Клуб революционеров и украденных шляп

Глава 1

Причаливая к берегу Сан-Тори в поисках счастья и больших возможностей, какие не мог дать ни один другой город на свете, я и не думал, что возможности подвернутся так скоро.

…возможности угодить в лапы жандармов, например.

—Может, все-таки не надо? — в десятый раз усомнился я, застопорившись в дверях ресторанчика.

Для пущей убедительности я даже развернулся к своим спутникам — и уткнулся в грудь Эстебана, как в стену.

—Надо-надо, не дрейфь! — чрезмерно одаренный ростом, но не благоразумием, новый знакомый понизил голос и указал на джентльмена за столиком в центре зала, —Я бы вон того облапошил!

—Что за слог, мсье Риццо? — одернул друга наш третий спутник, Ксавье, —Поэтам пристало бы выражаться изящнее! «Окрутил», «оприходовал», ну или «нагрел» в конце-то концов!

Может, пока эти двое будут спорить, мне удастся улизнуть?

И что дальше? Я приехал в Сан-Тори с определенной целью — засиять звездой на литературном небосклоне. Тут хочешь-не хочешь, а придется обивать пороги издательств… и непременно однажды вновь столкнуться с кем-то из этих двоих.

Все же дружба с ними виделась мне более полезной. И потому цена ее — одна-единственная вздорная глупость — еще час назад показалась весьма приемлемой.

Другое дело — сейчас…

—Что за молодежь пошла! Весь проход заняли! — заворчал за плечом Эстебана старческий голос.

Опасаясь получить по шее тяжелой тростью, мы втроем сместились в сторону, по-прежнему оглядывая зал.

—Гляди, люди уже негодуют! — зашептал Эстебан, склонив голову к самому моему носу. Пришлось задержать дыхание, чтобы не задохнуться от перегара, —Давай же! Мы с Ксавье тебя прикроем, если что…

Доверять людям, одного из которых я знал час, а второго — два, желания не было. Здесь надо полагаться только на себя.

И на Фортуну.

—Но я бы лучше пригляделся вон к тому типу, — скромно вмешался Ксавье, указав на человека в углу зала. Естественно, с рыжей повязкой «Ржавых Листьев» на рукаве.

—Старею… — протянул Эстебан, —Не приметил сразу идейного врага. Да, давай-ка его! Шля-пу! Шля-пу!

На третий клич к поэту присоединился и его друг-историк.

Выбора не осталось. Я расправил плечи, сжал руки в кулаки и двинулся прямиком к столику «идейного врага».

Что ж, за решетку, так за решетку…

*

два часа назад

В приемной издательства «Гритт и Ко» толклось столько народу, что все мои надежды на славу быстро рухнули с небес на землю. Да среди всей этой толпы как минимум человек пять пишет лучше меня!

А значит, ловить здесь совершенно нечего.

И все же я не уходил. Может, стук печатных машинок напоминал мне о доме и родной конторе, а может, надежда все-таки была крепче, чем я думал…

—Господа! — не выдержал простоя очередной писака, —Не желаете ли прослушать мой Манифест? Манифест Ржавых Листьев!

Очередь из разного рода творцов загудела, но ничего внятного не ответила. Оратор принял это за согласие, выпятил впалую грудь и что есть мочи зачитал наизусть:

«Как червь на стебельке осеннего листа

Впилась пиявка бунта в наше тело!

И вольнодумцев власть с собою принесла,

И стала осенью! Погибелью! И тленом!»

Чеканил свои бездарные стихи он так оглушительно, что я всерьез забеспокоился за свой слух.

—Мсье! — окликнули поэта из-за моего плеча, едва он прервался на вдох, —Поберегите голос. Канцлер вас отсюда не услышит и не похвалит!

Я мысленно поблагодарил Господа за то, что он послал сюда этого человека. Иначе мне, иностранцу, пришлось бы брать на себя роль бестактного хама.

Несчастный поэт не успел ответить — после подначки незнакомца толпа разразилась смехом. Даже секретари, которым еще предстояло спровадить это дарование, с трудом скрывали улыбки.

Спустя пару минут затылок горе-поэта затерялся в гуще очереди, и я вновь заскучал.

А потому не придумал ничего лучше, чем завести разговор с единственным человеком, к кому успел испытать крупицу уважения. Тем более, что тот стоял прямо за моей спиной.

Им оказался плечистый невысокий блондин чуть постарше меня. Одет он был небогато, но крайне броско — в клетчатый костюм и алый шейный платок — а довершали образ бунтаря нестриженные волосы и крепкие, как у портового грузчика, руки.

—Как думаете, его стихи возьмут? — несмело заговорил я, подражая здешнему мягкому выговору.

—А? — незнакомец не сразу понял, что обращаются к нему, —Его-то?! Конечно, возьмут! Ржавые Листья же! Хотя… откуда вам знать, кто это такие? Вы же не местный?

—А что, так слышно? — смутился я.

—Скорее, видно. В Сан-Тори даже младенцы наглее будут… — он с улыбкой протянул руку, —Ксавье Мийо. Какими судьбами здесь?

—Теми же, что и вы, — принял рукопожатие я, —Принес рукопись.

—А я здесь как раз не за этим… Но это не важно. Разрешите взглянуть?

Кем бы Ксавье ни был, он вполне мог дать дельный совет. Вот только я мигом растерял всю свою уверенность. Раскрыв сумку, вместе с рукописью я неуклюже выронил ему под ноги томик модных местных стихов, которые и вправду оказались настолько хороши, что дали мне заснуть только к рассвету.

—Кажется, я подниму эту рукопись из низов в буквальном смысле! — усмехнулся Ксавье, подхватив с пола мои листы.

За те пятнадцать минут, что он вчитывался в каждую букву моей крохотной первой главы, с меня успело сойти семь потов.

—Вот что, дорогой мой, — без тени прежнего дружелюбия вернул рукопись он, —С таким текстом… вам не сюда надо.

—А к-куда же? — сердце ушло в пятки.

Это оказалась ловушка — вместо отповеди Ксавье лениво улыбнулся:

—Прямиком к тому, кто действительно может замолвить за вас словечко перед Гриттом! Здесь вы только зря время потеряете! Пойдемте!

Не успел я моргнуть, как Ксавье вытянул меня из душной приемной на улицу.

—Что же вы тогда там делали, если вы не писатель и считаете, что это потеря времени? — я попытался подстроиться под шаг нового знакомого, который уже втопил вниз по авеню.

—Пустяки! Ждал одного человека, — отмахнулся Ксавье.

—И из-за меня перестали? Разве это не грубо?

Догнать его у меня так и не вышло. Оставалось лишь сбивчиво семенить следом, наблюдая, как один квартал Сан-Тори сменяется другим.

—Ты же не знаешь, зачем я его ждал. У меня был план. Теперь он изменился. Вместо того человека я воспользуюсь тобой.

Я застыл на месте, не ожидая такой наглости.

—Эй, ты чего? — панибратски развернулся ко мне Ксавье.

—За кого вы меня принимаете? Мало того, что ведете меня невесть куда, так я еще и решать ваши проблемы должен?

—Да, — Ксавье запустил руки в карманы, —Потому что это решит и твои проблемы тоже. Человек, которого ты поможешь отвлечь от самобичевания, будет тебе так по гроб жизни обязан, что мигом выбьет у Гритта хорошего редактора! Потому что, без обид… пишешь ты толково. Но с ерундой.

—Нашелся мне критик! Ты вообще никак не пишешь!

—Я не говорил, что не пишу, — Ксавье подошел ближе, —Я просто не литератор. Я журналист и историк. А вот мой друг… он птица высокого полета.

—И почему я должен поверить?

—Может, потому что в сумке у тебя лежит томик его стихов? — усмехнулся Ксавье.

У меня отпала челюсть. Ксавье знал самого Риццо?!

—То-то же, — расслабился Ксавье, —Только предупреждаю: он еще хуже, чем его дурацкие стихи.

*

час назад

Эстебан Риццо жил, как и положено литературной знаменитости.

…так мне показалось, когда Ксавье вывел меня к дому, окруженному настоящим парком. К середине октября все эти деревья намели на земле настоящие сугробы из листьев.

—Куда смотрит дворник? — едва слыша собственный голос за шуршанием листвы, спросил я.

—Какой, к чертям, дворник?! Этот идиот кухарку-то выставил!

Я не стал больше задавать вопросов. Причуд богатых мне не понять — будь у меня столько денег и такой дом, я бы держал его в безупречном порядке.

Но Риццо был другого мнения. Он даже не запирал двери, из-за чего мы с Ксавье зашли в холодную темную прихожую почти как хозяева.

И тут я понял, что вправить мозги этому человеку у меня точно не выйдет. Потому что он был настоящим безумцем.

Посреди недурственного, но страшно запущенного коридора лежала огромная куча листьев — кое-где вперемешку с ветками, землей и прелой травой, что источала теперь вонь сырости и гнили.

—Что это? — опешил я, —Зачем?! Это и есть его самобичевание?

—Т-с-с! Не сейчас, — Ксавье уже двинулся к лестнице, —За мной!

Крадучись, как воры, мы поднялись на второй этаж. Здесь запустение прошлось по дому рука об руку с ураганом — под ногами валялись обрывки рукописей, бутылки и даже деньги.

Неужто наличность не имела для него никакого значения?

У самого порога хозяйской комнаты Ксавье обернулся на меня:

—Ты, если что, не тушуйся. Человек просто в чертогах отчаяния…

А я ведь так и не понял, что от меня требуется…

Ксавье с размаху грохнул дверь о стену. В комнату он заходил, громко хлопая в ладоши:

—Подъем! Вестник революции в здании!

Я не сразу сообразил, куда смотреть, затерявшись взглядом в огромной комнате, где было все — стопки книг, горы бутылок, тряпья, листьев… И даже полусгоревшая женская шляпка.

А потом, когда одна из куч с барахлом зашевелилась, понял: это и было гордое светило поэзии. И оно хрипело так, словно поднималось не с пола, а из могилы.

—Какого черта так орать? — высунулось из-под простыни небритое лицо. Вонь перегара ударила в меня с нескольких метров.

—Вставай, идиотина! — ринулся к нему Ксавье, —Я человека привел! Требуется участие влиятельного покровителя!

Рывком отбросив покрывало, в которое кутался несчастный, он схватил его за шиворот и усадил прямо на полу.

Меня вдруг опалило волной зависти. Я ожидал увидеть бродягу, а получил принца… Разве что изрядно потрепанного. Даже пьяный, заросший и помятый, он дал бы фору нам с Ксавье вместе взятым: темные кудри, огромные черные глаза и острые, как бритва, скулы.

А когда поэт попытался подняться, выяснилось, что он еще и высок, как монумент.

—Ты должен был привести себя в порядок! — Ксавье пнул бутылку, и она со звоном отлетела в кучу других, таких же пустых, —И что я вижу.?

Эстебан трезвел на глазах — минуту назад он едва стоял, а теперь уже уставился на меня, как ювелир — на стекляшку.

—Привел бы, — раздраженно бросил он, — если бы ты нашел Мию.

Выходит, это ее публицист ждал в издательстве…

—А я решил, хватит тебе потакать! — возразил Ксавье, —Вы же два идиота! Мия сведет тебя в могилу, если я не положу этому конец.

В подтверждение своей решимости он смахнул со стола кучу хлама, чтобы присесть — в том числе и узкую дорожку белого порошка…

Прежде мне не доводилось видеть кокаин. Поговаривали, он здорово обостряет чувства, но достать его становилось все сложнее.

Наверное, это из-за него Риццо так тонко передавал все оттенки душевных терзаний…

—Я… я прочел ваш сборник! — осмелел я, — «Оды декаданса»! На одном дыхании прочел!

—Давай-ка без лести, — Эстебан тяжело рухнул на стул, —И на «ты». Не были бы эти вирши конъюнктурным дерьмом, черта с два бы Гритт их издал! Давай лучше свою рукопись…

От этой самокритики в горле встал ком… Если уж Риццо такого мнения о собственных стихах, то как он должен разгромить мои дилетантские строки?!

—Давай-давай, — тряхнул своей худой рукой он, —Ксавье строже меня. А я — флюгер пошлого общественного вкуса…

Он буквально вырвал рукопись из моих трясущихся пальцев. А потом, нашарив откупоренную бутылку, нетерпеливо махнул нам с Ксавье:

—Побродите по дому, не мозольте глаза.

Естественно, я никуда не пошел. Так и сел на лестнице под дверью, не сводя глаз с дурацкой кучи листвы внизу. Хуже, чем на экзамене, ей-богу!

Поэтому, когда Эстебан вышел, я вскочил так резво, что чуть не упал.

Поэту даже пришлось придержать меня за локоть.

—Ксавье тебя покинул? — нахмурился он.

—Да здесь я, здесь! — донеслось из глубины коридора, —Хлам твой разгребаю.

—Что думаешь про нашего нового друга?

—Думаю, нам страх как не хватает прозаика-реалиста! — Ксавье появился на лестнице, как артист на сцене.

— «Нам» — это кому? — не понял я.

—Самому передовому литературному кружку Сан-Тори! — провозгласил Эстебан.

—Кружку? — усомнился Ксавье, —Бери выше! Теперь уже обществу!

—Еще нет, пока не пройдено испытание, — качнул головой Риццо.

Я едва поспевал за их мыслью. Неужели мой текст им настолько понравился?! Самому Эстебану Риццо?!

—А это… обязательно? — насторожился я. С поэта станется дать невыполнимое задание, чтобы намекнуть, что я недостоин…

—Обязательно, — кивнул Ксавье, —Иначе мы бы не были «Клубом революционеров и украденных шляп».

—И что… н-надо сделать?

—Ну не революцию же поднять! — хлопнул меня по плечу Риццо, —Свистнуть шляпу!

—З-зачем?

—Ну как же, дорогой мой? — всплеснул руками Эстебан, —Каждый гений — на самом деле злодей! Докажи свою гениальность — соверши страшный грех!

*

Так я и сделался вором шляп. Не сказать, что это сильно ударило по моей совести — потому что, идя на дело, я уже твердо знал, что пакостить Ржавым листьям — почти что подавать на хлеб страждущим. То есть, дело благое и богоугодное.

К тому же, Эстебан и Ксавье действительно меня прикрыли, сами того не ожидая — не успел я завести разговор с жертвой канцлерской пропаганды, как Риццо обступили поклонники. Выбора, кроме как прочесть что-нибудь из нового, ему не оставили, поэтому шляпа досталась мне в состоянии почти что бесхозном. Владелец попросту забыл о ней, снобски кривясь от «самого лучшего из молодых» и «самого молодого из лучших».

И ведь это определение переоценило бы кого угодно, но не Риццо. Его стихи были талантливыми на бумаге, но в его устах они становились… гениальными.

Конечно, я не сказал этого новоиспеченному другу. Его горбатый нос и без того был задран слишком высоко.

Эстебан же на похвалу в мой адрес не скупился.

—Господа! — провозгласил он, сдернув с моей головы шляпу врага, —Считаю этот день исторической датой! Первая победа Свободной Революции над шестерками канцлера!

Несчастная шляпа взлетела в воздух и приземлилась в ворох листьев на аллее.

—То ли еще будет, когда мы закончим наш Манифест! — подхватил его радость Ксавье.

Я шел по парку и диву давался — и как этот пустяк умудрился опьянить нас?

—У вас есть Манифест? — удивился я.

—Теперь уже у нас, дорогой друг! — объявил Эстебан, —Мийо, давай вместе!

—Провозглашаем: мы — дети новой весны! — отчеканили они хором, — Наш бог — искусство! Наш меч — слово! Ваш враг — безразличие! Наш свет — единство!

Я слышал эти слова впервые, но будто бы знал их всю жизнь. Я смотрел на почти незнакомцев, но понимал, что отдам все, чтобы стать их братом.

—И наша жизнь — борьба! — само собой всплыло в голове.

—Точно! — обнял меня за плечо Риццо, —Надо будет это вписать.

—Только сначала у Хеннинга спросим — буркнул Ксавье, —Хрустальный мальчик может оказаться против борьбы… Заодно и представим ему тебя!

*

Хеннинг — последний, не считая Мии, член Клуба — жил неподалеку от ресторана, где я проходил проверку.

Меня втолкнули в двери его съемной комнатушки в полном боевом облачении — в шляпе и с рукописью в руках.

Вот только вместо мужчины я врезался в женщину. И, чуть не сбив ее с ног, понял, что Клуб собрался в полном составе.

Потому что меня она не заметила вовсе.

—Эстебан! Я боялась идти к тебе одна, — девушка ураганом бросилась на поэта с объятиями.

—Что же, я снова не эгоист и не бабник? — съязвил Риццо.

И тотчас получил пощечину.

Я не знал женщин так хорошо, как Эстебан, и мог только догадываться, почему он сначала сжег ее шляпку, а потом напивался до беспамятства и требовал ее найти.

Но ни Ксавье, ни Хеннинг, что сидел у окна, тихий, как тень, ничуть не удивились.

—Господа, совершать ежедневные церемонии обоюдной ненависти можно и в коридоре, — устало напомнил историк.

И это мигом вернуло парочку в реальность. Мия так и вовсе уставилась на меня во все глаза — еще более красивая и яркая, чем ее избранник.

—Еще одна шляпа! — улыбнулась она, —С чего бы это?

—С того, что он тоже будущий гений! — возвестил Эстебан.

—И ты не свихнулся от этих двоих? — Хеннинг — тщедушный сутулый юноша с выцветшими волосами — подался ко мне с протянутой рукой.

—Это скорее по твоей части, —Ксавье вдруг повернулся ко мне, — Если революция все-таки случится, этот сказочник ее даже не заметит.

—Не всем же жить реальным миром, — печально ответил парень, —Мне уютнее в своем…

Так я узнал, что члены Клуба не льстили друг другу из дружбы. Более того — они спорили, не стесняясь никого и ничего, и в этих спорах рождалась истина.

—Тебе — уютнее, нам — беспокойнее, — почти с заботой вклинился Эстебан. Я и не знал, что он способен быть так серьезен.

Впрочем, его строгости не хватило и на минуту. Пока мы знакомились, поэт уже успел накрыть на стол. Ну как, накрыть — раздобыть где-то вино и папиросы.

А потом встал с бутылкой в руке и объявил:

—Какое сегодня число? Восьмое октября? Считаю, надо сделать его днем нашего Клуба! Собираться — только, чур, у меня — и отмечать наши победы! Сегодня была первая!

—Вообще-то, пятая, — поправил Хеннинг, —Первую шляпу украл ты.

—Да, но не у врага революции!

—А как вы вообще придумали воровать шляпы? — я отхлебнул вина и закурил, впервые в жизни чувствуя себя по-настоящему свободным.

—О, это все я, — откликнулась Мия, —Решила взять нашего правильного Ксавье на слабо. Потом пришлось самой наверстывать.

—А меня заставили, — пожал плечами Хеннинг, —Как и тебя, видимо?

Я кивнул бы, если бы не засомневался. Разве мог я теперь обесценить собственный билет в жизнь?

—Давайте, друзья! — напомнил о себе Эстебан, —Чтобы каждая наша осень меняла мир! А мы оставались собой!

Тогда он еще не знал, насколько сильно окажется прав.

*

Тот год был лучшим в моей жизни. Даже сейчас, дожив до седин и написав тысячи страниц, я все еще считаю, что строки моего авторства из нашего Манифеста были главным, что я создал в жизни.

Потому что именно мы вчетвером — поэт, прозаик, историк и сказочник — стали той искрой, что разожгла в Сан-Тори революцию. Это мы подпалили Ржавые Листья и прокричали на весь мир от лица угнетенных.

Но, наверное, тогда мы урвали от жизни слишком жирный кусок.

В начале октября следующего года Ксавье Мийо был арестован по обвинению в организации погромов и «пропаганде антиправительственных идей».

Собрание неполного состава Клуба снова прошло у Хеннинга — Эстебан продал свой дом, чтобы вызволить Ксавье.

За неделю до назначенного освобождения историка нашли мертвым в своей камере. Причиной смерти стало заражение от крысиного укуса — по заключению, чем-то настолько опасным, что попрощаться с телом нам не позволили, сразу же его кремировав. Впрочем, тюремщик располагал другой информацией: в тот день он выносил из камеры труп человека столь изувеченного, что даже не признал его лица.

Эстебан не посмел оставить друга без отмщения — он заперся ото всех и через полгода явил миру поэму «Палачи», изданную, естественно, в глубоком подполье.

Я склонен считать, что он знал, на что шел. Потому что это был не текст, а реквием. Реквием поэта, который уже никогда не напишет ничего сильнее, а потому перестанет писать вовсе. Ему, впрочем, и не позволили. Критики разом разглядели и в старых стихах Риццо пошлость, гедонизм и содомию. Он был запрещен и подвергнут порицанию.

А спустя пару месяцев — убит в драке возле своего бывшего дома. Это произошло седьмого октября, спустя два года после нашего знакомства, и не было отмечено в городских газетах даже некрологом.

Поэтому наша с Хеннингом встреча — Мию выслали из города сразу же, как начались волнения — была скорее поминками.

—А что мы теперь без него?! — в панике сказал он мне в ту ночь, —Он топливо, он скелет, он корень! А мы всего лишь крона…

Я согласился с ним тогда, решив, что это его успокоит. За два года я даже не удосужился узнать, что наш сказочник был душевно болен. Оказалось, прежде его уже вытаскивали из петли.

Я же не успел. И не смог бы успеть, потому что он сделал это, едва я ушел, оставив после себя лишь последнюю рукопись с требованием присвоить ее себе.

На уплату этого долга мне понадобилось сорок лет. Лишь вернувшись на родину, сделав себе имя автора приключенческой беллетристики, я осмелился вставить сказку Хеннинга в одну из книг.

Она прошла незамеченной для всех, кроме дамы, что нашла меня на другом конце света и назначила встречу.

—Я не предала его, если хочешь знать, — сообщила она, пока мы гуляли по осеннему парку, —Ну, не вышла замуж. Любив однажды солнце, уже не полюбишь просто человека.

—Листья, — вдруг вспомнил я, поглядев на кленовый букет в ее руках, —Почему у него дома была куча листьев?

—Метафора человечества, — развела руками Мия, —Людей тоже срывает ветром и несет невесть куда. Уж нам ли не знать?

Лишь дома я вспомнил, что сегодня было восьмое октября.