его медово-янтарных глазах не отразилось ни капли сочувствия, но и холодной жестокости там не было — лишь бездонная, царственная снисходительность существа, для которого миллионы смертных денег были не более чем пылью на дорожных сапогах.

— Полно скулить, Корнелиус, — негромко произнес княжич, и от звука его бархатного баритона в тесной примерочной сразу сделалось спокойнее. — Вы ведете себя не как владыки колониальных морей, а как нашкодившие гимназисты. По-вашему, дом Ингрийских держится на одной-единственной ладожской яме? Вы полагаете, будто диверсия кучки прусских оборванцев способна остановить замыслы тех, кто чертит новые пути на карте полушарий?

Голландцы замерли, боясь перевести дух. В глазах ван Хоутена забрезжил робкий огонек надежды:

— То есть… надежда есть? Но ведь эфирные пласты уничтожены…

— Пласты уничтожены, минхер, а инженерная мысль и державная воля остались на месте, — Захар легко спрыгнул с подиума, жестом показав портному сделать перерыв.

Иероним Карлович с бесстрастным поклоном испарился за шелковой ширмой, оставив господ одних. Княжич подошел к низкому столику, налил из графина три рюмки терпкой можжевеловой наливки и протянул гостям:

— Пейте. У вас зуб на зуб не попадает от страха.

Купцы торопливо, расплескивая капли по манжетам, опрокинули алкоголь в пересохшие глотки.

— Слушайте меня внимательно, господа негоцианты, — Захар оперся на серебряный набалдашник трости, глядя на голландцев в упор. — Ваше золото лежит в казначействе. Забирать его назад сейчас — значит расписаться в собственной трусости и навлечь на себя подозрения тайной канцелярии, которая нынче во всех иностранцах видит берлинских шпионов. Вы этого хотите? Хотите посидеть в казематах, доказывая следователям, что ваши гульдены не предназначались для закупки адских машин?

Оба купца побелели пуще прежнего и дружно замотали головами.

— Вот и славно. Дом Ингрийских слов на ветер не бросает. Я обещал вам Кантон за двенадцать суток — вы получите свой маршрут. Ладожский эфир был хорош, но груб. Природа капризна, а ковырять мерзлую землю кайлом — удел прошлого века. Я сейчас занят разработкой совершенно иного принципа движения. Более мощного, чистого и неуязвимого для любых диверсий. Мне нужно несколько недель, чтобы завершить лабораторные испытания и согласовать вопрос с морским ведомством.

— И… этот принцип позволит пробивать торосы Карского моря? — с благоговением прошептал Дирк.

— Он позволит вашим клиперам идти сквозь льды со скоростью курьерского поезда, вовсе не оглядываясь на паруса и угольные ямы, — усмехнулся Захар, похлопав ван Хоутена по плечу с веской силой, от которой голландец едва удержал равновесие. — Ступайте в свою гостиницу, господа. Пейте кофе, пишите успокоительные депеши совету директоров в Гаагу и сидите тише воды, ниже травы. Я сделаю так, что довольны останутся все: и государь, и британцы, и ваш купеческий карман. Но помните: право первого рейса получат лишь те, кто умеет терпеливо ждать и держать язык за зубами. Свободны.

Голландцы, пятясь к дверям, отвешивая поклоны чуть ли не задом наперед и бормоча слова горячей благодарности, бочком выскользнули за портьеру.

Захар вернулся на подиум, заложив руки за спину, и задумчиво прищурился, пока вернувшийся Иероним Карлович вновь принялся хлопотать вокруг него с мелком и иголками.

Картина, сложившаяся в мыслях древнего князя бездны, была грандиозной и математически безупречной.

Комедия с ладожскими рудниками сыграла свою роль, списав старые векселя и принеся горы золота, но промышленность требовала реального, осязаемого фундамента. Вся эта возня смертных с углем, дровами и даже сырым природным эфиром выглядела убогой и архаичной. Уголь занимал половину трюма любого корабля, требовал сотен чумазых кочегаров, пачкал сажей белоснежные набережные и пожирал колоссальные казенные средства на перевозку.

Зачем возить за собой горы мертвого камня, когда вокруг плещется бесконечный океан?

Вода. Обыкновенная речная или морская вода, скрывавшая в себе колоссальную мощь двух первоэлементов — летучего горючего водорода и яростного окислителя-кислорода.

Человеческая наука уже знала явление электролиза, но смертные гальванические батареи были слишком слабы, чтобы расщеплять воду в промышленных масштабах. Однако там, где пасовала смертная наука, вступали в силу законы Инферно.

Захар мысленно выстраивал чертеж будущего двигателя.

Компактный реактор размером с дорожный сундук. Внутри — проточная камера, через которую насос прогоняет забортную воду. Сердцем установки станет не хрупкий природный кварц Дризена, а монолитный сердечник из сплава тульской тигельной стали и метеоритного железа, прокованный в адском пламени и покрытый тончайшей сетью рунических контуров распада.

Крошечный импульс внутренней маны — и руны вспыхивают невидимым высокочастотным резонансом. Вода, проходя сквозь контур, мгновенно, без всякого кипячения расщепляется на атомарный маговодород и кислород под колоссальным давлением. Полученная смесь тут же подается в закрытые рабочие цилиндры из кованого чугуна, где поджигается кинетической искрой.

Никакого дыма. Никакой копоти. Никаких угольных складов. На выходе из выхлопной трубы — лишь чистейший, прозрачный пар и колоссальный крутящий момент, способный вращать исполинские гребные винты океанских броненосцев или колеса тяжелых армейских тягачей неделями напролет.

А главное — абсолютная, тотальная монополия.

Сам двигатель, поршни, шатуны и клапаны смогут выточить любые толковые мастера на Путиловском заводе или верфях Кронштадта. Но запустить машину без каталитического картриджа дома Ингрийских будет невозможно. Секрет сплава и начертания рунического ключа останется лишь в голове Закарии.

Хочешь построить броненосец нового поколения для Балтийского флота? Покупай картридж у Захара Ингрийского. Хочешь пустить самоходный дилижанс между Москвой и Нижним Новгородом? Арендуй топливный блок у синдиката и плати ежемесячную ренту золотом. Попытаешься вскрыть железную коробку автоклава и скопировать узор? Защитный контур мгновенно замкнет адскую искру, расплавив начинку в бесформенный кусок чугуна прямо в руках незадачливого шпиона.

— Ваше сиятельство, готово-с, — прервал его размышления сухой, скрипучий голос портного.

Иероним Карлович отступил на два шага, придирчиво оглядывая плоды своих трудов. Редингот сидел безукоризненно: темное, строгое сукно благородно облегало разворот плеч, скрытые чары делали плотную ткань почти невесомой, а в прорезных карманах удобно легли ножны для трости и отделения под банковские чеки.

— Превосходная работа, Иероним Карлович, — Захар удовлетворенно кивнул,

— Покорнейше благодарю, князь. Носить вам — не сносить, — старик отвесил чинный поклон, ловко пряча монету в жилетный карман.

Захар накинул на плечи теплую соболью шинель, взял трость и вышел на морозное крыльцо, где у чугунной коновязи уже переминались его вороные рысаки.

Кучер Ерофей торопливо подобрал вожжи, готовый сорваться с места по первому слову господина.

Княжич глубоко вдохнул влажный, соленый воздух Балтики, пахнущий близкой оттепелью и великими потрясениями. В глазах юноши на мгновение блеснули янтарные искры нечеловеческого азарта.

— На Выборгскую сторону, Ерофей, — скомандовал Захар, запрыгивая в сани и запахивая медвежью полость. — К мастерским барона фон Дризена. Пора навестить нашего бедного изобретателя и предложить ему сделку, от которой смертные механики не отказываются ни при каких обстоятельствах.

Глава 13

Выборгская сторона встретила молодого князя не салонным блеском гранитных набережных, а глухим, утробным гулом нарождающегося промышленного века.

За Сампсониевским мостом аристократический Петербург с его лепными карнизами и жандармскими постами словно растворился в промозглом тумане. Здесь высились закопченные кирпичные громады механических заводов, в небо плевали сажей десятки толстых фабричных труб, а мощеные булыжником тракты были разбиты тяжелыми ломовыми подводами, везущими чугунные болванки и мешки с каменным углем. Пахло здесь терпкой гарью, паровозным шлаком, машинным маслом и кисловатым духом дешевых трактиров для мастеровых.

Сани свернули в глухой тупик возле набережной Большой Невки, где за высоким дощатым забором с колючей проволокой притаился длинный приземистый ангар из красного неоштукатуренного кирпича. Над коваными воротами криво висела жестяная вывеска:«Механическое заведение барона К.Ф. фон Дризена. Привилегированные опыты самоходных повозок и кинетических аппаратов».

Ерофей натянул вожжи, осаживая взмыленных вороных, и обернулся через плечо:

— Приехали, ваше сиятельство. Только сдается мне, неладное тут творится. Вон, у калитки мужики со слесарными молотками кучкуются, смурные все, точно перед бунтом.

У ворот действительно переминались с ноги на ногу с полдюжины мастеровых в промасленных кожаных фартуках и картузах. Работяги курили вонючую махорку из самокруток, сплевывали под ноги в грязный снег и громко, не стесняясь в выражениях, поминали матушку барона, немецкую родню до седьмого колена и царские субсидии.

Захар легко выпрыгнул из саней, запахнув дорожный редингот от сырого ветра. Трость черного дерева с глухим стуком коснулась наледи. Стоило княжичу сделать два шага к калитке, как его породистая стать, соболиная шинель нараспашку и тяжелый, немигающий взгляд янтарных глаз заставили мастеровых моментально проглотить очередное ругательство. Мужики неловко стянули засаленные картузы, пятясь к забору и признавая породу, с которой спорить на Выборгской стороне не рисковали даже беглые каторжники.

Княжич толкнул тяжелую дубовую дверь ангара и перешагнул порог.

Внутри царил сумрачный, холодный хаос. Огромное сводчатое помещение освещалось лишь мутными окнами под самым потолком да несколькими шипящими керосиновыми горелками. В воздухе стоял удушливый коктейль из запахов перегретого сурепного масла, паяльной кислоты, свежей железной стружки и резкого озона, какой бывает в грозу или при пробое мощных магических накопителей.

Посреди мастерской, окруженное токарными станками и грудами искореженного чугуна, высилось главное детище барона — та самая трехтонная самодвижущаяся платформа, о которой еще три дня назад трубили столичные газеты.

Вблизи агрегат производил впечатление чудовищного порождения сумрачной фантазии провинциального кузнеца. Четыре гигантских деревянных колеса с массивными железными шипами были насажены на кованые оси толщиной в бревно. Дубовая рама, скрепленная чугунными накладками на болтах, просела под чудовищным весом привода.

Вся задняя часть повозки была загромождена медными змеевиками, манометрами со стрелками и массивным бронзовым автоклавом размером с пивную бочку. Верхняя крышка котла была сорвана, а из нутра механизма сиротливо торчали осколки исполинской кварцевой друзы, некогда бывшей сердцем машины. Кристалл раскололся пополам, его грани помутнели и покрылись безобразной сажей, а медные трубки вокруг вздулись и лопнули, точно перезрелые стручки гороха.

Возле раскуроченной машины, опершись руками о верстак и уронив голову на скомканные чертежи, сидел человек.

Барон Карл фон Дризен выглядел краше в гроб кладут. Форменный путейский сюртук с оторванной пуговицей был покрыт масляными разводами, кружевные манжеты превратились в серые тряпки, а соломенные волосы торчали клочьями во все стороны. Рядом на верстаке стоял ополовиненный стакан мутной казенной водки и лежала запечатанная сургучом повестка из военного трибунала. Чуть поодаль двое немолодых немцев-механиков в закопченных очках уныло соскребали напильниками заусенцы с новой латунной муфты, тихо переругиваясь на берлинском диалекте.

— Еще три атмосферы давления в контуре, Карл, и этот кварц снова разлетится к чертовой матери, — сипло бубнил старший мастер, откладывая инструмент. — Я говорил тебе в Кронштадте: уральский кристалл не держит ударную волну. Природная жила неоднородна. Нам нужен горный хрусталь из Баварии, а границы закрыты жандармами из-за твоих ладожских сказок!

— Замолчи, Готлиб… — глухо, не поднимая головы, простонал Дризен. — Где я возьму баварский хрусталь? У меня в кармане два медных пятака и долг казне в пятьдесят тысяч. Завтра сюда явятся судебные приставы с казаками, опечатают станки, а меня под белы рученьки свезут в долговую яму на Литейном… Все кончено.

— Кончено то, барон, что изначально было мертворожденным уродцем, — раздался из полумрака звонкий, насмешливый голос, заставивший обоих слесарей вздрогнуть и выронить гаечные ключи.

Дризен медленно, с трудом оторвал лицо от чертежей. Его воспаленные, красные от бессонницы глаза сфокусировались на высокой темной фигуре Захара, неторопливо обходившего покалеченный самоход.

— Вы… кто вы такой? — прохрипел изобретатель, поднимаясь на негнущихся ногах. — Как вы сюда попали? Мастерская закрыта для праздных зевак! Если вы из кредиторов купца Смирнова, то передайте вашему хозяину…

— Если бы я был кредитором Смирнова, Карл Федорович, ваши станки уже грузили бы на баржи, а вы примеряли бы кандалы, — Захар остановился у развороченного котла, брезгливо коснувшись тростью треснувшего автоклава. — Меня зовут князь Захар Ингрийский. И я пришел посмотреть, на какую именно нелепицу Военное министерство умудрилось спустить пятьдесят тысяч казенных ассигнаций.

Фамилия Ингрийского подействовала на несчастного штабс-капитана как ушат ледяной воды. В Петербурге не осталось ни единого человека, кто за последние двое суток не слышал бы о молодом герое, спасшем брата государя от прусских мин.

Дризен судорожно попытался застегнуть сюртук, одернул рукава и вытянулся во фрунт:

— Ваше сиятельство… Простите великодушно, не признал. Света белого не вижу от этих проклятых расчетов… Но смею вас заверить! Концепция машины верна! Принцип самоходного перемещения доказан на Марсовом поле! Если бы не дефект кварцевой жилы, предоставленной казенным горным ведомством…

— Бросьте выгораживать

Княжич снял лайковую перчатку, сунул руку прямо в чрево раскуроченного механизма и двумя пальцами подцепил закопченный осколок кварца.

Для Закарии, чья память хранила тысячи лет наблюдения за адскими кузнями и манипуляциями с чистой первичной энергией, инженерная слепота смертного механика была очевидна с первого же взгляда на медные патрубки. Человеческая наука пыталась втиснуть непостижимую стихийную магию в рамки привычной ньютоновской механики, уподобляя тончайший эфир обычному водяному пару из чайника.

— Вы мыслите категориями паровозного кочегара, любезный Карл Федорович, — Захар небрежно подбросил кристалл на ладони. — Что вы пытались сделать? Вы взяли сырой эфир, загнали его в замкнутый медный автоклав и попытались силой выжать из него кинетический импульс, чтобы толкнуть тяжелый поршень. Вы полагали, что магическая эманация будет послушно давить на металл, словно кипящая вода?

— Но ведь на холостом ходу поршни двигались! — вспыхнул изобретатель, пытаясь защитить свое детище. — Давление в цилиндрах достигало двенадцати атмосфер! Кривошипный вал выдавал сорок оборотов в минуту!

— На холостом ходу, барон, и пустое колесо с горы катится, — усмехнулся княжич, бросив осколок обратно в железное чрево. Раздался сухой, сиротливый звон. — Вы не понимаете самой природы силы, которую пытаетесь оседлать. Эфир — это не сжатый воздух. При резком торможении или рывке тяжелой платформы на ухабе кинетическая отдача возвращается по штоку поршня обратно в автоклав. Происходит резонансный гидроудар маны. В вашем кварце возникает стоячая волна с частотой в несколько тысяч колебаний, кристаллическая решетка минерала входит в самовозбуждение, нагревается изнутри и лопается от внутреннего напряжения.

Дризен замер с открытым ртом. Его губы беззвучно шевелились, повторяя слова князя:

— Резонансная… стоячая волна? Но в трудах профессора Гельмгольца…

— Профессор Гельмгольц пусть дальше препарирует лягушачьи лапки в Гейдельберге, — отрезал Захар, обходя монструозную платформу кругом. — Ваша повозка порочна в самой своей основе. Посмотрите на эти колеса! Вы нацепили на ступицы полтора пуда листового железа, чтобы выдержать вес чугунного привода, и тем самым утроили сопротивление качению. Ваши медные трубки текут на каждом стыке, потому что эфир при расширении растворяет оловянный припой. А главное — запас хода. Чтобы проехать жалкие двадцать верст, вам требуется возить с собой кварцевую друзу размером с могильную плиту, стоимостью в три деревни с крепостными душами!

Пожилой механик Готлиб медленно снял закопченные очки, вытер лоб ветошью и хрипло произнес на ломаном русском:

— Господин офицер прав, Карл. Я три месяца толковал тебе то же самое: эта дура жрет кристаллы быстрее, чем полковая кухня сухари. Мы уперлись в тупик. Без нового принципа передачи силы эта телега никогда не доедет даже до Гатчины.

Дризен тяжело опустился на табурет, закрыв лицо грязными, дрожащими ладонями. Последняя соломинка иллюзий сломалась под безжалостным анализом столичного гостя.

— Зачем вы пришли, ваше сиятельство? — глухо донеслось из-под ладоней барона. — Поглумиться над неудачником? Доказать, что столичные дворяне умнее армейских инженеров? Я и сам знаю, что разорен. Завтра меня лишат офицерского патента. Можете не утруждать себя сарказмом.

Захар подошел к верстаку, отодвинул тростью грязный стакан с водкой и небрежно бросил поверх повестки трибунала сложенный вдвое лист гербовой бумаги с золотым тиснением Санкт-Петербургского учетного банка.

— Я пришел спасти ваш гений от вашей же глупости, Карл Федорович.

Дризен вздрогнул, медленно убрал руки от лица и перевел взгляд на бумагу.

Это был банковский чек на предъявителя на сумму ровно в шестьдесят тысяч рублей серебром с личной факсимильной подписью светлейшего князя Захара Ингрийского.

— Пятьдесят тысяч пойдет на немедленное погашение вашего долга перед Главным артиллерийским управлением, — ровным, гипнотическим голосом заговорил Захар, и в его медово-янтарных глазах на мгновение вспыхнули багровые искры преисподней, подчиняя волю сломленного человека. — Десять тысяч останется на выплату жалованья вашим рабочим и закупку нового сортового проката. Все долги мастерской закрываются сегодня до захода солнца.

Штабс-капитан смотрел на чек так, словно перед ним материализовался мешок с золотом из воздуха. Дыхание инженера перехватило, сердце заколотилось о ребра:

— Шестьдесят тысяч… Но за что?! Что вы требуете взамен, князь? Мою душу?!

— Ваша душа, барон, слишком дешево котируется на столичной бирже, оставьте ее себе, — Захар тонко, по-волчьи усмехнулся. — Мне нужны ваши мастерские, ваши станки, ваши руки и патентные права. С этой минуты вы прекращаете уродовать природный кварц и забываете о попытках толкать поршни чистым эфиром. Мы выбрасываем этот автоклав на помойку.

Княжич достал из кармана золотой карандаш, перевернул один из испорченных чертежей чистой стороной кверху и быстрыми, невероятно точными штрихами набросал контур компактного, вытянутого цилиндра с герметичной проточной камерой:

— Мы построим машину совершенно иного типа. Рабочим телом станет не эфир, а расщепленная вода. Обычная забортная вода, барон. Мой синдикат предоставит вам каталитические картриджи из особого магнето-тигельного сплава. Они не ломаются от вибрации и помещаются в кармане шинели. Вода под воздействием контура мгновенно распадается на чистый водород и кислород, смесь сгорает в малом рабочем объеме с чудовищной силой, толкая облегченные стальные поршни, а на выходе получается чистый пар. Никакого давления в баке, никакого риска взрыва и в десять раз меньше веса.

Дризен и оба механика склонились над эскизом, словно зачарованные язычники над явлением божества. Глаза инженера расширялись по мере того, как он вчитывался в кинематическую схему распределения потоков:

— Вода… Расщепление на элементы в непрерывном цикле без громоздких батарей? Боже мой… Но это же переворот! Это же полностью исключает необходимость возить с собой топливо! Достаточно ведра из ближайшей канавы!

— Именно, мой дорогой барон, — Захар спрятал карандаш в жилет и выпрямился во весь рост. — Вы получите славу величайшего изобретателя эпохи. Ваше имя будет стоять на всех табличках самоходов империи. Вы останетесь главным конструктором завода с окладом в пятьсот рублей в месяц и десятью процентами от прибыли. Но девяносто процентов предприятия, все права на двигатель и исключительная монополия на поставку каталитических картриджей будут принадлежать дому Ингрийских.

Княжич натянул лайковую перчатку и протянул руку штабс-капитану:

— Решайте, Дризен. Либо долговая каторга в Сибири и вечное забвение, либо завтра утром мы начинаем сборку первого в мире маговодородного экипажа, который навсегда сотрет конную тягу с карты Российской Империи.

Барон Карл фон Дризен даже не стал колебаться. Схватив протянутую руку Захара обеими ладонями, инженер с силой потряс ее, забыв про сословные различия и грязь на своих пальцах:

— Я согласен! Богом клянусь, князь, я сделаю все в точности по вашим чертежам! Мы сотворим это чудо!

— Не сомневаюсь, Карл Федорович, — Захар одарил

Повернувшись на каблуках, княжич зашагал к выходу из ангара.

За его спиной ошеломленные немецкие слесари уже вовсю гремели гаечными ключами, торопясь разобрать старый котел, а в душе древнего демона звенело холодное торжество. Последний кирпич в фундамент будущей монополии лег точно на свое место: теперь под пятой дома Ингрийских оказывались не только золото иностранных негоциантов и души столичных красавиц, но и сами железные мускулы великой сухопутной державы.

В третьем часу пополуночи в угловом кабинете родового дворца Ингрийских царила та особенная, гулкая тишина, какая наступает в доме, когда за стенами бушует балтийская пурга, а внутри жарко пышет изразцовая печь.

На широком чертежном столе из мореного ясеня под мягким янтарным светом двух экранированных эфирных ламп белел исполинский лист плотного бристольского ватмана.

Захар, сбросив сюртук и оставшись в тонкой сорочке с закатанными по локоть рукавами, орудовал стальным циркулем и тушевым рейсфедером. В углах стола лежали тяжелые латунные грузики, прижимавшие бумагу, а сам рисунок уже приобретал черты, способные ввергнуть столичных каретных мастеров в священный трепет.

Никаких неуклюжих почтовых коробок на тяжелых рессорах и никаких козел для кучера — раз уж лошадей перед повозкой больше не предполагалось, незачем было задирать нос машины к небу.

Княжич вычерчивал низкий, хищный силуэт с плавными обводами, напоминавшими прыжок степного барса. Скругленный капот, укрывающий компактный маговодородный блок; узкая щель радиаторной решетки из кованой бронзы; глубокая посадка двухместного открытого салона, защищенного полукруглым ветровым стеклом в три слоя граненого хрусталя, и широкие крылья над колесами, готовые отсекать комья весенней грязи на скорости в сорок верст в час. Это был не экипаж. Это был первый в мире хищник из стали и дерева, рожденный для пожирания имперских трактов.

Легкий, едва слышный щелчок балконного шпингалета разорвал сосредоточенную тишину.

Холодный сквозняк едва успел коснуться пламени спиртовки, как тяжелая бархатная портьера шевельнулась, и в кабинет, пахнув уличной морозной свежестью, сухим снегом и дорогим парижским илангом, скользнула гибкая тень.

Лидия Вяземская освоила дорогу по кованым решеткам зимнего сада с повадками заправской воровки, хотя в ее движениях не было и капли воровского страха. Напротив, княжна ступала по наборному паркету мягко, неслышно, точно сытая домашняя кошка, прокравшаяся к любимому камину в поисках ласки и хозяйского тепла.

На ней был распахнутый соболий полушубок, с которого на ковер осыпались крошечные искры тающего инея, а под мехом едва трепетала тончайшая ночная сорочка из черного лионского газа с глубоким разрезом от бедра, державшаяся на одних шелковых тесемках. Светлые кудри выбились из-под капюшона, щеки после мороза пылали маковым цветом, а изумрудные глаза в полумраке блестели тем самым шальным, плутовским огнем, который невозможно скрыть ни под каким светским веером.

Захар даже не оторвал рейсфедера от ватмана, выводя плавную дугу заднего крыла:

— Лидочка, вам право слово стоит записаться в лейб-гвардии пластунский батальон. Ваша способность проникать в чужие покои через запертые форточки начинает всерьез беспокоить моих швейцаров.

Девушка тихонько фыркнула, сбросила полушубок прямо на пуфик у дверей и неслышно подошла к столу сзади.

— Ваши швейцары, Захар Натанович, спят как сурки, объевшись казенной каши, — промурлыкала она, подходя вплотную и обнимая его со спины за плечи.

Ее прохладные точеные пальчики скользнули по его шее, зарываясь в смоляные волосы у затылка, а обнаженная грудь сквозь невесомый газ сорочки прижалась к его спине, передавая частую, мелкую дрожь нетерпения.

— А я два часа ворочалась в своей шелковой постели, считала овец и проклинала тот день, когда переступила порог вашей бенуарной ложи. Вы колдун, Ингрийский. Злой, бессовестный колдун. От вас у меня в груди все горит, точно туда бросили горящий уголь. Я замерзла… согрейте меня немедля, или я переверну вашу чернильницу прямо на эти дурацкие чертежи!

Княжич неторопливо отложил инструмент, отер пальцы батистовой салфеткой и медленно обернулся в кресле.

Их взгляды встретились — насмешливый, янтарно-золотой взор древнего владыки преисподней и отчаянный, пьяный от жажды взор столичной аристократки, окончательно сгоревшей в огне порока.

Слова стали не нужны.

Страсть вспыхнула мгновенно, без светских предисловий и салонных экивоков, заполнив собой все пространство огромного дубового кабинета.

Захар поднялся одним слитным, хищным движением, перехватил девушку за тонкую талию и рывком усадил прямо на край чертежного стола. Латунные грузики с сухим стуком покатились в стороны, ватман с чертежом повозки смялся под ее стройными бедрами, но Лидия лишь судорожно ахнула, впиваясь пальцами в его плечи и притягивая княжича к себе.

Ее губы — горячие, пахнущие горьким миндалем и сладким вином — жадно накрыли его рот в глубоком, исступленном поцелуе. Она не просила пощады и не пыталась казаться скромницей: тонкий газ ночной сорочки с тихим шелестом соскользнул с ее плеч, обнажая безупречное фарфоровое тело, подсвеченное снизу теплым янтарным сиянием ламп.

Горячие ладони Захара скользили по ее бархатной коже, сминая, лаская и подчиняя каждую клеточку девичьей плоти своей воле. Кабинет погрузился в водоворот тяжелого, пьянящего бреда: глухие стоны княжны эхом отдавались под лепными сводами потолка, смешиваясь с шелестом раскиданных чертежей, скрипом полированного дерева и сухим треском углей в камине. Он брал ее с той властной, неотвратимой мощью, перед которой смертная природа могла лишь трепетать и растворяться в исступлении, выжимая из изнемогающей красавицы слезы дикого, чистого экстаза, пока ее пальцы судорожно царапали его спину, требуя еще большей глубины и забвения.

Спустя час буря улеглась, сменившись той прозрачной, благословенной тишиной, какая бывает лишь после спада великого шторма.

Эфирные лампы на столе были притушены до едва заметного, дымчато-сапфирового свечения, создававшего в комнате уютный полумрак.

Лидия покоилась на широкой низкой оттоманке у камина, застеленной пушистыми собольими шкурами. Девушка лежала на боку, подложив согнутую в локте руку под голову; ее светлые кудри живописно разметались по темному меху, на алебастровой коже груди и бедер играли мягкие золотистые блики догорающих углей, а на припухших алых губах блуждала блаженная, сытая улыбка избалованной кошки. Сил на то, чтобы натянуть хотя бы край шелкового покрывала, у княжны не осталось вовсе — тело звенело сладкой истомой, разливающейся по жилам теплым медом.

Захар сидел напротив в глубоком вольтеровском кресле.

На коленях юноши покоился деревянный планшет с чистым листом зернистой рисовальной бумаги, а в пальцах легко покачивался тонкий брусок мягкого итальянского угля.

Движения руки князя были скупыми,

— Вы еще и рисуете, князь? — едва слышно, сонным грудным шепотом подала голос Лидия, не шевелясь и боясь разрушить это странное, почти священное оцепенение. — Мне казалось, ваша стихия — чугун, золото и сабельные удары.

— Истинный огонь, Лидочка, способен не только плавить металл, но и запечатлевать прекрасное, — не отрывая взгляда от бумаги, негромко отозвался Захар. Линия угля легла на лист, очерчивая контур ее округлого плеча. — Было бы непростительным расточительством оставить столь совершенное создание без должного внимания к деталям. Лежите смирно, прелесть моя. Поворот вашей шеи сейчас достоин кисти самого Леонардо.

Лидия тихо, сладко вздохнула, закрывая глаза. Тепло камина ласкало обнаженную кожу, в комнате пахло остывающим воском, лавандой и терпким табаком, а присутствие Захара дарило такое всепоглощающее чувство безопасности и первозданной силы, какого она не знала за всю свою светскую жизнь.

И тогда Захар заговорил.

Это не были стихи на русском или французском языке, к которым привыкли столичные барышни на литературных вечерах у княгини Одоевской.

Голос юноши зазвучал низко, бархатно, с легким гортанным рокотом, от которого в воздухе кабинета явственно запахло грозовым озоном и сухой серой. Слова древнего инфернального наречия лились плавно, словно расплавленное темное золото, перекатываясь тяжелыми, певучими ритмами:

«Зар-эш намар ил-турис волан…

Аш-кадар мириэль сун-дарихар…»

Лидия вздрогнула, по ее спине пробежала стая сладких, мурашечных искр.

Она не понимала ни единого слова, но сама мелодика этой жуткой и прекрасной речи действовала на сознание девушки почище самого крепкого опийного настоя. Звуки вибрировали прямо в груди, резонируя с незримой печатью подчинения, которую демон оставил в ее ауре.

Ей чудились бесконечные базальтовые сады под черным звездным небом, багровые реки, текущие среди хрустальных скал, и шепот древних существ, воспевающих вечную, не знающую смертного тлена красоту и страсть. Каждое слово Захара словно мягко поглаживало ее обнаженную кожу, убаюкивало растревоженную душу, смывая остатки дневных светских тревог, страх перед родительским гневом и стыд за совершенный грех.

Девушка замурлыкала во сне, плотнее вжимаясь щекой в соболий мех. Дыхание ее стало глубоким, ровным и безмятежным; длинные ресницы опустились на напудренные щеки, а пальцы слабо разжались, отпуская край шкуры.

Захар сделал последний, тонкий штрих углем, растушевал подушечкой пальца тень под ее ключицей и отложил планшет на столик.

Рисунок на бумаге дышал жизнью. Обнаженная княжна Вяземская казалась спящей античной нимфой, пойманной в капкан черного бархата и древней магии.

Княжич бесшумно поднялся с кресла, подошел к оттоманке и бережно укрыл спящую красавицу тяжелым собольим покрывалом до самого подбородка.

Затем он подошел к широкому стрельчатому окну, за которым над шпилями Петропавловской крепости медленно занималась холодная невская заря.

Захар достал тонкую пахитоску, чиркнул ногтем, высекая крошечную синюю искру, и сладко затянулся. Впереди был тяжелый день: запуск мастерских на Выборгской стороне, оформление патентов и новый раунд игры с имперским министерством. Но сейчас, в предрассветном полумраке, древний владыка бездны просто курил, глядя на спящую девушку и наслаждаясь тем, как безупречно и послушно этот хрупкий смертный мир ложится к его ногам.

Глава 14

За Сампсониевским мостом утренняя Выборгская сторона гудела совершенно на иной лад, нежели сутки назад.

В ангаре механического заведения барона фон Дризена больше не пахло кислой безнадежностью, дешевой кабацкой сивухой и застарелым отчаянием. Золотой чек Ингрийского сотворил с людьми метаморфозу куда более стремительную, чем иная церковная проповедь: рабочим до копейки выплатили жалованье за три месяца, на заводской двор въехали пять ломовых подвод с отборным сортовым прокатом Демидовских заводов, а в кирпичных печах жарко гудел березовый сушняк, выгоняя сырую невскую промозглость.

Сам Карл Федорович фон Дризен, чисто выбритый до синевы, в накрахмаленной манишке и суконном путейском сюртуке, расхаживал между верстаками с деревянной логарифмической линейкой наперевес. Глаза штабс-капитана лихорадочно блестели от двух бессонных ночей, но в осанке сквозила пружинистая, хищная энергия изобретателя, которому распахнули двери в неизведанное.

Рядом старый мастер Готлиб и двое чертежников споро скоблили медные линейки, расстилая по исполинскому трехсаженному столу рулоны плотной полотняной кальки.

Когда скрипнула входная дверь и в цех вошел Захар, сопровождаемый лишь сухим стуком трости, вся работа замерла сама собой.

На княжиче был дорожный редингот от Иеронима Карловича — плотный, матовый, оттенка предгрозового балтийского неба, в петлице поблескивала платиновая булавка, а на губах блуждала та спокойная, всезнающая усмешка, перед которой пасовали и столичные министры, и сенатские крючкотворы.

— Господин штабс-капитан, мастера, — Захар небрежно коснулся полей цилиндра, сбрасывая перчатки прямо на услужливо подставленный табурет. — Погляжу, погребальные настроения выветрились вместе с обломками старого котла. Как успехи с металлом?

— Ваше сиятельство! — Дризен бросился навстречу, сдержанно, но крепко пожимая руку князя. — Раскурочили старую платформу до последнего болта! Раму выправили, ступицы облегчили на треть. Но самое главное… — барон благоговейно указал на верстак, где под стеклянным колпаком покоилась небольшая матовая плита из темного, чуть синеватого сплава, доставленная утром посыльным из лаборатории Ингрийских. — Этот каталитический сердечник… Готлиб пытался поцарапать его шведским алмазным резцом — резец раскрошился в пыль! А когда мы пустили через тестовую трубку каплю ключевой воды и подали малейший кинетический импульс… боги мои, приборы зашкалили! Распад на фракции произошел за сотую долю секунды! Газ чистейший, давление ровное, как пульс у гвардейца!

— Алмазы оставьте для перстней столичным кумушкам, Карл Федорович, — усмехнулся юноша, подходя к чертежному столу и опершись кулаками о столешницу. — В сплаве использовано метеоритное железо, прокованное при температуре, какую ваши печи не выдадут даже в судный день. Но железо само по себе мертво без замысла. Пора переходить от слесарных опытов к высокой архитектуре скорости.

Старый Готлиб поправил круглые очки на носу и с сомнением покачал седой головой:

— Архитектура, ваше сиятельство, вещь упрямая. Артиллерийское управление требует тягач. Чтобы тащил двенадцатидюймовую мортиру по осенней грязи, не вяз в колее и держал удар шрапнели. А господа из Дворянского собрания хотят комфорта: чтоб на прогулку в Царское Село выехать, как в карете, с бархатом, лакеями на запятках и мягким ходом. Как это совместить в одной концепции — ума не приложу.

— А совмещать и не нужно, почтенный Готлиб, — Захар взял со столика кусок рисовального угля и повернул к себе чистый лист кальки. В янтарных зрачках князя на долю секунды полыхнул отсвет бесчисленных миров, по дорогам которых

Княжич набросал первую уверенную линию, и уголь с сухим шорохом побежал по бумаге.

— Начнем с армии. Проект назовем «Ермак». Забудьте про деревянные спицы и открытые площадки, где расчет продувает всеми ветрами. Тягач должен быть монолитом.

Под рукой Захара оживал тяжелый трехосный исполин.

Приземистый силуэт, рубленый граненый капот из кованой броневой стали толщиной в полдюйма, установленный под углом для рикошета пуль. Вместо хрупких колес — сдвоенные цельнолитые катки на толстых резиновых бандажах из вулканизированного бразильского каучука, обутые в съемные стальные грунтозацепы.

— Привод — на все три оси через закрытые карданные валы, — пояснял Захар, чертя узлы передачи. — Никаких цепей в грязи! Планетарная коробка передач с тремя ступенями замедления: первая — чтоб выдернуть застрявшее осадное орудие из любого болота, вторая — маршевая, в пятнадцать верст в час по тракту. В кормовой части — механическая лебедка, запитанная прямо от маговодородного вала. Если машина сядет на брюхо, она сама вытянет себя на тросе за ближайшую вековую сосну.

Дризен склонился над рисунком, судорожно сглатывая слюну. Его инженерный ум моментально оценил безупречную, брутальную логику машины:

— Закрытая кабина… броневые щитки на окнах со смотровыми щелями из триплекса… Ваше сиятельство, да на такую платформу можно поставить не только мортиру на буксир, но и скорострельную картечницу Гатлинга прямо на крышу!

— И поставим, Карл Федорович, — подмигнул Захар. — Великий князь Михаил Николаевич при виде этого чудовища расплачется от умиления и подпишет заказ на полсотни штук прямо на полигоне. Но армия — это лишь казенный хлеб. А вот настоящее золото и власть над умами рождаются там, где правит чистая, безудержная страсть.

Княжич отбросил первый лист и придвинул к себе второй.

Взгляд юноши изменился. Исчезла суховатая командирская расчетливость; на смену ей пришел хищный, эстетствующий восторг демиурга, извлекающего из бездны памяти образ совершенного зверя из иного, далекого измерения, где раскаленный асфальт плавился под рев восьмицилиндровых моторов, а свобода измерялась милями в час.

— А теперь, господа, смотрите и учитесь, как выглядит настоящая скорость, — тихо, с бархатной хрипотцой произнес Захар.

Уголь взметнулся над бумагой, нанося стремительные, дерзкие штрихи.

Чертежники за спиной Дризена подались вперед, затаив дыхание. То, что рождалось на белом полотне, не имело ничего общего с чопорными викторианскими ландо или неуклюжими самодвижущимися коробками европейских механиков.

Это была застывшая в металле хищная грация.

Низкая, стелющаяся по земле посадка с широченной колеей заднего моста. Длинный, покатый вперед капот, увенчанный агрессивным воздухозаборником прямо по центру — подобием раскрытой пасти акулы, жадно заглатывающей воздух для смесеобразования. Две пары круглых хрустальных фар, глубоко утопленных в раструбы фальшрадиаторной решетки из вороненой стали, глядели с бумаги взглядом готового к броску демонического зверя.

Линия крыши плавной, покатой дугой — чистый, бескомпромиссный fastback — перетекала в мускулистые, раздутые задние крылья, под которыми прятались широкие колеса. Корма машины завершалась хищным изломом багажника со сдвоенными узкими полосами габаритных огней и двумя выведенными назад полированными трубами паровыброса.

— Боже праведный… — прошептал Готлиб, снимая очки и протирая глаза рукавом. — Что это?.. Это же не повозка… Это же наконечник копья!

— Это — «Барракуда», господа, — улыбнулся Захар, любуясь силуэтом легендарного масл-кара, переосмысленного в эстетике имперского стимпанка высшей пробы. — Морская щука. Хищник, который не просит дороги, а забирает ее силой.

— Но пропорции! — Дризен дрожащими пальцами очертил контур капота. — Зачем такой длинный нос, если наш маговодородный блок занимает не больше сундука?

— Воздух, Карл! — княжич постучал углем по чертежу. — На скорости в сорок верст воздух становится плотным, как вода. Он должен обтекать корпус, а не бить в плоскую стенку каретного кузова! В носовой части мы разместим скоростной теплообменник и турбинный нагнетатель, который погонит воздушный поток в камеру сгорания под напором встречного ветра. Чем быстрее летит машина — тем яростнее отдача водородного контура!

Захар подошел к верстаку, налил себе из жестяного кофейника дымящегося варева и сделал глоток, продолжая диктовать спецификацию:

— Никакого дешевого железа. Кузов выстучать вручную из тонкого стального листа и покрыть шестью слоями глубокого черного лака, чтобы в полировке отражались огни Невского проспекта. Решетку радиатора, окантовку фар и тяжелые бамперы отлить из оружейного никеля с зеркальной шлифовкой.

— А салон? — подал голос один из молодых чертежников, чьи глаза горели юношеским восторгом.

— Салон — для избранных, — усмехнулся князь. — Низкие анатомические кресла с боковой поддержкой, обтянутые тисненой сафьяновой кожей цвета бычьей крови. Приборная панель — полированный кап карельской березы. По центру — круглые циферблаты манометров и тахометра в массивных бронзовых гильзах. Рычаг коробки передач выточить из цельного куска слоновой кости в виде набалдашника кортика. Никаких лакеев, никакой прислуги. В этой машине хозяин правит сам. Двое мужчин или мужчина и прекрасная дама, готовая сорвать шляпку от ветра, бьющего в лицо.

В мастерской повисла звенящая, благоговейная тишина.

Немцы-механики, привыкшие к грубым штампам и тяжелым паровозным узлам, смотрели на эскиз так, словно перед ними приоткрылись врата в грядущий золотой век механики. Изобретение перестало быть ремеслом; оно стало искусством, перед которым падут на колени величайшие столицы мира.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы собрать оба шасси? — Захар поставил чашку на край верстака и заглянул Дризену прямо в душу своим тяжелым, немигающим взглядом.

Штабс-капитан расправил плечи. Вся неуверенность и страх перед трибуналом окончательно сгорели в пламени новой цели:

— Армейский тягач соберем за три недели — металл есть, рама готова, узлы понятны. А «Барракуду»… — барон с благоговением коснулся чертежа хищного масл-кара. — Если мужики будут работать в две смены при керосиновых лампах, через месяц мы выкатим ее на брусчатку набережной. Лично выкую каждую панель кузова!

— Вот и славно, Карл Федорович, — Захар натянул лайковые перчатки и взял трость. — Деньги не жалейте. Если понадобятся лучшие краснодеревщики или кожевники с Охты — берите любых, Платон оплатит счета по первому требованию. И помните: этот чертеж не должен покидать пределов сейфа. Если хоть одна линия утечет за забор — виновный познакомится с дном Большой Невки раньше, чем успеет перекреститься.

— Головой ручаюсь, ваше сиятельство! — твердо ответил Дризен, вытягиваясь во фрунт.

Захар вышел на заснеженный заводской двор, где морозный балтийский ветер трепал полы его темно-серого редингота.

Княжич глубоко вдохнул воздух, пахнущий угольным дымом и близким триумфом.

Смертные инженеры проглотили наживку без остатка, уверовав в великую мечту из стали и пара. Они создадут его армию железных чудовищ своими руками, а он…

Подвальные своды родового дворца Ингрийских на Миллионной уходили глубоко в мерзлую невскую глину, помня еще времена первых петровских фортеций. Здесь, за коваными дверями толщиной в ладонь и метровой кладкой из замшелого дикого камня, царила абсолютная звукоизоляция, надежно укрывавшая тайны хозяина от вездесущих ушей столичного сыска и праздного любопытства прислуги.

Посреди просторного алхимического покоя жарко гудел исполинский тигель из графитового монолита. Обычный смертный огонь не дал бы и сотой доли той температуры, что бушевала в его чреве: Захар стоял перед горном в одном лишь фартуке из огнеупорной шкуры василиска, небрежно направляя в расплав тонкую, ослепительно-белую струю инфернального пламени прямо из кончиков пальцев.

Металл в тигле давно потерял твердость, превратившись в сияющую зеркальную жижу. Это был редчайший сплав тульской тигельной стали, уральской платины и метеоритного железа, найденного некогда на берегах Подкаменной Тунгуски. Но главное таинство заключалось не в металлургии, а в том, как древний архивариус бездны вплетал в раскаленную массу законы темного мироздания.

На полированном чугунном столе рядом с горном лежали чертежи морского исполина.

Масштаб каретного самохода для столичных франков был лишь забавой перед тем, что требовалось океанскому флоту. В судовых трюмах не было нужды экономить каждый дюйм, зато мощь требовалась циклопическая, способная ворочать пятилопастные бронзовые винты водоизмещением в десятки тысяч тонн.

Захар спроектировал судовую маговодородную турбину замкнутого цикла «Левиафан».

Суть механизма оставалась гениально простой и недосягаемой для академических умов: забортная соленая вода через донные кингстоны втягивалась прямо в проточный реактор. Там каталитические пластины расщепляли влагу на атомарные водород и кислород, горючая смесь с чудовищным давлением взрывалась в десяти концентрических камерах сгорания, раскручивая роторы турбины до шести тысяч оборотов в минуту, а отработанный чистый пар направлялся обратно в конденсаторы, образуя вечный кинетический круговорот. Кораблю с таким двигателем не требовались ни угольные ямы, ни дозаправка — пока под килем плескалась морская волна, судно обладало бесконечным запасом хода.

Но настоящий шедевр инженерной демонологии предназначался для носовой части полярных клиперов.

Арктика всегда манила Захарию своей первозданной, нетронутой дикостью. В высоких широтах, где полыхало северное сияние, геомагнитный купол планеты истончался, изливая в атмосферу колоссальные реки сырого эфира и пассивной полярной маны, которые смертные маги считали «мертвым холодом» и панически боялись.

Захар подошел к верстаку и взял в руки заготовку носового клина — полуторасаженную балку из вороненой стали, испещренную глубокими спиралевидными желобами.

Это был волновой резонансный расщепитель льда «Северный серп».

Установленный на форштевне корабля чуть ниже ватерлинии, артефакт не требовал внутреннего питания. Он работал по принципу демонической воронки, жадно улавливая рассеянную в ледяном воздухе пассивную ману и концентрируя ее на острие клина в узкий, вибрирующий луч высокочастотного эфирного распада.

Кораблю не нужно было наваливаться тяжелой броней на торосы и крошить их собственной массой: артефакт за сотню саженей впереди форштевня превращал вековой арктический пак в труху, мгновенно разрывая молекулярные связи в толще льда. Лед не таял от тепла, он просто осыпался в воду мелкой хрустальной пылью, освобождая чистую лазурную колею даже среди десятиметровых глетчеров Карского моря.

— Голландцы удавятся от счастья, когда увидят проход сквозь полярную ночь без единой царапины на бортах, — усмехнулся юноша в тишину подземелья, любуясь тем, как по желобам стали побежали первые голубоватые искры запущенного контура.

Однако создание великой машины было лишь половиной дела. Главная задача любого порождения преисподней заключалась в установлении абсолютной, железной, не знающей жалости монополии.

Захар отложил клин, подошел к малой наковальне и достал из кармана тонкую пластину из черного обсидиана, оправленную в резное метеоритное серебро. На поверхности камня не было механических клейм — лишь тончайшая клинопись древнего адского договора, скрепленная каплей собственной инфернальной крови князя.

Это было Сердце Контракта.

Артефакт высшего круга подчинения, привязанный напрямую к душевному естеству Закарии.

Каждый маговодородный блок — будь то крошечный мотор для дерзкой «Барракуды» или многотонная турбина океанского ледокола — получал такой незримый ошейник, наглухо запечатанный внутри чугунного кожуха.

Законы этого контракта не оставляли смертным инженерам ни единой лазейки.

Если пытливый казенный механик, шпион германского генштаба или британский дипломат осмеливался сорвать защитные пломбы и поднести к двигателю разводной ключ, зубило или диагностический магический щуп без ведома хозяина, артефакт расценивал это как вероломное нарушение конвенции.

Никаких предупреждающих щелчков или дыма: запитанный на инфернальную искру конденсатор мгновенно закорачивал цепь, порождая внутри агрегата локальный тепловой коллапс в три тысячи градусов. В долю секунды сложнейшие клапаны, турбинные лопатки и рунические катализаторы сплавлялись в абсолютно монолитный, бесформенный кусок шлака, попутно начисто выжигая сетчатку любопытному слесарю. Снять мерки, скопировать формулу сплава или восстановить геометрию чертежей становилось физически невозможно — на верстаке оставалась лишь дымящаяся радиоактивная болванка.

Тяжелый засов на кованой двери подвала скрипнул, и по крутым каменным ступеням спустился Платон Савельевич.

Аудитор, державший в руках пухлую кожаную конторскую книгу с золотыми уголками, поежился от подземного жара, поправил накрахмаленный воротничок и с глубоким поклоном замер у балюстрады:

— Ваше сиятельство, бумаги по отчуждению выборгских земель под новые доки консорциума готовы к высочайшему утверждению. Но в приемной творится форменное безумие. Прибыл господин обер-интендант Балтийского флота вице-адмирал Краббе, пьет третью рюмку коньяку и слезно молит допустить его к телу спасителя Отечества. Адмиралтейство в панике: после разрыва с Пруссией поставки угля из Силезии прекращены, а английские судовладельцы взвинтили фрахт на кардиффский антрацит вчетверо! Флот рискует застрять в гаванях к весенней кампании!

Захар щипцами извлек из тигля остывающее Сердце Контракта, бросил его в чан с ледяной водой, подняв густое облако шипящего пара, и повернулся к своему стряпчему с хищным блеском в янтарных глазах.

— Пусть адмирал допьет графин, Савельич. Ожидание делает казенных заказчиков сговорчивее институток. Взгляни-ка лучше сюда.

Княжич небрежно бросил на стол перед аудитором чертеж судовой турбины и малый запечатанный макет защитного автоклава.

Платон склонился над пергаментом, близоруко прищурился, и по мере того, как бывший чиновник вникал в пояснительные записки, его породистое, помолодевшее лицо вытягивалось от смеси восторга и первобытного бюрократического ужаса.

— Вода вместо угля… — одними губами прошептал барон фон Ольденборг, судорожно сжимая золотое перо. — Господи помилуй… Без топок? Без кочегарных команд в триста душ? Без закупки британского топлива? Да ведь это… это же хоронит всю угольную биржу Лондона одним росчерком пера!

— Именно, мой дорогой Платон, — Захар сбросил фартук, обнажая гладкий, мускулистый торс, и отер руки смоченным в лавандовой воде полотенцем. — Но самое сладостное в этом

Платон перевернул страницу, пробежал глазами параграфы, составленные идеальным юридическим слогом, и вдруг хрипло, заливисто рассмеялся, хлопнув себя по колену:

— Ваше сиятельство… Да вы же истинный разбойник с большой дороги! Нет, куда там разбойникам — вы римский папа и великий инквизитор в одном флаконе! Полюбуйтесь, господа сенаторы: параграф четвертый гласит, что любое вмешательство постороннего инструмента в корпус силовой установки влечет за собой необратимую самоликвидацию изделия без права возмещения убытков!

— Чистая забота о безопасности экипажа, Савельич, — с невинным видом парировал Захар, накидывая на плечи шелковый халат. — Силы внутри дремлют колоссальные, стихийные. Разве можно подпускать к столь тонкой материи пьяных кронштадтских слесарей с кувалдами и зубилами? Упаси бог! Империя должна беречь своих матросиков.

— А параграф шестой? — Платон аж зажмурился от удовольствия, смакуя каждую строчку. — В случае выхода агрегата из строя ремонт силами заказчика признается тягчайшим нарушением казенной концессии! Ремонта нет как понятия! Извольте приобрести абсолютно новый двигатель по полной прейскурантной стоимости дома Ингрийских!

— И никак иначе, — княжич подошел к столику, налил себе и стряпчему по глотку темного ямайского рома и звонко чокнулся с бокалом барона. — Хочешь, чтобы твой броненосец рассекал волны, а торговый клипер пришел в Амстердам первым — будь любезен каждые шесть месяцев приводить корабль в сухие доки нашего синдиката на Выборгской стороне. Полное техническое освидетельствование исключительно нашими мастерами. Замена защитных рунических пломб — за отдельную полновесную золотую мзду. Нарушил график хотя бы на неделю? Двигатель плавно гасит кинетический импульс и превращается в чугунный памятник посреди океана, пока наш поверенный не повернет персональный ключ доступа.

Аудитор благоговейно покачал головой, осушив бокал до капли:

— Это гениально, Захар Натанович. Мы не просто продаем им железо. Мы продаем им само право на движение! Морское министерство сядет на эту цепь плотнее, чем дворовая собака на ошейник. Ни один адмирал не посмеет даже чихнуть в вашу сторону, зная, что одним щелчком пальцев вы можете остановить всю балтийскую эскадру на рейде Кронштадта!

— А голландцы? — Захар прищурился, глядя на пляшущие угли в остывающем тигле.

— Голландцы со вчерашнего дня сидят в гостинице «Англетер» на чемоданах и молятся на ваш портрет из «Северной пчелы», — ухмыльнулся Платон. — Ван Хоутен клянется уступить фактории на Суматре, лишь бы мы дали им право первыми поставить «Северный серп» на их арктические караваны. Они почуяли, что чай и шелк из Китая по нашему маршруту придут в Европу за две недели вместо четырех месяцев вокруг мыса Доброй Надежды. За такие барыши они согласятся на любое ТО, хоть трижды в месяц!

— Прекрасно, — Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Адская энергия внутри него урчала сытым, довольным зверем, находя идеальный выход в созидании железных кандалов для целой цивилизации. — Вели Карлу подать мой темно-серый мундир флигель-адъютанта. Пойдем наверх, обрадуем господина вице-адмирала. Скажем старику, что дом Ингрийских готов спасти имперский флот от угольного голода исключительно из чувства беззаветного патриотизма и сыновней любви к матушке-России. А цену заломим такую, чтоб даже в Зимнем дворце паркет затрещал от зависти.

Оставив остывающий металл под надежной защитой гранитных сводов, князь преисподней легкой, упругой походкой направился к выходу, готовый сделать следующий безжалостный ход в своей великой шахматной партии.

Глава 15

Легкие городские сани на узких стальных полозьях мягко выскользнули из-под кованой арки особняка на Миллионной и, взметнув сухую снежную пыль, покатили в сторону Дворцовой набережной.

После подземного пекла, где гудел тигель и плавился метеоритный металл, морозный столичный воздух казался на удивление сладким, почти хрустальным на вкус. Захар откинулся на спинку сиденья, застеленного тяжелой медвежьей полостью, и глубоко вздохнул, подставляя лицо легкому балтийскому ветру.

Ерофей на облучке ловко шевелил вожжами, прикрикивая на ямских зевак басовитым, хозяйским окриком. Пара вороных орловских рысаков шла ровной, размашистой рысью, их лоснящиеся крупы мерно ходили под синей суконной попоной, а от широких конских ноздрей с каждым выдохом в морозное марево срывались два белых клубящихся факела.

Петербург лежал перед княжичем во всем своем ослепительном, строгом великолепии.

Утреннее солнце, поднявшееся над гранитными набережными, заливало косыми золотыми лучами застывшую под толстым льдом Неву. Река превратилась в широченный проспект, по которому сновали легкие финские розвальни, а ближе к стрелке Васильевского острова уже собиралась пестрая толпа вокруг ледяных дорожек: столичные франты на коньках кружили вокруг барышень в лисьих муфточках, и звонкий смех долетал до самого берега сквозь глухой скрип полозьев.

На противоположной стороне вздымалась Петропавловская крепость. Ее золотая игла пронзала бледно-бирюзовое зимнее небо с дерзкой, бескомпромиссной прямотой, отражая солнце с такой нестерпимой яркостью, что смертный глаз слезился от одного беглого взгляда.

Захар усмехнулся, поправив соболий воротник шинели.

В этом северном городе, возведенном на костях и гиблых мхах по прихоти безумного царя-плотника, дремала понятная демону порода. Здесь не было византийской сонной лени или рыхлой купеческой патриархальности древней Москвы. Петербург дышал железом, сырым гранитом, пушечной гарью и неприкрытой волей к господству. Люди вбили в эту топь миллионы лиственничных свай, связали стихию чугунными решетками и воздвигли фасады, равных которым не сыскалось бы во всей Европе.

Сани обогнули громаду Зимнего дворца, выкатывая на открытый простор набережной.

Справа открывался вид на Адмиралтейство с его летящим над крышами золотым фрегатом на шпиле, а слева белели монументальные колонны Сената, у подножия которых бронзовый Всадник топтал растоптанную змею, вздыбив коня над обледенелым финским валуном.

Княжич скользил взглядом по классическим портикам и строгим карнизам, и мысли его текли с той неторопливой, кристальной ясностью, какая приходит лишь после идеально рассчитанного гамбита.

Встреча с вице-адмиралом Краббе обещала стать истинным наслаждением для тонкого знатока человеческих слабостей.

Многие бестолковые младшие бесы, дорвавшись до смертных чиновников, совершали одну и ту же грубую, ярмарочную ошибку: они немедленно требовали душу. Пытались подсунуть пергамент с кровью, грозили вечными муками или предлагали мешки с золотом за посмертную верность. Какая дикая, пошлая архаика, пригодная разве что для немецких народных сказок про Фауста!

Захару даром не сдалась душа старого балтийского моряка.

Что с ней прикажете делать в канцеляриях Седьмого круга? Поставить в пыльный хрустальный флакон на полку среди миллионов таких же серых, покрытых плесенью мелких грехов и служебных подлостей? Скука смертная. Забирать душу — значит лишать человека страсти, делать его вялым, покорным болваном, лишенным той искры алчности и гордости, которая двигает мировую историю.

Куда изящнее оставить человеку его бессмертную душу в неприкосновенности.

Пусть господин обер-интендант каждое воскресенье чинно отстаивает обедню

Положение морского ведомства было аховым, и Захар знал об этом лучше любого министра.

После ладожской трагедии и дипломатического разрыва с Пруссией силезский уголь приказал долго жить. Британские судовладельцы, почуяв беду союзника, мгновенно взвинтили цены на лучший кардиффский антрацит до небес, требуя оплаты исключительно золотом в Лондоне. В Кронштадте и Ревеле броненосцы и фрегаты стояли у пирсов с пустыми угольными ямами, превращаясь в неподвижные железные мишени. Еще месяц — и на Балтике вскроются реки, начнется весенняя кампания, а государю придется докладывать, что флот не способен выйти на рейд без разрешения лондонских банкиров.

И тут на пороге Адмиралтейства появляется светлейший князь Ингрийский.

Не вымогатель, не чужак, а признанный герой Отечества, спасший великого князя. В руках у юноши — спасение короны: судовые турбины «Левиафан» и носовые клинья «Северный серп». Машины, работающие на обычной соленой воде, не требующие ни единого куска угля, удваивающие скорость хода и превращающие русские корабли в неуязвимых владык полярных морей.

Адмирал Краббе подпишет бумаги со слезами облегчения на глазах. Он самолично побежит в Зимний дворец с докладом о «русском техническом чуде», он выбьет для завода на Выборгской стороне высший казенный статус и миллионные авансы.

И старый моряк даже не заметит, как наденет на флот тончайшую золотую узду.

Ведь турбины нельзя вскрывать под страхом мгновенного уничтожения, ремонтировать их имеют право лишь мастера синдиката, а топливный картридж требует замены в доках Ингрийских каждые полгода. Один росчерк пера — и вся морская мощь полушария становится заложницей воли одного-единственного дома. Зачем отбирать душу, когда можно владеть целой армадой броненосцев, не сделав ни единого выстрела?

— Придержи коней, Ерофей, — негромко бросил Захар, когда сани поравнялись с чугунной решеткой Адмиралтейского бульвара.

Полозья с мягким шелестом замерли у парадного подъезда с белыми колоннами. Двое матросов гвардейского флотского экипажа в каракулевых шапках и с карабинами у плеча вытянулись во фрунт при виде княжеского герба на дверцах саней.

Швейцар в расшитой золотыми якорями ливрее уже сбегал вниз по широким гранитным ступеням, торопливо распахивая тяжелые дубовые двери с медными ручками в виде дельфинов.

Захар легко поднялся с сиденья, поправил манжеты темно-серого редингота и натянул лайковые перчатки. Взгляд его янтарных глаз, скользнувший по золотому кораблику на шпиле, вспыхнул предвкушением превосходной игры.

Сводчатые галереи Главного Адмиралтейства пахли не казенным сукном и сургучом, как прочие столичные департаменты, а сушеной дубовой стружкой, смоленым канатом, мастикой для корабельных моделей и крепким голландским табаком. Здесь гуляло гулкое эхо шагов морских офицеров, чьи золоченые эполеты и кортики позвякивали в такт размашистой поступи людей, привыкших держать равновесие на качающейся палубе, а не шаркать туфлями по паркетам Зимнего.

Захар не стал дожидаться, пока адмиралтейские писаря занесут его имя в пухлую книгу для посетителей.

Оставив шинель на попечение ошалевшего от княжеской щедрости швейцара, юноша не спеша проследовал в знаменитую Модель-камеру — гигантский двухсветный зал, где под стеклянными колпаками дремали точные копии всех кораблей русского флота, от петровского ботика до стопушечных винтовых гигантов. Княжич знал расписание флотского начальства до минуты: ровно в одиннадцать пополудни вице-адмирал Николай Карлович Краббе имел обыкновение совершать моцион из своего министерского кабинета к чертежным столам цейхгауза, где самолично проверял чертежи новых паровых катеров.

Старый морской волк, чья грудь в расстегнутом сюртуке была живописно украшена орденами Святого Владимира и Георгиевским крестом за былые баталии, как раз стоял возле огромной модели фрегата «Аскольд».

Краббе яростно распекал несчастного капитан-лейтенанта из кораблестроительного комитета, тыча узловатым, прокопченным трубкой пальцем в медную обшивку киля:

— Вы мне что подсовываете, милостивый государь?! Вы мне угольные ямы на полтораста пудов урезали ради кают-компании?! На чем фрегат из Кронштадта в Свеаборг пойдет, на персидских молитвах ваших кузин?! Англичанин кардиффский уголь по тридцать целковых за тонну дерет, пруссак поставки перекрыл, а вы бархатные диваны в трюме гоните! Душегубы чернильные, вас бы на месяц в кочегарку к топкам, мигом бы всю дурь из башки выбило!

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, — раздался из-за спины адмирала спокойный, бархатный голос, в котором звенела такая уверенная, благородная небрежность, что Краббе оссекся на полуслове и круто развернулся на каблуках. — Ежели увеличить угол наклона дейдвудной трубы всего на полградуса и сместить паровую машину к миделю, ямы можно вовсе не трогать, а осадку судна уменьшить на добрых девять дюймов. И тогда фрегат пойдет по мелководью Финского залива даже при осеннем сгоне воды.

Адмирал насупил седые кустистые брови, вперив в незваного советчика колючий, выцветший на океанских ветрах взгляд:

— Это кто еще тут гидродинамику разводит без доклада? Вы из вольноопределяющихся, молодой человек, или из адъютантов его высочества? Что-то я вашей физиономии на каспийских верфях не припомню.

Захар с безупречной, ленивой грацией склонил голову, опершись на трость:

— Князь Захар Ингрийский, ваше превосходительство. А на Каспии я не бывал, признаться, предпочитаю наблюдать стихии в их первозданной дикости. Но расчеты профессора Эйлера и чертежи английских винтов Джона Петтита изучал на досуге со всем тщанием, какое подобает дворянину, радеющему за морские рубежи.

Краббе моргнул. Сердитые морщины вокруг его рта дрогнули, а глаза расширились:

— Ингрийский?.. Тот самый Захар Натанович, что прусскую мину на Ладоге плечом от Михаила Николаевича отвел?

— Грешен, Николай Карлович, — юноша широко, обезоруживающе улыбнулся, и в глубине его зрачков на долю секунды дрогнула янтарная искра, пославшая в сторону старого моряка волну глубокого, умиротворяющего тепла. — Пришлось слегка помять сукно сюртука, дабы августейшая спина осталась в целости. Но право слово, стоять посреди сквозняков коридора и обсуждать дифферент винтовых судов — преступление перед хорошим табаком.

Адмирал окинул княжича долгим, цепким взглядом с головы до пят. Вместо спесивого столичного щеголя, выпрашивающего синекуру, он увидел статного, породистого юношу, в чьем взгляде читались спокойная мужская сила, острый ум и то неуловимое уважение к флотской косточке, которое невозможно подделать за деньги.

— Черт меня дери… — крякнул Краббе, хлопнув себя по бедру и махнув рукой перепуганному капитан-лейтенанту. — Ступай с глаз моих, братец, перечерчивай шпангоуты! А вы, Захар Натанович… идемте-ка ко мне. Ей-богу, на кой ляд нам эти пыльные модели, коли ко

Министерский кабинет вице-адмирала разительно отличался от чопорных приемных Зимнего дворца.

Здесь не было позолоты и тонконогих французских стульев. Просторную залу с высоким сводом украшали карты морских театров от Балтики до Тихого океана, тяжелые шкафы из карельской березы ломились от навигационных атласов, а на бронзовом кронштейне у окна мерно тикал массивный морской хронометр английской работы Гаррисона. Воздух был пропитан запахом махорки, сухой лаванды и соленого балтийского ветра, пробивавшегося сквозь приоткрытую форточку.

Спустя полчаса от служебной дистанции не осталось и следа.

Демонический шарм Закарии работал тоньше самого изысканного яда: княжич не льстил и не заискивал, но сама аура юноши незаметно разглаживала застарелые душевные узлы старого служаки. В присутствии Захара адмирал чувствовал себя не загнанным бюрократом, отбивающимся от казенных ревизий, а молодым, полным сил капитаном на капитанском мостике в окружении надежного и понимающего соратника.

На круглом низком столике перед зажженным камином уже стояла распечатанная граненая бутыль пятидесятилетнего дербентского коньяка — темного, густого, пахнущего дубовой бочкой, инжиром и южным солнцем.

Краббе, сбросивший тяжелый мундир и оставшийся в суконном жилете, с наслаждением пригубил пузатый бокал, шумно выдохнул сквозь подстриженные усы и покачал седой головой:

— Вот за что я ненавижу этот проклятый гранит, Захар! Полгода слякоть, полгода сырой лед, чиновники в департаментах друг другу подметки рвут ради крестиков в петлицах, а в Сенате каждое ведро угля утверждают через три комиссии! Государь требует держать Балтику на замке, а чем ее держать?! У англичан броненосцы паром дымят вовсю, а у меня половина эскадры к стенке привязана, потому что угольные ямы пусты!

— Англичане народ хитрый, Николай Карлович, — Захар неторопливо крутил в пальцах бокал, любуясь янтарными каплями, стекавшими по стеклу. — Они вам сегодня продадут кардиффский уголь по двойной цене, а завтра перекроют Зунд, и флот останется без движения. Зависимость от чужого топлива — это не флот, это декорация для высочайших смотров.

— Золотые слова! Истинно золотые! — адмирал стукнул дном бокала о стол, расплескав каплю коньяка. — Я государю трижды докладную подавал: стройте свои рудники, тяните рельсы на Донбасс! Так ведь пока бюрократы раскачаются — англичанин весь мир под свой паровой сапог сомнет!

Захар слегка улыбнулся, сделав глоток:

— Женщины в столице тоже нынче мыслят исключительно английскими фасонами. Вчера на рауте у графини Суходольской молодые барышни только и щебетали, что про шелковые корсеты из Лондона да парижские кружева. Никакого понятия о державной пользе. Им подавай гусар на балу да блеск бриллиантов, а спроси, сколько футов осадки у клипера — хлопнутся в обморок от неприличия.

Краббе громко, раскатисто захохотал, откинувшись на спинку кресла:

— Ох, язви их в душу, этих столичных матрон! Была б моя воля, я б этих щеголих разок на ночной шторм в Финский залив вывез, чтоб юбки по ветру полетали! Помню, в молодости в Николаеве… эх, какие там были казачки! Кровь с молоком, стан точеный, на коня без седла прыгает, а в глазах — огонь, какого у здешних бледных фрейлин и под микроскопом не сыщешь!

Упоминание юга отозвалось в глазах старого моряка особой, щемящей теплотой.

Адмирал помолчал, задумчиво разглядывая пляшущие угли в камине, и лицо его, изборожденное глубокими морщинами, вдруг словно потеряло добрый десяток лет. Захар уловил это движение души мгновенно: демон читал глубоко запрятанные смертные мечты легче, чем раскрытую гроссбухскую книгу.

— А ведь душа-то там осталась, Захар Натанович, — негромко, с непривычной для грозного начальника грустью произнес Краббе, покручивая бокал. — На Черном море. Под Севастополем, в Синопской бухте, на кавказских берегах… Сколько мы там крови пролили, сколько друзей на дне морском оставили. А политика государя нынче… ох, грех роптать, да сердце кровью обливается.

— Вы про Кавказскую линию? — вкрадчиво подсказал княжич.

— И про нее тоже, — вздохнул моряк, наливая еще по капле. — Замирили горцев, спору нет, Шамиля пленили, навязали мир штыком. А флот наш черноморский по Парижскому тракту заперт, разоружен, унижен! Нам запрещено иметь военные корабли на Черном море! Россия — великая держава, а в собственной южной колыбели сидит как побитая собака без зубов! Я на Кавказе каждую бухту знаю, от Анапы до Батума. Там ведь воздух совсем иной, Захар. Там море пахнет йодом, сосной и свободой. Горы прямо в воду обрываются, волна лазурная, чистая, как слеза праведника…

Старик закрыл глаза, словно воочию видя далекий южный берег:

— Мечта у меня есть, княжич. Смеяться будешь над старым дураком, а я тебе как на духу скажу. Осточертели мне эти министерские коридоры. Осточертели кляузы, сенатские ревизоры и вечный столичный насморк. Вот выбью у государя отставку через пару лет — и уеду к чертовой матери на Черное море. Где-нибудь под Судаком или у Новороссийска куплю клочок земли на склоне, построю белый домик с черепичной крышей и верандой прямо над обрывом.

Краббе подался вперед, и голос его зазвучал с тихой, истовой страстью:

— Разведу свой виноградник. Не эти кислые северные ягоды, а настоящий мускат, изабеллу, саперави! Лично буду лозу подвязывать, лично каждую гроздь от росы протирать. Поставлю дубовые прессы, вырою погреб в скале, где круглый год ровная прохлада… Знаешь, какое вино можно делать на кавказском склоне, если в него душу вложить? Французы со своим бордо от зависти лопнут! Буду сидеть на закате в полотняных штанах, слушать шум прибоя, пить собственное рубиновое вино из глиняной кружки и знать, что отдал долг Отечеству сполна. Больше мне от этой жизни ни гроша не надобно.

Захар слушал его, не перебивая, и на красивом, бледном лице юноши играла мягкая, сочувственная улыбка.

Князь преисподней видел эту картину во всех красках: старый, уставший воин, заслуживший свой покой под лучами щедрого солнца, среди сладких виноградных лоз и соленого морского ветра. В этой мечте не было жадности к чинам или казенным миллионам — лишь чистая, человеческая тоска по теплу и свету. И именно за эту струну Захар собирался зацепить адмирала так крепко, как не связал бы ни один золотой канат.

— Это прекрасная мечта, Николай Карлович, — тихо, но с глубокой вескостью произнес юноша. — Истинно царская мечта. Человек, проведший жизнь среди штормов и пушечного дыма, имеет право пить собственное солнце на склоне лет. И я вам обещаю: настанет день, и вы будете пить этот мускат на своей террасе. А мимо вашего берега будут проходить русские броненосцы под Андреевским флагом, салютуя своему адмиралу залпами из всех орудий.

Краббе горько усмехнулся:

— Твоими бы устами, Захар… Да только на чем этим броненосцам мимо ходить? Паровой флот без

Вот он. Момент, ради которого Захар проехал через весь морозный Петербург.

Княжич неторопливо полез во внутренний карман дорожного редингота и извлек на свет небольшой, запечатанный сургучом пакет из плотной пергаментной бумаги с золотым гербом дома Ингрийских.

— Парижский трактат, ваше превосходительство — это клочок бумаги, который сгорит в первой же дипломатической печи, как только у нас появится сила, способная диктовать условия, — Захар небрежно опустил пакет на стол между бокалами. — А что до угля… Забудьте про уголь, Николай Карлович. Уголь остался в девятнадцатом веке для паровозов и чухонских кузниц.

Адмирал нахмурился, глядя на сургучную печать:

— Это что такое?

— Это проект силовой судовой турбины замкнутого цикла «Левиафан» и полярного расщепителя льда «Северный серп», — Захар откинулся на спинку кресла, и в его янтарных глазах полыхнуло ледяное, триумфальное пламя. — Двигатель, которому не нужны угольные ямы. Которому не нужны кочегары. Он работает на забортной воде, выдавая крутящий момент втрое выше лучшей британской паровой машины. Он помещается в трюме малого корвета и способен гнать броненосец сквозь шторм со скоростью в двадцать пять узлов неделями напролет без единой дозаправки.

Краббе замер с полуоткрытым ртом. Его рука, державшая бокал, мелко дрогнула:

— Вода?.. Вместо угля? Захар… ты в своем уме? Это же… это же противоречит всем законам физики!

— Законы физики, адмирал, пишут профессора в тихих кабинетах, а историю творят те, кто умеет повелевать скрытыми стихиями, — мягко усмехнулся княжич, пододвигая пакет ближе к моряку. — Мой синдикат готов построить и передать Морскому министерству первый опытный корвет на этом ходу к началу весенней навигации. За наш счет. Без единого казенного рубля аванса. Вы лично выведете его на кронштадтский рейд и увидите все своими глазами.

Адмирал дрожащими пальцами сломал сургуч, развернул чертежи и впился глазами в четкие линии турбинных лопаток и рунических каталитических контуров. Профессиональный взгляд моряка моментально уловил чудовищную, революционную мощь агрегата. Если этот механизм действительно работал так, как было указано в сопроводительных таблицах… Российский флот становился абсолютным, неуязвимым гегемоном не только на Балтике, но и на просторах всех океанов планеты.

— Господи Исусе… — прошептал Краббе, поднимая на Захара полные благоговейного ужаса глаза. — Если это правда… мы разорвем Парижский трактат в клочья до первых осенних штормов. Мы вернемся в Севастополь хозяевами!

— Мы вернемся везде, куда пожелает государь, — Захар поднял свой бокал и протянул его адмиралу, салютуя чистым янтарным пламенем коньяка. — А вы, Николай Карлович, получите свой виноградник под Судаком. И дом Ингрийских лично позаботится о том, чтобы земля эта была лучшей на всем черноморском побережье. Ну что, адмирал… ударим по рукам за русское море?

Краббе тяжело, судорожно сглотнул, крепко сжал протянутую ладонь юноши железной флотской хваткой и звонко ударил своим бокалом о хрусталь князя:

— По рукам, Захар Натанович! Клянусь Андреевским флагом — по рукам!

Глава 16

После морозного воздуха набережной и плотного табачного духа в кабинете адмирала вечерний Петербург затянул свои гранитные проспекты синим бархатом ранних сумерек.

Возвращаться на Миллионную улицу к конторским гроссбухам Захару не хотелось совершенно. Инфернальная кровь, взбудораженная утренней ковкой метеоритного железа и коньяком старого моряка, требовала не кабинетного корпения, а зрелищ и свежего ветра. Приказав Ерофею повернуть к Михайловской площади, княжич решил поглядеть, из-за чего столичная молодежь третьи сутки ломала стулья в кассах Французского театра.

В театральном разъезде творилось нечто невообразимое для чинного имперского расписания.

На подступах к парадному подъезду конная полиция с трудом сдерживала толпу восторженных студентов, офицеров в расстегнутых шинелях и эмансипированных курсисток. Причиной безумия служили гастроли скандальной труппы из Царства Польского, привезшей в столицу невиданное доселе действо — «Легенду о Белом Волке».

Варшавский композитор пан Радзишевский сотворил нечто среднее между старинной рыцарской мистерией и шальным кабацким бунтом: вместо привычных скрипок в оркестровой яме установили тяжелые гальванические лютни, медные духовые раструбы с эфирными резонаторами и зачарованные литавры, выдававшие низкий, сотрясающий внутренности бой. Афиши с опаской обещали «магическое действо с громогласным пением и алхимическими огнями».

Захар прошел мимо оцепеневших билетеров с той небрежной легкостью, какую давал мундир флигель-адъютанта и звонкий золотой полуимпериал, скользнувший в ладонь капельдинера. Ложи бенуара ломились от любопытных, воздух в зале был густым и горячим, а в воздухе явственно пахло озоном от настроенных магических зеркал рампы.

Княжич нашел свободное место на полутемном балконе бельэтажа, прислонился к бархатному парапету и с неподдельным интересом уставился на сцену.

Зрелище оказалось на диво забористым.

Никаких слащавых итальянских рулад и томных вздохов под клавесин здесь не водилось. По доскам сцены среди клубов серного дыма и сполохов зеленого колдовского огня метался хриплый седовласый актер с серебряным мечом за спиной. Пальцы музыкантов в оркестровой яме рвали толстые струны зачарованных лютен, извлекая из них тяжелый, перегруженный, почти звериный рык, напоминавший грохот паровых молотов на уральских заводах. Хор на заднем плане выводил яростную славянскую балладу о чудовищах, болотных кикиморах и цене человеческой подлости, а ритм литавр заставлял хрустальные подвески люстр мелко дрожать в такт бешеному ритму.

Захар усмехнулся, выпустив из ноздрей тонкую струйку дыма от зажженной пахитоски.

Смертные представления о нечисти всегда забавляли древнего демона своей наивной прямолинейностью. Бедные провинциальные бесы в этих легендах непременно клыкасты, покрыты чешуей и прячутся по оврагам, поджидая одиноких путников. Людям невдомек, что истинные чудовища не отращивают когти — они надевают безупречные фраки от столичных портных, подписывают векселя и пьют пятидесятилетний коньяк в компании царских министров.

Впрочем, напор музыки и первобытная дикая ярость гитарных риффов, поддержанных магическим резонансом, звучали на редкость свежо и слаженно, выбивая всю спесь из чопорного зала.

— Признайтесь, князь, вы ведь тоже надеялись увидеть здесь благочестивый водевиль про пастушек? — раздался вдруг сбоку тихий, насмешливый голос, заставивший Захара слегка повернуть голову.

В полумраке соседней закрытой ложи, отгороженной от общего балкона витой бронзовой решеткой и тяжелым алым штофом, стояла девушка.

Она стояла у самого края, опершись обнаженными локтями о бархатный поручень, и с неприкрытым восторгом наблюдала за фехтовальным боем на сцене. На незнакомке было бальное платье из темно-сапфирового шелка, крой которого выдавал руку лучших кутюрье Парижа, но на плечи была дерзко наброшена офицерская гусарская венгерка с серебряными шнурами. Светлые волосы были уложены в сложную вечернюю прическу, из которой намеренно выбивалось несколько непокорных прядей, а на тонкой шее мерцало колье с чистейшими уральскими изумрудами величиной с голубиное яйцо.

Но главным было ее лицо.

Тонкие, горделивые черты, прямой нос с едва заметной дерзкой горбинкой и огромные,

Перед ним стояла великая княжна Мария Александровна — любимая дочь государя императора, столичная бунтарка, о чьих эскападах и нежелании выходить замуж за немецких принцев шепотом сплетничали во всех курительных комнатах Дворянского собрания.

— Пастушки, ваше высочество, хороши на фарфоровых тарелках, — негромко отозвался Захар, не сделав и попытки склониться в подобострастном поклоне, лишь чуть тронув поля цилиндра. — А когда на сцене мужик с серебряным тесаком под тяжелый бой литавр объясняет упырям законы мироздания, в этом куда больше правды жизни. Хотя сам клинок бутафорский, баланс завален к острию вершка на два.

Царевна быстро повернулась к нему. Ее васильковые глаза окинули породистую фигуру юноши, темный редингот и холодное спокойствие янтарных глаз, в которых не отразилось ни тени священного трепета перед царской фамилией.

— Вы чересчур глазасты для праздного зрителя, сударь, — тонкие губы великой княжны тронула легкая, опасная улыбка. Она сделала шаг ближе к разделяющей их бронзовой решетке, обдав княжича ароматом свежих фиалок и морозного воздуха. — Большинство наших гвардейцев в партере сейчас хлопают глазами, пытаясь сообразить, прилично ли дамам слушать музыку, под которую хочется вскочить на коня и разграбить соседний трактир. А вы рассуждаете о балансе оружия. Вы ведь Захар Ингрийский, не так ли? Герой Ладоги и спаситель дядюшки Миши?

— Слава опережает мои скромные шаги, сударыня, — Захар шагнул к решетке, сокращая дистанцию между ними до расстояния вытянутой ладони. В полутьме ложи его глаза мягко блеснули медовым огнем. — Хотя дядюшка ваш вчера за картами в «Приюте Двенадцати» держался куда воинственнее, нежели этот варшавский витязь с накладной бородой.

Мария тихо, сдавленно ойкнула, прижав тонкие пальчики к губам, и звонко рассмеялась:

— Господи, вы невыносимы! Упоминать матушкины тайные клубы в присутствии великой княжны — верх дерзости! Вас за такие речи следовало бы сослать в Вятку переписывать казенные циркуляры.

— Ссылка в Вятку была бы ужасающей потерей для столичных театров, — княжич наклонился чуть вперед, поймав ее взгляд и удерживая его с гипнотической, вкрадчивой мягкостью. — Да и кто тогда станет объяснять вам тонкости полярной навигации и защищать от скуки на официальных раутах? Признайтесь, Мария Николаевна, вы ведь сбежали в этот угол бельэтажа вовсе не ради музыки. Вам просто душно среди накрахмаленных фрейлин, считающих вздохи по французскому соннику.

Великая княжна вздрогнула. В голосе молодого дворянина звучала такая откровенная, порочная проницательность, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Ни один мужчина в империи не смел разговаривать с ней подобным тоном: ее либо заваливали фальшивыми комплиментами, либо благоговейно пятились, заикаясь от страха. А этот наглец смотрел на нее так, будто видел сквозь шелк платья каждую мысль, каждое тайное девичье желание вырваться из золотой клетки зимнедворцового этикета.

— Вы слишком много себе позволяете, князь, — прошептала она, но в голосе не было гнева — лишь шальное, обжигающее любопытство избалованной хищницы, нашедшей достойного соперника. Она оплела пальцами холодные бронзовые прутья решетки, подаваясь навстречу его дыханию. — Говорят, вы колдун. Говорят, женщины рядом с вами теряют рассудок за один вечер, а мужчины отдают заводы и карточные долги.

— Светские сплетники преувеличивают мои скромные таланты, ваше высочество, — Захар медленно протянул руку и накрыл своей горячей ладонью ее пальцы на бронзе.

Кожа царевны обожгла его сухим электрическим разрядом, но княжич не отстранился. Напротив, он пустил по ее тонким пальцам крошечный, едва уловимый импульс эфирного тепла, заставивший Марию судорожно вздохнуть. Зрачки девушки расширились, а по шее разлился нежный, пунцовый румянец.

— Рассудок теряют лишь те, кто отчаянно мечтает его потерять, — тихо, на самой грани слышимости произнес юноша, глядя прямо в глубину ее зрачков. — А истинная свобода, Мария, начинается там, где кончаются границы дозволенного чужими уставами. Если вам когда-нибудь станет совсем невмоготу дышать во дворце… дайте знать. Я покажу вам, как звучит настоящая музыка ночного города.

Мария Александровна замерла, не в силах оторвать взгляда от его лица. Ее сердце колотилось о ребра, как птица в силках, а пальцы под его ладонью дрожали от непонятного, пугающего восторга.

Идиллия длилась ровно до тех пор, пока тяжелая портьера за спиной великой княжны не шевельнулась.

Из бархатного мрака коридора неслышно выросли две исполинские фигуры. Офицеры кавалергардского полка личного конвоя государя — рослые красавцы в белоснежных колетах, сверкающих стальных кирасах и с тяжелыми палашами при бедре.

Старший из них, полковник граф Остен-Сакен, обладатель безупречно подкрученных рыжих усов и ледяного взгляда ищейки, сделал шаг вперед, властно заслоняя великую княжну широким плечом. Рука кавалергарда в белой замшевой перчатке тяжелым, красноречивым движением опустилась на массивный серебряный эфес палаша.

— Ваше императорское высочество, карета подана к западному подъезду, — отчеканил полковник скрипучим голосом служаки, не сводя тяжелого, наливающегося свинцом взгляда с Захара. — Государь император изволил ожидать к вечернему чаю. Позвольте проводить вас.

Второй офицер, молодой корнет с хищным шрамом через бровь, демонстративно шагнул к бронзовой решетке, отсекая княжича от царственной особы и всем видом показывая готовность спустить курок или выхватить клинок прямо здесь, невзирая на публику.

В воздухе повисло густое, ледяное напряжение. Малейшее неверное слово, один дерзкий жест — и дуэли на рассвете у Черной речки было бы не избежать.

Убить обоих гвардейцев прямо на месте для Закарии стоило не большего труда, чем раздавить двух навозных жуков. Но резать личную охрану государя посреди столичного театра из-за мимолетного флирта с царской дочкой было верхом тактической глупости. Игра на имперской доске требовала холодной выдержки: ссора с Зимним дворцом сейчас сломала бы грандиозную комбинацию с флотом Краббе и поставками маговодородных машин.

Захар не стал обострять.

Княжич плавно, без тени суеты или испуга убрал ладонь с решетки, сделал шаг назад и отвесил безупречный, исполненный холодного аристократического достоинства поклон:

— Спектакль и впрямь подходит к финалу, господа офицеры. А заставлять государя ждать остывающего чая — грех непростительный для верноподданных.

Мария Александровна, оправившись от минутного наваждения, гордо вскинула подбородок, бросив на полковника Остен-Сакена испепеляющий взор разгневанной самодержицы:

— Я сама знаю расписание государя, граф. Руку с палаша уберите, вы не на турецком редуте.

Она повернулась к Захару, накинула поглубже соболью опушку капюшона и едва заметно, одними кончиками губ улыбнулась ему на прощание:

— До встречи на весеннем балу в Аничковом, князь Ингрийский. Надеюсь, там музыка будет не столь оглушительной, и вы закончите свою мысль о законах свободы.

— К вашим услугам, ваше высочество, — Захар коснулся края цилиндра.

Кавалергарды, продолжая буравить юношу

На сцене в этот момент грохнул финальный аккорд: зачарованные лютни взвыли на пределе мощности, барабаны выдали сокрушительную дробь, и занавес рухнул вниз под оглушительный рев рукоплещущей публики.

Захар поправил перчатки, развернулся на каблуках и не спеша зашагал к выходу через служебную лестницу. На губах князя играла тонкая, торжествующая усмешка.

Сети были раскинуты безупречно. Теперь в его руках находились не только генералы, корабли и миллионы рублей, но и внимание царской дочери, жаждущей запретного огня. Ночь обещала быть долгой, а великая шахматная партия становилась с каждой минутой все увлекательнее.

Шум оваций в зрительном зале приглушила плотная портьера. В служебном коридоре, ведущем мимо актерских уборных к каретному разъезду, воздух внезапно остыл. Белая изморозь матовой коркой затянула позолоту на карнизах. Пламя в газовых рожках сжалось, посинело и сухо затрещало под натиском внезапной стужи.

Захар даже не сбавил шага. Под лайковой перчаткой едва заметно потеплели пальцы, отзываясь на брошенный вызов.

Дорогу к кованой двери перерезала сутулая фигура.

Маркграф Готтхард фон Вальдек — отпрыск обедневшей тюрингской ветви, числившийся ротмистром в кавалергардах, — казался вырубленным из речного льда. Белоснежный вицмундир подпирал острый подбородок, пепельные волосы лежали с прусской педантичностью, а узкие губы кривились в ядовитой усмешке. В светлых глазах маркграфа стояла неприкрытая ненависть.

В столице многие знали, как фон Вальдек волочился за великой княжной Марией Александровной. Посылал в ее будуар альпийские эдельвейсы, морозил шампанское на балах щелчком пальцев, кичась редким даром холодной плазмы, и молча глотал отказы. Сейчас этот чародей стоял у двери, комкая перчатки: он видел весь разговор на балконе, заметил румянец на щеках царевны и ее пальцы у бронзовой решетки.

— Стремительный взлет для ладожского погорельца, — процедил маркграф, не уступая дороги. — Вчера вы взрывали казенные болота, князь, а нынче распускаете руки перед дочерью государя. Вы забываетесь. Дворцовый паркет скользок, на нем легко свернуть шею от глупой спеси.

Захар остановился и оперся о набалдашник трости. Взгляд князя сочился спокойной насмешкой.

— Скользкий паркет пугает тех, у кого колени дрожат от чужих отказов, господин маркграф. А что до ее высочества… Смените цветочную лавку. Мария Александровна на днях жаловалась за чаем, что от ваших перемороженных букетов у нее болит голова, а от вашей кислой мины скисает крымский мускат.

Лицо фон Вальдека посинело. Вокруг его плеч заструился призрачный синий ореол. Каменные плиты под сапогами подернулись колючим инеем.

— Щенок, — выдохнул офицер, подавшись вперед. — Думаешь, флигель-адъютантский вензель спасет шкуру? Ты оскорбил дворянина и полез туда, куда псам ходу нет. Снимай перчатку, если носишь дворянскую фамилию.

— Зачем портить хороший шов о чужую глупость? — Захар склонил голову. В зрачках плеснуло медовое пламя, отчего морозное марево немца испуганно дернулось. — Жаждете сатисфакции, Готтхард? Какая трогательная ревность. Уделю вам пять минут, пока кучер не застудил коней.

Из темной ниши за спиной маркграфа бесшумно вынырнули двое военных.

Оба из остзейцев — барон Корф и штабс-ротмистр фон дер Пален, приходившийся родичем битому Захаром бреттеру. Офицеры держались угрюмо, предвкушая скорую расправу.

— На заднем дворе, за сараями, — отрезал фон дер Пален, тронув скрытый под шинелью эфес. — Там тупик, снег утоптан, посторонних нет. Клинки и магия без ограничений. До первой крови или пока один не упадет. Согласны, князь?

— Ведите, — махнул тростью Захар. — Только шагайте бодрее. Мороз крепчает, а зябнуть ради чужой драмы мне лень.

Задний двор театра зажали глухая кирпичная стена соседнего дома и дощатые конюшни. Сюда не добивал свет уличных фонарей, лишь мутная луна слабо серебрила истоптанный сугроб.

Маркграф скинул шинель на руки Корфу, оставшись в тонком суконном колете.

В руке офицера блеснула граненая рапира с витой толедской корзиной. Стоило фон Вальдеку ступить на середину площадки, как по клинку с сухим треском побежали ветвистые молнии белесой плазмы. Вокруг чародея соткались граненые ледяные иглы, замершие в воздухе, а сам немец казался ожившей хрустальной статуей.

— Оружие к бою, князь, — бросил Вальдек, рассекая воздух и оставляя светящийся лазурный след. — Или ваша ладожская магия работает только в сенатских отчетах?

Захар даже не расстегнул редингот. Спокойно отдал цилиндр и шарф опешившему фон дер Палену, оставшись с дубовой тростью в правой руке.

— Оружие при мне. Начинайте, пока окончательно не околели.

Фон дер Пален с недоумением оглядел палку княжича, но махнул рукой:

— К бою, господа!

Маркграф ринулся вперед с отточенной армейской свирепостью.

Взмах рапиры — и три ледяных копья с визгом сорвались в полет, метя в горло Захару. Низом по брусчатке пошла волна морозной плазмы, круша камень. Сам Вальдек скользнул следом, целя сияющим острием прямо под ребра соперника.

Секунданты замерли, ожидая, что юношу разорвет на части.

Захар не стал выставлять щитов.

Князь лишь качнул корпусом, пропуская первое копье в дюйме от виска. Трость в руке крутанулась: набалдашник легко сбил второй снаряд, отчего ледяной конус отлетел в сторону и с треском раскрошил кирпичную стену. Стелющийся по земле холод просто растаял у сапог Ингрийского, превратившись в безвредный пар.

Выпад маркграфа рассек пустоту.

Захар ушел с линии атаки смазанным, неуловимым движением. Серебряный набалдашник с костяным звоном опустился на клинок рапиры сверху, впечатав лезвие в наст.

— Локоть заваливаете, любезный Готтхард, — прошептал Захар у самого уха опешившего офицера. — В вас слишком много геометрии и совсем нет фантазии. В Берлине вас учили фехтовать с манекенами?

Маркграф зарычал от бешенства.

Отпрянув, кавалергард вскинул левую ладонь, формируя тяжелый диск из черного зеркального льда с острыми зубьями по кромке. Плазма взвыла, закручивая вихрь:

— Сдохни!

Шквал черного льда сорвался с пальцев, стремясь перемолоть врага.

Захар шагнул навстречу удару и просто выставил раскрытую ладонь.

Воздух перед ним отвердел, обратившись в монолитную плиту из чистого эфира. Снаряды маркграфа с колокольным звоном разбились о невидимую грань, осыпавшись безвредным хрусталем. Ни соринки не упало на сукно княжеского редингота.

Прежде чем фон Вальдек успел перехватить рапиру, Захар оказался вплотную.

Трость сбила клинок в сугроб, а жесткая ладонь князя намертво сомкнулась на горле офицера, вздернув его над землей, как нашкодившего щенка.

Ледяной покров немца лопнул, осыпавшись скорлупой.

Вальдек захрипел, его ноги заболтались в воздухе, а пальцы впились в запястье князя. Рука Захара держала хватку гранитной набережной.

Князь наклонился к самому лицу врага.

Морок человеческого облика спал — только для фон Вальдека. Маркграф заглянул в глаза противника и онемел от животного ужаса.

Там, за маской холеного щеголя, плескалась древняя бездна из горящей серы и ледяного презрения владыки преисподней. Воздух задрожал от давления, в белках

— Слушай сюда, ледяной червь, — вкрадчиво заговорил князь на чистом верхненемецком наречии, впечатывая слова в чужой рассудок. — Еще раз увижу твою кислую мину рядом с великой княжной… Еще раз вякнешь в мою сторону — дуэлей не будет. Вырву твое ледяное ядро через глотку, сожгу кости, а прах высыплю в помойную канаву на Васильевском. Уяснил?

Вальдек, раздавленный первобытным страхом, мелко закивал, давясь хрипом.

Захар разжал пальцы.

Маркграф кульком рухнул в снег, судорожно кашляя и боясь поднять глаза. Его спесь и лоск испарились без следа.

Секунданты застыли у забора, боясь вздохнуть. Фон дер Пален держал цилиндр Захара обеими руками, словно фарфоровую вазу.

Князь не спеша подошел, забрал вещи, поправил манжеты и водрузил цилиндр на смоляные кудри. Затем вынул из жилета золотой империал и небрежно щелкнул пальцами, послав монету в грудь барона Корфа.

— На примочки вашему командиру, господа. И напоите маркграфа сбитнем. От внезапной простуды — надежное средство.

Не оглядываясь, Захар толкнул скрипучую калитку и вышел к саням.

У чугунной тумбы вороные кони шумно пускали пар в морозный воздух. Ерофей привычно распахнул медвежью полость:

— Домой, ваше сиятельство?

Захар легко скользнул на кожаное сиденье и глубоко вдохнул. Разминка вышла славной, кровь бурлила, а впереди сиял огнями ночной Петербург.

— На Миллионную, Ерофей. И скажи Карлу открыть рейнвейн. Ночь только начинается.

Глава 17

Кованые ворота особняка на Миллионной закрылись за санями с глухим лязгом, отрезая морозный Петербург с его оперными страстями, перепуганными секундантами и обиженными маркграфами.

В прихожей пахло восковыми свечами, прогретым дубом и сухим теплом изразцовых печей. Швейцар сноровисто принял соболью шинель и цилиндр, а старый Карл Маврикиевич, словно и не ложившийся вовсе, уже стоял у подножия парадной лестницы в строгом черном фраке, держа наготове серебряный поднос с высоким граненым бокалом и пыльной бутылкой.

— Рейнвейн с южного склона Рейнгау, урожая пятьдесят четвертого года, ваше сиятельство, — негромко доложил дворецкий, склонив седую голову. — Декантировано полчаса назад, как раз успело надышаться. Купальня истоплена, травы заварены по вашему прошлому наказу, а в опочивальне свежее белье из голландского полотна.

— Ты читаешь мысли лучше столичных магов, Карл, — Захар взял прохладный бокал, сделал глоток и прикрыл глаза.

Вино легло на язык сухой, звенящей кислинкой с долгим привкусом кремня, белых персиков и солнца, согревавшего чужие виноградники задолго до того, как этот город осел в болотную жижу. Никакого хмеля князь, разумеется, не ощутил — адское естество перерабатывало земной алкоголь в чистую кинетику крови, но сам вкус смертных ягод радовал утонченное нэбо архивариуса.

— Ступай спать, старик, — бросил юноша, поднимаясь по мраморным ступеням. — И накажи прислуге до полудня меня не беспокоить, пусть хоть Сенат загорится синим пламенем.

Купальня встретила хозяина плотным, влажным маревом.

Огромная чаша из серпентинита до краев наполнилась крутым кипятком, над которым клубился пар с горьковатым смолистым духом можжевельника, сосновых почек и полевого донника. Захар сбросил шелковый халат и плавно опустился в зеленую каменную глубь.

Вода обожгла бы любого смертного дворянина до волдырей, но плоть Ингрийского лишь сладко отозвалась на жар. Мышцы, стянутые после театрального сквозняка и короткого фехтовального развлечения на заднем дворе, расслабились, отдавая воде накопившуюся тяжесть. Захар откинулся затылком на кожаный валик, положил локти на широкий борт и вытянул ноги.

Смертное тело все еще хранило в себе массу занятных сюрпризов.

В Инферно, среди вечного пламени, железных крепостей и серных долин, физическое бытие было монолитным и неизменным: духи высших рангов не знали мышечной усталости, не испытывали сладкой истомы в суставах и не нуждались в горячей воде, чтобы ощутить границу собственной формы. Здесь же плоть непрестанно дышала, требовала заботы, отзывалась на ласку, вино и морозный воздух сотнями мелких нервных импульсов. В этом крылась особая прелесть, ради которой многие бесы древности шли на глупые сделки, мечтая урвать хоть пару лет человеческой жизни.

Но Закария пришел сюда не за дешевым праздником плоти.

Потянувшись к низкому столику из карельской березы, Захар взял толстую папку из потемневшей телячьей кожи, скрепленную свинцовыми пломбами.

Внутри покоились разрозненные листы пергамента — древние списки, извлеченные Платоном из самых глухих тайников патриаршей ризницы в Москве и архивов Академии наук, куда даже ревизоры третьего отделения заглядывали раз в полвека. Текст был начертан четким унциалом на высокой латыни эпохи поздней империи, перемежавшейся греческими терминами и странными руническими вставками северных варваров.

Князь пригубил рейнвейн, перевернул хрупкую страницу и принялся вчитываться в пожелтевшие строки:

«…In partibus Hyperboreae, ubi terra riget aeterno gelu, fontes priscae potentiae latent sub stratis silicis et magnetis… Foedus primum non sanguine hominum, sed nexu metallorum signatum est…»

«В землях Гипербореи, где твердь скована вечным хладом, источники первозданной мощи сокрыты под пластами кремня и магнитного камня… Первый договор скреплен не кровью смертных, но связью металлов…»

Захар задумчиво усмехнулся, выпустив изо рта тонкую струйку пара.

Автор манускрипта, некий центурион Корнелий, отправленный императором Пробом к полуночным варварам за янтарем и горным льном, на удивление точно описал то, о чем нынешние профессора Дерптского университета даже не догадывались.

Римляне считали северные земли ледяной пустыней, где живут люди с песьими головами, однако Корнелий наткнулся на нечто куда более фундаментальное — древние разломы геомагнитной коры в верховьях Уральского хребта и за Енисеем. Места, где ткань смертного мира истончалась, позволяя качать чистую природную силу кубическими милями, вовсе не прибегая к жертвенным алтарям или серным заклятиям.

Княжич перелистнул еще страницу.

На полях виднелись заметки на греческом, сделанные, судя по выцветшим чернилам, византийским беглецом времен падения Царьграда. Грек описывал подземные пустоты под Новгородскими топями и некие «железные жилы», по которым некогда текли реки расплавленного небесного огня.

— Занятно… — пробормотал Захар, водя влажным пальцем по латинским строкам. — Римляне пытались связать эту силу через бронзовые зеркала и потерпели крах, потому что бронза рассеивает продольные волны. Греки искали в ней философский камень и просто сошли с ума от лучевого распада. А ведь ларчик открывался куда проще — нужен был обыкновенный триодный контур из кованой платины и направленный водородный распад.

Он захлопнул папку, отложил ее на сухое полотенце и погрузился в воду по самый подбородок, глядя в лепной свод купальни.

Перед внутренним взором князя медленно разворачивалась огромная, холодная империя.

Что представляла собой эта держава для взгляда бессмертного наблюдателя? Колоссальный сундук, набитый сокровищами, которые хозяева не умели ни открыть, ни толком посчитать.

Дворянство прожигало отцовские выкупные платежи в Париже и Баден-Бадене, споря о

Скука.

Вот главный враг, с которым Закария сталкивался всякий раз, когда принимал человеческое обличье.

Смертные игры в золото и чины были слишком предсказуемы. Обанкротить десяток ростовщиков? Дело двух недель и трех поддельных векселей. Раздавить глупого прусского маркграфа? Трость, три шага по снегу и захват за горло — никакой интриги, чистая физиология. Соблазнить прекрасную барышню вроде Лидочки Вяземской или губернаторской дочки Верочки? Женщины тянулись к его пламени сами, готовые падать в омут запретных страстей при первом же намеке на силу и тайну.

Если продолжать в том же духе, через год-два этот город станет для него тесен, как детская колыбель. Он скупит половину домов на Морской, получит Андреевскую ленту, заведет дюжину наложниц и будет с тоской наблюдать, как очередная светская сплетня будоражит умы сенаторов.

Нет. Архивариусу бездны требовался иной масштаб.

Нужно было не просто встроиться в имперский организм, а перестроить его кровеносную систему под свой собственный ритм.

Захар сел в ванне, зачерпнул пригоршню горячей воды и выпустил сквозь пальцы. Капли засияли в полумраке крошечными рубиновыми искрами.

«Флот Краббе — это лишь первый шаг», — рассуждал юноша, прислушиваясь к мерному шуму воды в трубах.

Флот даст выход в океаны и свяжет руки британцам. Но истинная мощь России спала на суше.

Транссибирская магистраль.

О ней в Комитете министров говорили с благоговейным ужасом, как о строительстве Вавилонской башни. Двенадцать тысяч верст сквозь непроходимую тайгу, скальные хребты, вечную мерзлоту и гиблые болота. Казна таких расходов не потянет и за полвека, а если строить по старинке, на паровозах с дровяным отоплением, дорога сожрет весь сибирский лес еще до того, как рельсы дойдут до Байкала.

А что, если предложить государю иной путь?

Тяжелые монорельсовые платформы на водородных турбинах, скользящие по стальным балкам со скоростью в сотню верст в час. Никаких насыпей в болотах — эстакады на монолитных железобетонных сваях, вбитых прямо в мерзлоту. Путь от Петербурга до Владивостока за пять суток вместо полугода тряски на перекладных.

За этим потянется Сибирь.

Те самые пласты из записок римского центуриона: неограниченные залежи редкоземельных металлов, платиновые россыпи, природные геотермальные ключи Камчатки, способные запитать электричеством половину Азии.

Если связать эти богатства сетью скоростных путей дома Ингрийских, империя превратится в чудовищного промышленного колосса, перед которым вся чопорная Европа будет лишь мелкой, склочной окраиной. И во главе этой монополии будет стоять он — единственный держатель патентов, поставщик катализаторов и распорядитель казенных подрядов.

А что до двора…

Захар вспомнил дерзкий, зовущий взгляд великой княжны Марии Александровны у бронзовой решетки бельэтажа.

Царевна была хороша. В ней чувствовалась та редкая, непокорная порода, которую бессмысленно ломать через колено. Ее отец-государь наверняка грезит выдать строптивую дочь за какого-нибудь сопливого принца из Гессен-Дармштадта ради укрепления германского союза. Но после вчерашней ладожской провокации немецкие принцы в Петербурге стали персонами нон грата.

Пожалуй, великую княжну стоило прибрать к рукам. Не ради банальной похоти в будуаре — для этого хватало сговорчивых столичных львиц, — а ради окончательного слияния капитала Ингрийских с троном империи. Женщина на троне с демоническим советником за правым плечом… История знала подобные прецеденты, и всякий раз это оборачивалось грандиозными эпохами, помпезными победами и золотым веком искусств.

Князь усмехнулся, выбрался из остывающей воды и ступил на мягкий пушистый ковер.

Слуги бесшумно подали тяжелое махровое полотно. Вытершись насухо, Захар накинул свежую льняную сорочку, подвязал шелковый пояс домашних панталон и прошел в малую библиотеку, примыкавшую к спальне.

Здесь, у широкого полукруглого окна, выходившего на глухой внутренний сад, уже тлели угли в камине. На столике стоял свежий кофейник и тарелка с тонко нарезанным холодным оленьим окороком.

Захар налил себе кофе, вышел на балкон и глубоко вдохнул морозный воздух предрассветного города.

Шпили крепости слабо проступали сквозь белесый туман над Невой. Город спал, убаюканный тишиной и неведением. Ни император в Зимнем, ни министры в департаментах, ни восхищенные дамы в своих шелковых перинах даже не догадывались, какие чертежи выстраивались сейчас в голове юного героя нации.

Впереди был долгий путь. Впереди была великая стройка, передел границ, дипломатические бури и звон чистого червонного золота.

Скучать князю явно не грозило.

Захар поднял чашку с кофе навстречу первому бледному лучу солнца, блеснувшему на куполе Исаакия, и тихо, одними губами произнес:

— Ну что, матушка-Русь… Поглядим, насколько быстро ты умеешь бегать, когда тебя запрягает само Инферно.

Парадная чайная в особняке генерал-губернатора графа Суходольского на Английской набережной утопала в ленивом предвечернем уюте.

В углу басовито урчал пузатый серебряный самовар тульской фабрики Баташева, бросая круглые блики на сервиз тонкого гарднеровского фарфора. Посередине залы высился круглый стол красного дерева, застеленный тяжелой камчатной скатертью, чьи широкие края с брюссельским кружевом спускались до самого ворса бухарского ковра, наглухо укрывая пространство под столешницей.

Хозяин дома, старый граф Валериен Платонович, восседал во главе стола в расстегнутом форменном сюртуке. Генерал пребывал в благодушном расположении духа: резные слоны из подарка Ингрийского заняли почетное место в его кабинете, а ладожские вести окончательно укрепили в нем уверенность, что перед ним сидит будущая опора трона.

— Ну, каков шельмец, а? — грохотал Суходольский, щедро намазывая янтарный мед на сдобный калач. — Спас великого князя, пруссакам нос утер, да еще и в Адмиралтействе умудрился старика Краббе разморозить! Николай Карлович мне нынче депешу прислал: поет соловьем, требует твои турбины в первую линию ставить! Леночка, ты только послушай, какие орлы на русской земле вырастают, пока мы тут в Сенате пасьянсы раскидываем!

Графиня Елена Сергеевна сидела прямо напротив Захара, и тонкая фарфоровая чашка в ее пальцах едва заметно подрагивала.

На молодой генеральше красовалось строгое домашнее платье из темно-изумрудного шелка с глухим воротом, однако сквозь эту благопристойную ткань пробивалось такое пламя, что воздух между ней и княжичем казался наэлектризованным. Она не слушала мужа. Ее расширенные, почти черные зрачки скользили по рукам юноши, по спокойному изгибу его губ и смоляным кудрям с тем голодным, животным вожделением, какое оставляет на смертных женщинах печать инфернальной связи. Стоило Захару взглянуть на нее сквозь пар чая и слегка приподнять бровь, как графиня судорожно сглотнула, нервно

Неожиданно в дальней нише залы с резким, зудящим звоном ожил медный колокол дальнофона магической связи.

Тотчас из коридора вынырнул дежурный поручик-адъютант, вытянувшись в струнку у притолоки:

— Ваше сиятельство! Экстренный селектор из Главного штаба! Господин военный министр на прямой линии по аппарату, требуют личного доклада по кронштадтским фортам!

Суходольский шумно крякнул, сердито скомкав полотняную салфетку:

— Вот ведь язва… Ни днем покоя, ни в сумерках чаю не дадут допить! Захар, голубчик, ты уж прости старика! Обер-квартирмейстеры в штабе народ въедливый, пока все протоколы по новой артиллерии согласуем — верный час на проводе проторчу! Леночка, поухаживай за дорогим гостем! Подай ему морошкового варенья, да вели лакеям самовар подновить!

— Не беспокойтесь, Валериен Платонович, — с мягкой, безупречной улыбкой отозвался княжич, пригубив крепкий настой. — Государственная служба превыше всего. Мы с графиней найдем, чем занять эту паузу.

Едва тяжелая дубовая дверь кабинета с глухим стуком захлопнулась за широкой спиной генерала, атмосфера в комнате переменилась в одно мгновение.

Елена резко поднялась с кресла, даже не взглянув на адъютанта, закрывшего наружные створки чайной.

Шелест ее длинных юбок прозвучал в наступившей тишине сухо и жадно. Графиня не стала бросаться на шею князю или тащить его на диван у камина, где их в любую секунду мог застать вернувшийся слуга. Порочный морок, посеянный демоном в ее душе, требовал опасности, унижения и скрытого торжества прямо здесь, в пяти шагах от генеральского кабинета.

Обойдя стол, молодая женщина бесшумно скользнула на колени прямо к сапогам Захара.

Ее холеные пальцы с изумрудными перстнями торопливо приподняли тяжелый край камчатной скатерти, и графиня юркнула в темную, пахнущую кедровым лаком пустоту под столом, задернув за собой кружевное полотно.

Князь даже не шелохнулся. Он лишь откинулся на спинку резного стула, положив одну руку на скатерть рядом с чашкой чая, а вторую небрежно опустив на колено.

Под столом, в полумраке, зажатом между массивными ножками красного дерева, закипела совсем иная жизнь.

Горячие ладони Елены торопливо легли на бедра юноши, расстегивая серебряные крючки и пуговицы на плотном сукне его панталон. Она дышала тяжело, прерывисто, точно загнанная лань, обдавая обнажающуюся плоть жарким дыханием. Шелковый лиф ее платья натянулся до предела, когда графиня подалась вперед, впиваясь влажными губами в мужское естество.

Захар едва заметно прикрыл веки.

Ощущение было острым и дразнящим. Графиня брала его жадно, глубоко, с тем отчаянным женским исступлением, когда стыд начисто сгорает в огне чужой воли. Ее горячий рот двигался с выверенной, ритмичной страстью: тонкий язычок очерчивал каждый венчик, лаская натянутую, пылающую кожу, а пальцы судорожно сжимали его бедра, вдавливая ногти сквозь сукно. Она упивалась собственной капитуляцией, захлебываясь сладким грехом в темноте под бархатом, пока над ее головой звенели чайные ложечки.

В этот момент боковая дверь скрипнула, впуская молодого полового в белом фартуке с медным чайником для долива.

Захар не дрогнул ни единым мускулом. Лицо юноши оставалось безмятежным, как у мраморного сенатора в Летнем саду.

— Долей кипятку в самовар, братец, — спокойным, ленивым голосом распорядился княжич, пока под скатертью губы Елены сомкнулись у самого основания его плоти, заставляя инфернальную кровь гулко толкнуться в виски. — Да варенья земляничного захвати из буфета, что-то морошка чересчур кислит.

Половой почтительно поклонился, аккуратно снял конфорку с самовара и принялся споро переливать кипящую воду. Парень даже не догадывался, что в полуаршине от начищенных носков его сапог законная супруга первого лица губернии, задыхаясь от нехватки воздуха и стоная в сдавленное горло, исступленно ласкала чресла столичного барина.

— Сию минуту исполню, ваше сиятельство, — пробормотал слуга и, собрав пустые розетки, бесшумно выкатился за дверь.

Стоило замку щелкнуть, как ладонь Захара нырнула под скатерть.

Пальцы князя властно запутались в густых каштановых волосах женщины, срывая шпильки и прижимая ее лицо вплотную к паху. Он задал ей тяжелый, безжалостный темп, доводя генеральшу до беззвучных слез восторга: Елена судорожно глотала воздух носом, ее тело под изумрудным шелком сотрясала мелкая дрожь, пока финальная волна горячего семени не хлынула ей в рот, смывая последние крохи смертной гордыни.

Она жадно приняла всё, до единой капли, вылизав его кожу с покорностью преданной рабыни.

Спустя пару минут тяжелая скатерть шевельнулась.

Елена медленно выбралась из-под стола, поправила сбившийся подол и поднялась на ноги. Ее щеки пылали густым маковым румянцем, припухшие губы влажно блестели в полумраке, а в изумрудных глазах плескалась бездонная, рабская благодарность за подаренное безумие. Дрожащими руками она торопливо пригладила растрепавшуюся прическу у настенного зеркала и опустилась обратно в свое кресло как раз в тот миг, когда в коридоре послышались тяжелые шаги вернувшегося мужа.

Дверь распахнулась, и в чайную ввалился запыхавшийся Суходольский, утирая лысину шелковым платком:

— Уф, насилу отвязался! Извели крючкотворы штабные, все нервы вымотали! Ну что, Захар, не слишком ты тут соскучился в обществе моей скромницы? Чай-то, небось, совсем простыл?

Захар застегнул последнюю пуговицу под столом, неторопливо поднял чашку и сделал глоток, окинув зардевшуюся графиню долгим, насмешливым взглядом:

— Что вы, Валериен Платонович. Чай у графини на редкость горячий. Исключительно душевный прием, до самого донышка прогревает.

Самовар на столе продолжал дремать, мерно посвистывая носиком, пока слуга споро расставлял свежие вазочки с прозрачным вишневым вареньем и тонко нарезанным лимоном.

Графиня Елена Сергеевна сидела прямо, как натянутая струна. Ее пальцы, еще хранившие жар запретного прикосновения, нервно сжимали край батистовой салфетки, а на шее над кружевом стоячего воротничка то и дело проступали предательские алые пятна. Однако генерал-губернатор, увлеченный собственной персоной и недавним разговором с военным министерством, подобных мелочей отродясь не замечал.

Валериен Платонович с кряхтением откинулся на спинку массивного кресла, раскурил толстую гаванскую сигару и выпустил в потолок сизый клуб едкого дыма. Его одутловатое, холеное лицо с седеющими бакенбардами выражало ту непоколебимую, гранитную праведность, какая бывает лишь у сановников, ни разу в жизни не усомнившихся в собственной непогрешимости.

— Вот скажи мне, Захар Натанович, — начал граф, небрежно стряхивая пепел в серебряную пепельницу в виде медвежьей лапы, — куда катится наш благословенный свет? Ведь я нынче перед дежурством заглянул в журнал, что племянница оставила в приемной. «Современник»! Прости господи, мерзость какая! Стишки каких-то разночинцев, сопли, слезы, крестьянские лапти… А пуще всего меня с души воротит, когда бабы за перо берутся! Поэтессы! Тьфу, слово-то какое срамное выдумали, язык сломать можно!

Суходольский сердито стукнул пухлым кулаком по столу, отчего фарфоровые чашки жалобно звякнули.

— Бабе господь что заповедал? Рожать, дом блюсти, мужу в рот глядеть да молитвенник перед сном разбирать! А нынче? Каждая вторая генеральская дочка

Елена Сергеевна едва заметно вздрогнула, опустив глаза в чашку. Муж разглагольствовал о домострое и бабьем стыде с таким истовым пафосом, словно не его собственная супруга пять минут назад стояла на коленях под этой самой скатертью. Впрочем, генералу о таком неподобающем повидении супруги пока лучше не знать.

Захар неспешно отпил горячего чая, любуясь тем, как золотистый пар кружится в лучах заходящего солнца. В янтарных глазах юноши вспыхнула искра истинного, гурманского азарта: перед ним сидел идеальный образец имперского ретрограда, жаждущий подтверждения своей замшелой правоты.

Разубеждать такого дурака прямолинейными спорами было бы верхом безвкусицы. Куда слаще было взять его убогие догмы, вывернуть наизнанку и превратить в изощренное кружево чистейшей демагогии, заставив старика глядеть на себя снизу вверх, точно на античного оракула.

— Ваша проницательность, Валериен Платонович, бьет в самый корень болезни, — заговорил княжич негромко, но с тем бархатным, гипнотическим тембром, который заставлял любого слушателя затаить дыхание. — Однако смею заметить, вы судите о явлении с позиций прямодушного солдата, тогда как здесь разворачивается тончайшая баталия за умы, где рифма опаснее картечного залпа.

Генерал насупил брови, с любопытством прищурившись сквозь сигарный дым:

— Вот как? И в чем же баталия?

— В природе самого управляющего слова, граф, — Захар плавно оперся локтями о стол, сплетя пальцы в замок. — Возьмем древний Рим. Чем цезари усмиряли плебс, когда иссякал бесплатный хлеб? Трагедиями и цирком. Поэзия никогда не была безобидной забавой для скучающих девиц. Стих — это ритмический код, способный перестраивать кровообращение целой нации. Когда господин Некрасов пишет о народных страданиях, он вовсе не плачет о мужике — он внедряет в неокрепшие дворянские головы вирус вины. А виноватый дворянин, Валериен Платонович, не способен обнажить саблю при звуках бунта. Он начинает рефлексировать, каяться, искать правду в канавах и в итоге сдает полковые знамена первому попавшемуся смутьяну с типографским станком.

Суходольский даже сигару изо рта вынул, пораженный столь неожиданным поворотом мысли:

— Слышишь, Леночка? Вирус вины! Каково загнул, а?! Я ведь всегда нутром чуял: от этих стишков бунтом пахнет, а сформулировать по-ученому не мог!

— А что до дамского стихосложения, — Захар бросил мимолетный, обжигающий взгляд на графиню, отчего та судорожно сжала пальцы под столом, — то здесь кроется механизм еще более коварный. Женщина по природе своей чужда абстрактным государственным химерам. Ей нет дела до границ губерний или таможенных тарифов; ее мир — это плоть, влечение, ревность и тайная власть над мужчиной. Когда женщина берет в руки перо и начинает изливать на бумагу свои скрытые томления, она совершает акт психологической диверсии. Она легализует грех.

Князь наклонился чуть ближе к генералу, понизив голос до доверительного полушепота, в котором звенела стальная, пугающая убедительность:

— Вдумайтесь, граф. Прежде дворянская супруга знала свое строгое, благочестивое место: киот, детская, ключи от кладовых. Если в ее душе и вспыхивала запретная страсть — она давила ее молитвой или несла на исповедь в монастырь, сгорая от постыдного страха перед богом и мужем. А ныне? Прочитав модную рифмованную исповедь какой-нибудь графини Ростопчиной или мадам Павловой, она видит, что ее тайный порок — не падение, а «роковая поэзия сердца»! Ей внушают, будто уступить внезапному, дикому порыву плоти — это не предательство брачного венца, а служение высшей красоте! Поэтессы не просто рифмуют строчки, Валериен Платонович. Они дают благородным дамам индульгенцию на тайный разврат прямо под носом у благоверных супругов, облачая низменную похоть в шелковые одежды романтизма.

Елена Сергеевна побледнела так, что казалась фарфоровой статуэткой. Каждое слово Захара било по ее обнаженным нервам с чудовищной, виртуозной жестокостью. Он описывал ее собственное падение, ее пылающую покорность, выставляя все это перед ее мужем как государственную проблему, а простодушный генерал слушал эту дьявольскую проповедь и захлебывался от восторга!

— Браво! Ей-богу, браво, Захар! — взревел Суходольский, грохнув ладонью по креслу. — Золотые уста! Леночка, ты внимаешь?! Вот как мыслит истинный государственный муж! Индульгенция на разврат! Ведь именно так оно и есть! Все эти салоны с чтением стихов — форменные вертепы, где под видом элегий бабы глазами стреляют да любовников ищут!

— Но запрещать их в лоб — ошибка незрелых умов, — тут же парировал Захар, мягко перехватив инициативу и уводя мысль в совершенно иную степь. — Запретный плод лишь слаще. Если вы просто закроете журнал цензурным циркуляром, вы сделаете этих рифмоплетов мучениками. Тиражи начнут переписывать от руки в тайных кружках, а гимназистки станут прятать тетрадки под матрасами. Мудрый тактик поступает иначе.

— И как же? — генерал подался вперед всем корпусом, совершенно забыв про остывающий чай.

— Силу нужно возглавить и перенаправить в безопасное русло, — княжич лениво улыбнулся, крутя в пальцах чайную ложечку. — Не можете запретить женщинам писать — заставьте их писать о должном. Создайте высочайшую премию за лучшее поэтическое восхваление материнского долга, скромности и верности престолу. Оплачивайте оды тихим семейным радостям щедрее, чем министерские чиновники оплачивают ревизские сказки. Наводните книжные лавки благочестивыми сборниками в тисненых сафьяновых переплетах по три копейки за штуку. Когда скромность станет модной и доходной, весь этот бунтарский романтический дурман выветрится сам собой за пару сезонов. Человек мелок, Валериен Платонович. Дайте ему тщеславие, упакованное в казенный золотой ободок, и он добровольно откажется от любых иллюзий о свободе.

Суходольский смотрел на семнадцатилетнего юношу с выражением священного благоговения, смешанного с легким суеверным ужасом. Перед ним сидел не просто безусый гвардейский щегол, спасший великого князя на болоте. В речах младшего Ингрийского сквозила холодная, макиавеллиевская бездна государственного цинизма, равной которой граф не встречал даже у старых канцлеров николаевской эпохи. Этот мальчик играл понятиями морали, долга и литературы с легкостью карточного шулера, перетасовывающего крапленую колоду, и делал это так изящно, что с ним невозможно было не согласиться.

— Черт меня побери, Захар… — глухо выдохнул старый генерал, качая головой. — Тебе бы не самоходы на Выборгской стороне крутить, а в Государственном совете сидеть по правую руку от государя. Ты бы там этих либеральных пустобрехов за полчаса в бараний рог скрутил и на казенное довольствие поставил.

— Всему свое время, Валериен Платонович, — скромно потупился Захар, пряча насмешливые искры в глубине зрачков. — Пока железо куется

Графиня Елена Сергеевна медленно подняла глаза на Захара.

В ее взгляде больше не было стыда — в нем пылал абсолютный, рабский восторг перед хищником, способным подчинять себе не только женские тела под столом, но и сам разум могущественных сановников империи. Князь преисподней держал этот дом, эту семью и этого генерала на невидимом, шелковом поводке, сплетенном из похоти, лести и безупречной демагогии.

И поводок этот с каждой минутой затягивался все крепче.

Глава 18

В сборочном цеху на Выборгской стороне полночь пахла пережженным каменноугольным коксом, горячим льняным маслом и соленой мужской испариной.

Здесь не было утонченного фарфора губернаторской чайной и шелкового кружева. Под высокими стропилами гудел сквозняк, метались тени от десятка подвесных керосиновых ламп, а в дальнем конце ангара двое молотобойцев мерными ударами плющили на наковальне массивную рессорную полосу. Возле центрального верстака шло яростное побоище: барон фон Дризен, сорвавший форменный галстук, орал до хрипоты, тыча испачканным пальцем в раскатанный чертеж.

— Ты не понимаешь, Прохор! — гремел Карл Федорович, тряся соломенной шевелюрой. — Это ступичный редуктор, а не мельничное колесо! Шестерни должны входить в зацепление с допуском в полторы сотых вершка, иначе при первом же рывке на подъеме зубья срежет к чертовой матери!

Напротив стоял старший литейщик артели, кряжистый мужик с седой бородой-лопатой и обожженными до черноты предплечьями. Прохор угрюмо мял в пудовом кулаке деревянное лекало:

— Слышь, барон, ты мне на бумаге круги не верти. Бумага гладкая, а чугун в опоке дышит. Ежели я тебе посадочное место под сателлиты отолью по этой твоей цифири, металл при остывании поведет на четверть вершка в косину. Ты мне покажи руками, где телу толщину дать, а где пустоту оставить! Покуда деревянную модель три недели строгать будем — маневры пройдут!

— Господа механики, умерьте децибелы, — раздался от дверей знакомый голос.

Захар вошел неслышно, сбросив шинель на верстак. На князе был темный рабочий жилет поверх шерстяной рубахи с закатанными рукавами, а в глазах плясали острые янтарные искры. Дорожные впечатления от губернаторского дома сменились чистым азартом конструктора.

Спорящие замолкли. Рабочие у наковальни придержали клещи, а Дризен виновато вытер взмокший лоб рукавом:

— Ваше сиятельство… Спорим вот. Чтобы отлить корпус планетарной передачи и балансирную тележку заднего моста, модельщикам нужен месяц на деревянные болванки. Без наглядной формы мужики боятся испортить дорогую демидовскую поковку.

— Месяца у нас нет, Карл Федорович, — Захар подошел к верстаку, смахнул рукавом опилки и латунную стружку. — Зачем резать дерево, когда материя послушна мысли? Прохор, тащи сюда пустую формовочную опоку с формовочным песком. Готлиб, готовь штангельциркуль и кронциркули. Будем лепить железо наяву.

Литейщики переглянулись, но авторитет молодого хозяина был непререкаем. Двое подручных мигом приволокли тяжелый железный ящик, доверху набитый влажной кварцевой землей с патокой, и бухнули его на верстак.

Захар закрыл глаза и глубоко вздохнул.

В глубине его естества шевельнулась древняя сила. В отличие от иллюзий смертных магов, рассыпающихся от первого сквозняка, инфернальное созидание Закарии подчиняло саму физическую структуру пространства. Это была истинная, плотная лепка материи — конденсированный эфир, запертый в кристаллическую решетку непоколебимой волей архивариуса бездны.

Юноша вытянул ладонь над опокой.

Пальцы князя едва заметно дрогнули, испустив низкий, утробный гул, от которого у стоявших рядом мастеровых волоски на загривке встали дыбом. Воздух над верстаком сгустился, задрожал сизым маревом, и прямо из пустоты начали проступать очертания сложнейшей детали.

Сначала это был призрачный лазурный каркас, мерцавший идеальной геометрией линий. Но секунда за секундой свет наливался тяжестью, плотностью и цветом. Из ничего, по воле Захара, материализовался цельнолитой корпус поворотного кулака ведущего моста — с ребрами жесткости, гнездами под конические подшипники и каналом для смазки. Материал казался гладким темно-серым базальтом, холодным и твердым, словно вековой гранит.

— Матерь божья… — выдохнул Прохор, машинально осенив себя широким крестом.

— Трогай, мастер, — усмехнулся Захар, удерживая контур. — Это не морок. Металл плотный, пока держу фокус. Бери мерку.

Старый Готлиб, позабыв про робость, дрожащими пальцами приложил к фантому штангельциркуль. Раздвижные губки инструмента уперлись в твердую грань с отчетливым звоном.

— Абсолютно твердое тело… — прошептал немец, сверяясь с нониусом. — Точность — до сотых долей дюйма! Карл, взгляни на угол наклона шкворня! Здесь кастор в три градуса, колесо само будет возвращаться в прямое положение при ударе о кочку!

— А вот сюда смотрите, мужики, — Захар повел рукой в воздухе, и рядом с первой деталью закружилась объемная проекция всей балансирной тележки задней тележки в масштабе один к одному.

Фантом тягача висел прямо посреди цеха. Полупрозрачные броневые листы толщиной в палец сходились под острыми углами, рассекая воображаемый воздух. Внутри объемного призрака мерно вращались шестерни, сжимались наборные рессоры из легированной стали, а в центре, под капотом, покоился макет маговодородного блока с паутиной теплообменников.

Мастеровые обступили парящее чудо плотным кольцом.

Страх перед колдовством испарился, уступив место жадному профессиональному интересу. Кузнецы присаживались на корточки, заглядывая снизу на сочленение реактивных тяг; слесари пальцами щупали толщину виртуальных стенок картера, оценивая припуски на обработку; Дризен лихорадочно строчил карандашом на манжете, делая выноски размеров.

— Гляди, Прошка! — возбужденно тыкал кузнец в ступицу. — Корпус-то разъемный! На четырех шпильках держится! Ежели полуось свернет — колесо скинул, крышку отвернул и потроха наружу! В полевых условиях починить можно за полчаса!

— А рама какова! — восхищался Прохор, водя огрубелой ладонью по контуру лонжерона. — Не прямая балка, а с изгибом над мостами! Центр тяжести внизу будет, эта дура на косогоре не кувыркнется, хоть две мортиры сзади прицепи!

Захар плавно опустил руку, припечатывая форму поворотного кулака прямо во влажный песок опоки.

Каменный слепок с глухим шипением вдавился в смесь, оставив после себя идеальный, зеркальный отпечаток будущей отливки. Сам артефакт с легким хлопком распался на миллион крошечных искр, но след в формовочной земле остался четким, готовым принять расплавленный металл.

— Теперь понятно, что от вас требуется? — князь окинул взглядом притихших, потрясенных людей.

Прохор сдернул с головы засаленный картуз, поклонился в пояс и с размаху ударил себя кулаком в широкую грудь:

— Понятно, ваше сиятельство! Теперь слепой разберет! Всю ночь печи гасить не станем! С первой плавки зальем картеры, а к утру кузнецы на молотах откуют все шесть балок для подвески! Через два дня рама на колеса встанет, даром что немцы месяц просили!

— Вот это разговор по-русски, — Захар хлопнул кузнеца по плечу,

В ангаре словно взорвалась пороховая бочка.

Оцепенение спало, сменившись яростной, созидательной горячкой. Загремели чугунные опоки, в плавильной печи взрело пламя под напором мехов, полетели снопы ослепительных искр из-под зубил. Люди больше не блуждали в потемках чертежей: они воочию видели могучего стального зверя, которого им предстояло выковать для своей державы.

Захар отошел к чертежному столу, налил себе из чайника остывшего взвара и сделал глоток. В глазах древнего духа мерцало холодное торжество.

К четырем часам утра чад в ангаре поредел. Прохор с подручными уволокли застывать первую песчаную опоку, а в углу цеха гудел самовар, поставленный прямо на железный верстак.

Барон фон Дризен, оттерев ладони ветошью с керосином, придвинул к Захару жестяную кружку с кипятком, куда бросил щепоть сушеной мяты. Рядом опустился на табурет старый Готлиб. Немец устало потирал покрасневшие веки, но за линзами его круглых очков уже горел въедливый огонек старого цехового мастера.

— Форма вышла ладная, слов нет, — Готлиб отхлебнул кипятка и шумно втянул воздух сквозь зубы. — Только вот что я вам скажу, ваше сиятельство. Слепить деталь в песке — полдела. Война — это вам не смотр на Марсовом поле. Это грязь, пьяные обозники и сопливый мороз. Вы мне скажите, как эта машина жить будет в руках у простого армейского неуча?

Дризен поморщился было на прямоту старого слесаря, но Захар лишь усмехнулся, подперев подбородок ладонью:

— Говори, Готлиб. Для того и сидим, чтобы детские болезни железа выжечь до первого похода. Что тебя тревожит?

— Да все тревожит! — немец стукнул кружкой по верстаку. — Наш солдатик ведь как устроен? Если деталь блестит — он ее сапожным ваксом натрет, а если туго идет — жахнет пудовой кувалдой. Во-первых, вода. В чертеже сказано: заливать воду в бак. Летом ладно, из любой лужи зачерпнут. А зимой? Под Смоленском в январе тридцать градусов стужи завернет. Вода в медных трубках встанет колом за полчаса стоянки. Порвет баки, и останется дивизион посреди сугробов без тяги.

— Не встанет, — спокойно ответил Захар, крутя в пальцах карандаш. — Сердечник внутри реактора никогда не остывает полностью. Даже на стоянке контур тлеет на малом фоновом токе. Мы пустим обратную трубку теплообменника прямо сквозь водяной резервуар. Вода в баке будет теплой, как парное молоко, даже если вокруг волки от стужи воют. А чтобы запустить машину в мороз, достаточно бросить в горловину два ведра мерзлого снега. Тепловой сифон растопит лед за две минуты.

Дризен быстро набросал в блокноте схему рубашки бака:

— Разумно. Гравитационный термосифон без насоса. Чем холоднее на дворе, тем быстрее идет самотек теплой воды по контуру.

— Ладно, мороз победили, — прищурился Готлиб. — А грязь? Солдатик зачерпнет воды из дорожной канавы вместе с илом, конским навозом и песком. Этот песок ваши форсунки сожрет за пятьдесят верст.

— Для этого Прохор откует центробежный фильтр на впуске, — Захар постучал грифелем по столешнице. — Улитка из бронзы. Вода закручивается вихрем, тяжелая взвесь и мусор отлетают к стенкам и сбрасываются через нижний вентиль в грязевик, а в каталитическую камеру идет чистый поток. Раз в неделю механик откручивает барашек снизу и вытряхивает накопившийся песок. Все. Никаких тонких шелковых сеток, которые забиваются на первой версте.

— А управление? — подал голос Дризен. — В казенном ведомстве требуют простоты. Если посадить за баранку рядового из Тамбовской губернии, он в трех педалях запутается.

— Управление сведем к топору, — отрезал князь. — Два рычага и одна педаль. Правый рычаг — вперед, нейтраль, назад. Левый — пониженная передача для болот. Педаль в полу — подача водородной смеси в цилиндры. Нажал — летишь, отпустил — машина сама встает на тормоз за счет компрессии. Руль снабдим гидроусилителем от малого поршня, чтобы крутить тяжелые колеса мог даже безусый новобранец одним пальцем.

Старый немец помолчал, прикидывая кинематику узлов, и одобрительно крякнул:

— Хитро. Справится и дурак. Но вот главная беда, ваше сиятельство. Где мы все это брать будем, когда заказ пойдет не на две штуки, а на две сотни?

В цеху повисла тишина.

Дризен виновато потупился, а Захар обвел взглядом закопченные кирпичные стены мастерской. Готлиб наступил на самую больную мозоль всей затеи.

Сейчас они ютились в арендованном ангаре. Листовую броню везли с Путиловского, сортовой прокат ждали с Урала от Демидовых, медные трубки покупали у частников на Васильевском, а резину для бандажей доставляли через три купеческих склада из Риги. Заводской двор был проходным: через забор на Выборгской стороне мог заглянуть любой писарь из немецкого посольства или сыщик третьего отделения. Достаточно было одному поставщику взвинтить цену или задержать поставку поковок — и вся хваленая сборка вставала намертво.

— На чужом горбу в историю не въезжают, господа, — Захар медленно поднялся, подошел к мутному окну и посмотрел на черный силуэт Невы. — Закупать металл на стороне — значит ходить с протянутой рукой и кланяться каждому заводчику. А главное — секреты. Англичане за чертеж нашего водородного блока отдадут крейсер. Пруссаки за формулу катализатора подожгут весь этот квартал.

Юноша развернулся к инженерам. Взгляд его янтарных глаз стал жестким:

— Нам нужен свой завод. Полный замкнутый цикл. От руды до готового самохода с заправленным баком. Чтобы на территорию не могла залететь даже чужая ворона без высочайшего соизволения.

Дризен нервно дернул щекой, схватившись за логарифмическую линейку:

— Ваше сиятельство… Завод закрытого типа? С собственным литьем, прокатными станами, инструментальным цехом и лабораторией? Да ведь это… это чудовищные деньги! Путилов строил свои мастерские десять лет! Земля, корпуса, плотина или паровые котлы, подъездные пути…

— Считай, Карл Федорович, — Захар бросил перед ним чистый лист. — Не жмись, бери с запасом.

Штабс-капитан застрочил карандашом, бормоча под нос и прикидывая казенные расценки:

— Земля… Нужен глухой берег с глубокой водой для барж и веткой железной дороги. Скажем, за Лисьим Носом или в устье Ижоры. Десятин пятьдесят, не меньше — это тысяч сто рублей с выкупом у частных владельцев. Земляные работы, гавань, причалы — еще двести тысяч. Две мартеновские печи для собственного броневого листа и фасонного чугуна — полмиллиона. Английские карусельные и продольно-строгальные станки… хотя англичане нам их сейчас не продадут, придется заказывать копии на уральских заводах или перекупать через бельгийцев с тройной наценкой — тысяч четыреста.

Дризен поднял глаза, и в них плеснул

— Дальше — кузнечный цех. Два паровых молота в пятьдесят пудов, прессы для штамповки лонжеронов, цех точной механики с обеспыливанием… Плюс казармы для рабочих, больница, склады, караульные помещения, кирпичная стена в три сажени высотой с колючей лентой. Итого, ваше сиятельство… три с половиной миллиона рублей чистым золотом на первую очередь! И это без учета оборотного капитала на сырье!

— Добавь еще полтора миллиона на вторую очередь с сухими эллингами для малых полярных клиперов, — не моргнув глазом, добавил князь. — Округляем до пяти миллионов.

Готлиб поперхнулся остывшим кипятком, закашлявшись в кулак:

— Пять… миллионов? За такие деньги можно купить карликовое немецкое герцогство со всеми свиньями и баронами! Где их взять, князь? Казна выдаст субсидию только после победы на маневрах!

— Казна выдаст ровно то, что мы у нее попросим, — Захар тонко усмехнулся. — У нас в сейфах Волжско-Камского банка уже лежит двенадцать миллионов от ладожской ликвидации. Голландцы на днях докинут еще миллион золотом за право первыми поставить турбину на свой полярный флагман. Деньги есть, Готлиб. Вопрос в людях и порядке.

Княжич наклонился над столом, очертив пальцем границы воображаемой крепости:

— Режим будет военный. Никаких вольнонаемных разночинцев с революционными газетками в карманах. Набираем тульских оружейников, уральских литейщиков и флотских мастеровых в отставке. Каждому — двойной оклад серебром, казенная изба на пять комнат в заводском поселке, бесплатная лавка и пансион для детей. Но условия жесткие: бессрочный контракт на семь лет без права выезда за пределы заводской черты.

— Крепость? — тихо спросил Дризен.

— Закрытый наукоград, Карл, — поправил его Захар. — Внутри — рай для мастера, где уважают труд и платят звонкой монетой. Снаружи — ров, вода и две сотни верных казаков с карабинами и собаками по периметру. Все производство разобьем на четыре изолированных сектора.

Юноша постучал ногтем по верстаку:

— Первый цех льет броню и варит рамы. Они знают, как гнуть металл, но понятия не имеют, что будет стоять внутри. Второй цех точит шестерни и мосты. Третий собирает ходовую часть. А четвертый — святая святых, малый сборочный бокс в центре завода, куда вход будет только по именным пропускам за моей личной подписью. Там будут работать всего двенадцать человек, включая вас двоих. Только там в корпуса машин будут опускаться запечатанные маговодородные блоки с Сердцем Контракта.

— Рабочие не будут знать машину целиком, — кивнул Готлиб, оценив замысел. — Разумно. Если слесарь сбежит к немцам, он сможет нарисовать им только форму ступицы или кронштейн рессоры. А от железяки без сердца проку ноль.

— Вот именно, — Захар выпрямился, застегивая жилет. — Завтра Платон Савельевич начнет скупать земли под Сестрорецком. Там и лес, и вода, и глушь, куда столичным зевакам хода нет. Через три месяца там должны дымить первые трубы нашего литейного корпуса. Назовем предприятие просто: «Ингрийские арсеналы».

За окном цеха забрезжил холодный серый рассвет. Первые гудки соседних заводов загудели над Выборгской стороной, созывая смену на казенные фабрики.

Но здесь, в полумраке кирпичного ангара, уже родилась совсем иная сила. Сила, которая не станет просить милости у чужих королей и зависеть от заморских поставок. Русская инженерная мысль получала свой собственный, несокрушимый бастион, скованный волей и золотом древнего князя преисподней.

— Допивайте чай, господа, — Захар накинул шинель на плечи и взял трость. — Через час прибудут интенданты из штаба. Покажите им деревянную раму и напугайте цифрами прочности. Пусть генералы думают, что покупают обычный тяжелый трактор. О том, что они покупают билет в новый мир, мы сообщим им позже. По коням.

Февральский туман над Невой еще не успел рассеяться, когда к скрипучим дощатым воротам мастерских на Выборгской стороне подкатила тяжелая казенная карета с желтыми гербами Военного министерства.

Из экипажа с натужным кряхтением выбрался действительный статский советник Аполлон Аристархович Черевин — главный контролер Интендантского управления. Это был грузный, обрюзгший сановник с холеными бакенбардами, в собольей шубе поверх генеральского вицмундина и в высоких ботах, которые он брезгливо отряхивал от налипшей выборгской грязи. Следом за ним, семеня и прижимая к груди пухлую сафьяновую папку, выскочил сухопарый капитан Щегольков, чьи круглые очки в серебряной оправе моментально запотели от сырого пара.

— Господи помилуй, какая трущоба, — просипел Черевин, прижимая надушенный батистовый платок к носу, чтобы отсечь запах кислой капусты из соседнего трактира и гари от кузнечных горнов. — Щегольков, ты гляди в оба. Пятьдесят тысяч казенных ассигнаций в эту дыру ухнуло, а теперь этот молодой князь еще двести тысяч аванса требует под высочайшим соизволением. Ежели тут опять одна пьяная мазута да ржавые колеса — я лично наложу арест на все счета консорциума. Барон Дризен у меня в Петропавловке баланду хлебать будет, невзирая на ладожские подвиги его компаньона!

Едва капитан потянул на себя кованое кольцо калитки, как внутри ангара с оглушительным, пушечным треском что-то ухнуло.

Земля под ногами ревизоров явственно вздрогнула. Из узких окон под самой крышей вырвался столб сизого пара, пахнущего грозовым озоном и жженым железом. В глубине цеха завыла чудовищная сирена, а следом раздался истошный крик на ломаном русском:

— Давление в контуре за критической чертой! Готлиб, глуши продувку, иначе котлы сорвет на Невский проспект!

Черевин побелел как мел и вжался спиной в забор, а Щегольков выронил из рук пачку казенных бланков прямо в грязный снег.

Когда контролеры, стуча зубами от пережитого испуга, все же переступили порог мастерской, их взору предстала картина, достойная кисти Данте.

В полумраке кирпичного свода бесновалось пламя пяти горнов. Огромный кузнец Прохор, голый по пояс, с черным от копоти торсом, мерно опускал тяжелый молот на светящуюся белым жаром рессорную полосу, вздымая снопы слепящих искр. Возле центрального стапеля клубился пар: барон фон Дризен в кожаном фартуке и с окровавленной от недавней царапины щекой яростно крутил медный маховик аварийного стравливателя, перекрикивая свист вырывающегося газа:

— Держи третью секцию! Еще пять атмосфер — и фланец лопнет!

Посреди этого рукотворного пекла, на перевернутом ящике из-под снарядных гильз, абсолютно невозмутимо сидел Захар.

На княжиче был безупречный темный редингот, чистейшие манжеты без единого пятнышка сажи и тонкая пахитоска в холеных пальцах. Юноша не спеша стряхнул пепел в гильзу и поднял на перепуганных гостей холодный, ясный взор:

— Ба, какие гости пожаловали на передовую русской мысли! Аполлон Аристархович, капитан, проходите ближе к огню. Вы как раз вовремя: мы снимали пиковые нагрузки с экспериментального гидрорасщепителя. Металл дрожит, но русская сталь держит напор стихии.

Черевин судорожно сглотнул, прижимая шубу к бокам и опасливо поглядывая на шипящие медные трубы:

— Захар Натанович… помилуйте! Это что за светопреставление?! У вас

— Армейская тяга, дорогой Аполлон Аристархович, не делается из папье-маше и французской помады, — Захар легко поднялся на ноги, опираясь на трость, и жестом велел мастеровым убавить дутье в горнах. Грохот стих, сменившись тяжелым, утробным шипением остывающего металла. — Перед вами — рождение нового оружия империи. И если бы вы опоздали на пять минут, вы бы не увидели, как сила трехсот лошадей умещается в железном ящике размером с походный сундук.

Князь подошел к контролеру, пахнув тонким лавандовым одеколоном, и властно взял старого чиновника под локоть, увлекая его в глубину цеха к главному помосту.

Там, под тяжелым брезентовым чехлом, угадывались исполинские очертания армейского тягача «Ермак».

— Вы изволили помянуть смету, — мягко, почти ласково заговорил Захар, и в его бархатном голосе зазвучали те гипнотические нотки, от которых у любого смертного бюрократа начинали путаться мысли. — Понимаю ваше радение о казенной копейке. Сам скорблю, глядя на государственные траты. Но давайте снимем шоры, Аполлон Аристархович. О чем болит голова у Главного интендантского управления каждую весеннюю распутицу?

Черевин насупился, пытаясь вернуть сановную важность:

— О фураже голова болит, князь! О подвозе сухарей и сохранности конского состава! В прошлую кампанию треть обоза пала от сапа и бескормицы под Яссами!

— Вот! — Захар с силой ударил тростью о доски помоста, заставив ревизора вздрогнуть. — Золотые слова истинного радетеля Отечества! Лошади! Пятьсот тысяч голов армейского конского состава, Аполлон Аристархович! Каждая кляча ежедневно пожирает полпуда отборного овса и пуд сена. Перемножьте на триста дней похода. Это миллионы пудов мертвого груза! Армия половину своих повозок гонит лишь затем, чтобы везти жратву для самих же обозных кляч! А если дожди? Если тракт развезло?

Княжич резко сдернул брезент.

Перед ошеломленным сановником предстала массивная, граненая громада трехосного тягача.

Толстая броня капота отливала глубоким вороненым блеском, хищно скошенные листы защищали радиаторную решетку, а сдвоенные цельнолитые катки на толстых резиновых бандажах с тяжелыми грунтозацепами казались лапами фантастического железного чудовища, способного перешагнуть через любой ров.

— Поглядите на него, — Захар обвел рукой силуэт машины. — «Ермак». Ему не нужен овес. Ему не нужны ветеринары, лазареты для павших коней и сотни конюхов. Он не болеет сапом и не пугается разрыва шрапнели. Его топливо — обычная вода из ближайшей придорожной канавы! Одно ведро мутной жижи — и пятьдесят верст хода с двенадцатидюймовой осадной мортирой на прицепе!

Щегольков, забыв про упавшую папку, робко протянул палец в перчатке к броневому борту:

— Вода?.. Из канавы? Помилуйте, ваше сиятельство, но физические общества утверждают…

— Физические общества заседают в теплых аудиториях за казенный кошт, капитан, — холодно отрезал Захар, смерив офицера тяжелым взглядом, от которого тот испуганно отдернул руку. — А это железо куется для победы государя. Вы знаете, что готовит Пруссия? Мои осведомители в Силезии доносят: германский генеральный штаб уже переводит артиллерийские парки на железнодорожную платформу. Если завтра начнется война на западных рубежах, наши конные батареи увязнут в польских болотах на второй неделе марша! И кого государь призовет к ответу за сорванные поставки снарядов к Варшаве? Кто пойдет под трибунал за то, что русские пушки отстали от пехоты на сто верст?!

Черевин заметно побледнел. Генерал представил себе высочайший гнев в Зимнем дворце, и казенная спесь окончательно слетела с его лица, сменившись липким бюрократическим ужасом:

— Но… князь… Государственный совет требует экономии… Разрыв с пруссаками пробил брешь в бюджете…

— Именно поэтому я здесь, Аполлон Аристархович, — Захар доверительно положил руку на плечо генерала, чуть сжав пальцы так, что старик ощутил стальную силу под дорогим сукном княжеского сюртука. — Я не прошу у вас милостыни. Я предлагаю вам триумф. Завтра на высочайшем докладе у военного министра вы лично положите на стол проект перевооружения армейского тыла. Не Дризен и не я — а вы, как главный интендант, радеющий о благе армии!

Княжич наклонился к самому уху сановника, понизив голос до мягкого, вкрадчивого шепота:

— Вы только представьте: через месяц в Красном Селе, на глазах у государя и иностранных атташе, эта машина на глазах у всех выдернет из грязи трехпудовую мортиру и промчит ее мимо царской палатки со скоростью курьерского поезда. Государь спросит: «Чья заслуга? Кто поверил в русскую силу, когда малодушные прятали рубли по сундукам?» И великий князь Михаил Николаевич, который лично курирует наш завод, назовет ваше имя, Аполлон Аристархович. Белая лента ордена Святого Владимира и чин тайного советника к осенним маневрам. Разве это не стоит двухсот тысяч казенного аванса, который окупится на одном только отказе от овса за полгода?

Черевин тяжело дышал. Перед его мысленным взором уже сияли золотые шитые звезды на мундире, благосклонная улыбка монарха и завистливые физиономии коллег по Сенату. Страх перед взрывами уступил место безудержному, сладкому тщеславию.

— Вы… вы полагаете, испытания пройдут гладко? — сипло спросил генерал, отирая лоб платком. — Сбоя не случится?

— За этот агрегат я отвечаю честью дома Ингрийских и собственной головой, — твердо произнес Захар, и в его янтарных зрачках на миг полыхнуло бездонное пламя, заставившее старого чиновника окончательно капитулировать. — Дризен, подай протокол предварительных испытаний!

Барон тут же подскочил к верстаку, расстелив готовый типографский акт с гербовой печатью.

Щегольков с готовностью распахнул свою чернильницу, протягивая начальнику золотое перо. Черевин, даже не читая подробных таблиц расхода металла, размашисто, с гусарским нажимом вывел свою подпись в графе «К высочайшему утверждению и немедленной выплате авансовых сумм».

— Быть по сему, — крякнул старый сановник, возвращая перо. — Деньги в казначействе зарезервируют к полудню. Но помни, Захар Натанович: в Красном Селе мы должны поразить государя в самое сердце. Иначе нам обоим не сносить головы.

— Не извольте сомневаться, Аполлон Аристархович, — Захар склонил голову в изысканном поклоне, пряча насмешливую улыбку. — Государь увидит такое зрелище, какого не видывал ни один монарх в Европе. Готлиб, проводи господ до кареты и вели кучеру выдать штоф анисовой для сугреву.

Когда скрип колес казенного экипажа затих в морозном тумане Выборгской стороны, Дризен шумно выдохнул и без сил опустился на ящик:

— Ваше сиятельство… Святые угодники, вы из этого старого волка веревки вили! Я думал, он нас в кандалы закует за сорванный клапан!

— Волки, Карл Федорович, живут в лесу, — спокойно ответил Захар, надевая лайковые перчатки и беря трость. — А в министерствах сидят сытые домашние псы. Им нужно лишь вовремя показать кусок жирного мяса и слегка щелкнуть

Карета генерал-губернатора уже стояла у парадного крыльца на Английской набережной, нервно перебирая копытами по мерзлому камню, когда Захар поднялся по широкой мраморной лестнице.

В просторном вестибюле царила полная неразбериха. Двое адъютантов на лету застегивали на графе Суходольском парадную андреевскую ленту, денщик полировал бархоткой серебряные шпоры, а сам Валериен Платонович, красный от волнения и собственной важности, судорожно проверял запечатанную сургучом папку с докладом.

— Захарушка! Голубчик! — генерал бросился навстречу гостю, едва не сбив с ног дежурного поручика. — Ты уж прости старика, бога ради прости! Только собрался с тобой посидеть, кофейку испить, а тут фельдъегерь из Зимнего! Государь вызывает сию минуту, лично, с глазу на глаз в малый кабинет! Дело первостепенное, по нашим кавказским делам и пограничным округам!

— Царская воля — закон для подданных, Валериен Платонович, — с мягким поклоном ответил княжич, передавая шинель подоспевшему швейцару. — Ступайте спокойно, долг службы превыше светских бесед.

— Вот за что тебя люблю, за рассудительность! — граф с чувством потряс руку юноши. — Еленушка моя с визитом у тетушки в Царском Селе до полуночи, так что дом весь твой. А в малой гостиной тебя Верочка ждет! Я ей строго-настрого наказал: напоить, обогреть, занять музыкой и пылинки с героя сдувать! Верочка у меня умница, институтка примерная, скучать не даст. А я как управлюсь у государя — пулей назад!

Суходольский нахлобучил генеральскую треуголку с плюмажем и, звеня саблей, вихрем выкатился на морозный воздух.

В малой диванной гостиной было тепло и тихо. Сквозь полузадернутые кремовые шторы лился мягкий закатный свет, отражаясь в полированном боку черного концертного рояля фабрики «Беккер».

Вера Суходольская поднялась навстречу гостю, сложив тонкие пальцы на пышном подоле платья из нежно-персикового батиста. В шестнадцать лет генеральская дочка была свежа, как бутон чайной розы: высокая, тоненькая, с густой русой косой, перехваченной бархатной лентой, и огромными серыми глазами, в которых плескался неподдельный восторг. Девушка явно провела у зеркала не один час, готовясь к этому приему.

— Князь… Захар Натанович, — Верочка присела в безукоризненном институцком реверансе, но тут же вскинула взгляд, и на щеках ее вспыхнул легкий маковый румянец. — Папенька так спешил, право, даже неловко. Прошу вас, присаживайтесь к столику. Я сама распорядилась подать кофе, как вы любите, по-восточному.

— В обществе столь прелестной хозяйки любые извинения излишни, Вера Валериевна, — Захар легко коснулся губами ее прохладных пальчиков, уловив тонкий запах цветущей сирени и молодой, горячей крови.

Юноша опустился в глубокое кресло, наблюдая за тем, как девушка хлопочет над серебряным подносом. Верочка двигалась плавно, но с трогательной торопливостью, боясь упустить малейшее желание гостя.

Она лично разлила по крошечным фарфоровым чашкам темный, дымящийся мокко, пахнущий кардамоном и жженым сахаром, а затем щедро плеснула из пузатого сливочника густых, почти желтых сливок.

— Папенька только о вас и говорит последние дни, — заговорила она, подавая чашку и присаживаясь напротив на низкую банкетку. Ее глаза сияли, а взгляд то и дело задерживался на широких плечах князя. — Все газеты исписаны вашим подвигом на Ладоге. Расскажите, Захар Натанович… вам правда не было страшно, когда кругом рушились скалы и летел этот ужасный чужой свинец?

— На войне, Верочка, бояться некогда, там голова занята расчетом, — улыбнулся Захар, пригубив крепкий настой. Сливки смягчали горечь зерен, оставляя на языке бархатное тепло. — Страх приходит потом, в тишине. А вот встретить в суровом Петербурге столь нежное участие — куда большее испытание для мужского сердца.

Девушка смутилась, потупив взор в чашку, но в уголках ее алых губ дрогнула счастливая улыбка:

— Вы шутите надо мной… Я ведь обычная барышня. Даже французские романы читаю тайком от маменьки. Зато папенька заставляет меня каждый день упражняться за инструментом. Говорит, благородная девица обязана владеть пальцами лучше полкового барабанщика.

— Так явите же милость, разочаруйте столичную скуку, — Захар отставил чашку и выразительно взглянул на открытую крышку рояля. — Служба и чертежи утомили слух. Подарите мне немного музыки.

Верочка просияла. Она легко вспорхнула с банкетки, подошла к инструменту и опустилась на круглый вертящийся табурет.

Пальцы девушки легко побежали по клавишам из слоновой кости, извлекая прозрачный, капельный перебор старинной французской мелодии Сен-Санса. Мелодия была щемящей, плавной, похожей на весенний ручей. Вера чуть запрокинула голову, прикрыла глаза и запела — чистым, чистым грудным сопрано, выговаривая французские гласные с той певучей истомой, которая выдавала скрытую чувственность:

«Mon cœur s'ouvre à ta voix,

Comme s'ouvrent les fleurs…»

«Мое сердце открывается твоему голосу, как раскрываются цветы навстречу заре…»

Захар неслышно поднялся с кресла и подошел к роялю сзади.

Его тяжелый, немигающий взгляд скользнул по обнаженным плечам девушки, по тонкой белой шее, где билась быстрая, испуганная жилка, и по шелковым локонам, выбившимся из ленты. Древнее пламя в груди князя отозвалось на эту невинную песнь жадным, хищным рыком. Верочка была хороша той чистой весенней прелестью, какую особенно сладко ломать, подчиняя собственной темной воле.

Княжич положил ладонь на лакированное дерево инструмента прямо над ее пальцами, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

Пение оборвалось на высокой ноте.

Пальцы Веры соскользнули с клавиш, издав глухой, сдавленный аккорд. Девушка замерла, боясь шелохнуться, чувствуя за спиной присутствие горячего, опасного зверя.

— У вас дивный голос, Верочка, — прошептал Захар на чистейшем парижском наречии, спускаясь губами к ее мочке уха. — Но в вашей песне слишком много робости. Цветы раскрываются не от скромности. Они раскрываются от нестерпимой жажды солнца.

— Захар… Натанович… — выдохнула она, слабо пытаясь повернуться, но его сильная рука уже легла ей на талию, властно поднимая с табурета.

Ее глаза расширились от накатившего ужаса и безумного восторга.

Князь не стал тратить время на пустые уговоры: он развернул девушку к себе, прижал спиной к черному лаку рояля и накрыл ее рот тяжелым, глубоким поцелуем. Верочка судорожно ахнула, попыталась упереться ладошками в его грудь, но стоило губам Захара сомкнуться на ее губах, как вся ее девичья воля обратилась в пепел.

Инфернальный ток, скользнувший в ее кровь, вышиб из головы институцкие правила, страх перед вернувшимся отцом и набожные маменькины поучения. Ее рот раскрылся навстречу его напору, пальцы судорожно вцепились в лацканы княжеского сюртука, а тело задрожало мелкой, горячей дрожью.

Подхватив девушку на руки, Захар шагнул к широкому бархатному дивану в глубине алькова, скрытому за тяжелыми драпировками.

Опустив обмякшую генеральскую дочку на мягкие подушки, князь склонился над

Верочка плакала от стыда и желания, ее грудь под тонким батистом ходила ходуном, а щеки пылали огнем. Она ждала боли, ждала грехопадения, о котором шептались старшие подруги, но у Закарии были совсем иные замыслы. Лишать эту благородную пташку невинности прямо сейчас было бы грубой ошибкой: цельная честь генеральской дочери оставалась ценнейшим козырем для будущих семейных интриг и брачных комбинаций.

Куда слаще было растерзать ее разум запретным огнем, оставив плоть формально нетронутой.

Его пальцы ловко распустили шелковый пояс платья, взметнув легкие батистовые юбки к самой талии. Тончайшие кружевные панталоны обнажили гладкие, точеные девичьи бедра, чистые и белые, как первый снег.

Вера испуганно свела колени, сжав пальцы на обивке дивана:

— Князь… пощадите… умоляю… что вы делаете…

— Тише, глупая, — низкий, рокочущий голос Захара парализовал ее сопротивление сильнее железных оков. — Я не трону твоей чести. Но ты узнаешь, каково это — сгорать дотла.

Его широкая ладонь властно развела ее бедра в стороны, не позволяя закрыться.

Захар опустился на колени у края дивана, и его горячие губы обожгли нежную кожу на внутренней стороне ее бедра. Верочка вскрикнула, запрокинув голову и впиваясь ногтями в бархат. Он поднимался выше, покрывая поцелуями ее дрожащую плоть, лаская языком натянутые связки, обдавая жаром самый сокровенный рубеж, но не пересекая священной границы.

Его пальцы, смазанные каплей эфирного масла, двигались с дьявольской, виртуозной точностью, нащупывая трепетный бутон ее зреющей чувственности.

Вера металась по подушкам, кусая губы до крови, чтобы не закричать на весь пустой особняк. Ее тело выгибалось дугой, навстречу каждому новому прикосновению, каждый мускул звенел от чудовищного напряжения. Похоть, незнакомая и дикая, разрывала ее юное существо на куски: она хотела, чтобы он прекратил эту пытку, и одновременно умоляла его продолжать, не смея даже свести ноги.

Когда Захар накрыл ее чресла своим телом, прижимаясь тяжелой твердостью сквозь сукно панталон прямо между ее бедер и задавая ритмичный, давящий темп, разум девочки окончательно помутился.

Она забилась под ним в исступленном припадке оргазма, захлебываясь беззвучными слезами, содрогаясь всем телом от первой в жизни, сокрушительной вспышки женской разрядки. Волна наслаждения накрыла ее с головой, выжигая остатки рассудка и оставляя лишь звенящую, влажную пустоту в истощенных членах.

Захар не спеша поднялся, оправил сюртук и провел ладонью по мокрому от слез и пота лицу девушки, стирая морок боли.

Верочка лежала на диване, не в силах пошевелить даже пальцем, прижимая край платья к груди и глядя на своего мучителя расширенными, темными глазами, в которых больше не было наивности — лишь бездонная, рабская покорность перед хозяином ее плоти. Честь осталась нетронутой, но душа ее отныне принадлежала преисподней до последнего вздоха.

В прихожей внизу гулко хлопнула входная дверь и раздался знакомый бас генерала, отряхивающего снег с шинели:

— Верочка! Захар! Вы где там застряли? Государь дал добро на наши кавказские планы! Подавайте шампанского к столу!

Захар подошел к роялю, взял с подноса остывшую чашку кофе и с безмятежной улыбкой повернулся к дверям гостиной, готовый слушать августейшие новости.

Глава 19

Верочка едва успела одернуть персиковый подол и смахнуть с ресниц горячую слезу, когда тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась.

Генерал-губернатор ввалился в гостиную подобно майской грозе. Сняв расшитую плюмажем треуголку, граф швырнул ее на диванчик у входа, расстегнул крючки парадного воротника и шумно, по-хозяйски выдохнул, оглашая залу трубным басом:

— Победа, Захарушка! Полная и безоговорочная виктория в кабинете государя! Ну-ка, где тут у нас хрусталь? Верочка, егоза, вели откупорить «Клико» из погреба, да поживее!

Девушка, стоявшая у рояля с опущенной головой, вздрогнула всем телом. Ее щеки залила краска такой густоты, что батистовый воротничок казался ослепительно белым на фоне пылающей кожи. Она не смела поднять глаз ни на родителя, ни на сидевшего в кресле гостя. Присев в скомканном, торопливом реверансе, генеральская дочка пролепетала нечто невнятное о внезапной головной боли и, шурша юбками, стрелой выскользнула за боковую портьеру, ведущую на девичью половину дома.

Суходольский лишь снисходительно хмыкнул ей вслед, потирая натруженную поясницу:

— Эка дикарка выросла. Чуть офицер с крестами на порог — она уж и в слезы, и в краску. Стыдлива не по летам, чисто монашка смольного пострига. Ну да ничего, девице скромность к лицу, не то что нынешним столичным вертихвосткам.

Захар проводил беглянку ленивым, насмешливым взглядом, пригубив остывающий мокко.

Стыдливость смолянки была превосходным спектаклем для старого служаки. Папенька и в кошмарном сне не мог вообразить, как эта «монашка» пару недель назад, во время затяжного балтийского ливня, извивалась на шелковом ковре турецкой диванной, пока Захар властно брал ее сзади, вбивая тонкие девичьи пальцы в ворс и приучая горделивую институтку к совершенно иному, запретному руслу наслаждения. А уж памятный вечер, когда вернувшаяся из пассажа мачеха, Елена Сергеевна, застала падчерицу в объятиях княжича и вместо скандала сама соскользнула с плеч в расстегнутое платье, превратив сонный губернаторский будуар в ненасытный вертеп на троих, и вовсе довел бы генерала до апоплексического удара.

Но для древней сущности Закарии вся эта возня в шелках и кринолинах оставалась лишь мелкой разрядкой.

Утолить голод смертной оболочки, сбросить статическое напряжение плоти, испить до капли чужое слепое обожание — не более чем гигиеническая процедура для демона. Смертные самки быстро приедались со своими вздохами, ревностью и девическими страхами.

Настоящий, ни с чем не сравнимый экстаз таился совсем в иной плоскости.

Власть.

Перекраивание границ на замшелых картах генерального штаба, перемалывание миллионов рублей в жерновах монополий, стравливание монархов и создание железных чудовищ, способных диктовать волю целым цивилизациям — вот истинное вино богов и владык преисподней. Этот терпкий, обжигающий привкус абсолютного господства не способен понять ни один сластолюбец; его может оценить лишь равный хищник или тот, кто дерзнул возвыситься над человеческой природой.

— Бросьте вы девичьи капризы, Валериен Платонович, — княжич мягко улыбнулся, отставляя чашку и поднимаясь навстречу графу. — Лучше поведайте, чем дышит государь. Судя по вашему победному виду, кавказский узел решено рубить под корень?

Суходольский самолично свернул золоченую проволоку с пузатой бутылки, с глухим хлопком вогнал пробку в лепной плафон и щедро плеснул пенящееся вино в две широкие чаши.

— Рубить, Захар! И рубить сплеча! — граф протянул бокал юноше, а свой осушил едва ли не в два глотка, отерев седеющие усы тыльной стороной ладони. — Государь устал терпеть унижение. Сколько можно сидеть на Черном море с привязанными руками?! Парижский трактат превратил нас в нищих просителей на собственном пороге! Государь дал тайное соизволение: готовить операционный план по

Захар подошел к висящей на стене подробной топографической карте наместничества, заложив руки за спину.

Взгляд князя скользнул по зубчатой гряде Кавказского хребта. Смертные полководцы видели здесь непреодолимую стену, гранитный капкан, пожирающий батальоны, порох и лошадей. Демон же видел колоссальный плацдарм, требующий лишь точного инженерного расчета и безжалостной воли.

— Англичане блефуют, Валериен Платонович, — негромко произнес княжич. — Британский кабинет силен на море, но на суше их колониальные полки беспомощны без турецкого пушечного мяса. Главный враг русской армии на Кавказе — не черкесская шашка и не английский дипломат. Главный враг — пространство и логистика.

Суходольский удивленно вскинул брови:

— Логистика? Поясни, князь.

— Взгляните на карту, граф, — Захар очертил ногтем узкую нить Военно-Грузинской дороги через Крестовый перевал. — Зимой и в весеннюю распутицу эта тропа закрыта обвалами по три месяца кряду. Армия в Тифлисе отрезана от коренной России. Чтобы перебросить один полк с артиллерией из Ростова за хребет, требуется сорок суток пешего марша и тысячи подвод с фуражом. Половина лошадей гибнет на перевалах от бескормицы. Какая тут наступательная война? Если турки ударят со стороны Карса, наместник станет обороняться тем, что есть под рукой, вымаливая снаряды у Владикавказа.

Генерал тяжело крякнул, крутя бокал в пальцах:

— Твоя правда. Кавказская линия высасывает из казны миллионы рублей на один только подвоз овса. Дорогу пытались расширять, да скалы там гранитные, порохом их бить — жизни солдатские класть зазря.

— Порох — позапрошлый век, Валериен Платонович, — в голосе Захара зазвучал сухой, металлический рокот. — Завтра мы с Дризеном начинаем сборку первой тяжелой самоходной платформы «Ермак». Машина на маговодородном ходу не боится разреженного горного воздуха. Она тащит за собой сорок тонн груза на подъем в тридцать градусов, вовсе не требуя овса. Но это полумеры. Для настоящей имперской поступи нам нужен сквозной тоннель сквозь Главный Кавказский хребет.

Граф поперхнулся шампанским, закашлявшись так, что его ордена зазвенели:

— Тоннель?! Сквозь гранитные толщи?! Помилуй, Захар, это же труд на полвека! Ни один горный инженер не возьмется пробить версту скалы без колоссальных жертв!

— Мой консорциум пробьет ее за два года, — Захар развернулся к губернатору, и в его глазах на мгновение полыхнул отсвет расплавленного золота. — Мы применим термические плазменные резаки замкнутого контура. Те самые, что разработаны для наших полярных ледоколов. Сфокусированный эфирный луч превращает гранит в текучую лаву, которую мы тут же станем охлаждать водой под давлением, формируя гладкие, монолитные стены тоннеля без единой деревянной крепи.

Князь подошел к столу, оперся кулаками о красное дерево и наклонился к сановнику, подчиняя волю старого генерала своей холодной, математической логике:

— Вдумайтесь, граф. Защищенная от любых обвалов и нападений подземная магистраль свяжет Владикавказ с Тифлисом за восемь часов хода. Тяжелые бронепоезда дома Ингрийских перебросят три армейских корпуса со всей осадной артиллерией к турецкой границе за двое суток. Без пыли, без потерь, в теплых вагонах. Мы появимся под стенами Эрзурума и Карса прежде, чем турецкий паша успеет допить утренний кофе, а в Лондоне развернут свежие газеты!

Суходольский слушал юношу с открытым ртом. Его воображение, привыкшее к пыльным обозам и скрипу крестьянских телег, рисовало грандиозную картину сокрушительного триумфа.

— Господи помилуй… — прошептал генерал, сжав подлокотники кресла. — Да ведь это… это же переворачивает всю партию на Востоке! Если мы закрепимся за хребтом броней и рельсами, Персия сама упадет к нашим ногам!

— Не просто упадет, граф. Персия станет нашей нефтяной кладовой, — Захар небрежно бросил в камин пустую пробку. — В Баку и на южном берегу Каспия спят океаны черного золота. Пока смертные купцы черпают его ведрами для осветительного керосина. Но через пять лет очищенная нефть станет кровью для малых двигателей внутреннего сгорания. Если мы возьмем под контроль каспийский бассейн и закроем перевалы своей техникой, Британия навсегда потеряет сухопутную дорогу к Индии.

Граф медленно поднялся, глядя на Захара снизу вверх, точно перед ним стоял не безусый наследник угасшего княжеского рода, а сам дух великой имперской экспансии во плоти.

— Захар… Кто ты такой? — глухо, с непонятным священным трепетом сорвалось с губ старого вельможи. — В тебе ума и дерзости больше, чем во всем нашем министерском кабинете вместе взятом. Государь должен услышать это лично. Не в общих чертах, а с твоими чертежами и расчетами.

— Всему свой час, дорогой Валериен Платонович, — княжич мягко опустил ладонь на широкое генеральское плечо, возвращая смертного в привычные рамки придворного мира. — Сперва мы покажем государю «Ермака» на полигоне в Красном Селе. Пусть армия воочию увидит, как железо рвет вековую грязь. А затем мы предложим короне Кавказ, упакованный в стальные рельсы нашего консорциума.

Генерал шумно выдохнул, вновь наполняя бокалы до краев:

— За железо, Захар! И за русскую дерзость! Клянусь Георгием, с тобой мы этот мир еще заставим ходить по струнке!

Они чокнулись. Звон хрусталя отозвался в тишине опустевшей гостиной, а за окном над черной Невой медленно сгущалась морозная ночь.

Захар пил терпкое вино, чувствуя, как где-то наверху, в девичьей светелке, за тонкой перегородкой тихо всхлипывает в подушку Верочка, сгорая от стыда и запретного вожделения, а в Царском Селе ее мачеха перебирает в памяти жаркие прикосновения его пальцев. Но все это было лишь шелухой, забавным фоном для истинной бури, которую древний владыка бездны готовил для сонной планеты.

Дрова в камине оседали с тихим потрескиванием, роняя алые угли на чугунную решетку, а за высокими стрельчатыми окнами окончательно сгустилась синяя петербургская ночь.

Генерал-губернатор, утомленный бурными излияниями о кавказских планах, опустился в кресло, пригубил шампанское и с тяжелым вздохом посмотрел на закрытую портьеру, за которой скрылась дочь:

— Вот ведь напасть, Захар. Скалы рубить да турок пугать мы мастера, а с девчонкой совладать — руки опускаются. Мать ее покойная тихая была, слова поперек не молвит, а Верочка… Вроде и послушна, а в глазах порой такой туман закружит, что хоть святых выноси. То стихи французские начнет переписывать тайком, то в окно глядит часами, будто принца заморского высматривает. Чего им, дурам молодым, не хватает? Сыты, одеты в шелка, на балы выезжают. А в голове — каша из романов да вздохов на пустом месте.

Княжич, не спеша смакуя вино, тихо усмехнулся. Взгляд гостя скользнул по золоченой раме зеркала, где еще витал сладкий дух сиреневой туалетной

— А вы вспомните, Валериен Платонович, о чем мы за утренним чаем толковали, — негромко заговорил Захар, устраиваясь напротив старика с непринужденным изяществом. — Пустота не терпит покоя. Если в девичий ум не вложить ясную и благородную мысль, туда непременно проберется сорняк. Нынче в Петербурге кто владеет женскими сердцами? Разночинцы с сальными кудрями да польские эмигранты, марающие бумагу ядовитыми виршами о свободе. Благородные девицы сидят по спальням, томятся от безделья и глотают эту отраву целыми томами, принимая кабацкую тоску за высшую поэзию.

Суходольский сердито крякнул, стукнув массивной ладонью по подлокотнику:

— Вот и я толкую! В гимназиях распустили, гувернантки из Парижа сами через одну смутьянки! Запретить бы к чертям все эти журналы, да ведь цензура за каждым углом не уследит.

— Запретами вы лишь подогреете любопытство, — юноша плавно покачал хрустальную чашу, любуясь игрой пузырьков. — Девчонка ведь существо упрямое: чем строже папенька хмурит брови, тем слаще кажется запретная книжка под подушкой. Здесь действовать надо не жандармским штыком, а бархатной перчаткой. Перехватить инициативу, пока наши враги не перековали дочерей первых фамилий в бунтовщиц.

Генерал с любопытством прищурился сквозь дым гаванской сигары:

— И что ты предлагаешь? Выпороть издателей на Конной площади?

— Куда изящнее, граф. Создать собственную крепость для девичьих умов. Закрытое литературное общество под вашим личным, губернаторским патронажем. Назовем его, скажем, «Кружком святой Екатерины» или «Собранием изящной словесности для благородных девиц».

Суходольский замер с сигарой у рта, ошарашенно моргая:

— Литературный клуб?.. Для барышень? Да меня в Английском собрании сенаторы на смех подымут! Скажут, Суходольский на старости лет в модистки записался, кисейным барышням рифмы подбирает!

— На смех подымут тех, кто упустит своих дочерей в лапы революционеров, — отрезал Захар, и в голосе князя прорезалась такая веская убедительность, что старый служака невольно подобрался. — Поглядите шире, Валериен Платонович. Кто составит этот круг? Дочь Вяземского, племянницы шефа жандармов, княжны Долгоруковы, ваша Верочка. Цвет столичного дворянства. Приглашать только по именным билетам, подписанным лично вашей рукой. Никаких чужаков, никакой грязи с улицы. Покровительство обществу окажет сама великая княгиня, если вы преподнесете это государю как оплот благочестия и верности престолу.

Генерал медленно выпустил струю дыма, вчитываясь в лицо юноши:

— Хм… Звучит вроде чинно. Но бабы ведь соберутся — сплетни начнутся, зависть, шляпки новые обсуждать станут. Какая там словесность?

— А для того, чтобы клуб не превратился в базар, у него должен быть твердый пригляд, — Захар тонко, почти неуловимо улыбнулся, наклоняясь чуть ближе к собеседнику. — Я готов взять на себя обязанности непременного секретаря и попечителя. В свободные от чертежей и армейских заказов часы стану наведываться на их собрания. Буду самолично отбирать рукописи, разбирать античных классиков, толковать о долге перед короной и прививать барышням вкус к истинно державной поэзии. Уж поверьте, моему слову они поверят охотнее, чем унылым нотациям классных дам.

Суходольский опешил, смерив молодого Ингрийского изумленным взором:

— Ты?.. Князь, у тебя же на носу завод, адмиралтейские турбины, великий князь со своими тягачами! Тебе-то какая корысть возиться с этим цветником?

— Семья и государство стоят на одном фундаменте, дорогой граф, — Захар не моргнул и глазом, выдавая дьявольскую ложь за чистейшее государственное радение. — Завтра эти девочки выйдут замуж за гвардейских полковников, губернаторов и министров. Кем они станут? Капризными куклами, пилящими мужей за нехватку денег на парижские платья, или верными союзницами престола, способными направить супруга на верный путь? Если мы воспитаем их в правильном духе сегодня, завтра мы получим железный тыл во всех гостиных Петербурга. Да и Верочка ваша будет под моим надежным присмотром. Никаких дурных мыслей, только чистая польза и благородное общество.

Перед глазами старого генерала медленно разворачивалась картина столь благопристойная и величественная, что сомнения растаяли без остатка.

Верочка при деле, под крылом безупречного героя нации. Сам он, Суходольский — просветитель, мудрый охранитель устоев, заслуживший милостивый кивок государыни императрицы. А главное — никаких бунтовщических стишков и крамолы в собственном доме.

— А ведь чертовски ловко придумано, — граф довольно крякнул, потирая руки. — Ай да Захар! Ну голова! Настоящий государственный муж во всем видит порядок! Быть по сему! Завтра же велю канцелярии составить устав общества. Отдадим под это дело белую залу в бельэтаже Дворянского собрания, чай с вареньем выпишем из лучших кондитерских. А ты уж, голубчик, держи этих сорок в ежовых рукавицах. Ежели кто из них начнет вольности строчить — сразу пресекай на корню!

— Будьте покойны, Валериен Платонович, — княжич поднял свой бокал, приветствуя решение хозяина. — Мой пригляд будет бдительным и строгим. Ни единое девичье сердце не останется без должного внимания.

Они выпили до дна.

Генерал откинулся на подушки, блаженно щурясь от сознания собственной мудрости, а Захар повернулся к окну, за которым мерцали фонари Английской набережной.

Мысли древнего владыки бездны кружили вокруг открывшейся бездны возможностей.

Генерал наивно полагал, будто учреждает благочестивый пансион для чтения псалмов. На деле же под крышей Дворянского собрания рождался идеальный инструмент тотального контроля.

Собрать в одной зале самых знатных, богатых и впечатлительных девиц столицы, отрезать их от внешнего мира ореолом исключительности, а затем медленно, с наслаждением лепить из них послушное войско. Через девичьи откровения на «литературных вечерах» князь будет знать каждую тайну их отцов: какие взятки берут сенаторы, какие полки готовят к смотрам генералы, куда вкладывают миллионы богатейшие помещики. А взамен прелестницы получат обожаемого кумира, тонкого наставника и тайного повелителя, перед которым в полумраке библиотек откроются не только литературные тетради, но и самые темные, неосознанные желания благородной плоти.

Захар негромко попрощался с разомлевшим от вина графом, надел соболью шинель и спустился к саням.

Морозный невский ветер приятно остудил разгоряченное лицо. Ерофей тронул вожжи, и вороные рысаки резво понесли сани по искрящемуся снегу в сторону Миллионной улицы. Впереди князя ждали великие труды: утром предстояло плавить броню для имперских тягачей, а к вечеру — писать устав для ловли самых прекрасных душ северной столицы. Жизнь в человеческом мире определенно стоила потраченных сил.

Метель над Фонтанкой разыгралась не на шутку, превращая столичные набережные в белое кипящее месиво.

Ветер дул с залива, наотмашь хлеща ледяной крупой по фонарным стеклам, в которых сиротливо чадили газовые фитили. Уличные сторожа и редкие городовые попрятались в деревянные будки, кутаясь в овчинные тулупы, так что между Семеновским и Обуховским мостами не встретилось ни одной живой души.

Орловские рысаки шли крупной рысью, фыркая и роняя пену на сугробы, пока сани резали свежий наст. Захар дремал на кожаном сиденье, заложив ладони в карманы шинели и позволяя дремоте мягко убаюкивать

Под полозьями не просто заскрипело — раздался резкий, сухой хлопок лопнувшего чугуна.

Снег под ногами коней вспыхнул ядовитым травяным сиянием. Из брусчатки с шипением вырвались длинные полупрозрачные плети колдовского плюща, сплетенные из сгущенной болотной слизи и могильного праха. Они мгновенно обвили стальные подковы рысаков, намертво приморозив копыта к камням. Кони испуганно заржали, сани дернулись и замерли на месте, едва не вывернув облучок в канаву.

— Тпр-ру! Стой, окаянные! Батюшки святы, лешаки крутят! — заорал Ерофей, сжимая вожжи и пытаясь дотянуться до спрятанной под тулупом кремневой пистоли.

— Спокойно, Ерофей, — негромко бросил Захар.

Княжич коснулся затылка верного кучера кончиком трости. Тонкий импульс сонного тумана прошел сквозь толстое сукно, и бородач мгновенно обмяк, тихо захрапев и уронив голову на свернутую медвежью полость. Оставлять простого смертного свидетелем грядущего действа было лишней тратой нервов.

Из глухой подворотни доходного дома, где в темноте чернели забитые досками окна каретного сарая, бесшумно вынырнули пятеро.

Все в темных суконных чумарках польского кроя, из-под которых тускло поблескивали чешуйчатые панцири тайных боевых лож. На головах красовались суконные конфедератки без кокард, а лица скрывали шелковые полумаски. В руках нападавших мерцало зачарованное железо: у троих — широкие легкие карабелы с глубокими руническими долами, у двоих за спиной — короткие самострелы с толстыми кварцевыми болтами, напитанными взрывной алхимической дрянью.

Воздух на набережной стал вязким и глухим. Захар сразу ощутил, как вокруг саней захлопнулся акустический купол: опытный ритуальный морок отсекал грохот схватки от спящих доходных домов, скрадывая любой крик до еле слышного шороха.

Вперед выступил рослый шляхтич с седыми усами, торчавшими из-под маски. В левой руке он держал витой янтарный жезл с мерцающим навершием, в котором пульсировала сжатая кинетическая сила.

— Не дергайся, пан князь, — заговорил главарь на певучем шляхетском диалекте, в котором клокотала застарелая шляхетская спесь, помноженная на фанатичный восторг. — Славная прогулка по кабакам и генеральским спальням подошла к концу. Варшава шлет пламенный привет герою Ладоги. Твоя смерть покажет этому проклятому москальскому царю и всей его своре, что железная хватка короны ломается от одного удара истинных сынов Речи Посполитой!

Остальные четверо рассыпались полукругом, перекрывая выходы к чугунной решетке канала.

Один из молодых боевиков с карабелой нервно оскалился, цедя сквозь зубы:

— Пан Тадеуш, кончайте его! Снимите голову этой царской подстилке, да бросим падаль подо льды, пускай в Кронштадт своим ходом плывет!

Захар медленно поднялся с сиденья саней, одернул полы собольей шинели и легко перешагнул через борт, мягко ступив на мерзлый наст. На губах юноши играла та безмятежная, сытая полуулыбка, с какой породистый кот наблюдает за пятью полевыми мышами, вообразившими себя волчьей стаей.

— Варшава, стало быть, — протянул княжич, опершись обеими ладонями на трость и даже не сделав попытки достать клинок. — Какая провинциальная нелепость. На дворе век паровых турбин, стальных рельсов и великих альянсов, а польское дворянство по-прежнему прячется по сырым подворотням, размахивая дедовскими саблями и питаясь тухлыми воспоминаниями о Люблинской унии. Вы бы хоть сапоги почистили, господа заговорщики. От вашей магии несет виленской можжевеловкой и дегтем на три версты вокруг.

— Молчать, пес! — взревел Тадеуш, вскидывая янтарный жезл. — Бей его! Во славу Белого Орла!

Двое стрелков позади вскинули самострелы, спустив рычаги. Кварцевые наконечники, воя в рассекаемом воздухе, сорвались с направляющих, окутанные ядовитым изумрудным пламенем алхимического разрыва. Следом за ними сорвались трое с саблями: шляхтичи скользнули вперед синхронным выпадом, рубя воздух крест-накрест и создавая вакуумные лезвия, способные рассечь чугунную пушку пополам.

Они ждали, что молодой щегол растеряется, станет молить о пощаде или попытается укрыться за хрупким дворянским щитом.

Захар не стал закрываться. Древний дух лишь лениво повел подбородком, выпуская на волю истинное твердое созидание.

Вместо призрачной иллюзии морозный воздух перед князем мгновенно сгустился, превратившись в шесть монолитных черных граней из чистейшего конденсированного базальта и алмазной пыли.

Они возникли без вспышки, словно стояли здесь со времен сотворения мира.

Тяжелые кварцевые болты врезались в эти невидимые плиты с оглушительным звоном колокольной бронзы. Алхимический огонь бессильно растекся по гладкой поверхности, не оставив даже копоти, а затем созидательные грани провернулись по воле хозяина.

Срикошетившие снаряды с утроенной кинетической скоростью полетели обратно: первому стрелку разнесло плечо вместе с ключицей, а второго смело в чугунную решетку набережной, превратив кости грудины в хрустящее крошево.

— Co za diabeł?! — взвизгнул один из мечников, затормозив сапогами по льду.

— Диавол здесь ни при чем, пане, — раздался шепот Захара прямо за его спиной.

Прежде чем поляк успел крутануться на пятках, тяжелая рука князя сомкнулась на его затылке.

Никакого человеческого фехтования. Ладонь Захара полыхнула темным, нестерпимым жаром Инферно: пальцы юноши вошли в плоть и кости черепа с мягким хрустом, будто в спелое яблоко. Мгновенная детонация плазменного заряда внутри черепной коробки не оставила шляхтичу даже доли секунды на крик. Тело боевика вспыхнуло изнутри фиолетовым светом и осыпалось к ногам князя горстью серого невесомого пепла, который тут же подхватил налетевший порыв пурги.

Второй мечник отшатнулся, ошалело глядя на пустое место, где только что стоял его товарищ:

— Матка Боска Ченстоховска… Это не человек! Это демон!

— Догадался, сокол, — усмехнулся князь.

Захар небрежно щелкнул пальцами свободной руки. Из темноты ночи, прямо из завихрений падающего снега, соткались четыре копья из черного твердого пламени — абсолютного концентрата адской плазмы, удерживаемой в стабильной форме волей демиурга.

Копья сорвались с места без звука. Они прошили второго мечника и выжившего стрелка насквозь, пригвоздив их к гранитным плитам парапета.

Раны не кровоточили: чудовищная температура в десять тысяч градусов мгновенно испарила влагу из человеческих тел. Металл панцирей, сабли, кости и шерстяные чумарки за доли секунды обратились в сухую пыль, не оставив на камнях даже жирного пятна.

Остался один Тадеуш.

Старый шляхтич стоял на коленях в снегу, судорожно сжимая янтарный жезл обеими руками. Его маска сползла, обнажая перекошенное от дикого, парализующего ужаса лицо с белыми от инея усами. Вся его спесь, вековая ненависть к империи и фанатичная гордость обратились в прах перед существом, чей истинный масштаб внезапно приоткрылся за человеческой оболочкой.

Глаза Захара горели расплавленным, текучим золотом. Вокруг плеч князя больше не было видно ткани шинели — морозное пространство вокруг юноши сворачивалось в тугие кольца пространственного давления, от которого брусчатка под сапогами трескалась и оседала вниз. За спиной Ингрийского поднимались незримые для смертного глаза исполинские крылья из пепла и звездного праха.

— Кто… кто ты? — сипло, выдавливая из горла кровавую пену, прохрипел шляхтич. — Какой бог послал тебя карать нас?

— Боги спят

Князь медленно протянул руку и коснулся пальцем лба старого мага.

— Вы даже пепла на этой земле не стоите.

Белая, ослепительная вспышка инфернальной плазмы вырвалась из кончика пальца Захара тонкой иглой.

Она не породила взрыва и не опалила сугробы вокруг. Пламя текло направленно, жадно выжигая саму суть материи, стирая атомы, мысли, память и плоть старого шляхтича до абсолютного нуля. Через мгновение на месте главаря осталась лишь горсть тончайшей пыли, смешанной с хлопьями падающего снега.

Янтарный жезл выпал из небытия, но Захар наступил на него каблуком сапога, обратив артефакт в мелкую крошку.

Затем княжич глубоко вдохнул морозный воздух, возвращая человеческий морок на место. Золото в глазах погасло, уступив место привычной спокойной синеве балтийского льда, плечи расправились, а на лице вновь заиграла светская холодная невозмутимость.

Кругом бушевала метель.

Бешеный порыв балтийского ветра налетел со стороны залива, подхватил горсти серого праха с брусчатки и развеял их над ледяным панцирем Фонтанки. Ни капли крови, ни клочка одежды, ни единого обломка сабли не осталось на месте бойни. Лишь чистый, девственный снег ровным полотном укрывал набережную, надежно хороня тайну несостоявшегося покушения.

Захар подошел к саням, смахнул рукавом перчатки снежинки с плеча спящего Ерофея и слегка щелкнул кучера по носу.

Бородач вздрогнул, захлопал глазами, судорожно втянул носом воздух и схватился за вожжи:

— Господи помилуй! Ваше сиятельство… бесы попутали, право слово, закемарил на минутку от такой проклятой стужи! Кони-то стоят, снегу намело…

— Ничего, Ерофей, — князь легко скользнул под медвежью полость, достал серебряный портсигар и чиркнул спичкой, прикуривая пахитоску. — Метель нынче злая, любого сморит. Трогай потихоньку. Полночь близко, а Карл Маврикиевич наверняка уже остудил бокалы.

— Слушаюсь, барин! Но-о, милые, пошли родимые! — гаркнул кучер, взмахнув кнутом.

Рысаки дружно налегли на постромки, полозья мягко взрезали сугроб, и сани покатили сквозь круговерть метели в сторону Миллионной улицы, оставляя позади лишь пустую, безмолвную набережную, где только что бесследно сгинула очередная горстка смертных глупцов.

Глава 20

Метель к ночи выдохлась так же внезапно, как и началась, оставив после себя пронзительную, стеклянную тишину.

Ветры сдули тяжелые тучи в сторону Ладоги, и над онемевшим Петербургом распахнулся бездонный купол северного неба. Звезды висели над крышами колючими кристаллами, а полная, налившаяся холодным серебром луна заливала набережные ровным призрачным светом, выбеливая гранитные парапеты и застывший невский лед.

На широкой каменной террасе верхнего яруса дворца Ингрийских мороз пощипывал кожу, но Захару этот холод был нипочем.

Хозяин особняка стоял у балюстрады, опершись локтями на вымороженные перила, одетый лишь в расстегнутую шелковую рубаху и тонкие шерстяные панталоны. В правой руке покачивалась граненая бутылка крепкого заморского бурбона из далекого Кентукки — напитка грубого, темного, пахнущего жженым дубом, патокой и дымом кукурузных коптилен. Захар сделал неторопливый глоток прямо из горлышка, ощущая, как терпкая жидкость обжигает горло сухим древесным жаром.

Внизу спала столица. Редкие огоньки сторожевых будок на том берегу казались искрами от затухающего костра, а шпиль Петропавловской крепости тонкой иглой протыкал лунный диск.

Шорох за спиной раздался у самой стеклянной двери зимнего сада.

Шаги были мягкими, крадущимися, будто крупная кошка выслеживала зазевавшуюся птицу на карнизе. Лидия Вяземская явно надеялась застать любовника врасплох: босые ступни девушки бесшумно скользили по пушистому ковру, а на плечи была накинута лишь длинная соболья шубка, из-под которой при каждом шаге мелькали голые колени.

Княжна уже занесла руки, собираясь со смехом закрыть княжичу глаза ладонями, но расчет оказался наивен.

Захар развернулся в одно слитное движение, перехватил девичьи запястья и мягко, но неотвратимо дернул красавицу на себя.

Лидия испуганно ойкнула, потеряла равновесие и всем телом впечаталась в его крепкую грудь. Бутылка бурбона каким-то чудом осталась цела в левой руке князя, пока правая властно сомкнулась на талии незваной гостьи, намертво фиксируя ее в кольце сильных рук.

— Опять охотничьи повадки, Лидочка? — негромко произнес юноша, и в его голосе прозвучала редкая, усталая мягкость. — Когда-нибудь вы так подкрадетесь к часовому, и вам прострелят подол шубы.

— Вы бессердечный сухарь, Ингрийский, — выдохнула княжна, запрокидывая голову и часто дыша ему в подбородок. — Я мерзну в ваших коридорах, ищу хоть каплю ласки, а меня встречают армейскими захватами.

Договорить ей не удалось.

Захар наклонился и накрыл ее губы долгим, глубоким поцелуем. В нем не было привычной звериной похоти или жажды немедленно сорвать мех и бросить девушку на каменные плиты террасы. Поцелуй вышел тягучим, горячим от выпитого бурбона, с терпким привкусом кукурузной карамели и легкой горечью зимнего воздуха. Юноша целовал ее жадно, властно сминая податливые губы, и Лидия мгновенно обмякла, обвив его шею руками и тихо простонав в поцелуй. Ее пальцы запутались в смоляных кудрях князя, смывая остатки притворной обиды.

Оторвавшись от ее губ, Захар не стал расстегивать крючки ее шубки.

Подхватив с широкого плетеного дивана тяжелый шерстяной плед на медвежьем подбое, князь усадил Лидию к себе на колени, прижал ее спиной к своей груди и укутал обоих с головой от ночного ветра. Девушка послушно подобрала босые ноги, пряча озябшие пальцы под теплой тканью, и положила голову ему на плечо, уставившись в россыпь звезд над Невой.

Они сидели молча.

Лидия быстро уловила странное, непривычное настроение князя: обычно насмешливый и ненасытный любовник сейчас казался отстраненным, словно его дух блуждал за тысячи верст от этого особняка. Она не лезла с расспросами, наслаждаясь теплом его тела, мерным биением сердца под тонким шелком сорочки и редкими глотками терпкого пойла, которым Захар делился с ней прямо из горлышка. Девушка думала о своем — о завтрашнем визите к модистке, о сплетнях вокруг царского театра и о том, как сладко и страшно любить человека, рядом с которым весь остальной свет кажется блеклой декорацией.

Мысли же самого Захарии были далеки от женских грез.

Нападение на Фонтанке не выходило из головы. Горстка праха, развеянная метелью над рекой, была ничтожна сама по себе, но за спиной погибших шляхтичей маячила куда более серьезная угроза.

Варшава тлела.

Опытный взгляд древнего стратега безошибочно различал предвестники крупной бури. Польские боевые ложи копили силы не первый год, опираясь на тайные субсидии британских банкиров и щедрые посулы французской эмиграции. Те пятеро, что пытались устроить засаду на

И для планов Ингрийского этот бунт был крайне некстати.

Если Царство Польское вспыхнет грядущей весной или летом, государь будет вынужден объявить военное положение в западных губерниях. А военное положение в Российской Империи — это железная бюрократическая удавка на шее любой частной инициативы.

Все казенные финансы мгновенно утекут на подавление мятежа: на сухари, на порох, на содержание трехсоттысячной группировки пехоты. Сенат заморозит выплаты по новым промышленным проектам. Дорожные комиссии встанут, а министры начнут трястись за каждую копейку, откладывая строительство арктических верфей и перевооружение тягачами «до лучших времен».

Но хуже всего была логистика.

Захар строил свой расчет на свободной торговле с бельгийскими сталепрокатчиками и швейцарскими часовщиками, у которых закупались прецизионные станки и тонкая оптика для заводских цехов в Сестрорецке. Варшавско-Венская железная дорога являлась главной артерией, связывающей Петербург с передовыми мастерскими Европы. Если мятежники начнут взрывать мосты, разбирать рельсы и жечь станции, поставки оборудования встанут намертво на долгие месяцы.

— Не вовремя, паны, ох как не вовремя, — едва слышно прошептал князь одними губами, глядя на мерцающую Полярную звезду.

Лидия шевельнулась на его коленях, сонно приподняв веки:

— Ты что-то сказал, Захар?

— Ничего, прелесть моя, — княжич мягко провел ладонью по ее светлым волосам, убирая прядь со лба. — Считаю звезды. Говорят, если долго смотреть в зенит, можно увидеть рождение новой эпохи.

— Пускай себе рождается, лишь бы печи грели, — сладко зевнула девушка, плотнее вжимаясь щекой в его ключицу и закрывая глаза.

Захар сделал еще один глоток бурбона, провожая взглядом падающий метеор.

Бунт нельзя было предотвратить обычными методами — шляхта слишком долго копила свою спесь и ненависть к короне, чтобы отказаться от драки. Значит, оставался единственный путь, достойный высшего инфернального разума: возглавить разрушение и обратить чужую ярость себе на пользу.

Если поляки хотят войны, они ее получат. Но эта война должна стать не тормозом для империи, а грандиозным полигоном для дома Ингрийских.

Армейский тягач «Ермак» выйдет на испытания не в мирных полях Красного Села, а на раскисших дорогах Белостокских лесов. Вместо пустых маневров перед иностранными атташе тяжелые бронированные чудовища покажут себя в деле, размазывая шляхетскую конницу по мерзлой колее и подвозя осадные батареи к мятежным крепостям сквозь любые завалы.

А заодно под шумок боевых действий можно будет окончательно национализировать металлургические заводы в Домбровском бассейне, выбив из польских земель все запасы угля и цинка в пользу сестрорецких арсеналов.

Нужно было срочно вызвать Платона.

Поручить старику наладить тайную связь с жандармским управлением в Варшаве, внедрить своих людей в каналы поставок английского золота и точно знать день, когда шляхта решится обнажить сабли. Смертные заговорщики полагали, что творят историю во имя Белого Орла, не ведая, что их будущая кровь станет лишь отличной смазкой для шестеренок нарождающегося стального левиафана.

Бутылка опустела.

Захар отставил стекло на каменный парапет, обнял Лидию обеими руками и глубже укутал ее в меховой плед. Девушка уже крепко спала, согретая его жаром, ее дыхание щекотало шею князя ровными, теплыми толчками.

Ночь медленно катилась к рассвету, луна клонилась к куполам Исаакиевского собора, а над просыпающимся городом уже витал невидимый дым будущих сражений, исход которых был предрешен задолго до первого выстрела.

В утреннем цеху на Выборгской стороне больше не пахло растерянностью. Теперь здесь стоял густой, ядреный дух настоящего машиностроительного завода: воняло горячей олифой, горелым машинным маслом, свежей металлической стружкой и кисловатым дымком березовых углей из малых горнов.

Посреди расчищенной центральной площадки высился виновник трехдневного бессонного безумия артели.

Армейский тягач «Ермак» стоял на шести массивных колесах, обутых в толстые бандажи из вулканизированного каучука с наваренными стальными шевронами грунтозацепов. Корпус машины одели в граненую броню из кованых листов путиловской стали. Листы сходились под острыми углами, скрепленные рядами тяжелых полукруглых заклепок в два пальца толщиной.

Из-под покатого капота не выбивалось ни черного угольного чада, ни хлопьев сажи. Маговодородный блок, упрятанный в броневой кокон, работал с ровным, басовитым гулом, напоминавшим сытое мурлыканье исполинского кота. Лишь из двух выведенных назад полированных медных труб тонко и сухо посвистывал прозрачный перегретый пар, оседавший белесым инеем на мерзлых досках ворот.

Барон фон Дризен, похожий на взъерошенного воробья, в засаленном сюртуке с оторванной пуговицей и с перепачканным сажей носом, лично лазил под днищем с гаечным ключом. Рядом Прохор, уперев пудовые кулаки в бока, любовался стальным детищем с тем нескрываемым, собственническим восторгом, с каким ямщик осматривает породистого битюга перед ярмаркой.

Когда скрипнула боковая дверь и в цех вошел Захар, стук инструментов стих сам собой.

Княжич явился без привычного столичного лоска: вместо парадного мундира на плечах висел добротный суконный полушубок на волчьем меху, а на ногах красовались высокие юфтевые сапоги с медными пряжками. В янтарных глазах юноши не было и следа ночной задумчивости, у балюстрады с бурбоном остался усталый философ, а сюда шагнул жесткий, расчетливый демиург.

— Ну что, созидатели, — Захар небрежно сбросил кожаные перчатки на верстак и подошел к бронированному носу тягача. — Погляжу, время даром не теряли. Дышит машина?

Дризен кубарем выкатился из-под моста, вытирая руки ветошью и сияя лихорадочной улыбкой:

— Дышит, ваше сиятельство! Да еще как дышит! Полчаса назад дали пробное давление в четыре атмосферы. Редукторы крутятся плавно, масло держит, катализатор расщепляет воду стабильнее швейцарского хронометра! Мы уже прокатили махину по двору — Прохор за рычагами сидел. Задним ходом сугроб в сажень высотой срезало, будто ножом по теплому маслу!

— Это верно, барин, — осклабился бородатый кузнец, поглаживая броневой борт мозолистой ладонью. — Силища в ней несусветная. Лошадей сорок чистой тяги выдает на малом пару, а ежели клапан до упора утопить — все семьдесят выдаст. Любую мортиру из болота выдернет вместе с расчетом и прислугой.

Захар обошел броневик по кругу, постукивая тростью по стальным плитам. Звук отзывался глухо, плотно — броня легла без пустот, на совесть. Однако брови князя слегка сошлись к переносице.

— Тягач вышел ладный, спору нет, — негромко произнес княжич, остановившись у массивного рифленого порога кабины. — Только вот что я вам скажу, господа механики. Мы строим не пахотную повозку для тамбовских черноземов. Мы строим боевую единицу. А на войне безоружный бык — всего лишь большая и дорогая мишень.

Карл Федорович осекся, недоуменно моргая:

— Как это… безоружный? Ваше сиятельство, задача «Ермака» — буксировать осадные орудия и подвозить ящики со снарядами в тылу!

— В тылу? — Захар холодно усмехнулся, поворачиваясь к инженеру. — Вы давно

Старый Готлиб, чистивший напильником медный штуцер, осторожно поднял голову:

— Но позвольте, князь… Поставить стрелков с штуцерами в кузов? Так их первой шрапнелью сметет, борта-то открытые. А картечницу Гатлинга на крышу громоздить — стрелок на ветру торчит, любая шальная пуля его снимет за версту.

— Вот чтобы стрелка не сняли, он должен сидеть в тепле и безопасности, — Захар подошел к пустому чертежному столу и решительно смахнул в сторону разложенные ведомости. — Дризен, подай бристольскую бумагу и тушь.

Барон мигом расстелил свежий лист. Юноша взял рейсфедер и быстрыми, резкими движениями набросал крышу кабины тягача.

— Смотрите сюда. По центру крыши вырезаем круглый погон на шариковых подшипниках. Сверху сажаем броневой бронеколпак — полусферическую купольную турель с узкой амбразурой. Вращение — на все триста шестьдесят градусов.

— А крутить ее как? — прищурился Прохор, заглядывая через плечо князя. — Ежели боец на крыше сидит, турель кругом вертеть — голова закружится.

— Никто на крыше сидеть не будет, — Захар постучал острием циркуля по рисунку. — Боец сидит внутри бронекабины, рядом с водителем. Перед ним — подвесное кресло, закрепленное на нижнем кольце погона, и легкая механическая консоль управления. В руках у стрелка две рукояти, как на велосипеде. Правой рукоятью через червячную передачу он вращает весь купол, левой — задает угол возвышения ствола от минус десяти до плюс сорока пяти градусов.

— А целиться? — подал голос Дризен, чьи глаза уже начали разгораться инженерным азартом. — Сквозь щель в потолке дороги не разглядишь!

— Оптика, Карл. Перископический прицел с тремя поворотными призмами из горного хрусталя. Окуляр выведен прямо к глазам стрелка внутри кабины, а объектив защищен броневой гильзой с толстым триплексом наверху. Нажатие гашетки выводим на ножную педаль или клавишу под большим пальцем через тросовый привод Боудена. Солдат сидит за пятилинейной броней, пьет чай из фляжки, глядит в окуляр и крутит турель одним движением кисти, поливая свинцом все вокруг на триста саженей. Ни одна живая душа ближе броска гранаты к машине не подойдет.

Инженеры замерли, переваривая услышанное.

Система дистанционного наведения из закрытого контура, которую предложил юноша, опережала военную мысль смертных на добрых полвека. Готлиб даже рот приоткрыл, лихорадочно прикидывая в уме кинематику тросов и шестерен:

— Господи… Закрытый боевой модуль! Да ведь это… это делает экипаж неуязвимым для пехоты! Но что туда ставить, князь? Картечница Гатлинга с ее ворохом стволов и ручным воротом в такую круглую башенку не влезет! Да и заедает ее барабан от малейшей дорожной пыли!

— Гатлинга оставим для музейных витрин, — Захар недобро прищурился, и в его янтарных зрачках блеснуло ледяное пламя.

Князь полез во внутренний карман полушубка и извлек на свет плотную полотняную тетрадь с застежкой из темного серебра. В ней были собраны чертежи, извлеченные архивариусом из самых глухих тайников памяти о параллельных мирах, где огонь и железо давно слились в безупречные орудия массового истребления.

Княжич раскрыл тетрадь прямо перед Дризеном:

— Мы поставим туда оружие совершенно нового принципа. Автоматический скорострельный пулемет с газоотводным механизмом.

Перед опешившими мастеровыми лег проект чудовищно совершенного механизма, отдаленно напоминавшего британский пехотный пулемет Льюиса, но доработанного под имперский патрон с закраиной и тяжелую станочную установку.

— Один неподвижный нарезной ствол калибра три линии, — Захар повел пальцем по чертежу продольного разреза. — Никаких внешних рукояток для вращения. Механизм работает сам, за счет энергии пороховых газов, отводимых через малое отверстие в нижней стенке ствола. Газы толкают поршень, поршень отводит назад затвор, выбрасывает стреляную гильзу, взводит пружину и досылает новый патрон из магазина. Скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту. Без остановки. Пока палец держит гашетку.

— Шестьсот… в минуту?! — пискнул Карл Федорович, хватаясь за сердце. — Ваше сиятельство, да ствол же расплавится после первой сотни выстрелов! Он потечет, как оловянная ложка на углях!

— Не расплавится, — холодно парировал Захар. — Глядите на кожух ствола. Он не пустой. Ствол упрятан в массивный ребристый радиатор из литого алюминия, а поверх надет стальной цилиндрический кожух с сужением к дульной части. При каждом выстреле пороховые газы, вырываясь из дула с чудовищной скоростью, создают внутри кожуха тягу, эжекцию! Воздух засасывается через задние прорези у казенника, омывает ребра радиатора и вылетает вперед вместе с пламенем. Чем быстрее строчит пулемет — тем сильнее ледяной поток воздуха охлаждает металл!

Прохор благоговейно снял картуз, разглядывая чертеж сложнейшего узла:

— Матерь пречистая… Сама стрельба себя же и остужает! Это ж какая голова такое удумать могла?! А патроны? Лента в башне захлебнется, перекрутится от тряски!

— Никаких лент. Сверху на ствольную коробку ставится быстросъемный плоский дисковый магазин на девяносто семь патронов, — Захар набросал форму штампованного барабана с внутренним спиральным пазом. — Пружина внутри диска подает патроны по кругу прямо под затвор. Сменил пустой блин на новый за пять секунд — и снова веди огонь. Тульские оружейники отштампуют такие диски тысячами, если дать им верный штамп.

В цеху повисла гулкая, благоговейная тишина.

Даже капли конденсата, срывавшиеся с холодных стропил крыши, казались оглушительными. Трое смертных мастеров смотрели на чертеж так, словно перед ними лежало завещание самого бога войны. Этот механизм уничтожал вековые традиции линейной пехоты и кавалерийских атак одним росчерком пера: один такой пулемет на бронированной платформе мог в одиночку перечеркнуть атаку целого драгунского полка за две минуты, превратив элитную конницу в груду кровавого мяса.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы выточить макет узла и посадить башню на погон? — Захар в упор поглядел на Дризена.

Штабс-капитан сглотнул вязкую слюну. Страха не было — в инженере проснулся бешеный, хищный азарт первооткрывателя:

— Газовый поршень и затвор с поворотной личинкой потребуют ювелирной фрезеровки… Но у нас есть легированная сталь от ладожских бронеплит. Если Готлиб встанет за прецизионный станок, а Прохор откует заготовки для башенного кольца… через десять дней, ваше сиятельство! Через десять дней мы выкатим «Ермака» с действующей башней на стрельбище!

— Отлично, — княжич мягко улыбнулся, но в этой улыбке не было человеческого тепла.

В мыслях Закарии уже разворачивалась совсем иная картина.

Парад в Красном Селе перед скучающими генералами и дипломатами был хорош для газетной трескотни и выбивания казенных ассигнаций.

Пан Тадеуш и его шайка на Фонтанке подписали смертный приговор не только себе, но и всему польскому восстанию, которое еще только тлело в сырых лесах за Неманом. Захар вовсе не был злопамятным. Злопамятность — удел мелких смертных душонок, копящих обиды в пыльных углах. Древний владыка бездны просто обладал безупречной, вечной памятью и железной хваткой истинного порождения седьмого круга.

Если шляхта жаждала бунта и крови «москальского героя», она получит этот бунт сполна.

Только вместо привычных казачьих разъездов и неуклюжих конных батарей мятежные полки в Белостокских чащобах встретит железный кулак нового века. Тяжелые броневые чудовища, плюющие шестьсот пуль в минуту из неуязвимых башен, размажут польскую спесь по весенней глине, превращая вековых смутьянов в кровавую пыль и наглядно доказывая всей Европе, чья рука отныне правит бал на континенте.

— Работайте, господа, — Захар натянул перчатки и взял трость. — Денег не жалеть. Металла не жалеть. К концу месяца «Ермак» должен быть готов к маршу на запад. Пора показать миру, как звучит русский ультиматум, когда он отлит из броневой стали.

Зимний сад эрмитажного бельэтажа дышал густым, оранжерейным теплом, замешанным на аромате белых магнолий, влажной земли и дорогой вербеновой помады. Под стеклянным куполом, поверх которого шуршала февральская крупа, столичная знать спасалась от промозглого балтийского ветра. Золоченые клетки с заморскими амадинами тихо звенели среди раскидистых пальм, журчал фонтан из розового мрамора, а вокруг каменной чаши с золотыми карпами разворачивалась привычная охота за самым лакомым призом империи.

В центре мраморной площадки скучала великая княжна Мария Александровна.

На царской дочери струился шелк оттенка перезрелой вишни с глубоким, едва ли не скандальным для дневного разъезда вырезом, где на белой девичьей коже покоился крупный цейлонский сапфир. Веер из павлиньих перьев в ее пальцах взмахивал с ленивым раздражением. Вокруг нее увивался добрый выводок столичных кавалеров, готовых выпрыгнуть из колетов ради одного августейшего взгляда.

Молодой князь Долгоруков, щеголявший гусарским ментиком и недавно пробужденным даром огненной стихии, как раз пытался удивить царевну: над его ладонью с сухим треском кружилась стайка рубиновых огненных бабочек, подогревавших оранжерейный воздух. Чуть левее граф Шувалов, придворный чародей воздушных течений, заставлял лепестки роз парить над подолом княжны, нашептывая вирши на ломаном французском, а барон Корф с кислой миной караулил очередь, комкая кружевной платок.

Мария откровенно зевала, даже не прикрываясь веером:

— Долгоруков, уберите вашу пиротехнику, ради Христа. От вашего пламени пахнет жженой шерстью, а у меня от этого треска начинает звенеть в ушах. Ей-богу, вы со своими бабочками похожи на ярмарочного фокусника из балагана у Сенной.

Гусар густо покраснел, сминая огненные искры в кулак:

— Ваше высочество слишком жестоки к искреннему порыву верного сердца! Мы ведь только и мечтаем, как растопить лед в вашей душе…

— Чтобы растопить лед, князь, нужен мужик с топором и хорошим запасом дров, а не мальчик с бенгальскими огнями, — небрежно парировала великая княжна, обводя кавалеров насмешливым взглядом. — А от ваших стихов, граф, у меня корсет сжимается сильнее, чем от шнуровки мамзель Жюли. Вы бы еще матушкин молитвослов в лицах пересказали. Скука смертная.

И тут ее цепкий, васильковый взор скользнул поверх нафабренных усов ухажеров и зацепился за фигуру, неспешно выплывающую из-за раскидистого лавра.

Захар шел по мозаичной дорожке с той грацией сытого леопарда, которой не обучают в пажеских корпусах. На нем сидел темно-серый сюртук без единого вензеля, расстегнутый у ворота на две верхние пуговицы, открывая крепкую шею, а дубовая трость с серебряным набалдашником лениво отстукивала ритм по плитам.

Никакого благоговения перед царской оранжереей в повадке юноши не водилось и в помине. Княжич откровенно фланировал, разглядывая античные амфоры, словно вокруг него бродили не столпы древнейших дворянских родов, а крепостные девки на сенокосе.

Заметив наглеца, Мария моментально захлопнула веер с костяным щелчком:

— Ингрийский! А ну-ка идите сюда, пока эти господа окончательно не уморили меня ревматическими элегиями.

Свита у фонтана замерла, будто по шеям кавалеров полоснули ледяным сквозняком. Долгоруков насупился, обжигая подошедшего взглядом, полным ярости; Шувалов брезгливо скривил губы, а кавалергардский конвой позади опустил ладони на палаши.

Захар даже шага не ускорил. Подойдя к мраморному парапету, он слегка качнул головой, окинув царевну ленивым, раздевающим взглядом, от которого у любой институтки дух бы вон вышибло:

— Ваше императорское высочество изволит шуметь на всю оранжерею. Попугаи пугаются, карпы на дно залегли, а господа офицеры так пыжатся от обиды, что у них сейчас шнуры на мундирах полопаются. Зачем звали, Мария?

При звуке ее простого имени без положенного «августейшая» Долгоруков едва не задохнулся от возмущения:

— Князь, держите язык за зубами! Вы находитесь перед дочерью государя, а не в кабаке на Выборгской стороне! Соблюдайте субординацию, иначе я потребую сатисфакции прямо у выхода из сада!

Захар медленно повернул голову к гусару. В янтарных глазах Ингрийского вспыхнула такая холодная, многовековая глубина, что пламя внутри долгоруковских каналов жалобно скукожилось, а сам бретер невольно отступил на полшага назад, споткнувшись о край мозаики.

— Остынь, князь, — бросил Захар с небрежной хрипотцой. — Твои предки во времена Ивана Васильевича шапки перед моими прадедами ломали за версту. Будешь шуметь — я твои рубиновые искорки тебе же в рейтузы и утрамбую, дабы заднице теплее скакалось.

Мария Александровна коротко, звонко прыснула в кружевной платок, прикусив нижнюю губу. В глазах девушки заплясали откровенно бесовские огоньки:

— Полно вам лаяться, мальчики. Долгоруков, сделайте одолжение, соберите своих бабочек и отойдите к пальмам. Вы мне горизонт застите. А вы, Захар Натанович… пройдемтесь. Мне срочно требуется глоток воздуха, не отравленного французской патокой.

Она подхватила юношу под локоть, не дожидаясь от него церемонного предложения руки.

Тонкие пальцы великой княжны сквозь сукно сюртука ощутили литую, каменную плотность мышц. Мария едва заметно вздрогнула от прошедшей по коже сухой электрической волны, но хватки не ослабила. Они неспешно зашагали в глубь цитрусовой аллеи под аккомпанемент скрипа зубов оставшихся позади кавалеров и тяжелого стука сапог кавалергардов, державшихся в десяти шагах позади.

— Вы невыносимый наглец, Ингрийский, — негромко промурлыкала царевна, стреляя глазами из-под ресниц и прижимаясь плечом к его плечу чуть теснее, чем позволяли строгие приличия Зимнего дворца. — Долгоруков ведь лучший клинок в гвардии, да еще и маг пламени третьей ступени. А вы его отчихвостили, будто дворового мальчишку за украденное яблоко.

— Лучший клинок — понятие относительное, Мария, — Захар лениво покрутил трость, наслаждаясь теплом ее бедра, скользившего рядом под тонкими юбками. — Мальчик машет железом красиво, для дамских альбомчиков. А случись настоящая

Великая княжна зарделась, но подбородка не опустила:

— Намекаете, что дворцовые кавалеры ни на что не годны?

— Я намекаю на то, что вы умираете от голода посреди ломящегося стола, — хмыкнул князь, наклоняясь к самому ее уху, так что его дыхание обожгло нежную мочку с сапфировой сережкой. — Они ведь все вокруг вас на цыпочках ходят. Боятся дохнуть лишний раз, боятся подол примять, слюни пускают на ваш титул, а ночами подушки кусают от бессилия. Вам же хочется, чтобы вас не на божницу ставили, а прижали к теплой стенке в темном алькове так, чтоб дыхание перехватило и шпильки из прически по полу покатились.

Мария резко остановилась под сенью раскидистого померанца.

Грудь царевны под тонким вишневым шелком ходила ходуном, а щеки пылали густым румянцем. Ни один мужчина в империи не смел бросать ей в лицо столь бесстыдные, голые истины. Это было на грани скандала, на грани государственной измены, но именно эта дикая, первобытная дерзость заставляла кровь девушки закипать в жилах шальным восторгом.

— Вы переходите всякие границы, Захар, — выдохнула она, глядя ему прямо в зрачки расширенными, потемневшими глазами. — За такие речи папенька может сослать вас на рудники без суда и следствия.

— Ваш папенька спит и видит, как пристроить мои самоходы на границу, так что рудники пока подождут, — Захар не отстранился, напротив, сделал шаг вперед, почти вжимаясь грудью в ее корсет и накрывая ее ладонь на трости своей широкой горячей рукой. — Да и вы, Мария, побежите жаловаться государю в последнюю очередь. Разве не вы вчера читали в спальне тайные тетрадки господина Баркова, пока фрейлины сопели за ширмой?

Царевна судорожно ахнула, вспыхнув до корней волос:

— Откуда… откуда вы знаете?! Вы подглядывали?!

— Зачем подглядывать, когда у вас на лице все написано, — усмехнулся юноша, и его палец едва заметно, словно невзначай, огладил нежную кожу ее запястья у края перчатки. — Барков груб, но искренен. В нем нет этой столичной лживой меланхолии. А нынешние поэты… Тьфу. Возьмите хоть Фета с его «шепотом и робким дыханьем». Вздохи, слезы, сонный ручей… Тряпичная поэзия для тех, кто разучился любить телом. Настоящая страсть — она звенит натянутой струной, сминает простыни и требует жара, а не слезливых соплей под луной.

Мария закусила губу, чувствуя, как от его пальцев по руке разливается вязкая, дурманящая истома. Вся ее царская спесь таяла под этим тяжелым янтарным взглядом:

— А вы, стало быть, знаток истинного жара, князь? Или только языком горазды рифмы разбирать?

— Проверить хотите? — Захар склонил голову, и в голосе его прозвучала такая опасная, порочная насмешка, что у княжны задрожали колени. — Можем свернуть вон за ту мраморную колоннаду. Там как раз запертая дверь в запасники древностей. Покажу вам пару приемов, которые ни один французский кутюрье в свои романы не вставит. Заодно выясним, насколько прочен ваш цейлонский сапфир на разрыв.

— Мерзавец… — прошептала Мария, но в ее голосе звенело не негодование, а бешеная, пульсирующая жажда шагнуть в эту бездну. Ее пальцы судорожно вцепились в его рукав. — Наглый, бессовестный демон…

Шагнуть за колонну им не дали.

Тяжелый звон палаша о гранитный бордюр разорвал дурман в клочья.

Полковник Остен-Сакен, побагровевший до цвета спелого бурака, вырос за их спинами подобно чугунной тумбе. Следом, держа руки на эфесах и тяжело сопя от ярости, подоспели Долгоруков с Шуваловым. Офицеры личного конвоя переглядывались, явно не понимая, как реагировать на происходящее святотатство: дворянин держал великую княжну за руку почти вплотную, а та глядела на него глазами захмелевшей вакханки.

— Ваше императорское высочество! — гаркнул полковник голосом, каким командуют атаку на батарею. — Государь император изволил потребовать вас в белую гостиную! Немедленно! Карета ожидает у подъезда!

Мария вздрогнула, морок спал, но вместо испуга лицо царевны перекосила холодная самодержавная ярость. Она медленно отняла руку от ладони Захара, обернулась к полковнику и процедила сквозь зубы с такой ядовитой сухостью, что бравый кавалергард невольно вытянулся во фрунт:

— Вы забываетесь, граф. Еще один такой окрик в моем присутствии — и вы до конца службы будете командовать инвалидной командой в Шлиссельбурге.

Она вновь повернулась к князю.

На щеках девушки еще горел запретный румянец, но губы уже сложились в надменную, многообещающую улыбку. Великая княжна протянула ему руку тыльной стороной вверх, требуя положенного этикетом поцелуя.

Захар склонился. Губы князя коснулись тонкой замши, но кончик его горячего языка на долю секунды мазнул по голой полоске кожи у разреза перчатки, оставив влажный, обжигающий след. Мария едва слышно выдохнула сквозь зубы, сжав веер так, что затрещали павлиньи перья.

— До пятницы, князь Ингрийский, — громко, для всей оцепеневшей оранжереи произнесла она. — На балу в Аничковом мы продолжим наш литературный диспут. И позаботьтесь о том, чтобы ваш пыл не остыл до первого кадриля.

— Мой огонь не гаснет от сквозняков, ваше высочество, — Захар выпрямился, небрежно коснувшись пальцами полей цилиндра.

Царевна круто развернулась и пошла к выходу, взметнув подол вишневого платья. Свита жеребцов и гвардейцев ринулась следом, одаривая молодого князя испепеляющими взглядами, сулившими скорую расправу на клинках.

Захар лишь усмехнулся им в спины, оперся о трость и не спеша зашагал к выходу на Миллионную.

Смертная девчонка с венценосной фамилией была на крючке, приманка проглочена до самых жабр, а впереди маячил пятничный бал, обещавший стать великолепной площадкой для новых, еще более дерзких инфернальных шалостей.

Глава 21

В третьем часу пополуночи мороз на Выборгской стороне сделался особенно колючим, пробираясь даже сквозь полуметровые кирпичные стены старого ангара.

Внутри же стояла душная, почти интимная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием углей в железной печурке да тяжелым дыханием троих людей, замерших посреди расчищенной площадки. Запах машинного масла, свежего лака и нагретого чугуна здесь смешивался с горьким ароматом крепчайшего табака, который Карл Федорович смолил одну папиросу за другой, пачкая гильзы сажей с дрожащих пальцев.

Посреди цеха, накрытая тремя сшитыми брезентовыми полотнищами, дремала массивная низкая туша.

— Ну, чего мнемся, Карл Федорович? — хрипло нарушил молчание Прохор, отирая лоб засаленным рукавом холщовой рубахи. — Чай, не покойника отпеваем, а живую душу на белый свет являем. Давай, дергай шнуры, пока у меня руки от нетерпежа не отсохли.

Дризен нервно дернул щекой, бросил окурок в ящик с песком и ухватился за пеньковую завязку:

— Погоди ты, Прохор Ильич. Тут благоговение

Полотнища зашуршали, сползая на дощатый настил с тяжелым, влажным шелестом.

Свет четырех подвесных керосиновых ламп и двух зачарованных люминофоров упал на полированный металл, и в ангаре словно перехватило воздух.

Перед мастерами стояло нечто, напрочь лишенное привычной для девятнадцатого века тяжеловесной паровой неуклюжести. Никаких торчащих наружу дымогарных труб, клепаных водяных баков или ажурных спицевых колес от пролетки. «Барракуда» стелилась по полу длинным, хищным силуэтом, приземистым и широким, словно готовая к броску океанская бестия.

Броневые листы путиловской стали толщиной в добрую четверть дюйма были подогнаны с такой дьявольской, ювелирной чистотой, что стыки казались тонкими гравированными линиями. Воронение отливало глубоким синевато-черным зеркалом, в котором дробились языки пламени из горнов. Длинный граненый капот плавно перетекал в покатую крышу кузова-фастбэка, срезанную сзади под острым углом, а решетка радиатора скалилась вперед тяжелым частоколом полированных никелевых пластин, напоминавших сомкнутые зубы морского хищника.

По бокам этого железного чудовища блестели толстые медные патрубки выхлопа, выведенные прямо под пороги, а широкие колеса на литых стальных дисках были закованы в толстые бандажи из вулканизированной рижской резины с глубоким косым рисунком протектора.

— Господи Исусе… — прошептал Прохор, не решаясь дотронуться до крыла даже кончиком пальца. — Ведь сам каждую заклепку осаживал, сам поковки на молоте тянул, а гляжу — оторопь берет. Чистый зверь. Будто не из железа сварен, а из ночного мрака выструган.

— Не богохульствуй, Прохор, — глухо отозвался Дризен, однако в голосе штабс-капитана звенела неподдельная, фанатичная гордость. — Это чистая математика. Никакого лишнего сопротивления воздуху. Задний мост посажен на винтовые рессоры с гидравлическими демпферами, карданный вал из хромистой стали… А салон, ты погляди на салон!

Карл Федорович с благоговейным трепетом потянул за массивную никелевую ручку. Дверь открылась с мягким, плотным щелчком идеально подогнанного замка.

Внутри пахло дорогой сафьяновой кожей, выписанной из казанских слобод и выкрашенной в глубокий цвет бычьей крови. Глубокие анатомические сиденья с развитой боковой поддержкой были простеганы мелким ромбом. Перед водителем высился трехспицевый полированный руль из темного ореха, а за ним, на щитке из граненого карельского лабрадорита, тускло мерцали медные ободки манометров, счетчиков оборотов коленчатого вала и температурных уровней.

По центру панели, под граненым колпаком из горного хрусталя, покоилось «Сердце Контракта» — октаэдр из метеоритного серебра, оплетенный тончайшей паутиной рун, внутри которого ровно и безмятежно тлел тусклый рубиновый светлячок пассивного манопритока.

Сзади скрипнула кованая дверь, впуская в цех клуб морозного уличного пара.

Захар вошел без стука, скинув соболью шинель прямо на руки вытянувшемуся в струнку караульному казаку. Княжич был одет в глухой черный сюртук без знаков различия, плотные кожаные перчатки с крагами и высокие сапоги мягкой замши. В полумраке ангара янтарные глаза гостя вспыхнули голодным, торжествующим блеском: демон узрел плод своих тайных чертежей, обрекший плоть и металл на смертоносное совершенство.

— Доложите готовность, господа творцы, — негромко произнес князь, подходя к борту машины и проводя ладонью по ледяной броне крыла. Металл под его прикосновением отозвался едва слышным, ультразвуковым звоном.

— Все узлы протянуты на горячую, ваше сиятельство, — Карл Федорович подскочил к капоту, нервно поправляя круглые очки. — В бак залито сорок ведер очищенной речной воды со спиртовой присадкой против замерзания. Реактор прогрет на холостом ходу, каталитические решетки чистые. Давление в гидроаккумуляторах поднято до шестидесяти атмосфер. Но, князь… помилуйте, может, сперва на стапелях круги нарежем? Машина тяжелая, две с половиной тысячи пудов живого веса, а дури в этом водородном блоке — как в добром маневровом паровозе! Ежели сцепление сорвет…

— На стапелях пусть барышни в серсо играют, Карл Федорович, — Захар коротко усмехнулся, распахнул водительскую дверь и легко скользнул в объятия алой кожи.

Сиденье приняло тело князя идеально, зафиксировав спину и плечи. Ноги сами нашли широкие медные педали с насечкой против скольжения, а ладонь в перчатке легла на полированный шарик кулисы коробки передач.

— Распахивайте ворота, Прохор. Выкатываем зверя на волю.

Кузнец ошалело моргнул, переглянулся с побледневшим Дризеном, но перечить не посмел. Бросившись к створкам ворот, богатырь сорвал тяжелый железный засов и навалился плечом, распахивая цех навстречу синей февральской ночи.

Захар повернул массивный латунный тумблер на щитке и вдавил утопленную в центр панели кнопку пуска.

В недрах капота щелкнуло реле. Рубиновый кристалл под хрустальным колпаком ослепительно полыхнул, передавая первородный импульс на катализатор, и пространство ангара взорвалось.

Это не было похоже на шипение или кряхтение обычного парового двигателя.

Четырехрядный водородный мотор отозвался низким, утробным, утробно-бархатным ревом, от которого задрожали кирпичные стены и тонко зазвенели стекла в фонарях под потолком. Звук походил на рык проснувшегося пещерного медведя, помноженный на гул артиллерийского наката. Из медных труб под порогами с сухим свистом вырвались две белесые струи перегретого пара, начисто сдув древесную стружку с пола. Стрелки манометров качнулись, застыв на рабочих делениях, а рулевое колесо в руках Захара налилось упругой, гидравлической силой.

— Матерь божья, Царица небесная… — выдохнул Прохор, вжимаясь спиной в распахнутую створку ворот.

Захар выжал тяжелое сцепление, с сухим щелчком вогнал рычаг в первую передачу и нажал на педаль акселератора.

Задние колеса провернулись по мерзлым доскам настила с яростным визгом шлифуемой резины. Машина сорвалась с места без малейшей раскачки, выметнув из-под кормы облако серого пара и снежной пыли, и черной стрелой вылетела из ворот в глухой лабиринт фабричных переулков Выборгской стороны.

Ночной воздух ударил в ветровое стекло, мгновенно сдувая остатки гаражного тепла.

Город спал тяжелым, предрассветным сном. Улицы были пустынны, лишь редкие керосиновые фонари тускло освещали истоптанный дневными санями наст.

Вырулив на набережную Большой Невки, Захар бросил коробку на вторую ступень и утопил педаль в пол.

Двигатель взвыл на высоких оборотах, превращая низкий рокот в яростный металлический вой. Перегрузка вдавила княжича в спинку кожаного кресла так, будто невидимая ладонь исполина толкнула машину в спину. Стрелка спидометра, размеченного в верстах, сорвалась с упора: сорок… шестьдесят… восемьдесят!

Фонарные столбы по обочинам слились в сплошные желтые пунктирные полосы. Подвеска глотала неровности булыжной мостовой с глухими, упругими шлепками, а тяжелый передок рассекал морозное марево, не давая корпусу даже намека на рыскание.

Захар перелетел Сампсониевский мост на такой скорости, что сторожевой будочник у въезда выронил алебарду в сугроб и осел на колени, судорожно осеняя себя крестным знамением вслед пронесшемуся чудовищу. Для темного духа, управлявшего телом Ингрийского, эта бешеная кинетическая скачка была слаще самого изысканного вина. Металл повиновался малейшему движению кисти, тончайшие рунические контуры отзывались на его инфернальную волю, стирая грань между человеческой плотью и

Вылетев через Литейный мост на просторы Воскресенской набережной, машина заложила крутой вираж.

Заднюю ось сорвало в занос, но Захар коротким, выверенным движением руля парировал скольжение: широкие резиновые шины взрезали наст до мерзлой брусчатки, осыпав гранитный парапет веером ледяного крошева, и «Барракуда» выстрелила в сторону Невского проспекта.

Главная артерия империи в этот час не была совсем мертвой.

Возле Аничкова моста, вздымая клубы пара из конских ноздрей, неслась казенная курьерская тройка с колокольчиками. Три отборных вороных рысака шли в натяг, кучер в толстом тулупе стоял на облучке, отчаянно нахлестывая пристяжных и торопясь доставить срочные депеши из Варшавы в Главный штаб. Бубенцы заливались истошным, заливистым перезвоном, предупреждая редких ночных гуляк.

Захар нагнал почтовый экипаж в считаные мгновения.

Нажав на никелированное кольцо в ступице руля, князь пустил в ход пневматический горн. Из-под капота вырвался сокрушительный двухтональный рев корабельного тифона, эхом прокатившийся между фасадами доходных домов.

Ямщик оглянулся через плечо и онемел: сзади, не касаясь копытами земли, на него с ревом надвигалась черная граненая скала с двумя слепящими электрическими фарами, разрезавшими темноту на сотню саженей вперед. Лошади ошалело всхрапнули, коренник сбился с шага, и вся тройка в панике шарахнулась к деревянному тротуару, едва не вывернув сани в витрину булочной Филиппова.

«Барракуда» пронеслась мимо в каком-то полуаршине от саней, обдав курьера горячим запахом жженой резины и раскаленного пара. Кучер лишь успел заметить за толстым стеклом спокойное, бледное лицо юного князя в надвинутом на лоб картузе и его насмешливый, хищный оскал.

На перекрестке с Большой Морской улицей путь перегородил ночной жандармский пикет.

Двое конных урядников в длинных серых шинелях и папахах стояли поперек дороги, а у деревянной будки дежурный офицер размахивал керосиновым фонарем с красным стеклом, требуя немедленной остановки непонятного самодвижущегося снаряда.

— Стой! Именем закона, осади назад! — завопил пристав, выхватывая казенный револьвер.

Захар даже не подумал коснуться педали тормоза.

Напротив, княжич перещелкнул передачу и выжал акселератор до упора, посылая в цилиндры максимальную дозу водородной смеси. Двигатель отозвался пушечным раскатом выхлопа. Две струи пара под днищем ударили в мерзлый булыжник, подняв за машиной белую непроглядную метель.

Лошади под жандармами взвились на дыбы от дикого рева и запаха озона, сбросив одного из всадников прямо в сугроб. Второй урядник судорожно вцепился в гриву своего битюга, пока конь несся прочь по тротуару, разнося в щепы газетный киоск. Сам пристав с воплем ласточкой сиганул в канаву, зажав уши ладонями, пока «Барракуда» перелетала перекресток, словно выпущенное из мортиры ядро.

У Дворцовой площади Захар наконец осадил педаль.

Гидравлические колодки впились в стальные барабаны с глухим стоном трения, резина взвизгнула, и спорткар замер посреди колоссального гранитного полукруга, развернувшись носом к громаде Зимнего дворца.

Пар из выхлопных патрубков медленно таял в морозной тишине. Остывающий металл тихо пощелкивал под капотом, а рубиновый огонек «Сердца Контракта» на приборной панели мерно пульсировал, словно сытое сердце только что пообедавшего чудовища.

Захар заглушил мотор, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу, ступив подошвами на скрипучий наст.

Вокруг стояла мертвая, ошеломленная тишина. Лишь золотой ангел на вершине Александровской колонны равнодушно взирал с высоты на черную машину, замершую у подножия монаршей цитадели.

Юноша достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой о шершавый борт радиатора и глубоко затянулся пахитоской. Густой дым поплыл к морозным звездам, смешиваясь с паром от его дыхания.

На губах князя играла тонкая, победоносная улыбка существа, знающего будущее наперед.

Этот сонный город еще не понимал, что произошло. Завтра столичные газеты станут кричать о призраках, сатанинских каретах и нарушении приличий на Невском проспекте. Генералы в штабах начнут строчить жалобы графу Суходольскому, а чиновники министерств потребуют запретить безлошадные экипажи как угрозу общественному спокойствию.

Но колесо истории уже провернулось.

Лошадиный век с его навозом, овсом, медлительностью и слабостью кончился этой ночью на Дворцовой площади. На смену ему пришла эпоха безупречной стали, сжатого маговодорода и безжалостной воли, готовой стереть в пыль любые преграды на пути к трону.

Захар бросил окурок в снег, легко скользнул обратно в теплое кожаное чрево «Барракуды» и повернул ключ зажигания. Впереди был рассвет, а до рассвета черному зверю еще предстояло вернуться в логово на Выборгской стороне, где его ждали новые чертежи и новое оружие для грядущей бури.

Малая ротонда Дворянского собрания, отданная губернаторским распоряжением под заседания «Кружка святой Екатерины», утопала в обманчивом, почти монастырском уюте.

Здесь не было парадного грохота оркестров и сквозняков бальной залы. Стены, затянутые жемчужно-серым лионским штофом, мягко глушили звуки, в высоком мраморном камине ровно потрескивали березовые поленья, а из трех фарфоровых чаш курильниц струился едва уловимый, пряный дух мирры, сухой лаванды и белого сандала. Круглый стол светлого ореха ломился от тончайшего чайного фарфора, вазочек с прозрачным вареньем из лепестков роз и стопок тонких рукописных тетрадей в сафьяновых переплетах с золотыми замочками.

Вокруг стола собрался цвет столичного девичьего полусвета — полтора десятка барышень из семейств, чьи фамилии открывали любые двери от Сената до царской опочивальни.

Здесь сидела Верочка Суходольская в строгом платье цвета утренней лазури, судорожно сжимавшая в пальцах кружевной платочек и не смевшая поднять глаз от чашки. Рядом, вызывающе откинувшись на спинку кресла, поправляла жемчужную нить Лидия Вяземская: на губах княжны играла лукавая, знающая улыбка хищницы, делившей с хозяином вечера самые темные ночные тайны. Чуть поодаль устроились новички: пухленькая, близорукая графиня Софья Петровна Валуева, дочь всесильного министра внутренних дел, и тонкая, нервная баронесса Ольга Дмитриевна Милютина — племянница военного министра, чьи тонкие пальцы непрестанно теребили траурный шелковый шнурок на запястье.

Во главе стола в глубоком вольтеровском кресле темного бархата восседал сам попечитель.

Захар Натанович облачился для первого собрания с подчеркнутой, безукоризненной строгостью. Глухой черный сюртук чистейшего английского сукна сидел на юноше как влитой, белоснежный накрахмаленный воротничок подпирал гладко выбритый подбородок, а смоляные кудри были уложены с той педантичной аккуратностью, какая подобает истинному наставнику юношества. На пальце князя тускло поблескивал фамильный перстень с черным агатом, а на коленях покоилась раскрытая тетрадь с серебряным карандашом.

Взгляд князя, скользивший по лицам замерших барышень, казался спокойным и бесстрастным, однако воздух вокруг кресла вибрировал от незримого, густого тепла. Демон даже не прибегал к грубому насилию: он просто чуть приоткрыл клапан своего инфернального очарования, наполнив ротонду той сладкой, давящей тяжестью, от которой у смертных женщин слабеют колени, кровь приливает к щекам, а корсеты внезапно кажутся нестерпимо тесными.

— Мы собрались здесь не ради пустой светской болтовни, сударыни, — бархатный, глубокий голос Захара разрезал тишину

Ольга Дмитриевна Милютина робко подняла тонкую руку. Девушка смущенно кашлянула, развернула исписанный ровным бисерным почерком листок и заговорила ломким, взволнованным голоском:

— Я… я перевела отрывок из Альфреда де Мюссе, князь. О долге воина и оставленной возлюбленной…

Она принялась читать французские вирши о кавалергарде, скачущем на бой сквозь ночную бурю, пока дева льет слезы у темного окна. Рифмы были гладкими, сентиментальными и совершенно беззубыми.

Захар слушал, не перебивая, постукивая карандашом по полированному подлокотнику. Взгляд янтарных глаз юноши медленно впивался в зрачки баронессы, пробивая тонкую скорлупу девичьей робости. Под этим взглядом Милютина начала сбиваться, дыхание ее участилось, а на бледной шее проступила лихорадочная испарина.

Когда последняя строка затихла, Захар медленно покачал головой:

— Ложь, Ольга Дмитриевна.

Баронесса растерянно моргнула, готовая расплакаться:

— Но… почему, князь? Слог ведь безупречен, маменька хвалила…

— Слог мертв, потому что в нем нет вашей правды, — Захар подался вперед, положив локти на стол и заглядывая девушке в самую глубину зрачков. Воздух между ними словно сгустился, превратившись в теплый мед. — Вы читаете о мифическом рыцаре, а думаете о родном доме на Фонтанке. О том, как ваш дядюшка, Дмитрий Алексеевич, третью ночь не выходит из кабинета, швыряя на ковер штабные сводки. О чем плачет ваш стих, Оленька? О брошенной невесте или о том диком страхе, который поселился в вашей гостиной?

Милютина судорожно глотнула воздух. Ее глаза расширились от накатившего наваждения: баронессе почудилось, будто князь держит ее обнаженное сердце в ладонях и ласково сжимает пальцы. Воля девушки растаяла без следа.

— Дядюшка… дядюшка очень бледен последнее время, — зашептала она, забыв о приличиях и подругах, глядя только на Захара полуоткрытыми, влажными губами. — К нему фельдъегери скачут из Вильно каждые четыре часа. Он кричал вчера за ужином на генерала Карцова… кричал, что в приграничных арсеналах не хватает двадцати тысяч нарезных штуцеров, а старые кремневые ружья сгнили на складах в Ковно. Дядюшка боится, что если ляхи ударят до вскрытия рек, пехота останется без патронов, потому что тульский завод задержал поставку пороха…

В ротонде стояла мертвая тишина.

Барышни слушали, затаив дыхание, очарованные странной исповедью подруги, а Захар Натанович мысленно сделал аккуратную пометку на скрижалях своей памяти:Западный округ обезоружен. Арсеналы в Ковно пусты. Отличный повод предложить Военному министерству срочную поставку десяти тысяч скорострельных карабинов из Сестрорецка под личное поручительство государя.

— Вот теперь я слышу биение живого сердца, — мягко, почти интимно улыбнулся княжич, и баронесса Милютина едва слышно застонала от нахлынувшего облегчения, опускаясь на спинку кресла с пылающими щеками. — Страх за близких — великая сила, Оленька. Вы прекрасны в своей тревоге. Мы вернемся к вашему Мюссе, когда граница будет на замке.

Юноша перевел тяжелый, гипнотический взор на пухленькую Софью Валуеву. Дочь министра внутренних дел сидела ни жива ни мертва, комкая шелковый платок на коленях, ее полное лицо разрумянилось, а пуговки на тугом лифе платья мелко подрагивали в такт частому дыханию.

— А что прячет в своей тетради графиня Софья? — вкрадчиво осведомился Захар. — Неужто бунтарские элегии господина Некрасова?

Сонечка пискнула, прижав тетрадь к пышной груди:

— Что вы, князь! Папенька строго-настрого запретил держать эти стихи в доме! Он говорит, что господин Некрасов — опаснейший вольнодумец, подлежащий негласной высылке!

— И вы, разумеется, во всем покорны отцовской воле? — князь приподнял бровь, и в глубине его глаз на мгновение плеснуло расплавленное золото. — Покорность — удобная маска, Софья Петровна. Но разве вам не хочется сорвать ее хоть на мгновение? Разве вы не слышали шепота за закрытыми дверями отцовской библиотеки, когда туда тайком, через черный ход, проводили английского консула мистера Блэквуда?

Валуева побледнела, а затем вспыхнула еще ярче, попав в капкан чужой подавляющей воли. Рассудок девушки помутился от сладкого, пьянящего жара, исходившего от попечителя:

— Вы… вы знаете про мистера Блэквуда? — выдохнула министерская дочка, подаваясь всем телом навстречу юноше. — Папенька заперся с ним во вторник… Они пили портвейн до рассвета. Англичанин предлагал папеньке пай в лондонском синдикате, если министерство придержит выдачу концессии на строительство железной дороги от Нижнего до Казани… Папенька кричал, что это измена, но чек на сто тысяч фунтов в карман сюртука все-таки положил… Я сама видела через замочную скважину, когда носила им кофе… Князь, ради бога, не смотрите на меня так… мне душно… мне нечем дышать…

Софья судорожно расстегнула верхний крючок воротника, обнажая белую влажную полоску кожи на ключице, и замерла, глядя на Захара умоляющими, совершенно безумными глазами, в которых плескалось животное, слепое подчинение.

Превосходно,отметил про себя демон.Петр Александрович Валуев на крючке у британской короны. Папка с этим компроматом ляжет на стол царю ровно в тот день, когда министерство попытается оспорить монополию Ингрийских на уральские рельсы.

— Истина требует смелости, Сонечка, — Захар послал министерской дочке теплый ментальный импульс, от которого та сладко вздрогнула всем телом, уронив голову на скрещенные руки. — Вы разгрузили свою совесть. Здесь ваши тайны в безопасности.

Атмосфера в ротонде накалилась до предела.

Благородные девицы, забыв о приличиях и благонравии, сидели с раскрасневшимися лицами, полураскрытыми губами и затуманенными взглядами. Запах девичьего пота, дорогих духов и возбужденной плоти стал густым, как в восточном гареме. Они больше не думали о литературе: каждая из них жаждала лишь одного — чтобы этот прекрасный, всевидящий юноша обратил свой взор на нее, вывернул душу наизнанку, подчинил и подарил то дикое, сладкое освобождение от стыда, которое только что испытали Милютина и Валуева.

Лидия Вяземская наблюдала за этим триумфом порока с тихим, хищным восторгом. Ее рука под столом медленно оглаживала собственное бедро, а глаза блестели от предвкушения: княжна знала, какую бездну скрывает этот холеный аристократ, и гордилась тем, что первой шагнула в его пламя.

И тут взгляд Захара упал на Верочку.

Дочь губернатора сидела ни жива ни мертва. Ее фарфоровое личико горело стыдом, а серые глаза были полны немого ужаса и пожирающей страсти. Девушка помнила все: и поцелуи у рояля, и пальцы князя на своей обнаженной плоти, и то, как мачеха ласкала его под столом.

— Ну а что скажет дочь нашего досточтимого графа? — голос Захара зазвучал ниже, отдаваясь рокочущей вибрацией в деревянных панелях ротонды. — Какую тайну хранит непорочная Вера Валериевна?

Верочка задрожала мелкой дрожью, вцепившись пальчиками

— Я… князь… у меня нет стихов…

— Стихи вам не нужны, Верочка, — Захар не спеша поднялся со своего кресла.

Его шаги по мягкому ковру были неслышны. Он обошел стол и остановился прямо за спиной губернаторской дочки. Сильные мужские руки опустились на ее хрупкие плечи, едва ощутимо сжав ткань лазурного платья.

По залу пронесся тихий вздох полутора десятков девичьих глоток.

Вера замерла, боясь шелохнуться, чувствуя, как через ладони юноши в ее тело вливается знакомый, раскаленный ток. Ее разум затуманился окончательно:

— Папенька… — прерывающимся шепотом вымолвила она, едва ворочая пересохшим языком, — папенька третьего дня получил секретный пакет из Варшавы… от наместника… Граф Берг пишет, что восстание начнется в ночь на католическую Пасху… Оружие уже завезено в монастыри августинцев… Папенька спрятал карту схронов в третьем ящике бюро под бюстом Суворова…

— Умница, — прошептал Захар ей на самое ухо, коснувшись губами мочки, отчего Верочка сдавленно вскрикнула и судорожно сжала бедра под пышными юбками, содрогаясь от накатившей тайной судороги наслаждения. — Прилежная ученица. Достойная дочь своего Отечества.

Князь выпрямился, окинув затуманенную, тяжело дышащую аудиторию царственным взглядом истинного владыки.

Сети были сплетены безукоризненно.

За два часа невинного литературного чтения он получил полные расклады по трем ключевым министерствам империи, узнал точную дату польского мятежа и координаты оружейных складов, а заодно превратил полтора десятка дочерей высшей знати в своих слепых, преданных рабынь, готовых по первому знаку выдать любые тайны отцовских кабинетов.

Захар неторопливо захлопнул тетрадь и убрал серебряный карандаш в карман жилета:

— На сегодня урок окончен, сударыни. Ваши мысли чисты, а слог обретает должную глубину. В следующую пятницу мы разберем трагедию Софокла о слепой судьбе и возмездии.

Он отвесил барышням легкий, безупречный поклон и не спеша направился к выходу.

За его спиной девушки еще долго сидели в оцепенении, боясь нарушить тишину, жадно ловя воздух раскрытыми ртами и глядя вслед своему палачу и повелителю глазами, полными слепого, немого обожания. Инфернальный паук расставил паутину в самом сердце столицы, и ни одна нить в этой паутине больше не могла дрогнуть без его соизволения.

Глава 22

Парадная анфилада Аничкова дворца в этот вечер захлебывалась в слепящем великолепии.

Тысячи восковых свечей в хрустальных люстрах отражались в бескрайних шпалерах венецианских зеркал, дробясь на миллионы золотых брызг на начищенном паркете розового дерева. Воздух Белоколонного зала, густой и горячий от дыхания сотен людей, благоухал пудрой, амброй, терпким ароматом срезанных голландских тубероз и холодным хрустальным звоном бокалов с вдовьим шампанским. Здесь собрался весь свет империи: сановники в расшитых золотом сенаторских мундирах, увешанные звездами и лентами, дамы в необъятных кринолинах из лионского бархата и тяжелой парчи, сверкавшие фамильными бриллиантами, и гвардейская молодежь, звенящая шпорами на каждом шагу.

Когда церемониймейстер трижды ударил о паркет увитым серебряной лентой жезлом с золотым двуглавым орлом, гул голосов у входа внезапно осел, сменившись шуршанием шелка и десятками удивленных вздохов.

— Флигель-адъютант Его Императорского Величества, светлейший князь Захар Натанович Ингрийский! — звучно, на всю залу провозгласил герольд.

На широкую верхнюю площадку парадной лестницы ступил тот, кого половина Петербурга еще месяц назад числила чахоточным юродивым, а вторая половина уже неделю величала ладожским спасителем престола.

Мундир на молодом князе был не просто сшит по уставу — он казался продолжением его хищного, безупречно сложенного тела. Творение старого Штерна из тончайшего сукна глубокого полночного отлива облегало широкие плечи и гибкий стан без единой лишней складки. Серебряный аксельбант свитского офицера тяжелыми витыми петлями спадал на грудь, серебряные эполеты с густой матовой бахромой подчеркивали разворот ключиц, а на белоснежном стоячем воротнике играло серебряное шитье особой капитульной работы. На левой стороне мундира, чуть ниже сердца, тускло и веско поблескивал белый эмалевый крест ордена Святого Георгия четвертой степени — награда редкая для семнадцатилетнего юнца, полученная за кровь и спасенную жизнь царского брата.

Захар не спеша спустился на две ступени, и в его янтарных глазах отразился весь этот блистательный серпентарий.

Княжич ступал мягко, почти неслышно, небрежно придерживая левой ладонью в тонкой лайковой перчатке эфес наградной офицерской шпаги с золотым темляком. В его повадке не было ни капли юношеской суетливости или благоговейного испуга перед высшим светом; в нем сквозила та невыносимая, ленивая самоуверенность венценосного зверя, перед которым любая толпа инстинктивно расступается.

По залу, подобно сухому осеннему ветру, прокатился шквал шепотков:

— Ингрийский… Боже мой, да он ли это? Поглядите на осанку!

— А аксельбант-то, аксельбант! Сам государь пожаловал после доклада великого князя…

— Говорят, пруссаков на Ладоге чуть ли не голыми руками рвал…

— Фи, душенька, какой дикарь. Наверняка от него мазутом разит, он ведь с утра до ночи в выборгских слесарных сараях с мужиками братается…

Чуть поодаль, у беломраморной колонны, вокруг которой кучковались офицеры Кавалергардского и Конногвардейского полков, атмосфера сгустилась до ядовитого холода.

В центре этой группы стоял князь Владимир Долгоруков. На гусаре горел расшитый золотом доломан, за плечом висел алый ментик, отороченный черным бобром, а холеные пальцы нервно крутили эфес сабли. Рядом скрипел начищенными ботфортами граф Шувалов, а чуть позади хмурился рослый кавалергард барон Корф. Вся их компания чувствовала себя глубоко уязвленной после недавнего позора в оранжерее Эрмитажа, когда безродный, по их меркам, выскочка увел великую княжну прямо у них из-под носа.

— Глядите-ка, господа, наш кователь самоваров соизволил сменить холщовый фартук на свитский мундир, — громко, с расчетом на стоящих рядом фрейлин, процедил Долгоруков, кривя тонкие губы в ядовитой усмешке. — Какая метаморфоза! Того и гляди, из карманов вместо батистового платка гаечные ключи посыплются.

Офицеры негромко, одобрительно хмыкнули, но Захар уже шел прямо к их кругу.

Шел не с угрозой, а с тем безмятежным, светским любопытством, с каким натуралист подходит к банке с редкими пресмыкающимися. Толпа гостей инстинктивно расступилась, образуя свободный полукруг: в воздухе явственно запахло скандалом, а столичная знать превыше всего ценила красивое кровопускание на гладком паркете.

— Князь Долгоруков, — Захар остановился в трех шагах, отвесив безукоризненный, едва заметный кивок головы, точно выверенный по канонам венского этикета. — Какая отрада видеть вас в добром здравии. До меня доходили слухи, будто вчерашняя сырость в Зимнем саду дурно сказалась на вашем расположении духа. Полагаю, ваш дивный внутренний огонь уже восстановил свое благородное горение?

Упоминание вчерашних «бенгальских огней» перед царевной хлестнуло Долгорукова больнее пощечины. Гусар вспыхнул, его темные глаза налились недобрым жаром, но вокруг стояли старые генералы и статс-дамы, и сорваться на откровенную брань означало погубить собственную карьеру при дворе.

— Благодарю за заботу, Захар Натанович, — с

Шувалов за спиной Долгорукова самодовольно осклабился, а пара пожилых сенаторов неподалеку неодобрительно покачали седыми париками: упрек в «плебейском ремесле» в высшем петербургском обществе считался тяжелым, почти несмываемым клеймом.

Захар не дрогнул ни единым мускулом лица. Напротив, на губах юноши заиграла мягкая, снисходительная улыбка старшего, наблюдающего за неловкой шалостью неразумного дитяти.

Княжич неторопливо снял правую перчатку, открыв холеную, чистую ладонь с фамильным агатом, и слегка склонил голову набок:

— Полно вам тревожиться о коврах, Владимир Андреевич. Железо и порох — материя суровая, но на них, если мне не изменяет память истории, и держится величие нашей империи со времен Петра Алексеевича. А что до пыли… Знаете ли, я нахожу, что благородная гарь заводского горна, выковывающего броню для русской пехоты, оставляет на мундире куда менее постыдный след, нежели пудра от дамских папильоток, в которой иные кавалеры проводят лучшие годы своей безупречной полковой службы.

По залу пронесся тихий, придушенный смешок. Стоявший неподалеку генерал-губернатор Суходольский довольно крякнул в кулак, прикрывая усы.

Долгоруков побелел, судорожно сжав пальцы на темляке:

— Вы позволяете себе опасные намеки, Ингрийский! Кавалергарды и гусары проливали кровь за веру и царя, пока вы…

— Боже упаси меня умалять доблесть русской кавалерии, князь, — Захар мягко, но властно перебил соперника, повысив голос ровно настолько, чтобы каждое слово чеканилось в наступившей тишине с хрустальной отчетливостью. — Мы все свято чтим славные традиции конных атак. Однако согласитесь: времена неумолимо меняются. Нынче на поле брани одного умения красиво гарцевать на породистом жеребце и крутить усы перед маркитантками бывает прискорбно мало.

Захар сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и заглянул Долгорукову прямо в перекошенное лицо, вложив в голос бархатную, убийственную иронию:

— Ведь конь, Владимир Андреевич, как ни восхищайся его статьей, существо бесхитростное и пугливое. Он требует отборного овса, боится разрывов гранат и при первой же картечной встрече норовит сбросить своего блестящего седока прямо в придорожную грязь. А вот мои «железные телеги», о которых вы изволили столь поэтично отозваться, страха не ведают вовсе. Они не спотыкаются, не просят фуража и способны вытащить из болота осадную батарею вместе с прислугой, пока господа эстеты выбирают, какой стороной ментика повернуться к неприятелю. Впрочем… — князь окинул безупречный, надушенный доломан гусара насмешливым взглядом с ног до головы, — я вполне понимаю ваше искреннее недоверие к машинам. Металл ведь требует точного расчета и холодной мысли, а не ярмарочных фокусов со спичками. Куда безопаснее пускать огненных мотыльков в дамских будуарах. Там, по крайней мере, репутация страдает лишь от сквозняков.

В зале повисла секундная, онемевшая пауза.

А затем старая графиня Белосельская-Белозерская, державшая в страхе весь высший свет своими ядовитыми оценками, не выдержала и звучно, раскатисто расхохоталась за своим веером из страусовых перьев:

— Ах, браво! Каков слог! Спички и мотыльки! Володя, милый, вас положили на лопатки одним взмахом платка!

Смех, сначала робкий и сдавленный, мгновенно подхватили десятки голосов.

Заулыбались фрейлины, прыснули в перчатки молодые княжны, затряслись животы старых сенаторов, давно уставших от спеси долгоруковского клана. Даже офицеры-однополчане, стоявшие за спиной своего предводителя, отвели глаза в сторону, пряча неловкие усмешки в усах. Долгоруков стоял посреди этого взрыва светского веселья красный как кумач, с пылающими ушами, задыхаясь от бессильной, слепой ярости.

Оскорбление было нанесено виртуозно: ни единого бранного слова, ни малейшего нарушения приличий, ни единого повода бросить перчатку для дуэли — лишь чистейшая, ядовитая придворная ирония, выставившая первого бретера гвардии напыщенным салонным шутом перед всем Петербургом.

— Вы… вы еще пожалеете об этом, Ингрийский, — едва слышно, одними побелевшими губами прошипел гусар, отступая в тень колонны.

— Непременно, Владимир Андреевич, — Захар с легким поклоном вернул перчатку на руку, даже не глядя на побежденного врага. — Сразу после того, как вы научитесь зажигать огонь без помощи кремня и трута.

Оставив за спиной раздавленного противника и шепчущуюся толпу, княжич не спеша двинулся в глубь залы.

Дорога перед ним открывалась сама собой: дамы склоняли головы в кокетливых полупоклонах, генералы благосклонно кивали молодому Георгиевскому кавалеру, а Захар Натанович скользил сквозь этот блеск с холодной, победоносной усмешкой. Первый раунд светской баталии остался за ним, но главное действо вечера было еще впереди: в дальнем конце галереи, у золоченых дверей императорской ложи, уже шевельнулись тяжелые портьеры, возвещая о выходе царской семьи.

Торжественный полонез под громогласные фанфары лейб-гвардии Преображенского полка только что отгремел, оставив залу в гудящем, наэлектризованном ожидании.

По заведенному императорскому церемониалу первый вальс принадлежал венценосным особам. Церемониймейстер граф Борх уже выступил на середину зеркального паркета, намереваясь звучно огласить имя прусского принца цу Гогенлоэ, коему протоколом предписывалось вести в первой паре великую княжну Марию Александровну. Сам немецкий королевич в белоснежном кирасирском колете уже надул щеки и поправил золоченую перевязь, шагнув было к помосту, но тут случилось то, отчего в Белоколонной зале разом затихли две сотни светских разговоров.

Мария Александровна даже не взглянула в сторону пруссака.

Она стояла у подножия царской эстрады, ослепительная в своем вишневом шелке и тиаре с каплевидными сапфирами, и ее васильковые глаза жадно, вызывающе сканировали расступившуюся толпу. Заметив черную с серебром фигуру Захара Натановича, флиртующего с бокалом шампанского в руках, царская дочь закусила губу и решительно, на глазах у всего онемевшего двора, двинулась через пустой паркет.

Шорох тяжелого подола прозвучал в наступившей тишине громче барабанной дроби.

Гогенлоэ застыл с полупротянутой рукой, побагровев до кончиков ушей. Стоявший у колонны Долгоруков дернулся вперед, едва не выронив перчатку, а Остен-Сакен у входа инстинктивно вцепился в палаш, готовый арестовать наглеца за одно лишь нарушение придворного строя.

Но великая княжна шла вперед, не замечая никого. Остановившись в двух шагах от Захара, она взмахнула веером из павлиньих перьев и, вопреки вековым правилам Дома Романовых, сама склонила голову в легком полупоклоне:

— Князь Ингрийский. Вы обещали, что ваш пыл не остынет до кадриля. Но до кадриля еще два часа, а мне нестерпимо душно. Разделите со мной этот вальс?

Это был неприкрытый бунт. Пощечина прусскому

Захар не спеша передал пустой хрустальный бокал застывшему арапчонку в алой чалме. В янтарных глазах князя не дрогнуло ни единого блика робости; напротив, в них полыхнуло то темное, сытое пламя, с которым хищник принимает брошенную ему в лапы добычу.

— Ваше высочество не оставляет мужчине права на отступление, — с бархатной хрипотцой отозвался юноша, щелкнув каблуками и отвесив поклон такой выверенной, кошачьей грации, что пара старых генералов у балюстрады одобрительно крякнули. — А я с детства питаю отвращение к бегству.

Княжич подал правую руку в белоснежной лайке. Пальцы Марии впились в его ладонь — не с девичьей робостью, а с отчаянной, нервной силой.

Оркестр на хорах, повинуясь бешеному взмаху палочки растерянного капельмейстера, ударил первые аккорды венского вальса. Медь запела протяжно, скрипки подхватили кружащуюся, стремительную тему, и Захар увлек царскую дочь в самый центр гигантского зала.

С верхнего балкона, скрытого за бархатными фестонами императорской ложи, за ними неотрывно следили две пары глаз.

Государь Александр Николаевич стоял, тяжело опершись кулаками о золоченый парапет. На лбу монарха залегла глубокая, грозная складка, а челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Рядом шеф жандармов граф Шувалов нервно теребил темляк, наклоняясь к венценосному уху и ядовито шепча сводки наружного наблюдения, пока внизу две темные фигуры закружились в вихре танца, игнорируя весь остальной мир.

А внизу разворачивалась совсем иная битва.

Захар не танцевал по правилам классных дам Смольного института.

Его левая рука легла на талию Марии не формально, за кончики корсета, а властно, притянув ее гибкое тело к себе на четверть вершка ближе, чем позволяли строжайшие каноны. Пальцы князя сквозь вишневый шелк и китовый ус безошибочно нащупали тепло девичьей поясницы, фиксируя ее шаг с железной, неодолимой мощью.

Они неслись по кругу с головокружительной скоростью. Паркет мелькал под ногами, огни люстр сливались в золотые полосы, а Захар вел танец так уверенно и широко, что парам вокруг пришлось спешно прижиматься к стенам, освобождая пространство для этой бешеной скачки.

— Вы с ума сошли, Ингрийский, — прерывисто выдохнула Мария, запрокидывая голову. Ее щеки пылали густым маковым румянцем, а грудь в глубоком вырезе ходила ходуном от быстрого ритма. — Вы прижали меня так, будто собираетесь выкрасть прямо из-под носа у батюшки. Вся ложа сверлит нам спины взглядами.

— Если бы я хотел вас украсть, Мария, мы бы уже мчались на «Барракуде» к Финскому заливу, — Захар наклонился к самому ее уху.

Его низкий, рокочущий шепот проник прямо под кожу царевны. Князь намеренно пустил в связки тончайшую ментальную микровибрацию Инферно — тот инфразвуковой гул, который не слышен человеческому уху, но заставляет женскую кровь вскипать, расширяет зрачки и будит самые сокровенные, животные инстинкты плоти. — А пока я лишь удерживаю вас от падения. Вы ведь дрожите, ваше высочество. Неужто царская кровь холодеет от обычного кружения?

— Я не дрожу! — возмущенно вскинулась она, пытаясь отстраниться, но рука Захара на ее талии лишь плотнее сомкнула кольцо, и его бедро в тугом офицерском сукне жестко, бесстыдно скользнуло между ее шелковых юбок на очередном повороте.

Мария судорожно ахнула, сбившись с такта. Это прикосновение было на самой грани приличий: для толпы вокруг они просто исполняли сложный венский пассаж, но сама девушка явственно ощутила литую, горячую твердость его ноги, на долю секунды раздвинувшую ее колени под подолом. Волна густого, вязкого жара ударила ей в низ живота, отдавшись внезапной, влажной истомой между бедер.

— Лгунья, — промурлыкал княжич, и его губы почти коснулись сапфировой сережки в ее мочке. — Ваше сердце колотится так, словно вы стоите на эшафоте. Или на постели. Впрочем, для женщины вашей породы это почти одно и то же. Вам ведь претит эта ярмарка женихов, не так ли? Все эти надушенные принцы, готовые ползать на коленях ради приданого и царской милости…

— А вы? — царевна нашла в себе силы поднять глаза, полные влажного блеска и опасной, пьяной ярости. — Разве вы не ползете к трону, Захар Натанович? Разве вам не нужны мои титулы и земли?

Захар коротко, бархатно рассмеялся прямо ей в губы, закружив ее в бешеном темпе двойного тура.

Поворот был настолько резким, что подол платья Марии взметнулся, открыв на миг точеные щиколотки в белом шелке, а ее ладонь инстинктивно вцепилась в его плечо, нащупав под сукном мундира стальные узлы мышц.

— Земли у меня есть свои, Мария. А титулы… — князь заглянул в ее расширенные зрачки с той холодной, бездонной древней насмешкой, перед которой любая смертная родословная казалась детской возней в песочнице. — Короны смертных королей ржавеют и осыпаются прахом за пару веков. Мне не нужна царская дочь на божнице, перед которой кладут поклоны. Мне нужна женщина. Настоящая, дикая, не знающая поводьев. Та, что готова сбросить этот проклятый шелк, забыть свою фамилию и кричать от боли и восторга в моих руках, пока за окнами рушатся империи.

Слова юноши хлестали ее сильнее хлыста.

Они пробивали тонкую броню дворцового воспитания, выворачивая наизнанку все те тайные, стыдные фантазии, которые великая княжна годами прятала за надменной маской самодержицы. Ее колени предательски ослабли. Если бы не железная рука Захара, державшая ее за талию с несокрушимой силой, Мария Александровна осела бы прямо на скользкий паркет под ноги танцующим.

— Вы… вы чудовище, — прошептала она, и в ее голосе звенела чистейшая, рабская капитуляция. Дыхание девушки стало рваным, а губы приоткрылись, ловя его горячий выдох. — Вы уничтожаете меня… прямо здесь, на глазах у всего двора…

— Я не уничтожаю вас, моя радость, — Захар повел ее на финальную фигуру вальса, мягко скользнув пальцем свободной руки по голой ложбинке между ее ключицами, прямо над холодным сапфиром. Кожа под его перчаткой мгновенно покрылась мурашками. — Я лишь показываю вам, каков на вкус настоящий огонь. Чтобы вы больше никогда не смогли смотреть на этих ряженых кукол без отвращения.

Музыка оборвалась на высоком, торжествующем крещендо скрипок и литавр.

Оркестр смолк. По залу прокатился шквал рукоплесканий, но звучали они как-то глухо, натянуто: придворные были ошеломлены увиденным зрелищем.

Танец окончился, но Захар не отпустил ее сразу. Он медленно, с тягучим наслаждением выдержал паузу в две секунды, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает тело царской дочери, прижатой к его груди, и лишь затем плавно разжал объятия.

Мария отступила на полшага, тяжело дыша и судорожно вцепившись пальцами в веер, чтобы скрыть дрожь в руках. Ее лицо горело, а в васильковых глазах стоял густой, омут темного, животного вожделения, которое уже невозможно было скрыть

Захар отвесил безукоризненный, ледяной поклон, запечатлев на протянутых кончиках ее пальцев формальный, но обжигающий поцелуй:

— Благодарю за танец, ваше императорское высочество. Ваш шаг безупречен.

Он выпрямился, и в этот же миг сквозь расступившуюся толпу к ним коршуном метнулся дежурный генерал-адъютант свиты Его Величества. Лицо пожилого служаки было серым от напряжения:

— Светлейший князь Ингрийский! Государь император приказал вам немедленно явиться в Малый кабинет. Сию минуту.

Захар неспешно оправил серебряные шнуры аксельбанта на мундире, бросил на прерывисто дышащую царевну долгий, насмешливый взгляд и слегка улыбнулся уголком губ:

— Государь не любит ждать. Честь имею, Мария.

Развернувшись на каблуках под завистливый и перепуганный шепот залы, князь не торопясь зашагал к парадной лестнице, ведущей в покои самодержца. Первый акт этой драмы был сыгран безукоризненно; теперь пришла пора ставить шах короне на ее собственной доске.

Глава 23

Шум бальной залы, звон бокалов и приглушенный гул сотен голосов мгновенно отсекла тяжелая дубовая дверь, обитая тисненой кордовской кожей.

Генерал-адъютант вел князя безмолвно, торопливо ступая по узким ковровым дорожкам служебных коридоров Аничкова дворца. Здесь уже не было слепящего блеска хрусталя: в полумраке стенных ниш негромко потрескивали масляные бра, а у каждого поворота застывали рослые чины дворцовой стражи с нарезными штуцерами у ноги.

Перед двустворчатой дверью Малого кабинета адъютант замер, коротко перевел дух и дважды стукнул костяшками пальцев о резное полотно.

— Входи, князь, — глухо донеслось изнутри.

Захар шагнул за порог, и створки за его спиной бесшумно сошлись.

В кабинете царил строгий, рабочий полумрак. Пахло трубочным голландским табаком, нагретой кожей фолиантов и свежей смолой березовых поленьев, неторопливо догоравших в камине белого каррарского мрамора. Посреди комнаты высился массивный письменный стол зеленого сукна, заваленный депешами с сургучными печатями, картами приграничных губерний и стопками докладов Третьего отделения.

Государь Александр Николаевич стоял у широкого окна, заложив руки за спину и глядя на темные воды Фонтанки. Император успел сбросить парадный мундир: на самодержце был простой темно-зеленый генеральский сюртук с расстегнутым воротом, открывавшим усталую шею.

Услышав шаги, царь медленно обернулся.

Взгляд серых глаз государя был тяжелым, цепким, привыкшим пробивать собеседников насквозь. Седина на висках Александра казалась пепельной в свете настольной лампы, а глубокие складки у переносицы выдавали человека, на чьих плечах лежала непосильная тяжесть унизительного Парижского мира и трещавшей по швам крестьянской реформы.

— Ну, здравствуй, Захар Натанович, — негромко произнес император, не предлагая гостю сесть и буравя юношу немигающим взором. — Долго же ты добирался до царских очей. А как добрался, так первым делом решил весь двор на уши поставить.

Захар замер в трех шагах от ковра, склонив голову в безупречном, выверенном поклоне:

— Здравия желаю вашему императорскому величеству. Повинен лишь в том, что откликнулся на высочайший призыв разделить танец.

— Откликнулся он, — царь с досадой дернул щекой и сделал два шага по кабинету, скрипнув мягкими сапогами. — Ты понимаешь, Ингрийский, что ты устроил на глазах у прусского посланника и доброй половины Правительствующего сената? Машка у меня девка с норовом, вся в покойную бабку пошла, но ты… Ты прижал великую княжну так, будто в цыганском таборе пляшешь! Принц Гогенлоэ побелел как полотно, граф Шувалов зубами скрипит, а старый Долгоруков в кулуарах уже третий стакан мадеры глушит, слушая, как ты его сынка при всем честном народе ярмарочным шутом выставил!

Александр остановился в полуаршине от Захара, пытаясь подавить юношу той непоколебимой монаршей аурой, перед которой трепетали фельдмаршалы.

Смертный правитель искренне рассчитывал увидеть в глазах семнадцатилетнего флигель-адъютанта привычное замешательство, страх опалы или торопливые юношеские оправдания. Однако янтарные зрачки князя оставались безмятежными, словно застывший балтийский лед, в глубине которого мерно дремала древняя, не знающая поклонов сила.

— Государь, — Захар поднял подбородок, глядя монарху прямо в переносицу спокойным, чуть насмешливым взором, — великая княжна Мария Александровна — дочь владыки одной шестой части суши. Вокруг нее вьются десятки надушенных щеглов, умеющих лишь целовать перчатки да рассыпать комплименты из французских романов. Если в час великих потрясений рядом с престолом окажутся одни лишь комнатные болонки вроде князя Долгорукова, империя останется без клыков. А что до пруссаков… Их посол должен помнить, что в Петербурге мужчины не просят позволения танцевать, а берут то, что причитается им по праву силы.

Александр Николаевич нахмурился, вглядываясь в черты юноши с новым, острым любопытством.

Царь ждал дерзости, но не ожидал услышать столь холодную, державную логику от безусого гвардейца. Император подошел к столу, вытащил из ящика длинную папиросу, чиркнул спичкой и выпустил струю сизого дыма в сторону камина:

— Клыки, говоришь? Складно поешь, Захар. Только от этих речей за версту пахнет бунтом. Михаил мне все уши прожужжал твоим ладожским подвигом. Краббе требует золота на твои турбины, Суходольский твердит, что ты мыслишь шире всего Комитета министров, а Черевин накануне прибежал с круглыми глазами и подписал аванс на двести тысяч за какие-то железные повозки. Откуда в тебе все это? Твой батюшка, Натан, полжизни в Сенате спал да взятки сукном брал, брат в гвардии только в карты резался, а ты за месяц умудрился подмять под себя флот, интендантов и половину великосветских гостиных. Чего ты добиваешься, князь? Власти? Денег? Или ты возомнил себя новым Меншиковым при слабом государе?

Воздух в кабинете на миг сгустился. Любой смертный сановник после таких слов упал бы на колени, моля о снисхождении.

Захар лишь едва заметно усмехнулся уголком рта, перехватил трость удобнее и, не дожидаясь монаршего приглашения, подошел к огромной карте Евразии, растянутой на стене между книжными шкафами.

— Деньги, государь, — это всего лишь бумажная труха, которой купцы тешат свое мелкое тщеславие, — заговорил княжич, и его голос наполнился низким, бархатным рокотом, мгновенно перехватившим инициативу в разговоре. — А власть… Власть не выпрашивают в приемных Зимнего дворца. Ей либо обладают по праву природы, либо довольствуются крохами с чужого стола. Давайте начистоту, Александр Николаевич. Вы призвали меня не ради того, чтобы отчитывать за вальс с Марией. Вы стоите на краю пропасти, и вам отчаянно нужен тот, кто способен перебросить через нее стальной мост.

Царь замер с папиросой у рта, пораженный столь неслыханной, ледяной прямотой.

— Продолжай, — глухо бросил монарх, прищурившись сквозь табачный дым.

Захар поднял трость и коснулся серебряным набалдашником черной гряды Кавказских гор на штабном полотне:

— Взгляните сюда, ваше величество. Парижский трактат лишил Россию права держать

— Это проклятие географии, князь, — раздраженно отозвался император, подойдя к карте следом за юношей. — Скалы не раздвинешь царским указом. На прокладку железной дороги сквозь Дарьял уйдет сорок лет каторжного труда и весь бюджет империи.

— Географию переписывают инженеры, государь, а не дьяки в канцеляриях, — жестко парировал Захар, и его янтарные глаза полыхнули опасным золотом. — Мой консорциум пробьет сквозной Транскавказский тоннель сквозь гранитный хребет ровно за два с половиной года. Никаких кирок и пороховых зарядов. Мы применим высокотемпературные термические плазменные резаки, питаемые от наших замкнутых маговодородных установок. Гранит будет течь как расплавленный воск, образуя монолитный гладкий свод без единой деревянной балки.

Трость князя скользнула дальше на юг, очертив береговую линию Каспийского моря:

— За тоннелем нас ждет Баку. Вы знаете, что там сочится из-под земли прямо под ноги овцам? Нефть. Пока купцы возят ее бочками на арбах ради лампадного керосина, но через пять лет очищенная фракция этой смолы заменит пар и уголь во всем мире. Если мы соединим Владикавказ с Тифлисом и Баку защищенной железной магистралью, русская армия окажется на границах Персии за тридцать шесть часов. Мы закроем Каспий для любых чужих глаз, возьмем под контроль истоки ближневосточного сырья и перережем сухопутную глотку Британской Индии раз и навсегда. И тогда лорд Пальмерстон приползет в Петербург вымаливать мир на ваших условиях.

Александр Николаевич слушал юношу, позабыв о папиросе, которая уже обожгла монаршие пальцы.

Перед царем стоял мальчишка, но мыслил он категориями великих континентальных империй. В речах Ингрийского не было ни капли чиновничьего елея, ни ссылок на милость божью — лишь сокрушительная, математически точная логика железного кулака, перед которой меркли все кабинетные планы генерального штаба.

— Масштабно… — выдохнул государь, стряхивая пепел прямо на паркет. — Чертовски дерзко, Захар. Но тоннели и нефть — это журавль в небе. А синица… синица у нас под боком, и хвост у нее уже горит. Ты знаешь, что творится в Царстве Польском?

Захар тонко усмехнулся, вспомнив недавние девичьи откровения Верочки Суходольской в тиши ротонды:

— Прекрасно знаю, ваше величество. Мятеж назначен на ночь перед католической Пасхой. Оружие на британское золото уже свезено в монастыри августинцев под Гродно и Белостоком. Шляхта рассчитывает поднять восстание, связать боями наши гарнизоны и дождаться, пока англо-французская эскадра не войдет в Балтику под предлогом защиты свобод угнетенных народов.

Царь резко побледнел, вцепившись пальцами в край стола — Откуда… откуда у тебя эти сведения?! Даже шеф жандармов докладывает лишь общие слухи!

— У меня есть свои источники в высших сферах, государь, куда тайная полиция не смеет совать нос, — небрежно отмахнулся князь. — Вопрос не в том, кто предатель, а в том, как вы намерены этот нарыв вскрывать. Опять погоните в весеннюю распутицу пехотные полки с кремневыми ружьями? Потеряете половину обозов в полесских болотах, положите тридцать тысяч русских солдат под выстрелами из лесных засад, а потом будете десять лет восстанавливать сожженные уезды за казенный счет?

— А что ты предлагаешь? — царь подался вперед всем корпусом, и в его голосе прорезалась глухая, жадная надежда.

— Я предлагаю явить миру новое лицо русской армии, — Захар стукнул тростью в пол, и в тишине кабинета этот звук отозвался стальным ударом. — Никаких долгих осад и увязающих в грязи обозов. Мой первый армейский тягач «Ермак» готов к бою. Завтра в его башню встанет пулемет Ингрийского — шестьсот выстрелов в минуту, броня, которую не берет ни один штуцер, и ход на обычной болотной воде без овса и угля. Дайте мне полномочия, государь. Создайте отдельный экспериментальный броневой дивизион под моим личным началом. Я возьму эти машины, отправлюсь в западные губернии и переломаю шляхетский хребет прежде, чем первый польский манифест успеет доехать до парижских газетчиков.

Александр долго молчал.

Император подошел к окну, глядя на морозные огни столицы, затем повернулся к рабочему столу. В глазах самодержца боролись естественный монарший страх перед неведомой, пугающей мощью юного гения и горькая память о севастопольском позоре, требовавшая немедленного, оглушительного реванша.

— Ты просишь слишком много власти для своих лет, Ингрийский, — наконец произнес государь, выдвигая верхний ящик бюро и доставая лист плотной гербовой бумаги с золотым тиснением. — Но время полумер прошло. Слова твои сладки, да бумага все стерпит. Железо должно доказать свою правду не на придворном паркете, а в мерзлой польской глине.

Царь взял золотое перо, обмакнул его в чернила и размашисто, твердой рукой начертал несколько строк. Прижав к листу тяжелую государственную печать с мастичным гербом, Александр поднял глаза на Захара:

— Слушай мою волю, флигель-адъютант. Сим указом тебе даруется чин полковника гвардии и полное командование Особым механизированным отрядом при Ставке. Твои машины получают статус первоочередного воинского эшелона. Все гражданские и военные власти от Смоленска до Варшавы обязаны оказывать тебе содействие по первому твоему требованию. Любой саботаж карается законами военного времени. Ты волен казнить и миловать бунтовщиков своей властью. Но если через месяц польские леса не будут очищены от заразы, а твои броневики застрянут в первой же канаве — я лично разжалую тебя в рядовые и сошлю на Камчатку.

Император обошел стол, держа в руках открытый сафьяновый футляр. Внутри на черном бархате покоился белый эмалевый крест на широкой черно-оранжевой ленте — боевой орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия третьей степени. Награда, которую в империи получали лишь генералы за взятие крепостей и разгром армий.

— Наклони голову, князь, — негромко приказал монарх.

Захар послушно склонил стан.

Сухие, сильные пальцы государя легли на шею юноши, застегивая золотой крючок орденской ленты. Белый крест тяжело и холодно лег на серебряное шитье воротника, прямо поверх свитского аксельбанта.

— Носи с честью, Захар Натанович, — Александр тяжело положил руку на плечо князя, заглянув в его янтарные глаза с мрачной, затаенной надеждой. — Покажи мне, на что способна твоя сталь. И спаси для меня эту чертову империю.

— Сталь не знает жалости, государь, — ответил князь, выпрямляясь во весь рост. —

Забрав со стола царский рескрипт, даровавший ему диктаторские полномочия на западных рубежах, Захар Натанович отдал безупречную воинскую честь и развернулся к выходу.

Когда тяжелые двери кабинета захлопнулись за его спиной, на губах древнего владыки бездны играла тонкая, победоносная улыбка. Смертный царь наивно полагал, будто отправляет верного слугу на усмирение провинциального бунта. Он не ведал, что только что собственноручно вручил архивариусу преисподней ключи от всей военной машины империи, открыв дорогу к эпохе, где железо, кровь и адское пламя навсегда переплавят судьбы этого мира.

К пяти часам утра метель над Невой улеглась, уступив место тяжелой сизой хмари. Город еще спал тем тревожным, промозглым сном, в котором вязнут столичные окраины на исходе зимы, когда затертые полозья саней свернули с Сампсониевского проспекта в узкий тупик Выборгской стороны.

В ангаре свет не гасили вовсе. Копоть керосиновых ламп и красноватый отблеск горнов пробивались сквозь замазанные известью окна, а на снегу у ворот чернели свежие масляные пятна.

Захар Натанович сбросил соболью полость и легко спрыгнул на мерзлую брусчатку. На юноше все еще сидел ослепительный мундир флигель-адъютанта, только теперь на шее тускло светился в полумраке белый эмалевый крест Святого Георгия третьей степени, да на широком золоченом аксельбанте осела морозная крупка. Вид княжича, явившегося прямо из царского кабинета в прокопченное заводское нутро, заставил часового казака у калитки вытянуться так, что затрещали ремни патронташа.

Внутри стоял гулкий, металлический перестук.

Посреди цеха высился «Ермак». Тяжелый броневик за последние трое суток изменился до неузнаваемости: путиловские листы брони сели на шпангоуты мертво, швы были зачеканены медью, а на плоской крыше кабины уже зияло круглое, смазанное солидолом посадочное кольцо с шариковыми подшипниками в палец толщиной.

На верстаке у стапеля, разложенный на куске чистого брезента, лежал первенец нового оружейного века.

Барон Карл Федорович фон Дризен стоял над ним со штангенциркулем в руках, осунувшийся, с темными кругами под воспаленными глазами, но в его позе сквозило почти религиозное исступление. Рядом старый Готлиб Христианович вытирал замшей полированный до зеркального блеска затвор, а Прохор Ильич осторожно, словно хрустальную вазу, придерживал массивный стальной барабан дискового магазина.

— Закончили подгонку личинки? — голос Захара заставил всех троих вздрогнуть.

Мастера разом обернулись. Дризен моргнул, скользнул взглядом по Георгиевскому кресту на шее юного князя, и рот штабс-капитана невольно приоткрылся:

— Ваше сиятельство… Георгий третьей? Сам государь?..

— Пустое, Карл Федорович. Награда за вчерашнее, а нам нужно оружие для завтрашнего, — Захар небрежно сдернул лайковые перчатки и бросил их на край ящика. — Докладывайте по механике.

Готлиб Христианович кашлянул в кулак, поправляя съехавшие на кончик носа круглые очки:

— Все притерли вручную, князь. Личинка затвора встает в пазы с зазором в полсотой доли вершка. Сталь уральская, цементованная, после закалки в льняном масле звенит чище колокола. Газовый регулятор Прохор Ильич отковал точно по вашей развертке: три положения для разной плотности пороха. Но главное… — немец с благоговейным ужасом указал на массивную алюминиевую рубашку ствола с продольными ребрами, спрятанную под тонким стальным кожухом, — эжекция воздуха работает. Мы продували трубу ручным кузнечным мехом: тяга получается зверская, кожух засасывает ледяной воздух с казенной части и выплевывает вперед.

— Значит, пора женить железо с броней, — решил Захар, закатывая рукава белоснежной рубахи и ничуть не заботясь о том, что серебряное шитье мундира коснется машинной грязи. — Прохор, цепляй таль.

Подъемный ворот заскрипел цепями. Полусферический купол броневой турели, весивший добрых пятнадцать пудов, плавно поднялся в воздух и завис над крышей «Ермака».

Следующие два часа прошли в сосредоточенном, злом труде, где не было места титулам. Захар лично направлял тяжелое кольцо погона в пазы, пока кузнец осаживал заклепки пневматическим клепальником, а Дризен затягивал стопорные болты червячного привода.

Когда турель встала на место, внутрь бронекабины завели поворотное кресло стрелка.

Перед подвесным сиденьем легла легкая трубчатая консоль с двумя рукоятками: правая через зубчатый сектор крутила всю башенку по горизонту на триста шестьдесят градусов, левая качала люльку со стволом вверх и вниз. Посередине, прямо на уровне глаз стрелка, устроился окуляр перископического прицела с толстыми цейсовскими призмами, а под правую ногу ушла широкая педаль электромагнитного спуска, связанная с казенником гибким тросом Боудена.

Сам пулемет встал в узкую амбразуру с мягким щелчком защелок. Сверху Прохор Ильич с натугой пристроил круглый дисковый магазин на девяносто семь патронов, тускло блеснувших капсюлями сквозь смотровые прорези.

Конструкция выглядела законченной, плотной и пугающе хищной. Это уже не был неуклюжий бронированный трактор для рытья канав — перед создателями замер идеальный наземный дредноут, готовый смести любую живую силу, дерзнувшую встать на пути.

— Заводи на малом пару, — скомандовал Захар, застегивая манжеты. — Спускаем машину в штольню. Посмотрим, каков наш голос в деле.

Под мастерскими тянулись старые известняковые подвалы, уходившие в сторону Выборгской набережной еще со времен Анны Иоанновны. Прохор распахнул тяжелые наклонные ворота в полу, Дризен влез за руль тягача, и многотонная стальная громада, мягко урча маговодородным блоком, на пониженной передаче сползла по деревянным аппарелям во мрак подземного тира.

Здесь пахло сыростью, вековой плесенью и битым кирпичом. В дальнем конце сводчатого туннеля, саженях в шестидесяти от помоста, стоял щит из двух рядов бревен лиственницы, перед которым рабочие вкопали три чугунные плиты от старых паровозных топок — толщиной в два дюйма каждая. Рядом для наглядности пристроили пару списанных кирасирских панцирей и набитые глиной мешки.

Захар не доверил первое испытание никому.

Княжич легко протиснулся в узкий люк кабины, скользнул в кресло наводчика и опустил веки, настраивая дыхание. Руки сами легли на рифленые рукояти управления. Повернув правую кисть, юноша ощутил, как турель над головой отозвалась плавным, почти беззвучным вращением на шариках: червячная передача работала с маслянистой легкостью, не требуя усилий.

В окуляре прицела, подсвеченном слабым люминофором, четко проявилось перекрестие нитей и матовые силуэты чугунных мишеней.

Внизу, у борта машины, Дризен, Прохор и Готлиб замерли, заткнув уши шерстяными тряпками и прижавшись спинами к каменной стене подвала.

— Начинаем! — крикнул князь сквозь толщу брони.

Нога в офицерском сапоге мягко легла на педаль спуска и вдавила ее до металлического упора.

То, что произошло в следующую секунду, не походило ни на залп батареи, ни на треск штуцерной роты.

Под низкими кирпичными сводами штольни разверзся настоящий ад. Пулемет не стрелял отдельными хлопками — он взревел сплошным, непрерывным, оглашающим все вокруг рыком рвущегося брезента, чудовищной механической пилы, распускающей само пространство.

Из дульного среза вырвался метровый конус ослепительного белого пламени.

Эжекторный кожух ствола мгновенно превратился в вихревую трубу:

Шестьсот выстрелов в минуту. Десять свинцовых пуль в каждую секунду.

Захар чуть повел рукоятью по горизонту, и огненный бич хлестнул по дальней стене.

Чугунные паровозные плиты не просто пробивало — от чудовищной кинетической плотности ударов металл начал крошиться и вскипать. Первый броневой лист треснул с оглушительным визгом, раскололся пополам и осел осколками в щебень. Свинцовый шквал вгрызся в бревна за ним, превращая вековую лиственницу в облако щепы и опилок. Кирасирские панцири просто смело, разорвав чешуйчатую медь в клочья, словно промокательную бумагу, а каменная кладка за мишенями начала рушиться пластами, выбивая столбы серой удушливой пыли.

Через десять секунд барабан опустел.

Затвор с глухим лязгом встал на задержку, и в подземелье повисла внезапная, оглушающая тишина.

Лишь выбитый из амбразуры пар тонко шипел в сыром воздухе, да пахло едким, кислым запахом сгоревшего пироксилина, горячего металла и жженого масла.

Захар откинул броневой люк турели и поднялся во весь рост, облокотившись на край башенного погона.

Внизу стояли трое смертных.

Прохор Ильич, здоровый мужик, гнувший подковы двумя пальцами, медленно сполз по стене на корточки, мелко и истово крестясь дрожащей, закопченной рукой. Его борода тряслась, а в расширенных глазах застыл первобытный, языческий ужас перед силой, которой не должно было существовать на земле.

Старый Готлиб Христианович снял очки и бессмысленно смотрел на разорванные в пыль чугунные плиты на другом конце тира. Немец казался постаревшим на десять лет; его редкие седые волоски на висках встали дыбом, а губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово:

— Gott im Himmel… Это не оружие… Это конец. Больше не будет армий. Больше не будет солдат. Это бойня… мясорубка для целых народов…

Лишь Карл Федорович фон Дризен, бледный как полотно, смотрел на пулемет с болезненным, лихорадочным восторгом обреченного фанатика. Барон подошел к кожуху ствола и, превозмогая страх, коснулся пальцем ребристого алюминия.

— Холодный… — прошептал инженер, сглатывая сухой ком в горле. — Ваше сиятельство, ствол чуть теплый! Эжекция работает безупречно! Металл выдержал полный диск без единого заедания!

— А ты сомневался, Карл? — Захар спрыгнул с борта машины на плиты пола, даже не запыхавшись. Янтарные глаза князя горели спокойным, сытым пламенем. — Механика не знает сомнений, если чертеж начертан верной рукой. Завтра Прохор кует еще пять таких башен. К концу недели мы должны поставить на ход три броневика.

Договорить юноша не успел.

Сверху, со стороны деревянного настила цеха, раздались торопливые, гулкие шаги. На наклонный пандус спустился человек в дорогой собольей шубе нараспашку и высокой бобровой шапке.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг, бывший стряпчий, а ныне главный финансовый цербер консорциума, выглядел взбудораженным до предела. В руках аудитор сжимал кожаный портфель с сорванными сургучными печатями, а его молодое, вылепленное демонической магией лицо было серым от напряжения.

Заметив разбитые в прах мишени и висящий в воздухе пороховой чад, Платон лишь на секунду запнулся, но тут же взял себя в руки и шагнул к Захару Натановичу:

— Князь! Слава богу, вы здесь. Я из почтамта, перехватил экстренную эстафету из Варшавы.

Захар жестом велел мастеровым подняться наверх, а сам оперся о броневое крыло тягача, доставая серебряный портсигар:

— Говори, Платон. Судя по твоей спешке, шляхта решила не дожидаться пасхальных куличей?

— Вспыхнуло, ваше сиятельство! — глухо отозвался Ольденборг, расстегивая портфель и вытаскивая пачку расшифрованных телеграмм. — И вспыхнуло на две недели раньше срока! Вчера ночью в лесах под Гродно и Белостоком повстанцы атаковали наши пограничные пикеты. Два батальона пехоты окружены в местечке Суховоля, склады в Августове сожжены. Мятежники действуют нагло, слаженно, словно по единой указке.

— Не словно, а по указке, — Захар чиркнул спичкой о броню «Ермака», прикуривая пахитоску. — Кто оплатил банкет?

— Британцы, князь, чистейшая лондонская работа! — Платон ткнул пальцем в лист гербовой бумаги. — Мои люди в таможне вскрыли обоз, шедший из Кенигсберга якобы с бельгийским сукном. В двойных днищах повозок — полторы тысячи новейших винтовок Энфилда, капсюли и тридцать бочонков с золотыми соверенами чеканки Лондонского двора! С ними шли пятеро инструкторов из британской колониальной службы, выдававших себя за швейцарских коммерсантов. Наместник граф Берг в панике: дороги развезло весенней распутицей, артиллерия встала в грязи под Вильно, войска без снабжения. Варшава на грани бунта, ждут только сигнала, чтобы вырезать гарнизон в цитадели!

Платон поднял глаза на князя, и в них блеснул неподдельный расчетливый азарт дельца, почуявшего запах большой крови и еще больших денег:

— Государь еще не знает всех масштабов. Донесение в Зимний прибудет только к полудню с курьерским поездом. У нас есть фора в шесть часов, Захар Натанович!

Княжич глубоко затянулся, выпуская сизую струю дыма прямо в жерло остывающего пулеметного ствола.

На губах Закарии расцвела та самая улыбка, от которой даже у демонов низших кругов леденела кровь.

Все складывалось с дьявольской, математической безупречностью. Смертные глупцы из Форин-офиса и польские заговорщики думали, что нанесли удар в спину империи, застав двор врасплох. Они не знали, что сами открыли двери клетки, куда Захар собирался выпустить своих стальных зверей.

— Шесть часов — это целая вечность, Платон, — негромко произнес князь, стряхивая пепел на раскаленные гильзы у ног. — Полномочия от государя у меня на руках. Эшелоны на Варшавском вокзале стоят под парами по моему личному свитскому предписанию.

Захар повернулся к стапелю, где высилась граненая туша броневика:

— Дризен! Кончай трястись над железом. Заправляйте «Ермака» до горловины, грузите тридцать ящиков с патронными дисками и цепляйте платформу. Через четыре часа первый бронеотряд Его Величества грузится в вагоны.

Князь взглянул на Ольденборга, и его янтарные зрачки сузились в две вертикальные щели:

— Пора навестить наших польских друзей, Платон Савельевич. Они так долго просили свободы. Мы выдадим им эту свободу. Ровно шестьсот порций в минуту, с доставкой прямо в лесные схроны. Готовь походную канцелярию: мы едем забирать Домбровский угольный бассейн.

Глава 24

Свинцовое мартовское небо висело так низко, что, казалось, цеплялось брюхом за верхушки вековых полесских елей. Дождь со снегом шел третьи сутки кряду, не переставая ни на минуту, превратив и без того гиблые тракты Гродненской губернии в сплошное, булькающее коричневое море.

Тяжелый паровоз серии «Борзиг» с медным орлом на сухопарнике, натужно кашляя белым паром и скрежеща тормозными колодками, вполз на тупиковый путь станции

Литерный эшелон за номером четырнадцать имел высший путейский приоритет: по личному распоряжению государя зеленый огонь семафоров горел перед ним от самого Петербурга, загоняя на запасные пути почтовые поезда и купеческие составы. За паровозом и тендером тянулись пять длинных двухосных платформ повышенной грузоподъемности. На них, намертво притянутые к дубовым настилам якорными цепями в руку толщиной, под просмоленными брезентовыми чехлами дремали граненые угловатые громады.

Станция встретила столичных гостей первозданным тыловым хаосом.

Вдоль путей, утопая по ступицы в жирной, чавкающей глине, стояли сотни крестьянских подвод. Измученные, тощие обозные лошади с понурыми мордами дрожали под ледяной моросью, пар валил от их мокрых боков вперемешку со смрадом конского навоза, мокрой овчины и кислого печеного хлеба. Солдаты в промокших серых шинелях внакидку, матерясь сквозь зубы, безуспешно пытались сдвинуть с места застрявшие фуры с сухарями, но сапоги увязали в трясине глубже голенища, оставляя в грязи подметки.

В ста саженях от перрона, у бревенчатого здания почтовой станции, где развевался штабной флаг генерала от кавалерии графа Мантейфеля, собралась внушительная группа штабных офицеров.

В центре стоял сам начальник тылового района, генерал-лейтенант Василий Васильевич Кологривов — легендарный кавалерийский рубака еще крымской поры, обладатель окладистых пепельных бакенбардов «по-скобелевски» и выпуклой груди, сплошь увешанной крестами и медалями. Генерал кутался в николаевскую шинель с бобровым воротником, нервно посасывал кривую пенковую трубку и от души честил коменданта станции, брызжа слюной на раскисший настил:

— Ты мне брось эти интендантские штучки, мерзавец! — гремел Кологривов басом, от которого шарахались обозные битюги. — У меня два полка улан под Суховолей мерзлую кору гложут! Где фураж?! Где овес, я тебя спрашиваю?! Почему эшелон с казенным провиантом загнали в тупик под Двинском, а сюда пропустили порожние платформы какого-то столичного баловня?!

Комендант, сухопарый капитан с зеленым от бессонницы лицом, лишь судорожно прижимал руку к козырьку:

— Ваше превосходительство… Литерный «А»! Личная царская депеша с вензелем! Сам министр путей сообщения на контроле держал, приказано было расчистить ветку под угрозой каторги…

— Плевать я хотел на ваши литеры! — рявкнул генерал, в бешенстве сплюнув под ноги. — Война на дворе! Ляхи в Белостокских чащобах гарнизоны режут, а нам из Петербурга шлют увеселительные балаганы!

В этот момент глухо стукнула подножка штабного вагона первого класса, и на деревянный дощатый перрон легко спрыгнул Захар.

Княжич явился в ставку без дорожной небрежности: поверх глухого походного мундира был наброшен короткий офицерский полушубок тончайшей выделки, крытый водоотталкивающим черным сукном, на ногах сидели безупречно начищенные юфтевые сапоги с серебряными шпорами, а на шее, притягивая взгляды подобно магниту, гордо белел эмалевый крест Святого Георгия третьей степени. Следом за ним, с сафьяновым портфелем под мышкой, ступил на доски Платон Савельевич, зорко оглядывая станционный бардак холодным взглядом столичного ревизора.

Кологривов поперхнулся табачным дымом.

Генерал смерил юношу взглядом с головы до пят, задержавшись на юном лице без единого волоска усов, затем скользнул по орденской ленте и презрительно скривил толстые губы в усах:

— Ба… Глядите-ка, господа гусары, кого нам столичный паркет подбросил. Флигель-адъютант! Целый полковник в семнадцать годков! Небось, маменька самолично Георгия на воротник пришивала, чтоб дитятко в вагоне не простудилось?

Окружавшие начальника тыла офицеры — ротмистры и полковники с щегольски подкрученными усами — нестройно, ядовито загоготали.

— Вы к кому изволили прибыть, господин свитский? — продолжал куражиться Кологривов, сделав шаг вперед и покачиваясь с носка на каблук. — Ежели с инспекцией от дамских благотворительных комитетов, так лазарет вон за теми сараями. Только шелковые подштанники берегите: у нас тут не Невский проспект, по самое брюхо затянет — и костей не сыщешь. А эти ваши жестяные повозки на платформах велю сейчас же с путей сбросить под откос. Мне овес разгружать надо, а не ярмарочные самовары на колесах проветривать!

Захар даже не замедлил шага.

Он подошел к старому кавалеристу вплотную. Ростом юноша ничуть не уступал генералу, а в его янтарных глазах не отразилось ни тени обиды — лишь та мертвая, стылая глубина, от которой у бывалых волчатников мороз дерет по загривку.

Не произнося ни слова, Захар Натанович расстегнул боковой карман полушубка, извлек сложенный вчетверо лист пергамента с широкой темно-красной сургучной печатью Тайного кабинета Его Величества и небрежно, едва ли не брезгливо, ткнул бумагу генералу прямо в расстегнутый бобровый воротник.

— Глаза разуй, генерал-лейтенант, — негромко, но с такой тяжелой, раскалывающей тишину силой произнес Захар, что смех за спиной Кологривова оборвался, будто срезанный шашкой. — Прежде чем пасть разевать, научись читать высочайшие рескрипты.

Кологривов побагровел до корней волос, рука его машинально дернулась к эфесу кавалерийской сабли:

— Щегол! Да я тебя в кандалы… под трибунал за оскорбление старшего начальника!..

— Читай, кому сказано, — свинцовым тоном оборвал его князь, и воздух вокруг его фигуры на долю секунды налился едва уловимым запахом грозового озона. — Если через две минуты я не услышу четкого рапорта о боевой обстановке, ты сдашь шпагу коменданту и отправишься рядовым в штрафную роту под конвоем моих казаков. И никакой Мантейфель тебя не отмоет.

Генерал, тяжело дыша и сопя ноздрями, вырвал лист.

Первые строки он пробежал с яростным прищуром, но по мере чтения багровый цвет с его лица начал сходить, сменяясь землистой, нездоровой серостью.

«…Всемилостивейше повелеваем… Полковнику князю Ингрийскому… Чрезвычайные полномочия командующего Особым механизированным отрядом… Право отстранения любых воинских чинов, невзирая на звания и заслуги, с преданием полевому суду на месте… Всем гражданским и военным властям оказывать беспрекословное повиновение… АЛЕКСАНДР».

Трубка выпала из ослабевших пальцев старого служаки, зашипев в грязной жиже под перроном. Офицеры свиты, заглядывавшие через генеральское плечо, испуганно отшатнулись назад, пряча глаза и вытягивая руки по швам.

— Ваше… ваше сиятельство… — сипло, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшую глотку, выдавил Кологривов, неловко пытаясь приставить руку к папахе. — Виноват… не был осведомлен о чрезвычайных инструкциях Ставки… Донесения запаздывают…

— Обстановку, — сухо бросил Захар, забирая бумагу назад и пряча ее во внутренний карман.

— Мятежники перерезали тракт на Белосток, — торопливо затараторил генерал, позабыв о недавней спеси. — Повстанцы пана Калиновского засели в чащобах у речки Лососинки. У них нарезное оружие и конные разъезды из местной шляхты. Но главная беда не в них, князь! Дороги… Дорог нет вовсе! Грунт раскис на сажень вглубь. Наша главная ударная сила — тяжелая осадная батарея двенадцатидюймовых мортир для штурма мятежных замков — намертво села на переправе в полуверсте от станции. Четыре часа бьемся! Шестьдесят отборных ломовых коней загнали насмерть, тросы рвутся, орудия уходят в трясину по самые жерла. Если до ночи не вытащим — батарею придется бросить и взрывать, иначе

Захар насмешливо прищурился, глядя сквозь моросящий дождь туда, где за станционными пакгаузами раздавались истошные крики погонщиков, щелканье кнутов и отчаянное конское ржание:

— Шестьдесят коней, говоришь? И весь вековой авторитет русской кавалерии сел в лужу перед десятком пудов польской глины? Пойдем, генерал, поглядим на твою беду.

Князь развернулся к эшелону и коротко свистнул в два пальца.

На первой платформе брезент взметнулся, словно сброшенный гигантским мускулом. Карл Федорович фон Дризен и Прохор Ильич уже выбивали стопорные клинья из-под стальных катков.

Спустя минуту над сонной, утопающей в грязи станцией раздался низкий, глухой рокот, заставивший вздрогнуть даже мерзлую железнодорожную насыпь.

Маговодородный блок «Ермака» ожил без дыма и копоти. Броневик качнулся на мощных торсионах, сошел с аппарели с тяжелым железным лязгом и мягко, словно сытый мамонт, плюхнулся всеми шестью ведущими катками в станционную трясину. Жидкая глина взметнулась фонтаном до крыши, но машина даже не шелохнулась: широкие резиновые бандажи с косыми стальными шевронами уверенно подмяли хлябь под себя, и стальной зверь ровно, мерно чавкая колесами, покатил вслед за неспешно шагающим князем.

На переправе у ручья творился сущий ад.

Тяжелая осадная мортира весом в восемьсот пудов на массивном кованом лафете ушла в жирную черную топь почти по самые цапфы. Вокруг нее в грязи бились четыре десятка тяжеловозов першеронской породы, сбившись в кучу и ломая постромки. Ездовые остервенело хлестали животных нагайками, артиллеристы по пояс в ледяной жиже подсовывали под колеса бревна, но лафет лишь глубже засасывало болотной жижей. Старый артиллерийский полковник сидел на обочине прямо на мокром пне, обхватив голову руками и готовясь пустить себе пулю в лоб за потерю коронного орудия.

— Отставить плети! — рявкнул Захар, выйдя к обрыву. — Развязать постромки, увести коней с гати! Живо!

Солдаты и офицеры ошалело замерли, глядя, как из-за поворота, легко расталкивая раскисший кустарник тупым носом, выползает граненая стальная туша «Ермака».

Башня с пулеметом хищно поводила стволом в такт неровностям дороги. Машина остановилась у самого края обрыва, утробно урча двигателем на холостых оборотах.

Прохор спрыгнул с подножки в грязь, волоча за собой тяжелый стальной трос с палец толщиной. Кузнец играючи обмотал конец вокруг замочной скобы мортирного лафета, защелкнул массивный кованый карабин и махнул рукой сидевшему за рулем Дризену:

— Готово, Карл Федорович! Натягивай струну!

Штабные офицеры во главе с Кологривовым столпились на сухом бугре, скептически переглядываясь.

— Не потянет, — пробормотал один из уланских полковников, нервно крутя ус. — Там мертво сидит. Тут три паровика надо ставить, а эта тележка сама в трясине останется, только колеса провернет…

Захар Натанович стоял на краю гати, сложив руки на груди и даже не глядя на скептиков.

Внутри кабины тягача щелкнул рычаг демультипликатора, переводя крутящий момент на низшую ступень планетарного редуктора. Звук двигателя изменился: из сытого мурлыканья он превратился в плотный, вибрирующий бас, от которого заломило зубы у стоявших рядом солдат. Из боковых патрубков под броней с сухим свистом ударили две прозрачные струи перегретого пара, срезав прошлогоднюю траву до самой земли.

Трос натянулся, зазвенел, сбрасывая комья налипшей глины.

«Ермак» не рвал с места. Машина плавно, с неотвратимостью тектонического сдвига подалась вперед.

Шесть широких катков вгрызлись стальными шевронами в раскисший грунт. Вопреки ожиданиям скептиков, колеса не буксовали: чудовищный вес броневика вдавливал протектор до коренного твердого пласта, а независимая подвеска равномерно распределяла нагрузку по всем осям.

Раздался чавкающий, утробный звук — словно болото нехотя разжимало свою пасть.

Мортира вздрогнула. Многотонная чугунная туша, которую не могли сдвинуть полсотни племенных коней, медленно, дюйм за дюймом поползла вверх по склону. Болотная жижа с ревом стекала с кованых колес лафета, обнажая вывороченные бревна гати. «Ермак» даже не сбавил оборотов: работая на половине мощности маговодородного блока, броневик играючи втащил осадное орудие на твердую песчаную насыпь тракта, протащил его еще двадцать саженей и замер, тихо и сухо стравливая пар через клапаны.

На переправе повисла мертвая, нереальная тишина.

Только дождь монотонно шуршал по суконным шинелям артиллеристов, стоявших с разинутыми ртами. Полковник-артиллерист медленно поднялся с пня, глядя на спасенную пушку так, словно стал свидетелем второго пришествия.

Кологривов стоял белый как полотно.

В глазах старого кавалериста, всю жизнь верившего в непобедимую силу конной лавы, конских статей и молодецкого удара шашкой, рушился целый мир. На его глазах одна-единственная железная коробка без овса, без конюхов и криков сделала то, на чем захлебнулся целый полковой тыл.

Захар медленно подошел к застывшему генералу, стряхнул каплю дождя с эмалевого креста на своей груди и заглянул старику в остекленевшие глаза:

— Ну что, Василий Васильевич? Будем сбрасывать самовары под откос? Или прикажешь выкатить с платформ остальные три машины?

Кологривов судорожно сглотнул вязкую слюну, вытянулся во фрунт так, что захрустели старые суставы, и прижал ладонь к козырьку мокрой папахи:

— Виноват, ваше сиятельство… Не разглядел. Прикажите… прикажите подавать эшелон к главной рампе. Всю станционную команду отдаю в ваше полное распоряжение.

— То-то же, — холодно бросил Захар, разворачиваясь к «Ермаку». — Разгрузить отряд до заката. Заправить баки речной водой, пополнить боекомплект пулеметов. Завтра на рассвете мы выступаем на Белосток. Пора объяснить панам, что эпоха сабель закончилась. Наступает эпоха стали.

Низкие сырые туманы Белостокской пущи пахли прелой хвоей, гнилым торфом и близкой бедой.

Узкая бревенчатая гать через Чертово урочище тянулась почти на версту среди черных незамерзающих топей, где под тонкой коркой льда булькала ржавая жижа. Вековые мшистые ели подступали к самому бревенчатому настилу, нависая корявыми лапами так низко, что серый полдневный свет едва пробивался сквозь хвойную чащобу.

В полусотне шагов от тракта, укрывшись за вывороченным комлем векового дуба, затаились трое в серых конфедератках.

Молодой шляхтич пан Бронислав, дрожа от сырости в тонкой суконной чумарке, судорожно сжимал новенький британский карабин Энфилда с матовым воронением. Рядом, подложив под колени еловый лапник, сидел старый ксендз Войцех — полевой капеллан мятежников и маг школы стихийного огня. Перед стариком на мокром мху стояли четыре пузатые глиняные бутыли, запечатанные зеленым воском, от которых даже сквозь пробку разило купоросом и серой.

Чуть глубже в лесу привалились к деревьям полсотни косиньеров — рослых мазурских мужиков в сермягах, вооруженных перекованными на манер копий боевыми косами. Их лица были угрюмы, а пальцы побелели от холода на полированных косовищах.

— Едут, пан поручик, — прошелестел снизу пластун-разведчик, вползая на брюхе в заросли багульника. — Миновали кривую березу. Одно чудище впереди, без лошадей, за ним еще пара таких же на буксире мортиры тащат. Грохочут так, будто черти в преисподней котлы перекатывают.

— Слышу, — зло процедил Бронислав,

Ксендз медленно провел пальцами над глиняными сосудами, шепча латинские заклятия призыва пламени:

— Да обратится плоть нечестивых в пепел. Батальонный щит святого Казимира готов, Бронек. Ни одна москальская пуля сквозь мой барьер не пролетит. Бейте по колесам, а как повозка встанет — поднимай косиньеров на штыки!

Внутри бронированной рубки головного «Ермака» было жарко и шумно.

Маговодородный двигатель за бронеперегородкой работал на повышенных оборотах, монотонно вибрируя на низкой басовой ноте. В кабине пахло разогретым машинным маслом, табаком и свежей кожей. Дризен, вцепившись в баранку побелевшими пальцами, вел броневик по скользким, ходившим ходуном бревнам гати, поминутно вытирая пот со лба засаленным платком.

— Скользко, ваше сиятельство! — крикнул инженер через плечо, пытаясь перекрыть гул мотора. — Бревна под нами гуляют, мох чистая мыльная пена. Еще вершок вправо — и сползем в трясину по самые ступицы!

Захар сидел в подвесном кресле стрелка в самой башне, прижавшись лбом к резиновому наглазнику перископического прицела.

Княжич был в одном расстегнутом походном кителе без шинели; ворот тонкой сорочки намок от духоты, но руки на рукоятках механической консоли лежали спокойно и свободно. В янтарных зрачках юноши не было и капли дорожной усталости — там пульсировало знакомое древнее чутье загонщика, безошибочно различающее запах близкой засады.

— Держи малый ход, Карл, — отозвался князь ровным, почти ленивым голосом. — Впереди настил завален сушинами. Притормози саженях в сорока от завала и ни в коем случае не глуши контур.

Едва Дризен осадил педаль тормоза, как тишина пущи лопнула.

Справа из-за гигантской коряги с сухим треском взвилась сигнальная ракета, рассыпав над кронами елей ядовито-красные искры. Следом за ней, перекрывая гул двигателя, над болотом покатился глухой, раскатистый взрыв: это шляхтичи подорвали фугас из черного пороха под дальним концом гати, обрушив вековые бревна в топь и отрезая броневику дорогу вперед.

Из кустов, взметая комья прошлогодней листвы, с диким гортанным воем выметнулись десятки бутылей с алхимической смесью.

Сосуды с глухим звоном разбивались о граненое рыло «Ермака». Густая зеленая смола растекалась по броневым листам, мгновенно вспыхивая неистовым изумрудным пламенем, питаемым магией разложения. Температура снаружи подскочила за секунду, краска на капоте пошла пузырями, а смотровые щели заволокло едким удушливым дымом.

— Засада! Горим! — заорал Дризен, дергая рычаг заднего хода.

— Сидеть на месте, штабс-капитан, — ледяной голос Захара хлестнул инженера сильнее пощечины. — Броня держит. Приводы защищены асбестом. Смотри на дорогу и держи тормоз.

Сквозь призмы перископа князь отчетливо видел, как из лесной чащи на гать вываливается густая цепь мятежников.

Впереди бежали косиньеры: полсотни здоровенных мужиков с налитыми кровью глазами, выставив вперед вертикальные клинки кос, блестевшие тусклой сталью. Позади них на пригорке четверо шляхтичей вели частый огонь из карабинов, а старый ксендз с воздетыми к небу руками натягивал над наступающими мерцающий полупрозрачный купол магического щита. Эфирная преграда колыхалась в воздухе золотистым маревом, искря от рикошетов случайных веток.

— Святая Дева с нами! Руби москальских псов! За Речь Посполитую! — ревел шляхтич Бронислав, вскидывая саблю и указывая острием на пылающий капот броневика.

Повстанцы были уверены в триумфе. В их глазах железная карета была ослеплена огнем, обездвижена и обречена.

Внутри башни Захар Натанович мягко повернул правую рукоять консоли.

Зубчатый сектор турели отозвался плавным маслянистым шелестом. Шарики в погоне прокатились без единого заедания, выводя нарезной ствол пулемета прямо в центр наступающей цепи. Пальцы левой руки выставили угол склонения орудия на три градуса вниз, поймав перекрестием прицела фигуру орущего шляхтича.

Правая ступня князя в мягком офицерском сапоге плавно опустилась на широкую медную педаль электромагнитного спуска.

В узком пространстве броневой башни разверзся настоящий гром.

Пулемет Ингрийского не стрелял очередями — он ожил сплошным, непрерывным металлическим ревом, от которого содрогнулись даже тяжелые рессоры многотонного «Ермака».

Эжекторный кожух ствола мгновенно превратился в чудовищный насос: через задние жалюзи внутрь башни со свистом хлынул ледяной забортный воздух, сбивая жар с алюминиевого радиатора и выбрасывая из дульного среза длинный, двухметровый факел слепящего бело-голубого огня. Звенящие латунные гильзы хлынули из нижнего лотка сплошной раскаленной рекой, с сухим перестуком ударяясь о рифленый пол рубки.

Десять пуль в секунду. Шестьсот смертоносных свинцовых кусков в минуту.

Первым удара не выдержал хваленый щит святого Казимира.

Ксендз рассчитывал отразить залп штуцерного взвода — медленные, редкие пули, силу которых чародейский купол гасил рассеиванием энергии. Но пулемет Ингрийского вбивал свинец в одну точку с чудовищной частотой. Плотность кинетических ударов оказалась за гранью возможностей человеческой концентрации.

Золотистый купол вспыхнул, пошел глубокими мутными трещинами и с оглушительным стеклянным звоном лопнул.

Обратная магическая волна ударила ксендза в грудь, швырнув старика на спину с разорванными легкими и хлынувшей из ушей сукровицей, а освобожденный свинцовый шквал беспрепятственно врубился в плотную толпу наступающих.

То, что началось на узкой лесной гати, нельзя было назвать боем. Это была чистая, механическая бойня, перед которой меркли самые кровавые штыковые сечи прошлых войн.

Тяжелые трехлинейные пули с цельнотянутыми медными оболочками обладали страшной пробивной силой. Первая шеренга косиньеров не просто упала — людей буквально смело назад, разорвав в клочья.

Свинец прошивал человеческие тела навылет, дробил кости в мелкую пыль, отрывал руки, сжимавшие косовища, и сносил головы вместе с суконными шапками. Стальные лезвия перекованных кос разлетались на звенящие осколки от прямых попаданий, а раскаленные пули летели дальше, вгрызаясь во второй и третий ряды мятежников.

Захар чуть повел рукоятью вправо и влево, мерно водя стволом по горизонту, точно косарь на богатом пшеничном поле.

Огненный бич хлестнул по придорожным зарослям.

Вековые полесские сосны в два обхвата толщиной трещали под ураганным огнем: пулемет перепиливал стволы деревьев на высоте пояса, вздымая тучи щепы, хвои и древесной трухи. Падающие верхушки елей с тяжелым глухим уханьем рушились прямо на головы прятавшихся стрелков, подминая под себя раненых.

Шляхтич Бронислав успел сделать всего один шаг вперед, прежде чем пулеметная строчка настигла его.

Свинец ударил поручика в правое плечо, вырвав руку вместе с ключицей и саблей, следующий патрон распорол грудину, а третий пробил тазовую кость. Молодого дворянина отшвырнуло на сажень назад, впечатав изуродованный остов тела в болотную жижу.

Свинцовый ливень не прекращался ни на секунду.

Стреляный барабан на девяносто семь патронов опустел в мгновение ока; Захар с ледяным спокойствием рванул защелку, сбросил раскаленный пустой диск под ноги, одним движением вбил на его

Грохот возобновился с прежней яростью.

Для выживших повстанцев этот железный ящик, извергающий непрерывный сноп молний и свинца из неуязвимой вращающейся башни, перестал быть оружием людей. В крестьянских и шляхетских головах рухнул привычный мир, где честь, смелость и святая молитва могли принести победу. Перед ними стояло инфернальное, бездушное чудовище из самого страшного апокалиптического пророчества, не знающее усталости и пощады.

— Диавол! Это чистый диавол! — взвизгнул один из уцелевших стрелков, бросая в грязь драгоценный британский карабин.

Остатки отряда сломались в одну секунду.

Никто больше не кричал о свободе и отчизне. Охваченные первобытным, животным ужасом люди бросали оружие, срывали с себя амулеты и в слепой панике кидались прочь с гати — прямо в гиблое, черное болото. Они вязли по пояс в ледяной жиже, захлебывались тиной, истошно вопя и не оглядываясь назад, лишь бы скрыться от этого ровного, не знающего пауз механического треска.

Захар отпустил педаль.

Затвор с глухим, сухим лязгом замер в заднем положении.

В лесу повисла оглушающая, противоестественная тишина, в которой особенно жутко звучали стоны умирающих да монотонный плеск болотной жижи под ногами удирающих безумцев.

Из дула пулемета тонкой струйкой поднимался белесый пороховой дымок. Маговодородный блок «Ермака» мерно урчал, тихо стравливая излишки пара, а изумрудный алхимический огонь на капоте уже шипел и гас, не сумев прогрызть толстую путиловскую сталь.

Захар откинул броневой люк турели, с лязгом откинув круглую крышку назад, и поднялся наружу по пояс.

Холодный лесной воздух ударил в лицо, пахнув сыростью, смолой и нестерпимо сладким, тошнотворным запахом свежей человеческой крови.

Вся узкая гать на тридцать саженей вперед была превращена в сплошное месиво из щепы, разорванных сермяг, брошенных кос и дымящихся кровавых ошметков. Ни одного целого тела на настиле не осталось: механическая смерть нового века не оставляла раненым шанса на спасение.

Внизу скрипнула дверь кабины, и наружу осторожно высунулся Карл Федорович.

Инженера трясло крупной дрожью, очки его сползли на кончик носа, а лицо было белее свежего полотна. Дризен посмотрел на залитые кровью бревна, на растерзанные стволы сосен, затем медленно поднял глаза на Захара, стоявшего в клубах пара над башней с безмятежной, спокойной улыбкой на губах.

— Господи Исусе… — сипло, сдавленно вымолвил штабс-капитан, прижимая ладонь к вздымающейся груди. — Ваше сиятельство… Ведь это же… это же за три минуты… Весь отряд под корень…

— Не весь, Карл Федорович, — Захар не спеша достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой о край башенной брони и сладко затянулся крепким табаком. Янтарные глаза князя с холодной усмешкой скользнули по верхушкам дальних елей, где еще трещали ветки под ногами беглецов. — Пара десятков ушла на болота. И это превосходно. Они добегут до Белостока и расскажут своим панам, что их ждет при встрече с русской армией.

Князь бросил спичку на настил и постучал каблуком по крыше кабины:

— Прохор, цепляй трос к завалу. Расчистим гать и двигаем дальше. Нам еще нужно успеть к вечернему чаю в монастырь августинцев. Говорят, тамошний настоятель прячет в подвалах отличное английское золото, а я терпеть не могу, когда хорошие деньги лежат без движения. По коням.

Глава 25

В просторном штабном шатре, разбитом на опушке возле почтовой станции, пахло сырой парусиной, уксусом, горелым волосом и дешевым махорочным дымом.

Ветер с пущи яростно трепал просмоленные растяжки, задувая в щели полога холодную морось, но внутри стояла тяжелая, удушливая духота. На железной треноге посреди ковра чадила жаровня с углями, в которой багровели длинные пыточные щипцы и стальные спицы. Возле жаровни суетились двое заплечных дел мастеров из полевой жандармской команды — дюжие унтеры с засученными по локоть рукавами холщовых рубах, перепачканных темными засохшими брызгами.

Чуть в стороне, промокая лысину батистовым платком, нервно мерил шагами дощатый настил ротмистр Отдельного корпуса жандармов Всеволод Аполлонович Лужин.

— Ну что там еще? — с раздражением бросил жандарм, глядя на двух связанных шляхтичей, прикрученных сыромятными ремнями к тяжелым дубовым креслам. — Опять онемели? Да капните вы ему серной кислоты на запястье, черт бы вас побрал, чай не на балу у графини!

Один из унтеров виновато развел мозолистыми ручищами:

— Не берет их кислота, ваше благородие. У них под кожей заговорная дрянь сидит. Тот, что помоложе, еще взвизгивает, а седой маг только зубами скрипит. Мы ему ногти вздели, а из пальцев вместо сукровицы синий студень сочится. Родовой обет молчания на крови наложен, да еще римским понтификом благословлен. Чуть сильнее надавишь — у него жилы в горле полопаются, и отдаст концы к праотцам прежде, чем хоть слово вымолвит.

Пленные выглядели паршиво, но в их взглядах не было и тени покорности.

Старший, полковник мятежников граф Северин Радзишевский, чье родовое имение стояло под Августовом, сидел с разбитым в кровавую кашу лицом, тяжело роняя сгустки пены на разорванный ворот дорогой французской рубахи. В его мутных серых глазах горело то холодное, бессмысленное шляхетское упрямство, которое русские офицеры веками не могли вытравить из польского дворянства никакими допросами. Рядом с ним тяжело дышал молодой поручик пан Витольд — артефактор ложи, на чьем бледном лбу слабо мерцала татуировка перевернутого креста, сплетенного с крыльями белого орла. Защитный контур исправно выжигал в его мозгу любые центры памяти, стоило следователям завести речь о схронах.

Лужин бессильно сплюнул на ковер:

— Проклятые фанатики. В Варшаве через трое суток восстание, граф Берг шлет эстафету за эстафетой, требует имена изменников в магистрате, а мы из этих висельников даже названия ближайшего хутора выбить не можем!

Полог шатра бесшумно колыхнулся, впуская внутрь волну свежего, пахнущего озоном лесного воздуха.

На пороге возник Захар Натанович.

Княжич успел сменить перепачканный в придорожной грязи полушубок на безупречный темно-зеленый сюртук с золотыми свитскими пуговицами. Белый крест ордена Святого Георгия тихо покачивался на его шее в такт уверенным шагам, а в правой руке юноша небрежно покачивал трость из мореного дуба. Следом за ним, переступив через порог с брезгливой миной завзятого петербургского сноба, скользнул барон Ольденборг, сжимавший под мышкой неизменную кожаную папку для казенных бумаг.

Жандармский ротмистр вздрогнул, торопливо оправил портупею и вытянулся во фрунт, неловко приставляя руку к козырьку:

— Ваше сиятельство! Имею честь доложить: дознание продолжается, но противник применил глухую ментальную блокировку высшего римского круга. Боюсь, без вызова консисторских инквизиторов из Вильно мы от них признания не добьемся, а на это уйдет не меньше седмицы…

Захар даже не взглянул на жандарма.

Князь медленно приблизился к пыточному станку, остановившись в трех шагах от

— Вы возитесь с человеческим мясом, Всеволод Аполлонович, словно деревенские коновалы на ярмарке. Железо, угли, щипцы… Какая пещерная, убогая трата казенного времени. Неужто в жандармском корпусе до сих пор верят, будто физическая боль способна сокрушить фанатичную гордость?

Лужин растерянно моргнул, его бакенбарды нервно дернулись:

— Но позвольте, князь… Устав следственной части предписывает применять телесное понуждение при отказе от сотрудничества…

— Оставьте свои уставы для пьяных ямщиков, ротмистр, — Захар Натанович развернулся к жандармам, и в его голосе прозвучал такой ледяной металл, что унтеры невольно втянули головы в плечи. — Заберите своих молодцов и убирайтесь вон.

— Как… вон? — опешил Лужин, багровея от уязвленного самолюбия. — Ваше сиятельство, государь поручил следствие нашему ведомству! Я обязан присутствовать при составлении протокола…

— Вон, — не повышая голоса, повторил Захар, но воздух в шатре внезапно стал густым и вязким, словно патока, а пламя в масляных фонарях разом присело, сменив желтый свет на мертвенно-зеленый оттенок. — Если через десять секунд хоть один жандарм останется под этим пологом, я лично подпишу приказ о вашей отправке рядовым в сибирские линейные батальоны. И Платон Савельевич проследит, чтобы ваши пожитки уехали туда же.

Ольденборг выразительно приоткрыл сафьяновую папку, блеснув золотым обрезом чистых бланков с царскими вензелями.

Ротмистр судорожно сглотнул, бросил испуганный взгляд на темнеющие зрачки юного князя, в которых на мгновение почудилось бездонное пекло, и, не смея перечить, торопливо махнул рукой подчиненным:

— По местам… Очистить помещение!

Когда тяжелый полог захлопнулся за спинами перепуганных следователей, Захар Натанович жестом велел Платону запечатать вход изнутри.

Аудитор ловко опустил деревянный брус на скобы, щелкнул походным замком и тихо отошел в самый дальний угол шатра, достав золотые часы и приготовившись засекать время. Бывший стряпчий уже не раз видел своего господина в деле и знал: то, что сейчас произойдет, не предназначалось для смертных глаз.

Захар не спеша подошел к столу, налил себе из графина полстакана ключевой воды, сделал медленный глоток и повернулся к шляхтичам.

Седой граф Радзишевский с трудом поднял окровавленную голову, сплюнул темную жижу прямо на начищенный носок сапога князя и сипло, с издевательской хрипотцой осклабился:

— Что, москальский щегол… Пришел сам погреть ручки? Думаешь, испугаешь польского шляхтича своим свитским аксельбантом? Давай, жги кожу, режь мясо. Я принес клятву на мощах святого Станислава. Моя душа принадлежит Господу, а тайна умрет со мной! Ты ничего не получишь, собака! Ни единого слова!

Молодой Витольд поддержал командира безумным, лихорадочным смехом:

— Слава Польше! Смерть тиранам! Жги, москаль, все равно сдохнешь на нашей земле!

— Ваша душа принадлежит Господу? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, и этот звук заставил обоих пленных внезапно осечься.

В смехе юноши не было человеческой злобы или обиды. Так мог смеяться древний владыка пустыни, глядя на двух муравьев, пытающихся перегородить дорогу песчаной буре.

Княжич неторопливо отставил стакан, сбросил с плеч сюртук, оставшись в одной тонкой сорочке, и шагнул вперед.

— Какая трогательная, провинциальная наивность, — произнес Захар, и его голос больше не звучал по-человечески.

Он раздался сразу отовсюду — словно гранитные плиты заскрежетали в глубокой подземной расселине, а в воздухе явственно запахло горячей серой, раскаленной медью и многовековым пеплом.

Захар Натанович перестал сдерживать форму.

Мортальная оболочка светлейшего князя осталась стоять на месте, но пространство вокруг нее разорвалось в клочья. Тени по углам шатра ожили, вытянувшись в чудовищные черные колонны, дощатый настил под ногами провалился во тьму, и двое связанных мятежников внезапно обнаружили себя висящими над бездонным, кипящим базальтовым провалом, над которым не было ни неба, ни звезд — лишь бесконечные спирали мертвого, багрового пламени.

Перед ними высилась фигура истинного Закарии.

Не юный денди из петербургских салонов, а титанический архивариус преисподней, чей лик был высечен из черного обсидиана, а вместо волос струились вихри золотой плазмы. Глаза древнего духа горели расплавленным янтарем, в котором кружились миллиарды кричащих душ, обращенных в прах задолго до того, как на землях Речи Посполитой появились первые деревянные костелы.

— Вы думаете, что ваша клятва чего-то стоит? — пророкотал голос, от вибрации которого амулеты на телах поляков начали трескаться и осыпаться ржавой пылью. — Вы прячете свои жалкие мысли за молитвами и кровью предков? Глупцы. Я читал свитки судеб, когда ваши боги еще ползали на четвереньках в первобытной тьме.

Захар протянул руку, и его длинные пальцы, сотканные из черного нестерпимого жара, мягко легли на темя седого графа и молодого артефактора.

Он не стал ломать кости. Он не коснулся плоти.

Инфернальный поток хлынул прямо в их открытое сознание. Это не было физической пыткой — это было абсолютное, беспощадное погружение смертного разума в вечность бесконечного ничто. За одну земную секунду шляхтичи прожили десять тысяч лет в темных факториях седьмого круга, где само понятие надежды стиралось в пыль, где каждая мысль расщеплялась на атомы и сгорала в плазме, не оставляя права даже на спасительное безумие. Их священные родовые обеты трещали, как сухой хворост: фанатичная гордость, дворянская спесь и вековая ненависть к империи выгорали дотла, уступая место первобытному, животному ужасу перед величием истинного хозяина бездны.

Через три секунды Захар убрал руки.

Морок рассеялся так же мгновенно, как и возник.

В шатре снова горели тусклые фонари, потрескивали угли в жаровне, а за просмоленным полотном монотонно барабанил мартовский дождь.

Связанные шляхтичи сидели в креслах, но это были уже не люди.

Граф Радзишевский состарился на двадцать лет: его волосы побелели до цвета свежего снега, изо рта текла тонкая струйка слюны, а глаза выкатились из орбит и бессмысленно смотрели на сапоги князя. Молодой поручик Витольд тихо, сдавленно выл на одной ноте, мелко трясясь всем телом и непроизвольно опорожнив мочевой пузырь прямо под себя на дорогой ковер. Их воля была не просто сломана — она была выжжена до самого основания, оставив лишь пустую оболочку, готовую на все, лишь бы не возвращаться в черную бездну.

Захар Натанович спокойно надел сюртук, оправил золотые шнуры аксельбанта и бросил взгляд на часы в руках Платона:

— Четыре минуты. Даже быстрее, чем я рассчитывал. Пиши, Савельич.

Аудитор шагнул к столу, обмакнул перо в чернильницу и приготовил гербовый лист:

— Слушаю, князь.

Захар подошел к седому графу и слегка приподнял его подбородок кончиком трости:

— Говори, Северин. Где лежит британское золото?

Старик затрясся еще сильнее, судорожно глотая воздух разорванным ртом, и слова полились из него сплошным, захлебывающимся потоком:

— Монастырь… монастырь бернардинцев под Тыкоцином… В

— Имена в Варшаве, — бросил Захар, не меняя тона.

— Совет десяти… Члены магистрата… — с готовностью затараторил молодой Витольд, захлебываясь слезами и пытаясь дотянуться губами до полы княжеского сюртука. — Пан Замойский… судья Домбровский… казначей Липский… Они ждут сигнала в ночь на воскресенье, чтобы открыть арсенал в цитадели и впустить повстанцев! Список с их личными подписями спрятан в корешке бревиария в библиотеке Тыкоцинского монастыря! Пощадите… только не туда… только не огонь… я все скажу, всё…

Перо Платона Савельевича скрипело по пергаменту с бешеной скоростью.

Аудитор аккуратно вносил фамилии, адреса явочных квартир, пароли и точные координаты схронов в пуще, где мятежники прятали привезенные из Пруссии карабины и фугасы.

Через десять минут протокол был закончен. Ольденборг приложил к бумаге пальцы обоих пленных, перепачканные в чернилах, заверил лист своей подписью и с хищной, довольной улыбкой поднял глаза на патрона:

— Блестяще, Захар Натанович. Здесь вся сеть мятежа от границы до Варшавы. И двести тысяч фунтов чистым золотом. За такие деньги можно построить половину нашего сестрорецкого завода без единой казенной копейки.

— Золото британской короны прекрасно послужит русскому машиностроению, — Захар небрежно стряхнул пылинку с плеча и подошел к выходу. — Платон, открой засов и впусти наших доблестных жандармов.

Брус поднялся.

В шатер осторожно заглянул Лужин, ожидавший увидеть растерзанные трупы или услышать новые проклятия бунтовщиков. Но взору ротмистра предстала картина, от которой у него отвисла челюсть: два несгибаемых лидера восстания, которых жандармерия не могла расколоть трое суток, сидели тише воды, плакали навзрыд и наперебой торопились повторить каждую строчку из исписанного листа, боясь пропустить хоть малейшую деталь.

Захар Натанович бросил папку с протоколом на грудь онемевшему жандарму:

— Принимайте работу, Всеволод Аполлонович. Списки изменников, адреса складов и маршруты связных. Телеграфируйте наместнику в Варшаву: пусть берет заговорщиков тепленькими прямо в постелях. А мы с бронеотрядом отправляемся в Тыкоцин. Пора изъять иностранные инвестиции в пользу дома Ингрийских.

Не дожидаясь ответа ошеломленного жандарма, молодой князь вышел в сырую мартовскую ночь.

Возле шатра уже гудел маговодородным мотором «Ермак», распугивая мокрый мрак фарами, а впереди лежала дорога к монастырским погребам, где русскую сталь ждала самая богатая добыча этой короткой и беспощадной кампании.

К трем часам пополуночи сырая мгла над Наревом сгустилась настолько, что даже факелы на угловых башнях Тыкоцинского монастыря бернардинцев казались мутными желтоватыми пятнами. Обитель, возведенная еще в пору былых польско-литовских войн, походила не столько на дом смиренной молитвы, сколько на хищную пограничную цитадель. Высокие трехсаженные стены из дикого полевого камня, глубокий ров, полный вязкой весенней жижи, и глухие кованые ворота чугунного литья, запиравшие единственный въезд с тракта, внушали мятежной шляхте обманчивое чувство абсолютной неуязвимости.

За воротами монастырского двора царила суета. Повстанцы, свезшие сюда казну восстания и передовой арсенал, спешно готовили обозы к утреннему маршу на Варшаву. Вооруженные британскими штуцерами шляхтичи перекликались на зубцах, монахи таскали из трапезной пузатые бутыли со сливовицей для караульных, а приор обители отец Мацей лично благословлял конных вестовых распятием из слоновой кости.

Никто за стенами не ждал беды. Считалось, что царские полки безнадежно увязли в полесских болотах под Сокулкой, а весенняя распутица надежно перекрыла любые подъезды к монастырским холмам.

Свист, прорезавший сонный туман, поначалу приняли за порыв сырого низового ветра.

Но следом за свистом из леса донеслось тяжелое, утробное рычание, от которого задрожала вода во рву. Это не было ржанием коней или скрипом тележных колес; земля гудела так, словно к монастырским холмам полз подземный пласт гранита. Часовые на караульной башне перегнулись через парапет, вглядываясь в серую мглу, и в этот миг темноту распороли два слепящих конуса электрического света.

Белые лучи фар головного «Ермака» ударили прямо в чугунные створки ворот, высветив литые гербы Сапег и массивные заклепки вековой ковки.

Шляхтичи на галерее ошалело загомонили, кто-то в панике пальнул в сторону света из карабина, пуля бессильно звякнула о броневой лоб машины, но тяжелый броневик даже не подумал замедлить ход.

Внутри стальной рубки Карл Федорович фон Дризен, стиснув зубы до хруста, перевел кулису коробки передач на высший диапазон прямой тяги. Маговодородный блок за спиной инженера отозвался сокрушительным басовым ревом, клапаны высокого давления запели на высокой, звенящей ноте, выбрасывая из боковых патрубков струи перегретого пара, которые начисто смели придорожный кустарник.

Тяжелая клиновидная таранная балка из путиловской стали, наваренная на нос машины поверх шпангоутов, хищно опустилась к самой земле.

— Держись за поручни, Карл! — крикнул князь, стоя в башенном погоне и холодно наблюдая за приближающимся чугуном ворот через узкую амбразуру.

Удар был такой силы, что столетний каменный портал монастыря крякнул и осел.

Чугунные створки, выдерживавшие в прошлые века осады казачьих полков и шведских ядер, не просто распахнулись — их разорвало в клочья. Многопудовые кованые запоры лопнули со звоном разорванной струны, пятидюймовые петли с мясом вывернуло из вековой гранитной кладки, и две половины ворот с грохотом рухнули внутрь двора, подминая под себя караульную будку и десяток мешков с овсом.

«Ермак» вломился во внутренний периметр, словно сорвавшийся с цепи мамонт.

Шестиколесная громада перевалила через груду битого чугуна, раздавила в щепы стоявшую на пути шляхетскую повозку с амуницией и замерла посреди мощеного булыжником двора, обдав оцепеневших повстанцев облаком горячего пара и запахом жженой резины.

С галерей донеслись первые запоздалые выстрелы, но круглая башня броневика уже провернулась на шариках с сухим перещелком стопора. Захар Натанович не стал тратить патроны на бессмысленную резню: короткая, в полсекунды, очередь из пулемета Ингрийского срезала деревянные перила галереи над головами стрелков, осыпав шляхту градом щепы и битой черепицы.

Следом за головной машиной в пролом ворот с ревом втянулся второй броневик, ведомый Прохором Ильичом, а за его броней на монастырский двор уже горохом сыпались спешенные донские казаки из личного конвоя князя, мгновенно беря на мушку выходы из келий и конюшен.

Сопротивление кончилось, едва успев начаться.

Отец Мацей выронил распятие в грязь, рухнув на колени перед дымящимся носом железного чудовища, а два десятка панов из местной шляхты, побросав сабли и британские карабины, в ужасе жались к сырым стенам собора, крестясь и шепча молитвы об избавлении от сатанинского наваждения.

Захар не спеша спустился по броневой лесенке на булыжник, расправил складки офицерского полушубка и огляделся.

Над двором медленно оседала известковая пыль вперемешку с пороховым чадом. Воздух звенел от

— Прохор, бери троих пластунов и взламывай крипту, — негромко распорядился князь, даже не взглянув на дрожащих пленных. — Савельич, готовь канцелярию. Пора навести порядок в здешней бухгалтерии.

Спуск в монастырские подземелья занял считаные минуты.

Тяжелая гранитная плита с высеченным на ней родовым гербом Сапег, о которой давеча в штабном шатре выл сломанный граф Радзишевский, подалась под стальным ломом Прохора с сухим, глухим треском. Из темного чрева усыпальницы пахнуло вековой сыростью, тленом и застоявшимся холодным воздухом, но за этим склепом уже виднелись ровные ряды совсем иных реликвий.

В свете факелов перед казаками открылись десятки массивных дубовых ящиков, сбитых железными полосами и запечатанных сургучными пломбами с короной Британской империи.

Прохор с размаху вогнал острие топора под крышку ближайшего сундука, навалился всем весом, и сухое дерево с жалобным треском раскололось.

В темноту подземелья брызнул тяжелый, матовый золотой свет.

Тысячи новеньких, не знавших человеческих рук золотых соверенов чеканки Лондонского двора плотными столбиками лежали в холщовых гнездах, тускло отражая огонь смоляных факелов. Рядом высились штабеля продолговатых ящиков с надписями на английском: новенькие капсюльные винтовки, бочонки с очищенным пироксилином и пачки долговых расписок лондонских банков на предъявителя.

Здесь лежали не просто деньги — здесь лежали два миллиона фунтов стерлингов чистейшим благородным металлом. Колоссальная сумма, способная купить с потрохами половину министров европейских дворов или залить кровью все западные губернии Российской империи.

Когда первые четыре ящика с золотом под натужное кряхтение казаков вытащили наверх и с глухим стуком опустили на булыжник монастырского двора, серый рассвет уже выбелил шпили собора.

Посреди двора, опершись локтем о еще горячий, тихо пощелкивающий капот «Ермака», уже развернул свою походную контору барон Платон Савельевич фон Ольденборг.

Аудитор Синдиката выглядел так, словно только что покинул заседание правительствующего Сената на Сенатской площади. Идеально вычищенная соболья шуба распахнута, накрахмаленные манжеты ослепительно белели на фоне темного броневого листа, а на теплом металле капота лежала раскрытая сафьяновая папка, две дорожные серебряные чернильницы и стопка плотных гербовых листов с водяными знаками Министерства финансов.

Перед капотом, выстроенные под дулами казачьих карабинов, переминались с ноги на ногу семеро пленных шляхтичей.

Это были не простые косиньеры из окрестных деревень. Здесь стояли столпы польского сопротивления: седой граф Тышкевич, владелец крупнейших чугунолитейных мануфактур под Домбровой, пан маршалок Ольшевский, державший в руках цинковые концессии на австрийской границе, и трое богатейших шляхетских арендаторов, чьи подписи значились под тайным манифестом о низложении русского царя.

Их плащи были перепачканы известкой, соболиные конфедератки валялись в грязи, а в глазах метался липкий, унизительный страх перед виселицей, на которой в империи традиционно заканчивали бунтовщики против короны.

Платон Савельевич не спеша очистил стальное перо бархоткой, обмакнул его в чернила и поднял на арестованных магнатов холодный, прозрачный взгляд сытого бюрократического хищника:

— Итак, господа сепаратисты, — заговорил аудитор, и его холеный столичный выговор резал слух хлеще сабельного клинка. — Полевой суд под председательством его сиятельства князя Ингрийского, действующего на основании чрезвычайного манифеста Его Императорского Величества, рассмотрел ваше прискорбное положение. Согласно статье сто сорок четвертой Полевого уголовного уложения, прямое соучастие в вооруженном мятеже, хранение вражеского оружия и укрывательство британского золота караются смертной казнью через повешение в течение двадцати четырех часов с полной конфискацией родовых имуществ в доход казны.

Граф Тышкевич дернулся вперед, побелев как полотно:

— Помилуйте, господин барон! Мы дворяне! Мы требуем суда в Петербурге, в дворянском собрании! Вы не имеете права чинить расправу без рассмотрения сословных привилегий!

— Привилегии, граф, вы только что добровольно разменяли вот на эти ящики с английской чеканкой, — Платон Савельевич с легкой брезгливостью постучал серебряным карандашом по крышке ближайшего сундука с золотом. — Какие могут быть привилегии у государственных изменников, пойманных за руку на складе пороха? Виселицы для вас уже сколачивают за монастырской стеной, казаки народ скорый, на руку легкий. Но… — аудитор выдержал паузу, позволив ледяному страху окончательно проморозить души пленных, — закон о военном положении оставляет главнокомандующему право проявить высочайшую христианскую милость к лицам, искренне осознавшим глубину своего падения и готовым деятельно возместить казне убытки от смуты.

Ольшевский жадно подался вперед, судорожно сжимая ворот пальто:

— Каким образом возместить? Штраф? Мы соберем деньги! У нас есть векселя в венских банках…

— Ваши векселя в Вене нынче стоят не дороже прошлогодней листвы, пан маршалок, — тонко усмехнулся Платон Савельевич, пододвигая к себе первый лист гербовой бумаги. — Синдикату дома Ингрийских не нужна бумага. Синдикату нужны реальные активы. Вот здесь, на капоте этой замечательной машины, приготовлены акты добровольного отчуждения прав на бессрочную разработку недр Домбровского угольного бассейна. Вместе с пластами каменного угля, железнодорожными подъездными путями, сортировочными станциями и оборудованием шахт. А для пана Ольшевского готов отдельный договор: передача цинковых и свинцовых промыслов в Олькуше в полное ведение Сестрорецкого машиностроительного консорциума.

Шляхтичи онемели.

Граф Тышкевич схватился за сердце, тяжело оседая на плечо соседа:

— Домброва?.. Да вы в своем уме, милостивый государь?! Это основа нашего состояния! Мой род владел этими копями двести лет! Вы требуете отдать сердце промышленной Польши за клочок бумаги?! Это грабеж! Чистейший разбой средь бела дня!

Захар Натанович, до того молча стоявший у борта броневика и прикуривавший пахитоску, медленно повернул голову.

В утренней серой мгле янтарные глаза князя полыхнули тем самым тяжелым, непостижимым огнем, от которого у смертных людей подгибались колени. Юноша сделал один мягкий шаг вперед, серебряные шпоры на его сапогах издали тонкий, мелодичный звон, и воздух вокруг магнатов словно вымерз до абсолютного нуля.

— Разбой, говорите, граф? — негромко произнес Захар, выпуская тонкую сизую струю дыма прямо в перекошенное лицо старика. — Разбой — это брать чужие шиллинги и жечь русские гарнизоны из-за угла. Вы хотели войны за независимость? Война пришла к вам во двор. И на войне проигравший платит всем, что имеет. Либо ваши пальцы сейчас твердо выводят подписи на этих актах, и вы через час на почтовых каретах катитесь вон из пределов империи — в Вену, в Париж, куда глаза глядят, сохранив жизнь и личные карманные средства… Либо через десять минут ваши тела будут покачиваться на монастырских липах, а Платон Савельевич оформит конфискацию тех же самых рудников уже посмертным судебным указом. Выбирайте, господа патриоты. Мои солдаты не завтракали, а время не ждет.

Тишина, повисшая над двором, нарушалась лишь монотонным шипением остывающего мотора «Ермака» да стуком казачьих топоров, действительно тесавших бревна у ворот.

Тышкевич посмотрел на пулеметную башню, на черные жерла карабинов, затем перевел взгляд на спокойное, безупречно красивое лицо юного князя, в чьих зрачках плясали тени

Вся вековая шляхетская гордость, вся спесь магнатского рода вытекла из него в одну секунду, оставив лишь дрожащего, цепляющегося за жизнь старика.

— Давайте перо, — хрипло, едва слышно выдавил граф.

Платон Савельевич с безукоризненной чиновничьей вежливостью подал инструмент.

Перо со скрипом заскользило по плотной бумаге. Один за другим богатейшие люди мятежного края подходили к теплому капоту броневика, склонялись над чертежами и актами, отдавая за право дышать целые уезды, угольные разрезы, фабричные корпуса и рудные копи. Платон Савельевич ловко прикладывал к свежим чернилам золотую печать консорциума, осыпал листы кварцевым песком и аккуратно укладывал заверенные купчие крепости в сафьяновые недра своего портфеля.

Когда последняя бумага легла в стопку, аудитор защелкнул замок портфеля с сухим, победным щелчком:

— Извольте принять отчет, Захар Натанович. Домбровский угольный бассейн и Олькушские цинковые рудники юридически безупречно перешли в собственность консорциума «Ингрийские арсеналы». Личная подпись нотариуса и регистрация в казенной палате будут оформлены к вечеру через виленского губернатора. Плюс два миллиона фунтов британского золота в слитках и монете.

Захар глубоко затянулся пахитоской, стряхнул пепел на раздавленный чугунный обломок монастырских ворот и повернулся к восходящему солнцу, пробивавшемуся сквозь туман над Наревом:

— Отличная работа, Савельич. Грузите золото на платформы второго эшелона. Пленных — под конвой и на границу, пусть пишут мемуары в парижских кофейнях. А нам пора в Кронштадт. Железо и уголь для наших заводов теперь есть в избытке. Пришла пора показать балтийским адмиралам, как русский пар режет вековой лед.

Глава 26

Кронштадтский рейд в начале марта выглядел суровым ледяным капканом. Свинцовое балтийское небо нависало над фортами так низко, что казалось, гранитные зубцы форта «Константин» царапают брюхо рваным тучам. Весь Финский залив, насколько хватало глаз с сигнальной башни Адмиралтейства, был намертво скован торосистым паковым льдом: ветры нагнали с запада тяжелые ледяные поля, вздыбив забереги на добрую сажень, и ни один винтовой клипер Балтийского флота не смел даже помыслить о выходе в море до майского ледохода.

У гранитной стенки Усть-Рогатки, окутанный редкими клочьями белесого пара, замер виновник негласного адмиралтейского переполоха — броненосный корвет «Рюрик».

Корабль разительно отличался от привычных парусно-паровых судов русского флота. Никаких вздымающихся к небу рангоутов, сложного такелажа и высоких черных дымогарных труб, вечно пачкавших паруса жирной угольной копотью. Корпус «Рюрика» стелился над водой низкой хищной сигарой, обшитой гладкими листами никелированной брони. Но главным чудом инженерного дерзновения был его форштевень: вместо привычного прямого форштевня нос корабля венчал «Северный серп» — массивный клиновидный таран из закаленной титано-чугунной стали, выкованный с обратным серповидным скосом и узкими соплами гидротермического сброса у самой ватерлинии.

На кормовом мостике, кутаясь в подбитую бобром адмиральскую шинель, нервно мерил палубу шагами управляющий Морским министерством вице-адмирал Николай Карлович Краббе.

Рядом, вцепившись посиневшими от балтийской сырости пальцами в фальшборт, переминались двое голландских гостей. Минхер Корнелиус ван Хоутен, один из богатейших судовладельцев Амстердама, напоминал круглый тюлений куль: на нем было надето три суконных пальто, шею укутывал клетчатый шотландский шарф до самого носа, а из-под суконного картуза торчали взмокшие от волнения рыжеватые пейсы. Его компаньон, сухопарый господин Дирк ван дер Билк, непрестанно протирал замшей линзы складной подзорной трубы, с ужасом поглядывая на белые торосы за молом.

— Николай Карлович, ради самого Спасителя, — взмолился ван Хоутен на ломаном русском, и голос негоцианта дрожал мелким бисером. — Вы звали нас смотреть на чудо техники, а привели на плаху! Взгляните на залив! Там полутораметровый пак, там ледяные поля из Ладоги выперло! Деревянный фрегат этот лед расплющит в щепы за пять минут, а железный пароход вспорет борта и ляжет на грунт! Мы вложили в ваши бумаги два миллиона гульденов золотом, а теперь вы хотите утопить наши деньги на глазах у гарнизона?!

Краббе сердито дернул седеющим усом, покосившись на трап:

— Уймитесь, минхер. В Петербурге люди слова на ветер не бросают, тем паче когда дело касается флота Его Величества. Я старый моряк, подо льдом на шлюпках хаживал, и будь здесь хоть капля сомнения — сам бы на борт не ступил. А вот и виновник нашего плавания.

По сходням легко, не держась за поручни, взбежал Захар Натанович.

Княжич явился в расстегнутом морском палатовом полупальто с золотыми адмиралтейскими пуговицами, в фуражке с белым верхом, сдвинутой чуть набок, и с неизменной тростью из мореного дуба. На шее юноши гордо белел крест Святого Георгия, а в янтарных глазах играло то ледяное, спокойное высокомерие, перед которым голландцы инстинктивно подобрали животы и стянули с голов картузы.

— Доброго утра, господа мореплаватели, — Захар отвесил небрежный поклон, окинув взглядом замерзшую гавань. — Погляжу, минхер Корнелиус уже успел составить завещание в пользу амстердамского сиротского приюта? Напрасно. Вам эти деньги еще пригодятся, когда начнете выкупать верфи в Роттердаме под наши двигатели.

— Князь… Захар Натанович! — ван Хоутен судорожно сглотнул, прижимая подзорную трубу к груди. — Мы уважаем вашу смелость на суше, но море не прощает шуток! Поглядите на фарватер — ни один буксир не пробился, Кронштадт заперт льдами до мая! Какой выход в море?!

— Выход скорый и весьма поучительный, минхер, — князь повернулся к адмиралу: — Николай Карлович, механики пар подняли?

— Турбина в контуре, ваше сиятельство, — в голосе старого моряка прорезались глухие, торжественные нотки. — Давление в расширителях держится шестнадцать атмосфер. Кочегаров нет вовсе, в кочегарках пусто, матросы крестятся — тишина стоит, будто в гробу!

— Вот и славно. Меньше копоти — чище мундиры, — Захар шагнул к медному машинному телеграфу и лично перевел рукоять на сектор «Полный вперед».

В глубине стального чрева корвета что-то глухо, утробно щелкнуло.

Не было ни грохота поршней, ни свиста угольных топок, ни тяжелой вибрации, от которой обычно дрожат переборки пароходов. Турбина «Левиафан» отозвалась низким, бархатистым свистом, переходящим в чистый металлический ультразвук. В машинном отделении замкнутый контур с каталитическим «Сердцем Контракта» начал жадно расщеплять забортную морскую воду, обращая ее в чудовищные объемы перегретого водородного пара.

Корвет вздрогнул всем телом, словно гончая, сорвавшаяся со сворки.

Швартовы лопнули бы, не успей матросы сбросить петли с гранитных тумб. Шестилопастной бронзовый винт тяжелого шага вгрызся в воду, вспенив за кормой кипящий бирюзовый бурун, и «Рюрик» без единого дымного облачка вылетел из гавани на простор Большого Кронштадтского рейда.

Скорость нарастала с пугающей, неестественной плавностью. Десять узлов… пятнадцать… двадцать!

Ветер на мостике превратился в ледяной ураган, срывавший брызги с фальшборта. Голландцы в панике вцепились в поручни, ван дер Билк потерял шляпу, улетевшую в пенный след, а адмирал Краббе лишь шире расставил

— Святые угодники… Да мы летим быстрее курьерского поезда! Захар Натанович, сбавьте ход! Впереди паковое поле у Толбухина маяка! Мы же разобьемся в дребезги!

В полукабельтове по курсу начиналась белая ледяная пустыня.

Торосы громоздились друг на друга пятиаршинными зубьями, толща зеленоватого морского льда казалась несокрушимой броней, о которую разбивались осенние шторма. На такой скорости столкновение с торосом для любого нормального корабля означало верную гибель: форштевень должно было расплющить, шпангоуты вывернуть наружу, а днище вспороть от носа до кормы.

Захар стоял у самого ветрового козырька, даже не щурясь от бьющей в лицо ледяной крупы:

— Полный форсаж, Николай Карлович! Открыть носовые термоклапаны!

Старший офицер рванул латунный рычаг гидроразрыва.

В ту же секунду «Северный серп» на носу корвета ожил.

Из скрытых форсунок вдоль острого клиновидного лезвия тарана под давлением в триста атмосфер ударили тонкие, как иглы, струи перегретой плазменной взвеси — продукт мгновенного сброса вторичного контура «Левиафана». Сталь форштевня раскалилась до вишневого свечения, создавая перед кораблем кипящую паровую подушку, а обратный скос тарана превратил корпус в колоссальное зубило.

Удар потряс залив.

Но это не был треск ломающегося дерева или скрежет гибнущего железа.

Раздался глухой, раскатистый пушечный гул, словно в чреве ледяного поля взорвали дюжину пороховых мин. Полутораметровый паковый лед не просто треснул — термический удар в сочетании с чудовищной кинетической энергией трех тысяч тонн разогнанного металла буквально аннигилировал ледяной монолит.

Встречные торосы взлетали на воздух, распадаясь на миллионы сверкающих алмазных осколков и превращаясь в белесую ледяную муку.

«Северный серп» не зарывался в торосы: благодаря геометрии тарана нос корабля слегка всплывал на ледяную кромку, дробя ее собственным весом и тут же смывая обломки в стороны мощнейшими бортовыми струями. «Рюрик» даже не сбавил хода. Корвет шел сквозь вековой балтийский пак на безумной скорости в двадцать два узла, оставляя за собой широкий, абсолютно чистый фарватер кипящей черной воды, по краям которого дымились оплавленные ледяные утесы.

Это было не плавание. Это было триумфальное, сокрушительное насилие над самой природой.

Дирк ван дер Билк первым не выдержал зрелища: колени голландского банкира подогнулись, глаза закатились, и он мешком осел на просмоленные доски палубы, лишившись чувств от первобытного ужаса и нервного истощения.

Корнелиус ван Хоутен стоял на четвереньках, намертво обхватив обеими руками чугунную стойку компаса. С его круглого лица градом катился пот, смывая налипшую ледяную крупу, а нижняя челюсть тряслась так, что зубы выбивали дробь. Купец смотрел на пенную дорогу за кормой, на летящую во все стороны ледяную пыль, и в его практичном протестантском мозгу со звоном рушились старые географические карты.

— Боже мой… Боже мой… — бормотал голландец, не замечая, как снег набивается ему в расстегнутый воротник. — Ведь это же… Это не сказки… Северный путь… Мы можем пройти в Китай за три недели! В обход англичан! В обход Суэца и мыса Доброй Надежды! Без единой тонны угля!

Ван Хоутен вскинул голову, глядя снизу вверх на Захара Натановича. В глазах негоцианта больше не было сомнений, не было купеческого торга — в них плескалось чистое, истовое, почти религиозное обожание смертного перед всемогущим божеством:

— Князь! Захар Натанович! Мы подпишем все! Любые концессии! Все верфи Зейдерзее, все доки Амстердама и Роттердама отдадим под ваши патенты! Только дайте нам право первыми поставить эти машины на наши ост-индские клиперы! Мы озолотим вас! Мы завалим Петербург чистым серебром!

Николай Карлович Краббе стоял рядом с юношей, тяжело дыша и сжав кулаки в карманах шинели.

Старый адмирал, повидавший на своем веку унижение Синопа и сожжение севастопольских доков, смотрел вперед — туда, где чистый след корвета резал лед до самого горизонта. В глазах флотоводца стояли злые, скупые мужские слезы.

Он понимал то, чего не могли постичь заморские торгаши.

С этой минуты Балтийский флот переставал быть запертым в ледяной луже пленником. Россия получала круглогодичный ключ ко всем арктическим морям, прямой и неуязвимый путь на Дальний Восток, где ни один британский броненосец не посмеет даже приблизиться к ледяным широтам. Владычество «Владычицы морей» на океанских просторах дало колоссальную, смертельную трещину здесь, у толбухинских банок.

— Захар Натанович… — тихо, сдавленно произнес Краббе, не оборачиваясь. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сотворил?

— Прекрасно понимаю, Николай Карлович, — Захар не спеша достал из кармана золотой портсигар, щелкнул крышкой и прикурил пахитоску, укрыв огонек ладонью от бешеного встречного ветра.

Янтарные зрачки князя довольно сузились.

Ловушка захлопнулась с ювелирной точностью. Адмиралтейство было поймано на крючок навсегда: отныне ни один боевой корабль нового типа не мог сойти со стапелей без маговодородных сердечников, которые производились исключительно в тайных цехах Сестрорецка. Вся морская мощь империи, все ее амбиции и будущие победы теперь намертво завязывались на личную волю юного Ингрийского.

— Поворачивайте к Кронштадту, адмирал, — князь выпустил струю терпкого дыма, растаявшую в ледяном вихре. — Мы показали купцам дорогу, а господам в Лондоне — наше новое расписание. Пусть ван Хоутен готовит векселя, а вы — чертежи для броненосных крейсеров нового класса. И распорядитесь насчет чая в кают-компании: балтийский лед сладок, но от него чертовски мерзнут пальцы. Пора возвращаться на берег, нас ждут дела на суше.

Ночной Кронштадт утопал в липкой, непроглядной сырости. Со стороны залива тянуло мелкой соляной крупой, гасившей редкие масляные фонари вдоль гранитной набережной Николаевского дока. По всем уставам судно на испытаниях полагалось стеречь двойным караулом флотских стрелков, однако вокруг ошвартованного «Рюрика» стояла неестественная, призрачная тишина.

Тени скользнули через чугунную решетку адмиралтейских верфей без единого шороха.

Их было четверо. Все в облегающих куртках из промасленной тюленьей кожи, на ногах — бесшумные войлочные чулки поверх сапог, на лицах — полумаски из тончайшей шелковой сетки. Вел группу мистер Эдуард Вэнс — лучший выпускник Оксфордской школы прикладной тауматургии, числившийся скромным торговым атташе при британской миссии на Английской набережной. За его спиной ступали трое бывших сержантов королевской морской пехоты, прошедших опиумные штурмы в Кантоне и диверсии в Севастополе. В их заплечных мешках тихо позвякивал сложнейший арсенал: алмазные резцы, акустические глушители, серебряные отмычки и запечатанные в свинцовые пеналы антимагические гасители лондонской работы.

Операция казалась оскорбительно простой.

Вэнс самодовольно ухмылялся под маской. Британская корона не могла допустить, чтобы варварская империя перечеркнула вековое владычество Ее Величества на северных широтах одной железной игрушкой. Лорд Брэдфорд требовал либо чертежей и катализатора, либо сожжения корабля дотла. Сводку о смене караулов и схему трюмов они купили через портового писаря всего за триста золотых соверенов — русские чиновники, по мнению

Они не могли знать, что за три часа до их вылазки записка с точным списком имен, временем и точкой проникновения уже лежала на столе Захара.

Информация пришла из самого сердца тайной женской паутины. Баронесса Милютина и Сонечка Валуева, совершенно одурманенные демоническим гипнозом на «литературных чтениях», выболтали князю каждую тревожную фразу своих отцов, а княжна Лидия Вяземская, чья горничная приходилась кузиной любовнице британского вице-консула, замкнула цепочку. Захар знал о каждом шаге диверсантов вплоть до марки стали на их фомках.

Вэнс прижал к люку машинного отделения медную трубку слухача, выждал десять ударов пульса и жестом велел взламывать засов.

Замок подался с мягким маслянистым щелчком. Британцы один за другим соскользнули по крутому трапу в глубокое чрево броненосного корвета.

В машинном отсеке царил густой полумрак. Пахло остывающей соленой водой, свежей мастикой и едва уловимым, сухим духом грозового озона. Посреди зала возвышался массивный кожух главной турбины «Левиафан» — граненый броневой колокол, заклепанный тяжелыми болтами.

— Раскладывай инструменты, Маккензи, — шепотом скомандовал Вэнс, доставая из кармана рунический фонарь с линзой из темного берилла. — Режьте заклепки третьего сектора. Сердечник с катализатором должен быть в центральной капсуле. Если сработает защита — бросайте гаситель прямо на фланец.

— Не утруждайте себя резкой заклепок, мистер Вэнс. У Карла Федоровича ушло трое суток, чтобы притереть эти плиты, будет крайне невежливо портить казенное железо.

Голос прозвучал из темного угла, прямо из-за массивного масляного насоса. Спокойный, чистый, с безупречным оксфордским произношением и ленивой хрипотцой.

Сержанты среагировали мгновенно: двое вскинули короткие капсюльные револьверы с глушителями, третий выхватил кривой абордажный тесак, заслоняя инженера.

Зеленый луч бериллового фонаря метнулся во мрак и выхватил фигуру, сидевшую на перевернутом деревянном ящике из-под снарядов.

Захар Натанович сидел, закинув ногу на ногу, небрежно покачивая широким хрустальным бокалом, в котором плескались три пальца темно-янтарного французского коньяка пятидесятилетней выдержки. На князе был домашний шелковый халат глубокого сапфирового цвета поверх тонкой батистовой сорочки с расстегнутым воротом, а на коленях мирно дремала трость из мореного дуба. Ни конвоя, ни обнаженных сабель, ни страха. Лишь насмешливый прищур янтарных глаз, в глубине которых отражался зеленоватый свет фонаря.

— Князь Ингрийский… — выдохнул Вэнс, отступая на полшага. — Откуда вы…

— Садитесь, джентльмены, чаю не предлагаю, сыро здесь, — Захар сделал неспешный глоток, покатал обжигающую влагу на языке и с тихим стуком поставил бокал на медный кожух трубопровода. — Вы ведь проделали такой утомительный путь через весь залив. Хлороформ на часовых у пирса, фальшивые мандаты комендатуры… Право слово, мистер Вэнс, для выпускника столь почтенного колледжа ваш план грешит чудовищной прямолинейностью. Вы всерьез полагали, что можете сунуть нос в механизмы дома Ингрийских, будто в амбар с колониальной пенькой?

Шотландец с тесаком нервно дернул щекой, переглянулся с офицером:

— Сэр, прикончим щенка на месте. Один выстрел в горло — и забираем машину.

— Попробуйте, сержант, — Захар даже бровью не повел, лишь мягко улыбнулся уголком губ. — Только пуля из вашего револьвера застрянет в воздухе, не долетев до моего воротника на вершок. Впрочем, зачем тратить свинец? Вы ведь пришли за сердцем «Левиафана»? Вон оно, прямо перед вами. Смотровой люк на двух латунных барашках. Открутите их, мистер Вэнс. Возьмите то, о чем так сладко грезят ваши лорды в Адмиралтействе. Я даже отвернусь, чтобы не смущать вашу скромность.

Вэнс замер, лихорадочно соображая.

Это была явная, неприкрытая насмешка. Но вид обнаженного агрегата, стоявшего всего в двух шагах, туманил рассудок алчностью. В секретных инструкциях значилось: доставить катализатор любой ценой, от этого зависело спасение британской торговли. Если москальский аристократ настолько глуп, что надеется на какие-то светские приличия или испугался четырех вооруженных ветеранов, тем хуже для него.

— Маккензи, держи его на мушке, — процедил Вэнс, сбрасывая заплечный мешок. — Дрогнет — стреляй в колено.

Инженер шагнул к броневому колоколу.

Пальцы в перчатках легли на массивные латунные барашки. Металл поддался подозрительно легко, резьба пошла с гладким, бархатным шелестом. Вэнс откинул тяжелую круглую крышку смотрового окна.

Внутри, на подвесах из метеоритного серебра, мерно покачивался октаэдр «Сердца Контракта».

Камень казался застывшей каплей темного рубина, внутри которого лениво пульсировал багровый свет. По его граням бежала тончайшая вязь рун, напоминавшая морозный узор на стекле.

Вэнс издал восторженный, придушенный стон. Как артефактор, он сразу оценил невероятную плотность эфирного плетения: это был шедевр неизвестной европейской науке школы. Англичанин вытащил из поясного футляра золотой стилет с руническими насечками — универсальный нейтрализатор чужих чар — и приготовился взрезать связующие нити контура.

— Жаль, что в Оксфорде вас не учили главному правилу архивов, мистер Вэнс, — донесся из темноты негромкий, ледяной голос Захара.

— Какому еще правилу? — сквозь зубы бросил британец, занося лезвие над первой руной.

— Чужие рукописи горят особенно ярко, если совать в них немытые руки.

Стилет коснулся серебряной грани.

В ту же долю секунды рубиновое свечение внутри октаэдра не погасло — оно схлопнулось в одну ослепительную, острую точку размером с песчинку, а затем машинное отделение залило мертвенно-белым, актиническим сиянием чудовищной мощности.

Сработало «Сердце Контракта».

Это не был взрыв пороха или хлопок эфира. Демоническая защита среагировала на попытку взлома с безжалостной, автоматической свирепостью. Замкнутый контур маговодородного расщепления мгновенно перегрузился, всосав весь остаточный потенциал охладителей и обратив его в направленный тепловой импульс температурой в добрых пять тысяч градусов.

Первым ударил ослепляющий свет.

Вэнс даже не успел осознать, что произошло: чудовищное излучение выжгло сетчатку его глаз сквозь прорези шелковой маски за микросекунду. Влага внутри глазных яблок вскипела, лопнув с тихим сухим щелчком, и по щекам инженера хлынула кипящая кровавая сукровица.

Следом пришел дикий, первобытный вой.

— А-а-а-а-а! Мои глаза! Господи, мои глаза-а-а! — завизжал британец, выпуская стилет, но было уже поздно.

Золотое лезвие нейтрализатора мгновенно расплавилось, превратившись в огненную каплю, а тепловой удар настиг руки Вэнса.

Серебряный октаэдр и бронзовые стенки колокола потекли жидким шлаком. Температура была такова, что кости пальцев оксфордского ученого обуглились прямо внутри кожаных перчаток, сгорая до белой золы. Плоть на ладонях и предплечьях зашипела, вскипая пузырями и намертво спекаясь с текучим, раскаленным добела металлом корпуса. Британец повис на броне, приваренный заживо собственными расплавленными руками к пылающему жерлу турбины, истошно вопя на одной нечеловеческой, раздирающей уши ноте.

Двое сержантов сзади отшатнулись, закрывая лица предплечьями, но отраженное от стальных переборок излучение превратило ткань их курток в тлеющие тряпки.

Шотландец с тесаком, ослепленный наполовину, в панике вскинул револьвер, наугад паля в сторону темного угла. Пули ударили в железный настил под ногами князя,

Захар не спеша поднялся со своего ящика.

Шелковый халат мягко колыхнулся. В мерцании белого пламени фигура князя казалась сотканной из глубоких теней, а в янтарных зрачках плясали сполохи холодного торжества. Юноша подошел к бьющемуся в предсмертных конвульсиях шотландцу, легонько перехватил его запястье свободной рукой и чуть сжал пальцы.

Кости в руке диверсанта хрустнули, словно сухие еловые ветки. Револьвер с глухим стуком упал на палубу.

— Тихо, сержант, — прошептал князь прямо в ухо хрипящему от боли солдату. — Британские солдаты ведь славятся своей выдержкой. Не позорьте флаг перед смертью.

Второй стрелок бросился к трапу, пытаясь выбраться наверх, но Захар даже не обернулся. Княжич лишь лениво щелкнул пальцами.

Тонкая струя раскаленного газа, вырвавшаяся из расплавленного нутра «Левиафана», по дуге догнала беглеца у самой железной лестницы. Сукно на спине пехотинца вспыхнуло за долю секунды, он с воплем сорвался со ступеней, рухнул на плиты пола и затих, превращаясь в чадящий факел.

Через две минуты все было кончено.

Шлак внутри кожуха турбины медленно остывал, меняя ослепительно-белый цвет на вишневый, а затем на серый, спекаясь в монолитный, абсолютно бесполезный кусок радиоактивного базальта и горелого железа. От гениального катализатора не осталось даже молекулы — формула была стерта, а металл уничтожен навсегда.

На палубе лежали трое мертвецов, источая тяжелый, сладковато-тошнотворный запах паленого мяса, жженой кожи и серы.

Жив оставался лишь мистер Вэнс. Обугленный остов человека стоял на коленях у подножия турбины, уронив слепую голову на грудь, тихо постанывая и мелко вздрагивая при каждом вдохе. Его культи рук были намертво впаяны в застывший чугун.

Захар Натанович спокойно подошел к остывающему корпусу, достал из кармана батистовый платок и стряхнул каплю сажи с лацкана халата.

Затем князь наклонился над одним из погибших сержантов, пальцем в перчатке подцепил тяжелый серебряный перстень с выгравированным гербом королевской морской пехоты и личным номером и ловко снял его с обугленного пальца. Следом в карман князя перекочевал второй перстень — золотой, с печатью тайной канцелярии министерства иностранных дел Великобритании, снятый с шеи Вэнса вместе с цепочкой.

Сверху по трапу загремели тяжелые сапоги. В машинное отделение с обнаженными палашами ворвались донские казаки во главе с Прохором Ильичом.

Кузнец замер на нижней ступени, вдохнул горелый чад, оглядел обугленные останки диверсантов и опустил тяжелое лезвие:

— Батюшки светы… Ваше сиятельство, живы? Мы выстрелы услыхали, кинулись со всех ног…

— Жив, Прохор, отчего мне сделается, — Захар взял свой бокал с коньяком, сделал последний глоток и передал хрусталь онемевшему богатырю. — Английские гости оказались на редкость нетерпеливыми. Хотели изучить русский катализатор поближе. Как видишь, предмет их полностью поглотил.

— А с этим что делать, барин? — кузнец кивнул на тихо скулящего Вэнса.

— Отодрать от железа зубилом, перевязать культи и бросить в трюмный карцер, — Захар надел перчатки, оправил пояс халата и направился к выходу на свежий воздух. — Пусть полковой лекарь вольет в него сулемы, чтобы не сдох до утра. Завтра этот джентльмен послужит нам отличным приложением к утреннему чаю в британском посольстве.

Князь поднялся на палубу под холодные звезды Балтики.

Ночной ветер приятно освежил лицо, унося прочь запах гари. На губах древнего владыки бездны играла тонкая, победоносная улыбка: Лондон сделал свой ход и потерял фигуру. Настало время нанести ответный визит, и этот визит лорд Брэдфорд запомнит до конца своих дней.

Глава 27

Утреннее мартовское солнце, пробившееся сквозь пелену невского тумана, косыми холодными лучами освещало парадную столовую британского посольства на Английской набережной.

Здесь всё дышало вековым, незыблемым колониальным покоем, вывезенным прямиком из туманных предместий Лондона: тяжелые портьеры темно-бутылочного бархата глушили звуки столичных мостовых, в камине мерно потрескивал дорогой кардиффский уголь, а на белоснежной дамасской скатерти красовался утренний сервиз тончайшего веджвудского фарфора.

Его превосходительство чрезвычайный и полномочный посол Её Британского Величества, лорд Арчибальд Брэдфорд, неспешно намазывал горький севильский джем на поджаренный тост.

Сэр Арчибальд был образцом викторианской выдержки: безупречно выбритый, в темно-синем домашнем халате с шелковым шнуром, с идеально расчесанными седыми бакенбардами и взглядом человека, привыкшего повелевать туземными царьками от Бенгалии до мыса Доброй Надежды. На серебряной подставке перед послом лежала свежая подшивка «Таймс», доставленная дипломатической почтой, а рядом исходил паром серебряный кофейник.

Единственное, что слегка омрачало утренний аппетит его превосходительства, — отсутствие донесения от мистера Вэнса.

По всем расчетам, молодой артефактор должен был вернуться с Кронштадтского рейда еще к четырем часам утра, доставив либо заветный катализатор, либо пепел на месте русского чудо-корвета. Однако Брэдфорд не слишком тревожился: русские варвары неуклюжи, пьют водку ведрами и не способны противостоять лучшим специалистам королевской секретной службы.

Двойные дубовые двери столовой распахнулись без стука.

Пожилой дворецкий Хиггинс, чье хваленое английское хладнокровие славилось на весь дипломатический корпус, буквально ввалился в комнату с перекошенным лицом, судорожно хватая ртом воздух и роняя серебряный поднос для визиток:

— Милорд… Я умолял подождать в приемной… Экстерриториальность… Но господин офицер…

За спиной прислуги, мягко отодвинув слугу кончиком трости, в залу переступил Захар Натанович.

Княжич выглядел так, будто провел минувшую ночь не среди раскаленного пара и обугленных трупов диверсантов, а в лучших шелках парижских гостиниц. Безупречно скроенный утренний сюртук темно-кофейного сукна облегал широкие плечи, белоснежный шелковый платок был завязан свободным узлом, а на лацкане скромно, но веско поблескивал золотой вензель флигель-адъютанта. В глазах юноши не было и следа усталости — лишь та утренняя, сытая бодрость хищника, вышедшего на прогулку в чужие охотничьи угодья.

Брэдфорд замер с ножом для масла в руке, медленно поднял брови и откинулся на спинку резного стула, надевая маску ледяного дипломатического презрения:

— Князь Ингрийский? Какая поразительная дерзость. Насколько мне известно, законы цивилизованных стран ограждают посольство Ее Величества от визитов без предварительного уведомления. Вы находитесь на суверенной территории Британской империи, молодой человек. Если это попытка устроить очередную гвардейскую выходку…

— Оставьте эти сказки для персидских шахов, лорд Брэдфорд, — Захар небрежно бросил трость на соседний стул, сам сел напротив посла, закинув ногу на ногу, и потянул к себе фарфоровую чашку. — Кофе у вас подают прескверный, сэр Арчибальд, слишком пережигаете зерна на ямайский манер. А вот чай, смею надеяться, еще держит марку Ост-Индской компании? Будьте любезны, плесните кипятку, утренний балтийский ветер чертовски сушит горло.

Брэдфорд побагровел до корней седых волос:

— Вы забываетесь, сэр! Я немедленно направляю курьера к канцлеру Горчакову с нотой протеста! Вас

— Страже? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, и от этого смеха фарфоровые блюдца на столе едва слышно звякнули. — Вы имеете в виду тех двоих морских пехотинцев у парадного подъезда? Они спят в сугробе, милорд. Спят крепко, без сновидений, и проснутся разве что к обеду, когда ваши лакеи догадаются растереть им уши спиртом. Но я пришел говорить не о караулах. Я пришел вернуть вам кое-какие безделушки, которые ваши люди забыли сегодня ночью в Кронштадте.

Княжич опустил руку в карман сюртука, извлек шелковый платок и небрежно вытряхнул его содержимое прямо на белоснежную скатерть — между серебряной масленкой и вазочкой с джемом.

На тонкий накрахмаленный лен с сухим, мерзким стуком упали два предмета.

Первым был тяжелый серебряный перстень с гравировкой королевской морской пехоты. Металл кольца был почерневшим, оплавленным по краям, а в глубоких бороздах герба намертво запеклась обугленная человеческая плоть, от которой в теплой столовой мгновенно распространился тошнотворный сладковатый дух гари.

Вторым предметом оказалось золотое кольцо с печатью Форин-офиса и выгравированным личным шифром мистера Эдуарда Вэнса. Цепочка, на которой оно висело, была оборвана и покрыта серым налетом спекшегося радиоактивного шлака.

Челюсть лорда Брэдфорда медленно поползла вниз.

Англичанин онемел, уставившись на почерневшее золото расширенными глазами. Вся его вековая оксфордская невозмутимость растаяла без следа, уступив место липкому, ледяному ужасу: шифр на кольце был уникален, его выдавали лично в кабинете министра на Даунинг-стрит, и оказаться в руках русского офицера он мог лишь в одном случае.

— Вэнс… — сипло, потеряв голос, выдавил посол. — Что вы с ними сделали?..

— Ваши диверсанты оказались на редкость бестактными гостями, сэр Арчибальд, — Захар взял серебряную ложечку и принялся лениво размешивать сахар в чашке, позвякивая о стенки фарфора. — Они полезли своими ручками в «Сердце Контракта». А инфернальная термодинамика, знаете ли, не признает дипломатического иммунитета. Трое сержантов сгорели за пару секунд, даже костей для гробов не осталось. А вот ваш ученый атташе… мистер Вэнс жив. Ну, если это можно назвать жизнью. Руки ему, правда, пришлось ампутировать по самые локти, ибо плоть намертво спеклась с чугуном турбины, да и глазки выкипели начисто. Зато язык цел. И сейчас этот джентльмен в казематах форта «Константин» с упоением диктует следователям Третьего отделения полные списки вашей резидентуры в Петербурге, Москве и Варшаве.

Брэдфорд судорожно вцепился пальцами в край стола. Костяшки его рук побелели:

— Это провокация… Вы не посмеете… Это объявление войны! Британия сотрет ваши порты в порошок! Наш флот…

— Какой флот, Арчибальд? — Захар внезапно повысил голос, и в этом звуке прорезался сокрушительный, потусторонний рокот, от которого пламя в камине припало к углям, сменив цвет на ядовито-зеленый.

Князь подался вперед через стол.

Его янтарные глаза полыхнули тем самым древним первозданным пламенем, перед которым меркли империи смертных. Воздух в посольской столовой стал плотным, как свинец, и лорду Брэдфорду показалось, будто гигантская невидимая лапа сдавила его грудную клетку, не давая сделать даже крошечного вдоха.

— Тот самый флот деревянных корыт и неуклюжих броненосцев, что жгут уголь тысячами тонн и еле ползают при встречном ветре? — Захар говорил тихо, но каждое слово падало в сознание посла тяжелым могильным камнем. — Вы всерьез думаете, что «Левиафан» создан лишь для того, чтобы колоть лед в заливе? Вы слепы, как ваши надутые лорды в Адмиралтействе.

Княжич коснулся набалдашником трости спинки стула:

— Маговодородный привод позволяет создать самодвижущуюся подводную мину. Торпеду длиной в три сажени, которая летит под водой со скоростью в сорок узлов на глубине пяти саженей, не оставляя следа на поверхности. Ни один ваш корабль, ни один ваш трехдечный линкор не успеет даже повернуть орудия. Я поставлю такие снаряды на дюжину малых катеров — и через три месяца весь ваш хваленый Флот Ее Величества на рейде Портсмута превратится в груду ржавого тонущего железа. Мы перережем морские пути в Индию, заблокируем Темзу и оставим ваш туманный остров подыхать от голода без колониального зерна. Вы хотите проверить, блефую ли я, милорд?

Лорд Брэдфорд хрипел, широко раскрыв рот и глядя на семнадцатилетнего юношу перед собой.

Сквозь холеную оболочку русского аристократа на дипломата в упор смотрела бездна. Это не было бахвальством победоносного генерала: англичанин с ужасом понимал, что сидящее напротив него существо способно воплотить эту угрозу с той же расчетливой легкостью, с какой бросило на скатерть обугленные перстни. Величие Британской империи, строившееся столетиями на господстве над волнами, висело на тонкой шелковой нити над пропастью.

— Чего… чего вы хотите? — с трудом разжимая одеревеневшие челюсти, выдавил Брэдфорд. По лицу посла градом катился холодный пот, заливая безупречный воротник сорочки.

Захар откинулся на спинку стула, и давящий морок мгновенно рассеялся. В камине снова мирно затрещали угли, воздух вернул свою утреннюю прозрачность, а князь вновь стал безупречным светским денди.

— Разумный вопрос, сэр Арчибальд, — княжич достал золотой портсигар и щелкнул крышкой. — Государь император, разумеется, еще не в курсе ночного инцидента. Я пока не стал передавать признания мистера Вэнса лично в руки Александру Николаевичу. Скандал такого масштаба неизбежно приведет к разрыву дипломатических отношений и войне, к которой вы, признаем честно, совершенно не готовы. Поэтому мы решим этот вопрос по-джентльменски.

Захар загнул первый палец в лайковой перчатке:

— Первое. Лондон немедленно сворачивает любую поддержку польского мятежа. Никаких поставок штуцеров через Кенигсберг, никаких инструкторов, никакой прессы в поддержку «свободной Польши». Те два миллиона фунтов стерлингов золотом, что мы изъяли в Тыкоцинском монастыре, остаются у Синдиката Ингрийских в качестве добровольного пожертвования британского купечества на развитие русских железных дорог.

Брэдфорд судорожно сглотнул, но промолчал. Потеря двух миллионов золотом была чудовищным ударом, но огласка грозила падением кабинета министров.

— Второе, — князь загнул второй палец. — Тайная контрибуция. Через амстердамский банк «Хоутен и сыновья» ваше правительство переведет на счета консорциума «Ингрийские арсеналы» еще полтора миллиона фунтов стерлингов под видом платы за поставку уральского графита. Деньги должны быть в Амстердаме до конца недели.

— Полтора миллиона… — застонал посол. — Это же разорение! Казначейство никогда не согласует такую тайную статью расходов!

— Согласует, Арчибальд, — Захар пустил тонкую струю дыма прямо в чашку с недопитым кофе. — Жизнь вашей балтийской эскадры стоит куда дороже. И третье: Британия снимает любые претензии по статусу Каспийского бассейна и Персидского залива. Вы не суете свой длинный нос в дела Кавказа и молча проглатываете строительство нашей магистрали до Баку. В обмен… — князь усмехнулся, бросив на посла насмешливый взгляд, — мистер Вэнс тихо

В столовой повисла гробовая тишина.

Было слышно, как за окном тяжело грохочет коваными колесами по булыжнику набережной крестьянская телега, да в углу мерно отстукивают секунды напольные часы красного дерева.

Брэдфорд медленно опустил голову.

Старый дипломат, вершивший судьбы полумира, выглядел сломленным и постаревшим на добрый десяток лет. Британская корона еще никогда в своей новейшей истории не подвергалась столь циничному, наглому и абсолютно безнаказанному выкручиванию рук прямо в посольских стенах. Но выбора не оставалось: за спиной этого безусого полковника стояла железная мощь нового века, перед которой деревянные борта флота Ее Величества были не прочнее яичной скорлупы.

— Я… я свяжусь с Лондоном по тайному телеграфу через Стокгольм, — едва слышно прошептал посол, глядя в пол. — Деньги будут переведены в срок. Инструкторам в Польше уже отдан приказ уходить в Австрию.

— Вот и славно, сэр Арчибальд, — Захар легко поднялся на ноги, подхватил свою трость и аккуратно положил на край тарелки серебряную монетку в полтинник. — Плачу за кофе. Не люблю оставаться в долгу у иностранцев. А колечки оставьте себе на память. Будет о чем поразмышлять долгими зимними вечерами у камина.

Юноша отвесил безупречный светский поклон, повернулся на каблуках и не спеша зашагал к выходу.

Посол остался сидеть неподвижно посреди роскошной залы, глядя на почерневшее золото диверсантов на ослепительной скатерти. Британский лев только что поджал хвост перед черным волком Инферно, и этот урок лорд Брэдфорд унесет с собой в могилу.

В высоких дубовых чертогах Петербургского Опекунского совета на Казанской улице время текло по своим законам — вязким, пыльным и пахнущим прокисшим сургучом.

Здесь за закрытыми дверями с медными табличками вершились судьбы дворянских имений, закладывались родовые гнезда и прокручивались миллионные аферы под благопристойной вывеской «попечения о вдовах и сиротах». Разорение Порфирия Аввакумовича Щепочкина столичная бюрократическая гидра восприняла не как урок, а как кровную обиду. Старая приказная свора, десятки лет кормившаяся с процентов и подложных межевых книг, не могла простить безродному, по их меркам, выскочке Ингрийскому гибель своего ключевого казначея.

В тайном кабинете за тяжелыми штофами собрались двое достойных продолжателей щепочкинского ремесла.

Председатель межевого департамента, тайный советник Акинфий Панкратьевич Загряжский — высохший старик с желчным лицом цвета старого пергамента и слезящимися крысьими глазками — прижимал костлявым пальцем стопку гербовых бланков. Напротив него, отдуваясь и поправляя на жирном брюхе золотую цепь с брелоками, сидел действительный статский советник Модест Аполлонович Хвощинский, главный ревизор сохранных казен.

— Дело верное, Акинфий Панкратьевич, комар носу не подточит, — сипел Хвощинский, макая перо в медную чернильницу. — Земли под Сестрорецком в ревизских сказках за сорок седьмой год числятся с чересполосицей. Старый князь Натан, когда заводы сынку отписывал, межевой границы с казенными лесами не утвердил! Мы накладываем превентивный судебный арест на всю прибрежную полосу до выяснения прав короны. Строительство остановить, казаков с завода отозвать, счета в Волжско-Камском банке опечатать до окончания следствия.

Загряжский скрипуче, сухо усмехнулся, обнажив редкие прокуренные зубы:

— А мальчишка Ингрийский сейчас в Польше в войну играет, шашкой машет. Пока депеша до Варшавы дойдет, пока он в Петербург прискачет — заводы встанут, неустойка по военным заказам пойдет миллионная. Сам на коленях приползет к нам в ноги, как миленький перепишет и верфи, и угольные копи, лишь бы из долговой ямы выкарабкаться. Ставь печать, Модест. Пора проучить наглеца.

Тяжелый латунный штемпель с двуглавым орлом уже завис над влажной подписью.

Чиновники не ведали, что в этот же самый миг в особняке на Фонтанке Захар Натанович уже пил утренний кофе, слушая неторопливый доклад барона Ольденборга.

— Стряпают определение, князь, — Платон Савельевич стоял у камина, держа в руках перехваченную через писарей копию протокола. — Хотят перекрыть поставки броневой стали на Сестрорецк под предлогом нарушения лесного устава. Прикажете задействовать гвардейцев или… решить вопрос кардинально?

Захар лениво опустил фарфоровую чашку на серебряный поднос, даже не поведя бровью. В его янтарных глазах не вспыхнуло адское пламя — напротив, в них заиграла тонкая, изысканная насмешка гроссмейстера, увидевшего, как противник по собственной глупости подставил под удар ферзя.

— Зачем пачкать порох о канцелярскую моль, Платон? — князь потянулся в кресле, поправляя шелковый халат. — Убить чиновника — значит сделать из него мученика за закон и породить десяток новых просителей на его теплое кресло. Куда занятнее заставить этих пауков пожрать друг друга живьем на глазах у всего честного люда. Напомни-ка мне, что щебетала на третьем заседании нашего милого клуба пухленькая Сонечка Валуева?

Ольденборг мгновенно раскрыл сафьяновый бювар, и его губы тронула понимающая, хищная улыбка:

— Дочь министра внутренних дел изволила упомянуть, что батюшка держит в секретном сейфе компромат на Загряжского касательно растраты сорока тысяч сиротских рублей на покупку доходного дома на Мойке. А прелестная баронесса Милютина призналась, что господин Хвощинский брал тайные взятки французскими железнодорожными облигациями за сокрытие дефицита в сохранной казне.

— Превосходно, — Захар поднялся на ноги. — Смертные рабы своих пороков всегда оставляют следы. Но мы не пойдем к министрам с доносами, это было бы слишком по-мещански. Мы подарим каждому из этих почтенных мужей уверенность, что его лучший друг и подельник уже продал его с потрохами Третьему отделению ради спасения собственной шкуры.

Операция политического уничтожения развернулась с бесшумной стремительностью часового механизма.

В полдень в приемную тайного советника Загряжского курьер доставил невзрачный конверт из тонкой почтовой бумаги без обратного адреса.

Внутри лежал подлинный реестр тайных счетов старика в Лионском банке с припиской, сделанной характерным круглым почерком Хвощинского:«Акинфий, прости, обстоятельства выше нас. Шеф жандармов прижал к стенке, спасаю семью, пришлось открыть твои выписки. Уезжай за границу, пока открыт вокзал». Старик Загряжский, прочитав эти строки, побелел как мел, схватился за костлявую грудь и захрипел от слепой, черной ярости к человеку, с которым тридцать лет делил казенный пирог.

Ровно через сорок минут в особняк Хвощинского на Английском проспекте явился чиновник особых поручений с пакетом, опечатанным личной печатью великой княжны Марии Александровны.

В пакете лежало высочайшее предписание о начале внезапной ревизии сохранных казен под личным надзором флигель-адъютанта князя Ингрийского, а внизу стояла копия доноса, якобы написанного рукой Загряжского, где старик во всех подробностях расписывал французские взятки Модеста Аполлоновича, выгораживая собственную персону как «невинную жертву шантажа».

Капкан захлопнулся. Психологический яд, замешанный на первобытном страхе сибирской каторги, сработал безотказно.

Финал драмы разыгрался на следующий день в Большом зале Сената, где должно было состояться публичное чтение и утверждение злополучного определения об аресте сестрорецких

В зале собралось все высшее судебное и финансовое чиновничество Петербурга.

Сенаторы в шитых золотом мундирах неспешно рассаживались за столами, предвкушая рутинную бумажную процедуру. Однако воздух в зале был странно тяжелым.

Загряжский сидел на своем председательском месте, впившись скрюченными пальцами в подлокотники кресла и буравя вошедшего Хвощинского налитыми кровью глазами. Модест Аполлонович, в свою очередь, задыхался в тугом воротнике, нервно комкал платок и смотрел на председателя с бешеной, затравленной ненавистью загнанного в угол вепря.

И тут двери залы с грохотом распахнулись.

Вместо рядового судебного пристава на пороге застыл церемониймейстер императорского двора:

— Ее Императорское Высочество, Великая княжна Мария Александровна!

По залу пронесся испуганный шелест шелка и скрип отодвигаемых стульев. Сенаторы разом вскочили со своих мест, сгибаясь в подобострастных поклонах.

Царская дочь вошла в сенатскую залу твердым, царственным шагом, взметнув подол строгого темно-синего бархатного платья. На ее лице застыла холодная, не знающая пощады маска самодержицы. Следом за ней, лениво покачивая тростью и с легкой насмешкой разглядывая своды присутствия, шествовал Захар Натанович — ослепительный в мундире с Георгиевским крестом.

Мария не стала подниматься на помост. Она остановилась посреди ковра, обвела замерших стариков ледяным взглядом и бросила звонким, чеканным голосом, разорвавшим тишину:

— Господа сенаторы. До государя императора дошли слухи, будто в этих стенах зреет намерение сорвать поставки брони и моторов для действующей армии на западной границе. Отец поручил мне лично взглянуть на тех ревнителей буквы закона, чье усердие столь странно совпадает с интересами британской короны и польских бунтовщиков. Кто здесь инициатор ареста земель оборонного консорциума?

И тут плотину прорвало.

Нервы Модеста Аполлоновича Хвощинского, подогретые вчерашним письмом и видом царской дочери, лопнули с оглушительным треском. Действительный статский советник побагровел, взвизгнул фальцетом и, позабыв о субординации, чинах и приличиях, ткнул толстым дрожащим пальцем прямо в лицо Загряжскому:

— Он! Это все он, ваше высочество! Этот старый хрыч, мздоимец проклятый! Это Загряжский подсунул бумагу! Он тридцать лет грабит дворянскую опеку! Он сорок тысяч сиротских денег спустил на шлюх и доходный дом на Мойке! У него счета в Лионе! Он Щепочкину помогал казну потрошить, а теперь на меня все свалить вздумал, Иуда, христов продавец!

Загряжский от такой наглой атаки задохнулся, вскочил на ноги, опрокинув массивное дубовое кресло, и с неожиданной для старика прытью метнулся через стол:

— Ах ты, свиное рыло! — взревел тайный советник голосом площадной торговки, вцепляясь сухими когтями в кружевной жабо Хвощинского. — Я — вор?! А кто французские облигации в чулке прячет?! Кто за сокрытие дефицита в казне полтораста тысяч франков от парижских жидов получил?! Вот они, расписки, вот они, голубчик! Я их государю на стол положу! Ты у меня в кандалах по этапу пойдешь, мерзавец! На каторгу, в рудники!

— Врешь, пес шелудивый! — взвизгнул Хвощинский, с размаху влепив председателю увесистую оплеуху по дряблой щеке.

Сухое тело Загряжского отлетело на стол, сбив графин с водой и осыпав сукно осколками хрусталя. Старик в ответ вцепился зубами в лацкан мундира ревизора, выдирая с мясом золотые пуговицы и орден святой Анны.

В Большом зале Правительствующего Сената начался сущий вертеп.

Два почтеннейших сановника империи, увешанные звездами и лентами, катались по полу среди разлетающихся казенных бумаг, колотя друг друга кулаками, выдирая седые клочья бакенбардов и оглашая своды отборной, трехэтажной ямщицкой бранью, попутно вываливая наружу самые грязные, самые сокровенные тайны столичного казнокрадства за последние двадцать лет.

Сенаторы в ужасе жались к стенам, статс-секретари падали в обморок, а пристава не смели подойти к дерущимся сановникам первого ранга.

Великая княжна Мария Александровна скрестила руки на груди, брезгливо приподняв тонкую бровь. Она бросила быстрый, сияющий взгляд на стоявшего рядом Захара. В глазах девушки читался дикий, пьянящий восторг перед тем, с какой дьявольской, ювелирной легкостью этот юноша превратил грозную государственную машину в балаганную драку шутов.

— Какое прискорбное падение нравов, — негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес Захар Натанович, опершись на трость. — И эти люди смели рассуждать о законности и благе Отечества?

Мария повернулась к застывшему у дверей командиру караула:

— Полковник! Прекратите это непотребство. Обоих буянов — в кандалы и в Литовский замок. Все бумаги, архивы и имущество департамента опечатать именами государя. Назначить чрезвычайную ревизию.

Затем царевна сделала шаг к столу, подняла с залитого чернилами пола проект указа об аресте сестрорецких земель, демонстративно, на глазах у онемевшего Сената разорвала его пополам и бросила клочья под ноги дерущимся старикам:

— Консорциум «Ингрийские арсеналы» признается стратегическим оплотом короны. Любая попытка вмешательства в его работу отныне будет караться как государственная измена по законам военного времени. Дело закрыто, господа.

Спустя час весть о грандиозном побоище в Сенате облетела весь Петербург, вызвав шок и панику в министерских кабинетах.

К вечеру Загряжский и Хвощинский уже сидели в сырых одиночных камерах Литовского замка, строча друг на друга сотни страниц доносов и лишаясь чинов, дворянства и родовых поместий в пользу казны. Их прихвостни в панике сжигали архивы, подавали в отставку по болезни и спешно паковали чемоданы для бегства в швейцарские кантоны.

Старая чиновничья стена, веками душившая любые начинания в империи, рухнула в собственную грязь, сгнив изнутри.

Захар Натанович стоял на ступенях Сената под холодным весенним солнцем, не спеша натягивая лайковые перчатки. Дорога на Сестрорецк была расчищена окончательно и бесповоротно. Ни единого выстрела, ни единого заклинания — лишь чистое, безупречное понимание человеческой низости, обращенное в абсолютное оружие темного разума.

Впереди ждали дела куда более чувственные: в губернаторском доме на Английской набережной замерла в истоме графиня Елена Суходольская, чье податливое тело должно было стать последним, завершающим замком на секретах военной администрации столицы.

Глава 28

Сумерки над Мойкой сгущались медленно, затягивая высокие окна губернаторского особняка мутным лиловым шелком.

Граф Валериен Платонович Суходольский уже третьи сутки не ночевал дома: чрезвычайный комитет при Главном штабе заседал без перерыва, переваривая известия о разгроме польских схронов и подсчитывая убытки от чиновничьих погромов в Сенате. Огромный дом замер. Прислуга на цыпочках обходила парадную лестницу, зная тяжелый нрав хозяина, а в святая святых особняка — личный кабинет генерала — и вовсе не смела заглядывать даже старшая экономка.

Именно поэтому тяжелый щелчок английского дверного замка прозвучал для графини Елены Сергеевны подобно удару хлыста.

Она стояла у массивного дубового стола, вздрагивая от каждого шороха. Молодая генеральша успела сбросить тяжелое парадное платье, оставшись в одном лишь домашнем пеньюаре из тончайшего дымчато-розового лионского газа поверх полупрозрачной батистовой сорочки. Ее темные густые волосы, обычно уложенные

Захар вошел без единого звука, заперев за собой тяжелую створку на медную задвижку.

На князе был дорожный расстегнутый редингот из тонкого темного сукна, подчеркивавший разворот плеч, и высокие замшевые сапоги. В руке юноша держал неизменную трость, кончиком которой лениво указал на запертую дверь:

— Ваш супруг, милая Леночка, увлеченно делит польские конфискации в кабинете военного министра. Он вернется не раньше рассвета, и то — мертвецки пьяный от казенного хереса. А вы, погляжу, дрожите так, будто вас величают к венцу с нелюбимым стариком.

Елена Сергеевна судорожно вздохнула, прижав ладонь к вздымающейся груди. Ткань пеньюара натянулась, очерчивая высокую, упругую грудь с потемневшими от волнения сосками. Она попыталась надеть маску надменной губернаторши, но губы ее предательски задрожали:

— Вы… вы наглец, Захар Натанович. Прокрасться в дом среди бела дня, подкупить швейцара… Если бы Валериен узнал, он бы велел казакам засечь вас шомполами прямо на плацу!

— Если бы ваш почтенный генерал мог хоть что-то, кроме как строчить циркуляры да спать после сытного обеда, вы бы не караулили меня у окна третий час, кусая губы до крови, — Захар не спеша сократил расстояние между ними.

Его янтарные глаза в сумраке кабинета вспыхнули густым, тягучим медом. Шаг князя был бесшумным, кошачьим. Он остановился в полуаршине от женщины, и воздух между ними мгновенно налился плотным, сухим жаром, пахнущим грозой и диким мускусом.

Графиня задохнулась. Этот запах, эта животная, первобытная сила, исходившая от семнадцатилетнего юноши, выворачивала ее естество наизнанку, стирая двадцать два года благородного воспитания, молитвы в Смольном монастыре и генеральский титул. Ее колени ослабли, по бедрам под тонким шелком пробежала горячая, влажная волна истомы.

Захар протянул руку в тонкой перчатке, подцепил набалдашником трости шелковый шнур ее пеньюара и медленно потянул в сторону.

Узел развязался с мягким шорохом. Полупрозрачная ткань соскользнула с плеч графини, упав бесформенным облаком к ее босым ногам. Елена Сергеевна осталась в одной короткой батистовой сорочке, не скрывавшей ни точеной талии, ни округлых бедер, ни темного треугольника волос между ног.

— Какая роскошная плоть пропадает в генеральских перинах, — прошептал князь, скользнув ладонью по ее обнаженному плечу.

Пальцы юноши были горячими, как раскаленная медь. От этого легкого прикосновения молодая женщина судорожно всхлипнула, запрокинув голову назад. Захар не стал торопиться: его ладонь медленно, с тягучей методичностью скользнула вниз, очертив изгиб шеи, ключицу, и легла на левую грудь, властно сжав ее сквозь тонкий батист. Боль и наслаждение смешались в единый слепящий ком: графиня застонала, вцепившись пальцами в лацканы его редингота.

— Князь… молю вас… только не здесь… не на его столе… — прерывисто, задыхаясь от накатившего безумия, простонала она, хотя все ее тело уже подавалось навстречу его рукам.

— Именно здесь, Леночка, — вкрадчиво усмехнулся Захар, и его пальцы жестко зарылись в ее волосы, запрокидывая ее лицо вверх. — Именно на его святилище. Где еще хоронить верность старому дураку, как не на алтаре его власти?

Он развернул ее спиной к себе одним сильным, властным движением и толкнул вперед.

Елена Сергеевна оперлась ладонями о полированный край гигантского письменного стола темного мореного дуба.

Прямо под ее пальцами захрустели тяжелые ватманские листы — секретные штабные карты Варшавского военного округа и схемы укреплений Кронштадта с личными грифами генерал-губернатора. Линии дислокации полков, нанесенные красной тушью, гербовые печати и сводки интендантских складов помялись под ее белыми округлыми коленями.

Захар не стал расстегивать ее сорочку.

Он просто ухватился за тонкий батист у ворота и рванул ткань вниз. С сухим треском тонкое полотно разошлось до самого подола, обнажив гибкую, мраморно-белую спину с глубокой ложбинкой позвоночника и крутые ягодицы, на которых мгновенно проступили мурашки от прохладного воздуха кабинета.

Княжич отбросил трость на генеральское кресло. Его пальцы легли на ее бедра, раздвигая их шире, заставляя графиню упереться локтями в штабные бумаги.

Она стонала глухо, уткнувшись лицом в карту окрестностей Белостока. Запах типографской краски и казенного сургуча смешивался со сладким, острым ароматом ее возбужденного тела. Захар наклонился к ее спине, проведя языком по горячей коже между лопатками, оставляя за собой влажный след, от которого Елена выгнулась дугой, судорожно сжимая в кулаках углы топографических чертежей.

— Погляди, как покорно ты лежишь под рукой настоящего хозяина, — его шепот вибрировал прямо у нее в затылке, наполняя кровь темным инфернальным ядом. — Твой муж думает, что командует армиями. А ты сейчас отдашь мне все его секреты, не так ли?

— Да… да, господи, да! — всхлипнула она, потеряв остатки стыда и сама подавая таз назад, навстречу его тяжелому, жесткому паху, обтянутому плотным сукном штанов. — Бери… делай со мной все… только не останавливайся…

Захар не стал больше медлить.

Освободив плоть, он вошел в нее — медленно, глубоко, с неумолимой, безжалостной тяжестью, заставившей молодую женщину вскрикнуть на высокой, звенящей ноте. Ее узкое, горячее лоно сжалось вокруг него влажным пульсирующим капканом.

Это не было нежной светской лаской. Это было методичное, тяжелое соитие хищника, клеймящего свою добычу.

Стол скрипел под их телами. Ватманские карты сминались, рвались под каблуками ее домашних туфелек, свинцовые пресс-папье и хрустальные чернильницы с глухим перестуком съезжали на ковер. Захар двигался размеренно, вколачивая каждый толчок до самого предела, заставляя графиню метаться по столу, всхлипывать, стонать и глотать слезы дикого, запретного восторга. Его ладонь легла ей на крестец, вдавливая в дубовую столешницу, а пальцы второй руки жестко сжали ее шею, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы мир перед ее глазами вспыхнул багровыми кругами.

Вместе с каждым толчком Захар вливал в ее вены не просто страсть — он выжигал в ее душе инфернальную печать абсолютного повиновения.

Ментальные нити демона прорастали сквозь ее разум, связывая ее наслаждение, ее женскую суть и саму ее волю с его голосом. Генеральша Суходольская переставала быть самостоятельной личностью. На этих мятых военных картах, под тяжелым телом юного чудовища, рождалось идеальное орудие — слепо преданное, готовое разорвать горло собственному мужу по первому мановению княжеской руки.

Кульминация настигла ее с сокрушительной, животной силой.

Елена Сергеевна забилась в оргазме, впиваясь ногтями в сукно стола, ее бедра мелко задрожали, а из горла вырвался долгий, надрывный стон, заглушенный властным поцелуем Захара. Князь излился в нее горячей, тяжелой волной, завершая ритуал полного ментального подчинения.

Спустя десять минут в кабинете стояла густая,

Лишь маятник напольных часов мерно отсчитывал секунды да капли чернил из опрокинутой чернильницы тихо капали с края стола на ковер, пачкая разбросанные по полу донесения жандармского корпуса.

Елена Сергеевна полулежала на растерзанных картах, тяжело и прерывисто дыша.

Ее нагая спина алела следами от крепких пальцев, растрепанные волосы разметались по бумаге, а в темных глазах стояла тихая, безмятежная, абсолютно рабская покорность. Она смотрела на Захара снизу вверх, словно на снизошедшее божество, целуя края манжет его сорочки, пока юноша не спеша застегивал пуговицы на сюртуке.

— Оденься, Леночка, — мягко произнес князь, проведя пальцем по ее влажной щеке. — Ты теперь выглядишь куда лучше, чем на парадных портретах. Но у нас мало времени.

Графиня послушно поднялась на дрожащих ногах, даже не пытаясь прикрыть наготу, и прижалась щекой к его груди:

— Что я должна сделать, мой князь? Прикажи… Я сделаю все.

На губах Захара заиграла холодная, победоносная улыбка. Сеть сплелась безупречно.

— Твой супруг завтра получит секретные списки новых армейских поставок из Тулы и Перми, — Захар небрежно коснулся сапогом мятого листа под ногами. — Ты будешь первой, кто увидит эти депеши. Каждое имя генерала, выразившего недовольство моими броневиками, каждая цифра казенных кредитов, каждая жалоба министров — все должно ложиться на мой стол через час после того, как окажется в этой комнате.

Князь чуть приподнял ее лицо за подбородок, заглянув в преданные, сияющие зрачки:

— Ты станешь моими ушами в Главном штабе, Лена. Ни одна тайна губернаторского дома не скроется от меня. Ты поняла?

— До единого слова, — преданно прошептала графиня, опускаясь перед ним на колени прямо на ворох разорванных штабных карт и запечатлевая долгий, смиренный поцелуй на носке его запыленного замшевого сапога. — Твоя раба. Твоя шпионка. До последнего вздоха.

Захар легко провел ладонью по ее шелковистым волосам, подхватил свою трость и направился к потайной двери.

Ветер с Финского залива нес над Сенатской площадью колючую ледяную крупу, оседающую на мокрой бронзе Медного всадника и гранитных парапетах набережной. Около двух пополудни массивные дубовые двери Сената то и дело распахивались, выпуская на широкую парадную лестницу чиновников в серых вицмундирах, стряпчих с кожаными портфелями и важных сановников, кутающихся в бобровые воротники.

Среди этой сытой, озабоченной бумажными тяжбами толпы фигура у чугунного фонаря внизу выглядела чужеродной и зловещей.

Человек стоял, вжавшись плечом в гранитную тумбу, и мелко, непрерывно дрожал. Из-под надвинутого на самый лоб помятого цилиндра пробивались сальные, всклокоченные пряди, на щеках чернела недельная щетина, а распахнутое офицерское пальто без погон висело на исхудавших плечах, словно на огородном пугале. От беглеца разило застарелым потом, болотной тиной и горьким, тошнотворным запахом «черной мандрагоры» — запретного зелья двинских староверов, притупляющего боль и раздувающего в жилах бешеную, звериную ярость.

Мстислав Натанович Ингрийский дошел до предела.

Три недели он пробирался из олонецких лесов, сменив каторжные подводы на товарные платформы, питаясь мерзлой репой и ненавистью. Мысль о том, что чахоточный недоумок Захарка отобрал у него всё — родовое имя, уральские заводы, благоволение двора и саму жизнь, — выжгла в черепе старшего брата последние остатки разума. В правом кармане пальто пальцы Мстислава до крови стискивали рукоять тяжелого семизарядного револьвера системы Лефоше. Вороненый барабан был испещрен тончайшими клиновидными рунами, наведенными беглым варшавским расстригой-чернокнижником, а в каморах покоились пули из серебряного сплава, вываренные в змеином яде: верная смерть для любого мага, разрывающая защитные контуры вместе с живой плотью.

Створки сенатских дверей вновь разошлись в стороны.

На верхнюю площадку лестницы ступил Захар Натанович. Княжич неторопливо застегивал пуговицу на темной офицерской шинели с серебряными свитскими шнурами. На шее юноши ровно поблескивал эмалевый крест Святого Георгия, в левой руке покачивалась неизменная трость из мореного дуба, а рядом с ним семенил сенатский обер-секретарь, подобострастно заглядывая в холеное лицо молодого баловня судьбы.

У Мстислава перехватило дыхание.

Пелена черного наркотического жара ударила в виски, заглушая шум ветра и стук копыт по мостовой. В глазах старшего брата Захар казался ослепительным, самодовольным чудовищем, чья спокойная улыбка требовала немедленного, кровавого возмездия.

— Вор! — сорванный, булькающий крик разорвал мерный гул площади.

Мстислав метнулся вверх по гранитным ступеням, расталкивая опешивших чиновников. Его пальто распахнулось, правая рука выдернула тяжелый револьвер, взводя курок с сухим, хищным лязгом.

— Иуда! Выродок чахоточный! — визжал бывший гвардеец, брызжа пеной на ступени. — Ты думал, сгноил меня на болотах?! Думал, все забыли законного наследника?! Сдохни, тварь!

Толпа на лестнице ахнула и бросилась врассыпную.

Пожилой сенатор кубарем скатился в сугроб, дамы у карет завизжали, роняя муфты, дежурный жандармский унтер у будки судорожно потянул из кобуры казенный револьвер, но было ясно, что стража не успеет. Мстислав уже стоял в пяти шагах от брата, поднимая вороненый ствол на уровень княжеского сердца. Рунические борозды на металле оружия налились мертвенно-синим, могильным светом, готовые пробить любую физическую броню.

Захар даже не остановился.

Он не выхватил шпагу, не поднял рук для защитного пасса и не изменился в лице. Единственное, что сделал княжич — это слегка приподнял подбородок и посмотрел прямо в расширенные, безумные зрачки нападавшего.

В этот миг янтарная радужка в глазах Захара Натановича беззвучно лопнула, обнажив первозданный, ненасытный провал абсолютной бездны.

Время для Мстислава перестало существовать.

Окружающий мир — пасмурное петербургское небо, золотой купол Исаакия, испуганные лица прохожих — рассыпался серым прахом за миллионную долю секунды. Наркотическое бешенство в венах старшего брата обратилось ледяным страхом, когда под его сапогами разверзся свод преисподней.

Он не просто увидел Ад — Захар с хирургической жестокостью швырнул оголенное сознание Мстислава в самый эпицентр инфернального казначейства, в те глубины, где плавились души клятвопреступников.

Мстиславу почудилось, будто его плоть сдирают железными гребнями сотни невидимых палачей, а кости превращаются в раскаленный шлак. Воздух вокруг стал жидким свинцом, прожигавшим легкие при каждой судорожной попытке вздохнуть. Миллиарды кричащих теней хлынули в его разум, вырывая память о детстве, о гвардейском полке, о балах и родовом гербе, перемалывая его крошечное человеческое «я» в бессмысленную, однородную пыль.

Перед ним высился исполинский трон из черного базальта, над которым кружились огненные вихри, и с этой чудовищной высоты на него смотрел тот самый мальчишка, которого он когда-то запирал в чулане и бил хлыстом ради забавы.

— Ты просил своего законного удела, братец? — пророкотал голос, от тяжести которого лопались барабанные перепонки. — Владей им. Всю вечность.

Пытка длилась тысячи субъективных лет, хотя на гранитных ступенях Сената не прошло и пары секунд.

Мстислав не успел даже нажать на спуск. Пальцы одеревенели, выпустив заговоренное оружие. Револьвер с

Старший брат рухнул на колени прямо в грязную талую кашицу.

Его лицо было серым, без единой кровинки, рот бессмысленно распахнулся, а с нижней губы на разорванный воротник стекала длинная нить густой слюны. Глаза Мстислава остекленели, превратившись в два мутных бельма, не выражавших ничего, кроме абсолютного, неизбывного ужаса. Он мелко трясся, скреб скрюченными ногтями по камню и тихо, монотонно скулил, словно раздавленная телегой собака. Рассудок капитана лейб-гвардии выгорел дотла, оставив лишь пустую биологическую оболочку.

Захар небрежно коснулся кончиком трости рукояти брошенного револьвера, брезгливо столкнув опасную игрушку в водосточный желоб, и подошел к стоявшему на четвереньках безумцу.

К этому моменту на ступени уже взбегали жандармы с обнаженными шашками и бледный поручик караульной роты.

— Ваше сиятельство! Вы не ранены?! — задыхаясь, крикнул офицер, готовый всадить клинок в неподвижное тело нападавшего.

— Полноте, поручик, спрячьте железо, — мягко, с легкой печалью в голосе остановил его Захар, доставая батистовый платок и промокая каплю сырости на лацкане. Взгляд князя, обращенный на копошащегося в грязи брата, был полон искреннего, благородного сострадания. — Неужто вы не узнаете? Это же мой несчастный старший брат, Мстислав Натанович.

Чиновники и дамы, робко возвращавшиеся на лестницу, потрясенно зашептались:

— Ингрийский?.. Старший? Тот самый дуэлянт?

— Боже правый, в каком он виде… Чистый каторжник!

— С ума сошел, точно говорю! Взгляните на глаза, слюни пускает, на людей бросается!

Захар тяжело вздохнул, обращаясь к подоспевшему приставу:

— Суровый климат северных губерний окончательно повредил бедняге рассудок. Батюшка предупреждал меня, что приступы черной меланхолии переросли у него в буйное помешательство. Он сбежал из имения, возомнил себя богом войны и явился сюда сводить счеты с призраками. Какое прискорбное, невыносимое горе для нашей семьи.

Пристав с опаской тронул Мстислава за плечо.

Бывший гвардеец даже не дернулся: он лишь прижал пальцы к вискам и завыл на одной ноте, пытаясь спрятать голову под ступеньку от невидимого огня, который все еще жег его сознание изнутри.

— Действительно, невменяем-с, ваше сиятельство, — сочувственно покачал головой полицейский чин, поднимая с земли пустую склянку из-под мандрагоры. — Зельем одурманен до белой горячки. Счастье ваше, что рука у безумца дрогнула, а то ведь беды не миновать.

— Отправьте его в больницу Всех Скорбящих на Петергофской дороге, — Захар извлек из кармана кошелек из крокодиловой кожи и отсчитал приставу пачку крупных кредитных билетов. — Распорядитесь о лучшей отдельной палате. Никаких посетителей, никакого шума. Пусть лейб-медики сделают все возможное, хотя надежды, признаться, мало. Оплату содержания консорциум Ингрийских берет на себя вплоть до скорбного конца.

— Будет исполнено в лучшем виде, князь. Душевный вы человек, право слово, святая душа, — пристав подобострастно поклонился, принимая деньги, и свистнул городовым.

Двое дюжих жандармов подхватили обмякшее, пускающее пузыри тело Мстислава под мышки и поволокли вниз к крытой арестантской карете.

Бывший наследник древнего рода не сопротивлялся. Его ноги волочились по снежной жиже, оставляя две неровные полосы, а из перекошенного рта вылетали обрывки детских считалок и молитв на латыни. Он больше никогда не вспомнит, кто он такой. Он больше никогда не выйдет за решетчатые ворота скорбного дома.

Захар Натанович поправил на шее Георгиевский крест, бросил мимолетный взгляд на захлопнувшуюся дверь черного фургона и слегка улыбнулся одними уголками губ.

Последний узел старой жизни был развязан.

Глава 29

Сосновый бор под Сестрорецком, ещё недавно глухой и дремучий, за какие-то полтора месяца преобразился до неузнаваемости.

Там, где прежде вились лишь браконьерские тропы да хлюпали торфяные забереги Финского залива, теперь высилась исполинская цитадель нового века. «Ингрийские арсеналы» напоминали не столько фабрику, сколько неприступную тевтонскую крепость, одетую в красный путиловский кирпич, гранит и чугун.

По всему периметру заводской территории тянулась трехсаженная стена с угловыми дозорными башенками, поверху которой змеились витки колючей проволоки — новшества, доселе в России невиданного. На вышках тускло поблескивали тяжелые стволы скорострельных пулеметов, а вдоль широкого рва, наполненного балтийской водой, мерным шагом двигались конные разъезды донских казаков в черных папахах с нарезными карабинами за спиной. Ни один бродяга, ни один немецкий агент или столичный репортер не имел шанса подобраться к внутренним дворам ближе пушечного выстрела.

К полудню к главным воротам, увенчанным чугунным барельефом с шестерней и двуглавым орлом, подкатил целый кортеж закрытых карет и лакированных ландо.

Светский Петербург пожаловал на торжественное освящение и смотр передового предприятия.

Из первой коляски, тяжело опираясь на руку адъютанта, выбрался генерал-губернатор Валериен Платонович Суходольский, увешанный звездами до самого пояса. Следом, звеня шпорами и шумно растирая озябшие уши, ступил на чищеный дощатый настил великий князь Михаил Николаевич Романов, генерал-фельдцейхмейстер и августейший покровитель артиллерии. За ними подтягивались остальные: товарищи министров, генералы Главного артиллерийского управления, ошалевшие от строгой охраны купцы первой гильдии и стайка великосветских дам, укутанных в горностаевые ротонды.

Встречал высоких гостей сам хозяин цитадели.

Захар Натанович стоял на ступенях заводоуправления в черном офицерском сюртуке без эполет, с Георгиевским крестом на шее и безукоризненно накрахмаленным воротником. Рядом замер Платон Савельевич фон Ольденборг, лощеный и строгий, с золотыми часами в жилетном кармане, а чуть позади переминался с ноги на ногу Карл Федорович фон Дризен, судорожно проверявший белизну своих парадных перчаток.

— Добро пожаловать в кузницу будущих побед империи, господа, — княжич отвесил легкий, безупречный поклон, окинув прибывших насмешливым янтарным взглядом. — Оставьте ваши калоши и тревоги у порога. Здесь начинается земля, где правит не чиновничья лень, а чистый математический расчет.

Михаил Николаевич громко крякнул, оглядывая циклопические трубы котельных, из которых, вопреки обыкновению, не валило ни грамма черного дыма:

— Ну и замах у тебя, братец Захар! Ей-богу, словно в Кронштадте крепость срыли и сюда перенесли! А где же копоть? Где угольные кучи? Почему в воздухе лавандой пахнет, а не гарью?

— Уголь — топливо вчерашнего дня, ваше императорское высочество, — улыбнулся Захар, делая приглашающий жест. — Наш пар рождается из воды и чистого эфира. Прошу внутрь, господа. Приготовьтесь забыть все, чему вас учили на казенных мануфактурах.

Тяжелые бронированные двери Главного сборочного корпуса распахнулись, и гости разом замерли на пороге, ошеломленные открывшейся картиной.

Под сводами колоссального цеха, перекрытого ажурными стальными фермами с остекленной крышей в версту длиной, царил порядок, более похожий на монастырский устав или богослужение.

Здесь не было привычной для русских заводов вечной грязи, пьяных мастеровых в засаленных рубахах, валяющихся обрезков железа и матерной ругани. Пол был выложен гладкой торцовой шашкой, политой мастикой. Вдоль всего пространства тянулись параллельные линии — бесконечные движущиеся ленты из толстых стальных

Идеальный конвейер. Чудо организации труда, опередившее свое время на добрых полвека.

Тысячи рабочих в одинаковых серых парусиновых куртках с номерами на нагрудных клапанах двигались слаженно, без единого лишнего взмаха руки. Каждый стоял на своем посту: один рабочий подхватывал пневматическим манипулятором шпангоут рамы «Ермака», второй осаживал заклепку шипящим прессом, третий с ювелирной точностью подводил карданную передачу. Над их головами, под самым стеклянным куполом, бесшумно скользили электрические мостовые краны, перенося многопудовые броневые плиты так легко, будто это были пуховые подушки.

С левого конца цеха на платформу ложилась голая стальная балка, а через каждые двадцать саженей она обрастала колесами, броней, радиаторами и турелями, превращаясь на глазах у изумленной публики в готового боевого монстра.

Суходольский протер глаза надушенным платком, испуганно пятясь от двигавшейся мимо платформы:

— Господи помилуй… Захар Натанович, голубчик… Да разве ж это люди работают? Ни перекура, ни песни заунывной, ни ругательства в адрес начальства! Они что у тебя, заговоренные? Али механические заводные куклы?

— Дисциплина, Валериен Платонович, — негромко отозвался Захар, покачивая тростью. — Высокий оклад серебром каждую субботу, чистая столовая с мясным пайком, образцовая больница и казачья нагайка за первую же каплю водки на рабочем месте. Человек труда должен чувствовать себя деталью великого государственного механизма. И тогда он творит чудеса.

— Какова же производительность, князь? — сухо, по-военному поинтересовался генерал Милютин, близоруко щурясь на ровный строй уже собранных броневиков в дальнем конце пролета.

Карл Федорович фон Дризен, расправив плечи, выступил вперед с победным блеском в очках:

— Семь тяжелых тягачей «Ермак» в седмицу, ваше превосходительство! Дополнительно — сорок пулеметов Ингрийского с полным комплектом дисков и десять маговодородных судовых установок малого класса в месяц! Армия получит первый механизированный корпус до первых заморозков!

Среди генералов пронесся гул благоговейного ужаса.

Они привыкли, что казенный Ижевский или Тульский завод согласовывал выпуск новой партии штуцеров годами, утопая в переписке, пьянстве подрядчиков и казнокрадстве. Здесь же железо текло полноводной рекой, повинуясь воле одного-единственного семнадцатилетнего демиурга.

Михаил Николаевич подошел к готовому «Ермаку», с наслаждением погладил прохладную никелированную броню башни и повернулся к Захару с широкой, открытой улыбкой:

— Плевать на расходы, Захар! Государь подпишет любые кредиты! Ты создал не завод, ты воздвиг стальной кулак России. Сегодня же телеграфирую в Зимний: все заказы на броневые машины отдать исключительно Сестрорецку!

Платон Савельевич за спиной князя лишь едва заметно, хищно усмехнулся в усы, открывая свою неизменную сафьяновую папку: нужные контракты с печатью Морского и Военного ведомств были заготовлены заранее, оставалось лишь подсунуть их августейшему гостю под бокал шампанского.

К четырем часам пополудни парадная экскурсия завершилась.

В зимнем саду заводоуправления отгремел торжественный обед с ледяным шампанским, стерлядью и тостами за здравие государя и процветание русской промышленности. Высокие гости, совершенно оглушенные увиденным, сытые и довольные, расселись по каретам и под конвоем казачьей сотни отбыли обратно в Петербург — разносить по великосветским салонам вести о непостижимом инженерном гении юного князя Ингрийского.

Завод постепенно затихал.

Сменилась дневная смена рабочих, отгрохотали паровые прессы, погасли огни в огромных цехах. Над Сестрорецком опустилась глухая, чернильная мартовская полночь, пахнущая соленой морской тиной и смолистым еловым лапником. Лишь тяжелые шаги казачьих караулов на внешнем валу да перекличка дозорных нарушали первозданную тишину Балтийского побережья.

В самом сердце заводского комплекса, в глубине подземного гранитного бункера, спали не все.

Перед массивными двустворчатыми воротами, отлитыми из чистого свинца и обшитыми пластинами мерзлого базальта, стояли двое. Прохор Ильич сжимал в руках тяжелую железную палицу, а старый Готлиб Христианович нервно сдувал невидимые пылинки со сложного механического замка. На воротах не было надписей — лишь литая римская цифра «IV» и три высеченных рунических круга, по которым медленно струился бледный, потусторонний холодок.

Сюда, в Цех № 4, был закрыт вход любому смертному под страхом немедленной казни на месте. Ни Дризен, ни рабочие, ни казачьи сотники не знали, что скрывается за свинцовыми плитами.

Легкие шаги возвестили о приближении хозяина.

Захар подошел к воротам один. Он уже сбросил светский мундир, оставшись в глухом черном подряснике из огнеупорного шелка, с расстегнутым воротом и босыми ногами. Взгляд князя в полумраке коридора горел чистым янтарным пламенем.

— Отпирайте, мастера, — тихо бросил юноша. — И ступайте на покой. До утреннего гудка к воротам не приближаться никому. Даже если услышите гром из-под земли.

Готлиб с благоговейным ужасом повернул три массивных ключа в секретных скважинах. Запоры лязгнули, свинцовые створки медленно, с натужным стоном разошлись в стороны.

Мастера поклонились в пояс и торопливо засеменили прочь по темной галерее, боясь обернуться назад. Захар переступил порог, и тяжелые плиты за его спиной сошлись со звуком захлопнувшейся надгробия.

В Цеху № 4 не было станков.

Огромный сводчатый зал, высеченный прямо в коренной гранитной скале, напоминал языческое капище или хранилище адского казначейства. По стенам тянулись массивные графитовые стеллажи, на которых в идеальном геометрическом порядке покоились тысячи готовых каталитических октаэдров.

Каждый сердечник был отлит из сплава метеоритного железа, серебра и теллура. Но сейчас эти граненые камни были мертвы. Они были лишь пустой, холодной скорлупой, искусными железными безделушками, неспособными запустить даже карманные часы. Без живой искры Первородного Пламени ни один маговодородный двигатель в мире не сделал бы ни единого оборота коленчатого вала.

Захар Натанович остановился в самом центре зала, на широкой круглой плите из черного обсидиана.

Юноша глубоко вздохнул, закрыл глаза и сбросил последние оковы смертного тела.

Человеческий облик истончился, словно дешевый театральный занавес.

Во тьме бункера расправил крылья истинный владыка серных факторий, Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно. Его фигура вытянулась, налилась титанической, древней тяжестью, а кожа приобрела цвет раскаленного чугуна. Вокруг головы демона закружилась корона из багрово-золотых плазменных вихрей, а из раскрытых ладоней с сухим, оглушительным треском вырвались два снопа первозданного инфернального огня.

Это не было земное пламя, зависящее от кислорода и дров. Это была чистая, концентрированная энергия созидания и разрушения, выкованная в бездне за миллиарды лет до рождения первого смертного солнца.

— Проснитесь, слуги мои, — пророкотал голос князя, отдаваясь дрожью в гранитных пластах земли под Сестрорецком.

Захар воздел руки к сводам.

Огненные струи ударили в потолок, расплескались по каменным плитам и хлынули вниз десятками тысяч тончайших, светящихся золотом и багрянцем нитей. Пламя Инферно жадно устремилось к графитовым стеллажам, оплетая каждый металлический октаэдр своей горящей паутиной.

Князь начал Великое Насыщение.

Он не просто закачивал энергию в металл — он вплетал в кристаллическую решетку каждого сердечника саму ткань своей демонической воли.

Каждое «Сердце Контракта» получало

Но вместе с жизнью артефакт получал и абсолютный закон повиновения.

Захар запечатывал в сплав формулу тотальной монополии. Любая попытка чужого мага, британского артефактора или немецкого профессора вскрыть внешнюю оболочку, измерить плотность поля или скопировать руническую вязь мгновенно превращала октаэдр в детонирующий сгусток плазмы, испепеляющий лаборатории вместе с исследователями.

Никаких патентов. Никаких юридических контор и гербовых бумаг.

Власть дома Ингрийских над новой энергией держалась не на милости царя и не на статьях свода законов Российской империи. Она ковалась прямо здесь, в пылающем подземном горне, на уровне первородных физических законов вселенной.

Пока горит огонь Закарии — двигатели вращают винты корветов и колеса тягачей. Если погаснет его воля — вся индустриальная мощь империи в одно мгновение рассыплется бесполезным, остывшим железом.

Воздух в бункере раскалился добела.

Гранит под ногами демона начал оплывать мутным стеклом, но Захар не чувствовал усталости. Напротив: вливая тысячи джоулей инфернальной мощи в металл, он жадно впитывал эманации покоренной материи, ощущая, как его собственное магическое ядро наливается тяжелой, несокрушимой силой.

Спустя три часа буря улеглась.

Пламя втянулось обратно в ладони князя. Сияние померкло, сменившись ровным, мерным, багровым пульсированием.

На стеллажах ровными рядами, словно замершие солдаты бессмертной армии, светились пятьсот готовых сердечников. Каждый из них был способен давать ход бронепоезду целый год без единой дозаправки.

Захар медленно вернул человеческий облик.

Княжич провел рукой по мокрым от пота волосам, оправил черный шелковый подрясник и подошел к ближайшему стеллажу. Юноша взял в ладонь теплый, мерно вибрирующий октаэдр. Камень тихо замурлыкал под его пальцами, признавая своего единственного и абсолютного господина.

— Вот и готова основа для трона, — негромко произнес князь, и на его губах заиграла сытая, победоносная улыбка.

Смертный мир мог спорить о политике, двигать полки и плести заговоры в дворцовых коридорах. Но невидимый стальной ошейник уже был надет на шею великой державы. И поводок от этого ошейника лежал в крепкой, знающей цену власти руке архивариуса преисподней.

Захар Натанович спрятал сердечник в карман, повернулся к выходу и постучал в свинцовую дверь. Завтра наступал новый день, и этот день должен был принести империи прорыв сквозь гранитные скалы Кавказа.

Свинцовые воды Ладоги остались далеко позади, сменившись угрюмыми гранитными кряжами Северного Приладожья. Здесь, в глубоком карьере близ Сердоболя, откуда полвека возили монолиты для столичных соборов и набережных, даже мартовское солнце казалось чужим и холодным. Отвесные серые утесы вздымались на добрых тридцать саженей, обрываясь к каменному дну, где еще белели полосы слежавшегося, покрытого гранитной крошкой наста.

На деревянном помосте, наскоро сбитом из свежих сосновых плах прямо на краю карьера, ветер яростно трепал полог походного царского шатра.

Государь Александр Николаевич стоял у самого края перил, опершись обеими руками на суковатую трость карельской березы. На монархе была простая походная шинель николаевского сукна с генеральскими петлицами, поднятый бобровый воротник защищал шею от колючей поземки, а в прищуренных серых глазах застыло угрюмое недоверие. За спиной императора зябко переминалась внушительная свита: военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин нервно протирал очки замшей, главный инспектор путей сообщения барон Дельвиг то и дело сверялся с логарифмической линейкой, а генерал-губернатор Суходольский откровенно зевал в кулак, прячась от сквозняка за широкой спиной великого князя Михаила Николаевича.

— И ради этого ты вытащил меня из Зимнего в такую глухомань, Захар Натанович? — глухо, сквозь зубы бросил государь, глядя вниз, на дно карьера. — В Петербурге германский посол третью аудиенцию вымаливает, в Сенате после твоих фокусов половина департаментов без начальников сидит, а мы стоим на ветру и смотрим на мерзлую щебенку.

Захар, стоявший по правую руку от монарха в легком расстегнутом сюртуке флигель-адъютанта, лишь мягко, почти неуловимо улыбнулся:

— Государь, судьба империй решается не за чайным столом с послами. Если бы Петр Алексеевич слушал своих бояр, на берегах Невы до сих пор шумел бы камыш. Взгляните на эту скалу, ваше величество. Пять сотен футов монолитного валаамского гранита, древнейшего и крепчайшего на европейском континенте. Обычная артель взрывников с пороховыми бурами ковыряла бы здесь штольню в пятьдесят саженей добрых полтора года, похоронив треть рабочих под обвалами. Мы пройдем ее насквозь за то время, пока ваш камердинер накрывает к полуденному чаю.

Барон Дельвиг за спиной царя не выдержал и сухо, желчно кашлянул:

— Полноте сказки сказывать, князь! Законы механики и сопротивления материалов еще никому обмануть не удавалось. Проходка Дарьяльского ущелья требует колоссального механического бурения, непрерывной откатки породы и дубовых крепей через каждые два аршина, иначе свод попросту раздавит рабочих! Никакая паровая машина не выдаст потребной мощности на высоте двух тысяч саженей над уровнем моря, там и пару-то взяться неоткуда!

— Паром пусть на фабриках ситец красят, господин инспектор, — Захар не удостоил инженера даже взглядом, повернувшись к краю помоста и подняв затянутую в черную перчатку руку. — Прохор, снимай чехлы. Карл Федорович, контур на боевой взвод!

Внизу, на дне гранитной чаши, закопотались люди.

Брезентовые полотнища слетели с грохотом парусов, подхваченных шквалом, и перед взором царской свиты предстало чудовище, рядом с которым даже недавний «Ермак» показался бы легкой прогулочной коляской.

На восьмиосном гусеничном шасси, собранном из литых броневых траков, покоилась циклопическая стальная платформа. Позади высился уже знакомый граненый корпус водородного энергоблока, только увеличенный вчетверо: три мощных турбокомпрессора тихо свистели, вытягивая воздух сквозь жалюзи радиаторов. А спереди, на тяжелой гидравлической турели толщиной в дубовый ствол, покоился сам проходческий снаряд.

Это не было сверлом в привычном понимании. Никаких зубьев, чугунных коронок или алмазных резцов. Агрегат венчало массивное коническое жерло из закаленной метеоритной бронзы, оплетенное спиралями толстых медных шин и охлаждаемое кольцевыми трубками с жидким аргоном. В центре жерла, глубоко в коническом раструбе, тускло мерцала игла из чистейшего горного хрусталя, окруженная шестью фокусирующими линзами цейсовской шлифовки.

Орудие походило на циклопическую осадную мортиру, нацеленную прямо в гранитное подножие утеса.

Карл Федорович фон Дризен, облаченный в кожаный огнеупорный балахон и круглые шоферские очки с темными стеклами, взбежал на железную площадку управления. Пальцы инженера взлетели над медными тумблерами, послышался сухой треск замыкаемых контактов, и из глубины шасси донесся низкий, утробный рокот.

Это не было шумом мотора — вибрировала сама скальная порода под ногами. «Сердце Контракта» внутри машины отозвалось на ментальный зов своего создателя: рубиновый светлячок в недрах реактора полыхнул ослепительным плазменным жаром, нагнетая в конденсаторы чудовищное давление

Захар извлек из кармана плоский сафьяновый футляр, раскрыл его и протянул императору пару тяжелых очков с толстыми дымчатыми кварцевыми стеклами:

— Наденьте, государь. И вы, господа. Берегите зрение: то, что сейчас явится миру, ярче полуденного солнца над Сахарой.

Александр Николаевич с легким прищуром взглянул на юношу, однако очки надел без лишних споров. Свита поспешно последовала его примеру, неловко натягивая ремешки поверх форменных фуражек и бобровых шапок.

— Зажигай, Карл, — негромко произнес князь, и голос его, не повышаясь, странным эхом прокатился над всем карьером.

Дризен рванул вниз главный маховик гидропривода.

Воздух над карьером в одно мгновение перестал существовать. Раздался не взрыв, не грохот выстрела — раздался сплошной, оглушительный, вибрирующий в самой диафрагме рев чудовищной электрической дуги, помноженный на вой урагана.

Из бронзового сопла бура вырвался слепящий луч.

Даже сквозь темный кварц защитных стекол этот свет казался нестерпимым: конус яростной, бело-фиолетовой плазмы толщиной в человеческий торс ударил в серую гранитную стену на дистанции в двадцать саженей. Температура в ядре луча мгновенно перевалила за десять тысяч градусов.

То, что произошло дальше, заставило бывалых генералов и седых инженеров путейского ведомства в буквальном смысле схватиться за деревянные перила, чтобы не рухнуть на колени.

Гранит не кололся. Он не взлетал на воздух осколками и не трескался от удара.

Вековая порода, державшая на себе тяжесть карельских лесов миллионы лет, под прикосновением плазменного копья просто потекла, как копеечная парафиновая свеча, поднесенная к кузнечному горну. Камень закипел с яростным шипением, обращаясь в ослепительно-белую, бурлящую пену.

Дризен плавно повел рычаг циркулярной развертки. Луч бура начал описывать идеальный круг диаметром в три сажени — ровно под габарит двухпутного железнодорожного состава с запасом под вентиляционные шахты.

Плазменная фреза вгрызалась в толщу горы с немыслимой, пугающей скоростью — аршин за аршином, сажень за саженью. Из жерла рождающегося тоннеля, вздымая клубы едкого белого дыма, пахнущего жженой кремниевой пылью и озоном, хлынули настоящие реки расплавленной магмы. Огненный базальтовый селевой поток с ревом стекал по наклонному желобу на дно карьера, заливая мерзлый щебень кипящей лавой, которая на ледяном воздухе мгновенно покрывалась черной стеклянистой коркой.

Но самым поразительным было другое.

Вдоль внешнего периметра плазменного факела работали кольцевые форсунки с жидким азотом и переохлажденным маговодородом. Раскаленная до жидкого состояния порода на краях выреза не обваливалась: ледяной термоудар мгновенно остужал кипящий гранит, превращая стенки пробиваемой штольни в монолитную, абсолютно гладкую трубу из черного полированного обсидианового стекла. Ни трещин, ни сколов, ни единой деревянной распорки — тоннель сам отливал свою несокрушимую броню из собственной расплавленной плоти.

За пятнадцать минут чудовищная машина ушла вглубь скалы на добрых сорок саженей.

Рев дуги стих так же внезапно, как и начался. Дризен перевел тумблеры на продувку, сопла выбросили в морозный воздух последние клубы белесого пара, и над карьером повисла тяжелая, ошеломленная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего шлака да свистом холодного ветра.

Посреди отвесного гранитного утеса зияло круглое, безупречно ровное жерло нового пути, уходящее во тьму, словно тоннель, пробитый в скале циклопическим раскаленным шомполом.

Император медленно, дрожащими пальцами снял защитные очки.

Лицо самодержца было бледным, как карельский известняк. Монарх шагнул к самому краю помоста, не замечая, как снежная крупа сыплется ему на непокрытую голову. Александр Николаевич смотрел на дымящийся обсидиановый вход, на стекающие по склону струи застывающего стекла, и в глазах правителя огромной империи читалось ошеломление человека, перед которым только что распахнули двери в неведомое грядущее.

Барон Дельвиг сидел на досках, уронив свою логарифмическую линейку в щель настила, и бессмысленно хватал ртом морозный воздух, не в силах вымолвить ни слова. Все расчеты путейского ведомства, все многотомные сметы и вековые инженерные догмы только что сгорели в плазменном луче за четверть часа.

— Государь, — негромко нарушил молчание Захар, подходя к императору вплотную. В янтарных глазах юноши не было хвастовства — лишь спокойная, холодная уверенность победителя. — Перед вами — ключ к Кавказу. Пять таких установок пробьют Главный Кавказский хребет от Владикавказа до Тифлиса за восемнадцать месяцев. Никаких горных завалов, никаких снежных лавин. Поезд с войсками и артиллерией пройдет сквозь каменное брюхо гор за два часа. Британские агенты в Персии не успеют даже заварить свой утренний чай, как русские полки развернут лагеря на берегах Аракса.

Александр Николаевич медленно повернул голову.

Взгляд самодержца долго скользил по молодому, пугающе совершенному лицу князя Ингрийского. В эту минуту царь ясно осознал: перед ним стоит не просто гениальный подданный и не удачливый изобретатель. Перед ним стояла сила, способная одним движением перекраивать континенты, ломать вековые границы и диктовать условия самой природе. И этой силе требовалось платить — щедро, без оглядки на старые законы, пока она служит величию его короны.

— Что ты хочешь за этот тоннель, Захар? — глухо спросил государь, и в его голосе звенела неподдельная монаршая готовность пойти на любую сделку. — Золото? Новые титулы? Фельдмаршальский жезл?

Захар Натанович коротко усмехнулся:

— Титулы у меня есть, государь, а жезлы оставьте для парадов на Марсовом поле. Мне нужна земля. Та, что сейчас лежит мертвым грузом под ногами полудиких кочевников и мелких откупщиков на берегу Каспия.

Князь сделал едва заметный жест рукой.

Из глубины шатра, ступая мягко и бесшумно, словно сытый кот, выступил барон Платон Савельевич фон Ольденборг. В руках аудитора покоилась раскрытая сафьяновая папка императорского сафьяна с массивным золотым гербом, а в пальцах сверкало золотое перо с алмазным наконечником.

Ольденборг склонился в безупречном поклоне, выкладывая лист плотного ватмана с водяными знаками прямо на дощатые перила помоста:

— Именной высочайший указ, ваше императорское величество. Передача консорциуму «Ингрийские арсеналы» в бессрочную монопольную концессию всех нефтеносных земель Бакинского уезда, Апшеронского полуострова и прилегающих каспийских отмелей. С исключительным правом геологической разведки, бурения, прокладки трубопроводов и беспошлинного вывоза сырой и очищенной нефти.

Милютин за спиной государя подался вперед, пытаясь возразить:

— Но позвольте, ваше величество! Баку… Там же казенные соляные и нефтяные откупа! Это доходы палаты государственных имуществ…

— Доходы? — Захар Натанович обернулся к военному министру с легкой, уничтожающей усмешкой. — Тридцать тысяч рублей в год, которые местные беки воруют наполовину, вычерпывая деготь ведрами из ям? Вы мыслите грошами, Дмитрий Алексеевич. Через пять лет эта черная смола будет двигать броненосцы, вращать турбины электростанций и плавить сталь для рельсов. Я превращу гиблый берег Каспия в колоссальный топливный резервуар всей Евразии. Империя получит треть чистой прибыли звонким золотом и полный запас керосина для всей армии по себестоимости. А взамен Синдикат берет на себя все расходы по прокладке тоннеля сквозь Дарьял

Царь долго смотрел на черные строчки указа.

Затем Александр Николаевич решительно отстранил Милютина, взял из пальцев Платона золотое перо и, не колеблясь более ни секунды, размашисто начертал внизу листа твердым почерком:

«Быть по сему. АЛЕКСАНДР».

Тяжелая государственная печать с двуглавым орлом легла на влажный сургуч с глухим, окончательным стуком.

Аудитор ловко подхватил драгоценный документ, осыпал чернила кварцевым песком и упрятал бумагу в недра своего портфеля, бросив на князя взгляд, в котором горело торжество безжалостной финансовой акулы. Величайшая ресурсная кладовая грядущего века только что была вырвана из рук дряхлой бюрократии и легла к ногам адского казначея.

— Готовь технику, Захар, — император тяжело опустил руку в перчатке на плечо юноши, заглянув в его янтарные зрачки с мрачной, затаенной решимостью. — Первый поезд через Кавказ должен пройти к следующей осени. Если ты сделаешь это… клянусь памятью батюшки, я отдам тебе концессию на Транссибирскую магистраль от Урала до самого Тихого океана. Соедини мне империю сталью, князь.

— Она будет соединена, государь, — ответил Захар, склоняя голову. — Сталью, плазмой и волей, не знающей преград.

Когда царский кортеж тронулся в обратный путь к станции, оглашая карельские леса гудками локомотивов, Захар Натанович остался стоять на краю карьера.

Внизу рабочие уже крепили цепи к плазменному буру, готовя монстра к погрузке на железнодорожные платформы для броска на юг. Ветер трепал полы офицерского сюртука князя, а на его губах играла тонкая, победоносная улыбка.

Кавказ был взят без единого выстрела. Бакинская нефть — кровь будущих моторов — принадлежала ему. Континентальная шахматная доска стремительно очищалась от лишних фигур.

Оставался лишь один незакрытый счет в блестящих гостиных Зимнего дворца. Та, чья гордая царская кровь требовала окончательного, сладкого и беспощадного покорения перед тем, как рев стальных машин окончательно сотрет старый мир в пыль.

Глава 30

Колокольный перезвон собора Петропавловской крепости глухо отсчитал два пополуночи. Звук, раскатившись над темной, покрытой битым мартовским льдом Невой, завяз в тяжелых портьерах личных покоев великой княжны Марии Александровны.

Во дворце стояла та особенная, призрачная тишина, какая бывает лишь в жилищах самодержцев: тишина, в которой каждый скрип паркетины кажется доносом, а сквозняк из вентиляционной отдушины — чьим-то затаенным вздохом.

Мария не спала.

Сбросив шелковое стеганое одеяло, царская дочь мерила шагами спальню, не чувствуя холода натертого воском наборного дерева под босыми ступнями. На ней была лишь тонкая батистовая сорочка с брюссельскими кружевами на ключицах, не способная унять внутренний пожар. В груди саднило, словно туда плеснули кипящей смолы.

С той самой минуты, как на балу в Аничковом Захар Натанович разжал пальцы на ее талии, мир вокруг выцвел до серой пыли. Привычный придворный уклад казался теперь невыносимой тюрьмой: надушенные французские принцы с их постными улыбками вызывали тошноту, нравоучения классных дам Смольного института звучали как погребальный вой, а батюшкин тяжелый, подозрительный взгляд давил к земле свинцовой плитой.

Она жаждала яда. Того самого первозданного, черного огня, что жег ее кожу сквозь тонкую перчатку юного князя.

Внезапно стекла в двойных рамах, выходивших на Дворцовую набережную, мелко и тревожно задрожали.

Это не было похоже на шум ветра или далекий орудийный салют. До слуха царевны донесся утробный, низкий рокот, вибрировавший на частоте самой земли — словно в гранитной утробе набережной ворочался исполинский зверь.

Мария замерла, прижав ладонь к бешено заколотившемуся сердцу. На подоконник упал короткий, ядовито-белый отблеск электрических фар.

Он пришел. Без приглашения, без страха перед лейб-гвардейскими караулами и царским гневом.

Оцепенение слетело с нее в единый миг. Действуя вслепую, подчиняясь слепому зову, великая княжна сорвала со спинки кресла шерстяное дорожное платье темного сукна, наспех застегнула десяток крючков на груди, дрожащими пальцами натянула узкие сапожки на меху и укутала плечи тяжелым собольим палантином, набросив капюшон на самые глаза.

Дворцовая стража не ждала побега царской дочери.

Обойти сонных фрейлин и дежурного камердинера оказалось до смешного легко: Мария с детства знала тайный ход за гобеленом петровской работы, выводивший в полутемную галерею малого Эрмитажа к Салтыковскому подъезду. Швейцар у боковой калитки — старый николаевский ветеран с Георгиевской медалью — онемел, увидав пред собой венценосную беглянку, но тяжелый золотой червонец, сунутый в его заскорузлую ладонь, и ледяной шепот: «Молчи, ради Христа, коли жизнь дорога» — сделали свое дело. Кованый засов отошел без единого звука.

Морозный ночной воздух ударил в лицо, смывая духоту дворцовых анфилад.

У самого гранитного спуска к черной воде, прижавшись низким силуэтом к парапету, замерла «Барракуда». Вороненая сталь кузова-фастбэка лоснилась в свете редких газовых рожков, словно мокрая шкура косатки. Машина не глушила двигатель: четырехрядный блок ровно урчал на холостых оборотах, выплевывая из медных труб под днищем две прозрачные, шипящие струи пара.

Захар стоял, небрежно привалившись бедром к крылу, засунув руки в карманы графитового редингота. Трость из мореного дуба висела на сгибе локтя. На князе не было даже картуза: смоляные кудри трепал балтийский ветер, а в янтарных глазах плясала знакомая бесовская усмешка.

— Вы заставили меня ждать целых семь минут, ваше высочество, — негромко произнес он, не шелохнувшись при ее приближении. — Для побега из Зимнего дворца это непростительная медлительность. Батюшка мог бы успеть поднять Преображенский полк по тревоге.

— Вы безумец, Ингрийский, — выдохнула Мария, останавливаясь в двух шагах и тщетно пытаясь унять дрожь в коленях. — Если нас заметят жандармы… если государь узнает…

— Государь сейчас сладко спит, видя сны о бакинских концессиях, — Захар шагнул вперед, сокращая разделявшее их расстояние, и его горячая ладонь властно легла на ее талию прямо поверх соболей. Пальцы юноши чуть сжались, и царевна слабо ахнула, чувствуя, как сквозь шерсть и мех ее прошивает знакомый, нестерпимый ток. — А жандармы… Жандармы этой ночью предпочитают греть носы в кабаках на Сенной. Хватит трусить, Машенька. Вы ведь пришли сюда не ради нравоучений. Садитесь.

Он распахнул перед ней тяжелую низкую дверь.

В нос ударил густой, терпкий запах свежего казанского сафьяна цвета запекшейся крови, машинного масла и горячего металла. Великая княжна заколебалась лишь на долю секунды, но насмешливый взгляд янтарных зрачков подтолкнул ее в спину сильнее любого приказа. Подобрав подол платья, она скользнула в низкое, глубокое кресло, мгновенно утонув в объятиях алой кожи.

Захар захлопнул дверь с глухим, плотным щелчком герметичного замка, обошел машину и легко скользнул за руль.

— Держитесь крепче за поручень, Ваше Высочество. Этот зверь не обучен церемониальным поклонам.

Тумблер на щитке щелкнул. Захар выжал тяжелое сцепление и вбил

«Барракуда» сорвалась с места без малейшей раскачки.

Маговодородный реактор под длинным граненым капотом взорвался яростным, сокрушительным ревом, похожим на рык проснувшегося вулкана. Задние колеса шлифанули мерзлый гранит набережной с визгом жженой рижской резины, выметнув из-под арок тучу снежной пыли, и черная стрела выстрелила вперед, вжимая Марию в спинку сиденья с такой сокрушительной силой, что из ее легких вышибло весь воздух.

Дворцовый мост промелькнул смазанной полосой чугунного кружева.

Город, застывший в вековом гранитном сне, понесся навстречу с безумной, неестественной скоростью. Сорок верст в час… шестьдесят… девяносто! Фонарные столбы по обочинам Васильевского острова слились в сплошные огненные нити, ветер с залива с диким свистом бился в толстое ветровое стекло, а низкий корпус спорткара рассекал морозную мглу, словно артиллерийский снаряд.

Мария судорожно вцепилась обеими руками в полированную латунную ручку на панели. Соболиный капюшон сорвало с ее головы в первое же мгновение; густые золотистые волосы разметались по плечам, летели в лицо, закрывая обзор. Ей казалось, что сердце вот-вот пробьет ребра. Первобытный, леденящий кровь ужас сдавил горло — но следом за ужасом, из самых темных глубин ее естества, хлынула волна дикого, ни с чем не сравнимого восторга.

Она взглянула на Захара.

Княжич вел машину одной рукой, лениво положив локоть на край открытого окна, в которое хлестал ледяной вихрь. На его губах блуждала хищная, сытая улыбка полубога, играющего с законами земной физики. На повороте у Малого проспекта корму бросило в занос; задние колеса взрезали наст до булыжника, осыпав стену старого пакгауза градом ледяного крошева, но Захар коротким, математически выверенным движением руля выровнял тяжелую тушу, даже не моргнув глазом.

— Быстрее! — внезапно для самой себя закричала великая княжна, перекрывая рев водородных цилиндров. Ее щеки пылали, глаза расширились, в них больше не осталось ни капли царственной спеси. — Еще быстрее, черт бы вас побрал, Захар!

Князь бросил на нее быстрый, торжествующий взгляд:

— Сбрасываешь кожу, царская дочка? Вот теперь ты говоришь как живая!

Он утопил педаль акселератора в самый пол.

Двигатель взвыл на запредельных оборотах, переходя в металлический, поющий визг. Машина перелетела мост через Малую Невку, оставила позади редкие дачные заборы Черной речки и вырвалась на глухой, заметенный поземкой тракт, ведущий к Лисьему Носу. Здесь уже не было фонарей — лишь два слепящих конуса электрического света пробивали чернильную тьму векового соснового бора, да белые стволы берез мелькали по сторонам, как частокол могильной ограды.

Они летели сквозь ночь, оставляя за спиной законы, чины, батюшкин трон и всю эту надутую, дряхлую империю. Мария смеялась — громко, хрипло, захлебываясь ледяным воздухом, чувствуя, как скорость выжигает из нее последние остатки придворного лицемерия.

Спустя четверть часа безумной скачки дорога оборвалась.

Широкие резиновые шины тяжело зашуршали по мерзлой гальке и мокрому песку. Захар осадил педаль тормоза; машина замерла, тихо и натужно пощелкивая остывающим металлом, развернувшись хищным носом к бескрайней, ревущей пустоте Финского залива.

Вокруг не было ни души на десять верст окрест. Лишь низкое свинцовое небо, сосны, стонущие под порывами ночного норд-оста, да черная ледяная вода, яростно крошившая остатки весеннего припая о гранитные валуны.

Захар повернул ключ. Двигатель смолк.

В салоне повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, судорожным дыханием девушки.

Мария сидела неподвижно, вжавшись в спинку сиденья. Ее грудь ходила ходуном, пальцы все еще судорожно сжимали латунный поручень, а по мраморным щекам текли слезы — слезы нервного срыва, восторга и слепого, животного возбуждения.

— Зачем… зачем вы привезли меня сюда? — прошептала она, не смея повернуть головы. Голос ее сорвался на влажный хрип. — Вы ведь могли потребовать от батюшки официального сватовства. Он бы не посмел отказать после Кавказа и Сестрорецка…

— Сватовства? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, и в замкнутом пространстве машины этот смех отозвался гулкой вибрацией. — Венчание в Исаакии, постные рожи митрополитов, золотые венцы и брачная ночь по регламенту высочайшего двора? Чтобы потом всю жизнь наблюдать, как ты цедишь сквозь зубы фальшивые любезности на приемах? Мне не нужна послушная кукла с царской фамилией, Маша. Мне нужна твоя душа. Вся, до последней капли. Без остатка.

Князь подался вправо.

Его сильная ладонь жестко, без тени придворной учтивости легла ей на затылок, пальцы зарылись в разметавшиеся золотистые волосы, с силой потянув назад. Голова великой княжны запрокинулась, обнажая длинную, беззащитную шею.

Мария судорожно втянула воздух, глядя в янтарные зрачки юноши, в которых больше не было ничего человеческого. Там клубилась первозданная, голодная бездна.

— Вы чудовище… — простонала она, но губы ее приоткрылись сами собой.

— Я твой единственный господин, — отчеканил он, и его рот накрыл ее губы в жестоком, глубоком, пожирающем поцелуе.

Это не было похоже на ласки светских кавалеров.

Захар целовал ее так, словно выпивал саму жизнь, сминал ее губы до солоноватого привкуса крови, заставляя задыхаться и стонать ему в рот. Свободной рукой он рванул ворот ее дорожного платья: дешевые металлические крючки брызнули в стороны, ударившись о ветровое стекло, плотное сукно затрещало, расходясь до самого пояса вместе с батистовой сорочкой.

Холодный воздух салона коснулся ее обнаженной груди, заставив соски мгновенно затвердеть, но уже в следующую секунду этот холод смело сокрушительным жаром.

Ладонь Захара легла на ее грудь — тяжелая, обжигающая, не знающая пощады. Он сжал податливую плоть властно, до синяков, заставив царскую дочь выгнуться дугой на алом сафьяне и забиться в его руках.

— Захар… пусти… молю… — захрипела она, пытаясь оттолкнуть его стальные плечи, но тело предавало ее с каждым ударом сердца. Низ живота свело тугой, раскаленной судорогой, между бедер разлилась стыдная, липкая влага, требующая не защиты, а полного, безоговорочного сокрушения.

— Ты сама этого хотела, — прошептал князь ей на ухо, и инфернальные вибрации его голоса парализовали остатки ее воли. — Каждую ночь в своей постели ты грезила о том, как я разорву твой царский шелк. Посмотри на себя, великая княжна. Ты дрожишь, как дворовая девка перед барином.

Одним сильным, рывковым движением он перетянул ее через рычаг коробки передач, уложив спиной на два сдвинутых кожаных кресла.

Платье было задрано к самым ребрам. Пальцы Захара жестко раздвинули ее колени, не оставив времени на стыд или колебания. Юноша освободил свою раскаленную, тяжелую плоть и вошел в нее — одним длинным, сокрушительным толчком, вонзаясь на всю глубину, пробивая сопротивление девичьих мышц с неумолимостью тяжелого заводского пресса.

Мария вскрикнула — громко, надрывно, запрокинув голову назад и впиваясь ногтями в жесткую кожу сиденья.

Боль первой секунды была острой, почти слепящей, но сквозь эту боль Захар мгновенно пустил в ее

Он двигался внутри нее без жалости: тяжело, мерно, до самого основания, вбивая каждый толчок так, что амортизаторы машины тихо поскрипывали в такт их бешеным движениям. Захар доминировал безраздельно, фиксируя ее бедра своими железными ладонями, заставляя великую княжну метаться под ним, всхлипывать, бессвязно молить о пощаде и тут же жадно, исступленно подаваться навстречу каждому удару.

Ее царская кровь сдалась.

Все поколения венценосных предков, все короны и скипетры сгорели в этом замкнутом кожаном чреве «Барракуды». Она была больше не Романовой — она была самкой, покоренной древним хищником, захлебывающейся в собственном вожделении.

— Чья ты? — прорычал Захар, перехватив ее за горло, прижимая затылком к подголовнику и заглядывая в затуманенные, безумные глаза. — Отвечай, Мария!

— Твоя… — задыхаясь под его пальцами, простонала царевна, выгибаясь навстречу его бедрам, теряя последние крохи рассудка. — Твоя, господи… Твоя до смерти… Делай со мной всё… Сожги меня!..

В этот миг князь выпустил свою истинную силу.

Наклонившись к ее обнаженной груди, прямо над бьющимся сердцем, Захар коснулся ее нежной, взмокшей от пота кожи губами. Но вместо поцелуя из его рта вырвался крошечный, ослепительно-золотой язычок первородного пламени Инферно.

Мария забилась в его руках от нестерпимого, пронзительного жара, пробившего плоть до самых костей.

На левой стороне ее груди, чуть выше соска, прямо на мраморной белизне проступил тончайший, обугленный золотом след — октаэдр, оплетенный рунической вязью абсолютного подчинения. Ментальная печать вплавилась в саму структуру ее души, соединив нервную систему великой княжны с волей Закарии неразрывной цепью.

Она не просто отдала ему тело — она добровольно вручила ему свою судьбу, мысли и кровь.

Кульминация разорвала ее сознание ослепительной белой вспышкой.

Мария Александровна закричала, впившись зубами в лацкан его редингота, содрогаясь в чудовищном, непрекращающемся оргазме, пока Захар изливался в ее лоно тяжелой, раскаленной лавой, запечатывая ритуал на веки вечные.

Первые серые полосы рассвета несмело пробивались сквозь тучи над заливом, окрашивая воду в цвет тусклого олова.

В салоне «Барракуды» пахло мускусом, остывающим потом, солью и терпким табачным дымом.

Захар сидел за рулем, приоткрыв боковое стекло и не спеша затягиваясь крепкой пахитоской. Пепел срывался на мокрую гальку под колесами. На юноше уже сидел безупречно застегнутый сюртук, волосы были уложены, а в глазах снова застыло ледяное, расчетливое спокойствие владыки.

Рядом, полулежа на пассажирском сиденье, поправляла разорванный ворот платья великая княжна.

Но это была уже не та напуганная девочка, что сбегала через Салтыковский подъезд.

Лицо Марии изменилось. Исчезла детская припухлость губ, ушла нервная светская спесь. Кожа царевны казалась фарфорово-прозрачной, а в глубине ее васильковых глаз теперь горели опасные, золотистые искорки чужой, темной мудрости. Под тонким сукном платья, прямо у сердца, глухо пульсировал золотой рубец печати, даруя ей незнакомое прежде ощущение колоссальной, хищной силы.

Она не испытывала стыда. Лишь абсолютную, холодную ясность цели.

— Батюшка сегодня собирает Тайный совет в полдень, — произнесла она ровным, чеканным голосом, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида и закалывая золотые пряди уцелевшей шпилькой. — Шувалов будет настаивать на тайном надзоре за твоими заводами. Генерал Кологривов накануне прислал донос, где утверждает, что твои казаки не пускают казенных ревизоров в четвертый цех.

Захар чуть повернул голову, выпустив струю сизого дыма:

— И каково же будет мнение моей царственной фрейлины?

Мария Александровна медленно повернулась к нему.

На ее искусанных, припухших губах расцвела улыбка — тонкая, жестокая, достойная истинной императрицы грядущей эпохи:

— Шувалов получит выволочку за излишнее рвение. Я лично положу на стол отцу перехваченную депешу о его связях с венскими банкирами. А Кологривова… Кологривова пора отправить командовать гарнизоном в Оренбургские степи. Там как раз не хватает знатоков кавалерийских уставов.

Она протянула тонкую, холеную руку, положив пальцы на ладонь Захара, сжимавшую рычаг коробки, и заглянула ему в глаза с бесстрашной, слепой преданностью высшего хищника:

— Я стану твоим голосом у трона, Захар. Ни одно решение государя не будет принято без нашего ведома. Ты дашь мне власть переломать этот старый, гнилой двор, а я принесу тебе корону этой империи на золотом блюде.

Захар Натанович сыто прищурился.

Рука князя в перчатке легко скользнула по ее щеке, очертив линию подбородка. Сеть замкнулась. Самая недосягаемая крепость Петербурга пала без единого выстрела, распахнув свои тайные ворота перед тьмой Инферно.

— Пора возвращаться, Маша, — бросил князь, бросая окурок за борт и поворачивая ключ зажигания. — В шесть утра караул Преображенцев сменяется у Зимнего. Нам еще нужно успеть явить свету твою безупречную, непорочную августейшую добродетель.

Мотор «Барракуды» отозвался победоносным басовым рокотом.

Парадный особняк Ингрийских на Английской набережной за последние месяцы забыл запах застарелой лекарственной пыли, мышьяка и сырости, в которых четверть века угасал старый князь Натан.

Теперь дворец жил на широкую ногу, ослепляя столичную тьму сотнями электрических ламп Эдисона в хрустальных плафонах, питаемых от бесшумной водородной динамо-машины в цоколе. Гранитные парапеты набережной сверкали свежей полировкой, чугунные ворота с обновленным родовым гербом распахнулись настежь, а вереница лакированных карет, закрытых купе и рычащих заказных ландо тянулась до самого Николаевского моста.

В Белом колонном зале яблоку негде было упасть.

Здесь кружился в едином угаре весь цвет петербургского бомонда. Старые сенаторы, еще недавно грозившие консорциуму судебными карами, теперь подобострастно толпились у мраморных буфетов, выпрашивая у чиновников казенной палаты хотя бы пару сотен облигаций Сестрорецкого арсенала. Вице-адмирал Николай Карлович Краббе, потягивая крымское игристое, зычным басом расписывал прусскому военному агенту прелести беспорочной службы на судах с турбинами «Левиафан». Чуть поодаль главный интендант Аполлон Аристархович Черевин с умилением совал в карман золотой портсигар, полученный за досрочную приемку новой партии армейских тягачей, и клялся в вечной дружбе дому Ингрийских перед ошалевшими купцами первой гильдии.

А над этим блестящим муравейником, на широком полукруглом балконе второго яруса, стоял тот, чья невидимая рука сжимала горло всей этой праздной толпы.

Захар Натанович облокотился на беломраморные перила, лениво покачивая в пальцах тяжелый хрустальный стакан.

Вместо приевшегося придворного шампанского в бокале золотился чистый заокеанский бурбон десятилетней выдержки — крепкий, дымный, с терпкой нотой обожженного дуба, доставленный по тайному заказу прямиком из Нового Орлеана. На молодом князе сидел строгий фрак полуночно-синего сукна работы старого Штерна, без лишних побрякушек, если не считать белого эмалевого креста Святого Георгия и золотой цепочки брегета в жилетном кармане.

Взгляд янтарных глаз юноши скользил по кружащимся парам с ленивым удовольствием гурмана, закончившего сервировку грандиозного обеда.

Все фигуры на доске стояли строго по назначенным клеткам. Империя прочно

Внизу, у золоченой арки зимнего сада, мелькнул темно-вишневый шелк.

Великая княжна Мария Александровна царственно вела светскую беседу с французским послом, ослепительная в тиаре с уральскими изумрудами. Лицо царской дочери хранило безупречную маску монаршей надменности, но стоило ей на миг поднять ресницы к балкону, как в глубине васильковых глаз вспыхнул знакомый золотистый отблеск. Тонкая рука царевны бессознательно коснулась левой стороны корсета, где прямо под шелком тихо пульсировала золотая печать абсолютного подчинения. Мария была на поводке — надежном, сладком и не знающем жалости.

Чуть правее, в тени пальмовых кадок, графиня Елена Сергеевна Суходольская делала вид, будто слушает очередную нудную байку своего престарелого генерала.

Почувствовав на себе взгляд Захара, молодая генеральша едва заметно вздрогнула всем телом, закусила нижнюю губу и бросила наверх молящий, рабский взгляд, готовая по первому знаку бросить мужа и ползти на четвереньках в любую закрытую залу особняка.

А у рояля щебетала стайка барышень из «Кружка святой Екатерины»: Верочка Суходольская и Лидия Вяземская наперебой хвалили стихи юной Милютиной, зорко высматривая в зале министерских чиновников, чтобы завтра утром принести любимому наставнику свежие слухи из кабинетов отцов.

Княжич сделал глоток обжигающего бурбона, усмехнувшись про себя.

Смертные женщины, смертные генералы, смертный царь. Все они думали, что управляют судьбой Отечества, не подозревая, что являются всего лишь послушными колесиками в колоссальном механизме, запущенном владыкой Инферно.

Тяжелая портьера позади Захара резко колыхнулась.

На балкон шагнул Платон Савельевич фон Ольденборг.

Но на этот раз на лице безупречного аудитора не было привычной лощеной сытости. Всегда накрахмаленный воротничок барона был сбит набок, жилет расстегнут, а тонкие холеные пальцы судорожно комкали узкий латунный цилиндр дипломатической полевой почты со взломанной сургучной печатью чрезвычайной важности. По бледному, взмокшему лбу Платона катилась крупная капля пота.

— Князь… — сипло, забыв о светских условностях, выдохнул Ольденборг, озираясь на шумный зал за перилами. — Беда. Настоящая беда, Захар Натанович.

Захар даже не обернулся, продолжая крутить бурбон в стакане:

— Савельич, ты портишь мне вечер. Если голландцы опять торгуются за фрахт трех крейсеров, перекрой им поставки катализаторов на месяц. Сами приползут на коленях.

— Да если б голландцы! — аудитор шагнул ближе, понизив голос до свистящего шепота. — Полярный Урал, князь. Седьмой геологоразведочный участок на реке Щугор, возле горы Тельпосиз. Тот самый, куда мы три недели назад загнали тяжелые плазменные платформы для вскрытия жилы метеоритного теллура!

Юноша медленно повернул голову. В янтарных глазах мелькнул острый, холодный огонек:

— Что с бурами? Дризен клялся, что фокусирующие кристаллы выдержат давление гранита в сто тысяч атмосфер.

— Буры целы, Захар Натанович… Точнее, были целы, — Платон судорожно сглотнул, доставая из пенала узкую полосу телеграфной ленты, покрытую торопливыми точками и тире военного шифра. Бумага в его руке мелко дрожала. — Они ушли на глубину в триста саженей сквозь вечную мерзлоту. Поначалу плазма резала породу как масло. А вчера в полночь резаки уперлись в черную плиту. Ни базальт, ни гранит, ни руда. Сплошной монолит неизвестной природы, покрытый знаками, от одного взгляда на которые у артефакторов лопались сосуды в глазах.

Князь прищурился, поставив бокал на мраморный парапет:

— И наши инженеры, разумеется, решили прибавить мощности?

— Начальник партии приказал дать полный форсаж, — голос Платона сорвался на сдавленный хрип. — Задействовали все три реактора на пределе отдачи. Ударили концентрированным лучом Первородного Пламени… тем самым, что вы лично запечатали в сердечники в четвертом цеху.

— И что? — вкрадчиво поинтересовался Захар, и воздух вокруг его плеч едва заметно сгустился, вымораживая тепло весенней ночи.

— Ничего! — в глазах Ольденборга плеснул неподдельный, первобытный страх смертного человека перед неведомым. — Огонь не взял породу! Плазма не оставила на плите даже крошечной царапины! Луч просто… отразился назад, втянув в себя температуру из воздуха. А потом плита открылась изнутри.

Аудитор протянул князю конец телеграммы:

— Телеграфист успел отстучать всего четыре строки перед тем, как провод оборвался. Из разлома поднялся холод… не мороз, князь, а мертвая пустота, гасящая любой огонь. Защитные чары лопнули за секунду. Триста человек рабочей артели, два взвода казаков охраны и шестеро наших лучших инженеров… Их не просто убили. Их тела обратились в черное потрескавшееся стекло, а маговодородные двигатели на платформах замерзли в монолитный лед и рассыпались в пыль. Последнее, что передал радист: «Оно проснулось. Оно ползет наверх, и земля под ним обращается в пепел».

Внизу, в сверкающем огнями зале, оркестр грянул мазурку.

Сотни нарядных пар со смехом и шелестом шелка бросились в круг. Великий князь Михаил Николаевич звонко чокался бокалом с генерал-губернатором, смеялись фрейлины, звенели шпоры кавалергардов, а шампанское рекой лилось в хрустальные пирамиды. Жизнь империи текла своим чередом — сытая, беспечная, слепая.

Захар взял телеграфную ленту из пальцев Платона.

Княжич поднес бумагу к глазам. От сухой полоски все еще слабо тянуло не гарью, не порохом — от нее веяло древней, запредельной стужей, спавшей в недрах этой планеты за миллионы лет до появления первого смертного человека и падения первых адских легионов.

Темный дух прислушался к собственным ощущениям.

Глубоко под землей, за тысячи верст от сверкающего Петербурга, в хребтах седого Урала, действительно дрогнула ткань пространства. Проснулось нечто, не знавшее ни законов физики, ни власти золота, ни человеческого страха. Древняя, хтоническая тварь времен сотворения мира, погребенная во льдах титанами первозданной эпохи.

Ольденборг, глядя на господина снизу вверх, ждал приказа об эвакуации заводов, паники или хотя бы тени тревоги.

Но Захар Натанович медленно сжал телеграмму в кулаке.

Пепел вспыхнул на его ладони коротким рубиновым огоньком и развеялся по ветру над набережной. Князь повернулся к залу, оперся бедром о перила и снова взял свой бокал с бурбоном.

На губах архивариуса Инферно расцвела широкая, хищная, сытая улыбка.

В янтарных зрачках юноши вспыхнуло то дикое, пьянящее пламя истинного владыки серных факторий, которого ему так не хватало среди этих душных салонов, бумажных манифестов и мелких чиновничьих интриг.

Смертные игры закончились.

Концессии, балы, губернаторы и царские дочки — все это было лишь прелюдией, подготовкой базы, накоплением стали и свинца. Он выковал армию броневиков, построил заводы и подчинил себе корону не ради того, чтобы почивать на лаврах петербургского вельможи.

— Платон, — произнес Захар тихо, но в его рокочущем басе звенело торжество истинного бога войны.

— Слушаю, ваше сиятельство? — аудитор вытянулся в струнку, завороженный этой внезапной переменой.

Княжич допил бурбон одним глотком и с тихим звоном опустил пустой хрусталь на мрамор:

— Карлу Федоровичу передай: поднять по тревоге три бронепоезда с тяжелыми «Ермаками» в Сестрорецке. Загрузить в платформы двойной боекомплект плазменных мин и все запасы жидкого аргона. Прохору — надеть на пулеметы утяжеленные стволы из метеоритной стали. Через два часа я выезжаю на Варшавский вокзал.

Платон ошалело моргнул:

— Вы… вы лично едете на Урал, князь? Навстречу этой… бездне?

Захар Натанович легко коснулся набалдашника трости, глядя на темные воды Невы, где весенний лед крошился под лучами восходящей луны. В его глазах отражалась грядущая, титаническая буря, способная переплавить весь этот мир в новое, совершенное горнило.

— Мелкие черви в мундирах наскучили мне, Савельич, — усмехнулся князь, и тени за его спиной на мгновение сплелись в исполинские черные крылья. — Пора встретиться с теми, кто помнит истинный вкус первородного огня. Прикажи подать «Барракуду» к подъезду. Мы отправляемся на настоящую охоту.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА ЦИКЛ И АВТОРА, А ТАКЖЕ ОСТАВЛЯЙТЕ КОММЕНТАРИИ, ЛАЙКИ И ДЕЛИТЕСЬ С ДРУЗЬЯМИ, ЕСЛИ ПОНРАВИЛОСЬ.