Капли дождя

Глава 1

—

«…столкнулись трижды за день, прежде чем назвали друг другу имена, разве кто-то скажет, что это не судьба?

Шурочка, ты точно скажешь, на такие вещи ты фыркаешь, а я вот верю. Рассказываешь ли всем знакомым в Невограде, какая наивная у тебя сестра?

Но может, и наивная, но чуточку вредная, так что я потяну время и напишу всё по порядку (и не вздумай заглядывать в конец письма!).

Сразу, как села в поезд, пошёл дождь. Ливень — струился по окнам и бил в них, как в бубен, не думала, что эти толстые стекла могут так дрожать от капель дождя.

И, конечно, я почти тут же задремала: слишком раннее для меня утро, шум дождя, и я плохо спала накануне, всё перебирая в голове нехитрый план: приехать, чемодан в камеру хранения, до заселения ещё успею посмотреть на усадьбу, намечу план зарисовок… Я впервые так далеко от дома (да, сейчас ты, наверное, засмеялась — живя в одной из столиц, такая взрослая и самостоятельная), предоставлена сама себе. Меня папа даже отпускать не хотел, тётя вступилась, я от неё не ожидала. Тётя же надавила на больное: мол, брат, что ж платить такие деньги за академию, если ты теперь дочке учиться нормально не даёшь? Это ж не блажь, а практика, не засчитают — отчислят. Отец отступил неохотно.

Свобода и страх — вот что я готовилась почувствовать, как только окажусь в поезде.

Но просто уснула почти тут же, как села, поезд и тронуться не успел, а соседи — прийти. И, кажется, просыпалась то и дело, но не до конца, сквозь сон слышала, как ходят по вагону люди, усаживаются на свои места, как заглядывает проводник проверить билеты — я почти проснулась, но кто-то из соседей указал проводнику на мой билет (он лежал на столе, приготовленный), и я снова провалилась в сон.

Так тяжело было просыпаться.

Слышала разговоры: почти наяву или всё же нет? Ведь кто-то упомянул Мщуя Сквалыжину, да вроде и не один раз, а кому вдруг наш предок нужен, кроме меня? Почил он три века назад, да в миру не-а известности не сыскал, это для нас, чаровцов, для нашего рода лишь даже, да для наших «кузенов», он фигура знаковая. И даже сама я еду в Правемясто не ради него, а ради архитектурных зарисовок его усадьбы. Такие сложные мысли путались у меня в голове со снами, и в них, кажется, был и сам Мщуй — грозный и усатый, и усы его были накручены на вишнёвые палочки, а в волосах запутались клоки пыли. Плотной и тёмно-серой, какая бывает в заброшенных домах…

Я проснулась, когда закончился дождь, поезд уже подъезжал к перрону, а мои соседи поднялись с мест и покидали купе. Я уверена, что последний из них разбудил меня: видел на билете, куда я еду. Но спросонья я не разглядела его лица. Перед глазами только и мелькнула, что щека с медного цвета меткой. А потом я успела увидеть его спину, когда он выходил из купе, — широкую спину высокого мужчины, собранные в короткий хвост светлые волосы над воротником длинной зелёной куртки.

Отчаянно зевая, я собрала вещи — надеясь, что ничего не проглядела сонными глазами, и выползла на мокрый перрон. Крошечный, наполовину деревянный вокзал, унылые посеревшие буквы «Правемясто» — и рядок пятиэтажек у пыльной дороги за ним. Уже с перрона я могла разглядеть вдалеке, на фоне светлеющего понемногу неба, самую высокую башенку усадьбы. Гостиница должна была быть рядом с вокзалом — так мне говорила карта, наверное, в одной из пятиэтажек, все они выглядели одинаково.

Камера хранения на вокзале была — такая же маленькая, половина ящиков сломаны, а из оставшихся два не пожелали принимать мои деньги, выплёвывали монеты, сколько я их ни бросала.

И всё это было таким, знаешь, типичным — как будто нарочитым. Ведь так я и представляла себе провинциальный городок посреди нашего края, то есть нигде. Леса-поля и немного болот.

Я дошагала до усадьбы за полчаса, даже тучи разойтись успели. Дорога вела к ней кругами, там были луга, которые могли оказаться теми самыми болотами, и я не рискнула ступать на них. Самой смешно, что я не могу отличить одно от другого… Всё-таки это были луга, потом я узнала…

Мщуй Сквалыжина строил этот дом как будто не для себя: всё унылое, всё серое. Когда модны были высокие окна, арки, портики и фальшь-колонны, барельефы и Крит (снова, снова и снова), он выстроил три куба с двумя воздушными переходами. Как будто знал что-то, чего так и не узнали мы. Теперь на первый взгляд наше «родовое гнездо» (одно из них — уж точно) не отличишь от «брутоультра», который появился даже в Талиграде, а в Невограде так целый район, нам показывали альбомы, а ты уж вряд ли туда ходила, обычно люди считают эти дома ужасными. А мне… Нет, буду описывать, так ты зевать начнёшь.

В общем, я обошла усадьбу от таблички «Памятник середины 16-го века» — и снова до неё, по кругу. Выбирала ракурсы. Усадьба в плохом состоянии. Хоть и памятник — да больно специфический, музей там не сделаешь, кто поедет туда? Тратить на усадьбу деньги Правемясто вряд ли может себе позволить, а нам она уже не принадлежит давно. Хотя папа иногда будто вспоминает, что был у нас такой дом, порывается на него пожертвовать — вот как я уезжала, опять вспомнил. Тётя всегда против. И я, глядя на то, что творится с домом (окон ни одного целого, и рамы крошатся — потрогала одну пальцем — труха; в крыше одна дыра точно есть, стены всё такие же — серые, ровные, не разглядеть швы, чаровство, говорят, да я знаю, что это неправда, скорее уж другое), соглашусь теперь с ней. Это прорва денег нужна — на дом, который вряд ли на что-то сгодится. Жить там никто не будет, глушь, и дом мало кому такой придётся по душе.

Так что я стояла у таблички, держа альбом на весу, размечала себе, какие эскизы буду делать, при каком свете какой бок дома лучше рисовать… и тут дверь — узкая, стальная, наверное, тяжёлая (и, разумеется, не конца 16-го века), отворилась, и из дома показались двое. Их выходы оплётки на солнце блеснули, одеты незнакомцы были одинаково — я поняла наконец, что то была форма Кунсткамеры. Как догадалась, хотя ни разу не видела? Зелёные куртки, эмблема — колесо с пятью лучами — я даже вспомнила, что это человечек.

Светловолосый из двоих был только один.

Я ещё не решила, они ли со мной в купе ехали, или это совпадение ещё удивительнее, и весь вагон был в исторагентах, как эти двое меня заметили. И когда проходили мимо, светловолосый кивнул и едва заметно улыбнулся. И я, сама не знаю как, выпалила:

— Спасибо, что разбудили!

И почему-то сердце зашлось: как будто что-то особенное было в том, чтобы поговорить с незнакомцами, вышедшими из заброшенной усадьбы…

— Да совсем не за что, — в этот раз он улыбнулся шире, тепло. Второй внимания не обратил, да мне того и не нужно было.

Поверишь, если скажу, что сердце бьётся и сейчас? Такая глупость. Или всё-таки судьба? Ох, не пиши мне ответ на этот вопрос. Всё забудется, так?

К двумя я вернулась на вокзал, отыскала гостиницу — и правда, оказалась она в пятиэтажке, на трёх первых этажах, четыре номера, столовая, а перед ней регистрационная стойка. А остальное, должно быть, служебные помещения. И над этим всем ещё люди живут. Лифта там не было. Зато у здания был скос — представляешь, крохотный, но если уронить на пол карандаш, то тот покатится к восточной стене. Я уже такая голодная была, поела в их столовой, всё равно негде было больше. А там тарелочки с синей полоской, как в начальной школе, пока меня в пансион не отправили. И чуть гнутые алюминиевые ложки. И стаканы в подстаканниках, а на тех с одной стороны — герб края, а на другой — наш. Я едва из рук стакан не выпустила. Наш новый герб — который как раз Сквалыжина сам нарисовал, не хотел платить художникам и геральдистам.

А еда вкусная и сытная. И мне снова захотелось спать, и за окном опять тучи, так что я уснула в номере до ужина.

А вот пойти на ужин в ту же столовую было, наверное, ошибкой. Там ведь, в Правемясте, и правда ничего нет, кроме вокзала, гостиницы и усадьбы. И пойти некуда, выходит. И все, кто хотят выпить, в эту столовую и идут. Наверное.

Пять столов, четыре были заняты — я тихонько села за пятый. И тут же появились трое — местные, ах, Сашка, чтоб я ещё когда-то таких местных где-то увидела, откуда у них только деньги были на этот «шикарный ресторан». Они едва на ногах держались, но разряжены были, лучшее надели: у одного федора красная, линялая, у другого запомнилась гармошка на голенищах. Как только они вошли, сразу ко мне повернули, а у меня сердце в пятки ушло, я уставилась на голубую полосочку на тарелках, старалась не смотреть на этих, чтобы мимо прошли.

Один вежливо спросил, свободны ли места, я и ответить не успела, только мотнула головой разок, второй тут же ответил дружку, что, конечно, стулья свободны, девушка нас и ждёт… Они даже хохотнули — все трое, одинаковый такой звук, будто ветка ночью в окно ударила.

— Девушка меня ждёт, — раздался голос, который я всего раз слышала, но тут же узнала. И такое облегчение на меня свалилось. Я успела увидеть, как эти трое решали, связываться с ним или нет. Он был уже не в форме, но вряд ли бы они испугались работника Кунсткамеры, не полицейский всё-таки, и в Кунсткамере далеко не только аугментированные работают. Видимо, оплётку его с пьяных глаз-то и не разглядели. Потом они посчитали, что их трое, пьяных и смелых, и он, кажется, по лицам их это увидел. Потому что поднял правую руку: на ней полуперчатка, такая же зелёная, с подшитыми на неё проволочками. Не знаю, может быть, у вас в столице все так ходят, но, когда по перчатке побежали первые искры, местные испугались, и я тоже вздрогнула. Хотя и сама была уже в шаге оттого, чтобы показать им искру — другую, на собственных пальцах. Рискнула бы, хоть в таком захолустье, как Правемясто, это могло обернуться проблемами. Но я была напугана.

Этих троих вымело из столовой, да и остальные гости тоже чуть притихли, косясь на моего спасителя.

— Можно? — спросил он, указывая на стул, и я кивнула, жадно разглядывая его перчатку — а потом и выходы оплётки на лице.

— Не боитесь? — уточнил он на всякий случай, пряча руку под стол.

— Техниции? — переспросила я с таким восторгом, что он даже засмеялся. — Вовсе нет, наоборот...

Он назвал своё имя: Леош Змий. И я тоже назвала своё…»

«…Конечно, каждому встречному-поперечному я говорю, что у меня за сестра такая. Хранительница родовой искры, главная надежда древнего чаровского рода! — говорю я. Чтоб все ахали.

Как ты пишешь, так мне и самой захотелось того Змия попробовать на зуб. Если он из Кунсткамеры, так из центрального или из краевого? Ты мне специально не написала, чтобы я искать не стала твоего героя? Вот позвоню дяде — разорюсь, но всё про тебя расскажу. Ваша дочка на практике не дома рисует, а со взрослыми мужчинами знакомится.

Страшно тебе, Маська?

Ладно, знаешь же, что не позвоню, семейная бережливость на межгород по такому поводу разориться не позволит. Проклятая Сквалыжинова наследственность!

Но я вижу, что ты мне аж из самого Правемясто писала, не терпелось похвастаться. Но сейчас уже должна быть дома. А пять дней в таком чудесном месте как Правемясто, наверное, просто промелькнули, да? (улыбаюсь)

Надеюсь только, что ты была осторожной.

Про работу продолжаешь спрашивать, но она вся под конфиденциальностью. В институте даже недельное меню под секретом. Сколько не пыталась узнать, что будет завтра на обед, каждый раз столовские только лица кирпичом делают. Но если дядя или тётка опять тебя будут спрашивать, не утомила ли меня столичная жизнь, не хочу ли отдохнуть от неё, то передай им, что дудки. В гости к ним не поеду. Помирать тоже буду здесь, когда время придёт. И место тут присмотрела, на одном из островов. И до того, до помирания, дышать мне здесь будет легче. И семьёй я считаю тех, кто здесь живёт, а не там (кроме тебя, конечно, ты же моя любимая сестрёнка). Можешь своими словами это передать, чтобы они не так сильно обиделись…»

***

—

«…Вторая неделя учёбы, а спать хочется, будто конец семестра на носу. Второй курс, говорят, хуже всех. Говорят старшекурсники — и я не знаю даже, запугивают они нас или благожелательно делятся опытом.

Но это не те новости, что я хочу рассказать. Ох, Сашка… Зудит будто внутри, там, где сердце, щемит — хочу это выразить, но начинала писать, каково это, и всё выходит пошлым и мерзким. Не могу. Просто послушай, что случилось: тётя ходила в крипту Люцины… Искра почти иссякла. И когда тётя говорила это папе, то смотрела не на него, на меня. С тех пор всё как в тумане… Вот снова, так пошло звучит. Но у меня в глазах и в самом деле — мгла…»

«…Марена, не позволяй тётке себя третировать. Я сама наелась этих её взглядов. Ты знаешь, что она хотела лечь в крипту, когда была молодой? Мне рассказывал отец. Тётка об этом мечтала, будто это так и надо. А вышло, что она «бесцветна», нужная искра в ней так и не зажглась. Вот она и проецирует своё извращение на тебя. Но ты ничем не обязана ни ей, ни своей крови даже. Не слушай. (смотрю на тебя хмуро)

Здесь, в столице, всем плевать, что в крови — огонь или земля, дар или магнетизм. И на крипты смотрят как на омерзительный пережиток. Вот так нужно, ясно? Я твоя старшая сестра, слушай меня, а не ту высохшую грымзу…»

«…дали мне адрес, вот я и пишу вам. Я знаю, что вряд ли вернётесь в Невоград раньше, чем через месяц (вы обмолвились, и я запомнила), письмо придёт раньше и будет вас ждать.

Мне неловко, но вы так интересно рассказывали о своей работе. Мне-то казалось, что работа у историков совершенно скучная — копаться если не в старых бумагах, так в черепках и земле (простите, надеюсь, вас не обидит моё невежество). То, что вы говорили, — о сходстве чаровства и техниции, о поисках «переходных форм», меня как будто очаровало. Я думаю об этом снова и снова и тогда всё больше хочу знать что-то ещё. Наверное, ваша область исследований новая или — быть может, так? — тайная: даже в Публичной библиотеке Талиграда едва ли пара строк нашлась в специализированных трудах. И в каталоге есть диссертация на эту тему, но ей сорок с лишним лет, и написал её мой дед, а он был… Ох. Поверьте, я на него непохожа. Но из-за установленных правил вся моя семья привыкла держаться в стороне от людей с магнетизмом. Их на порог не пустят, боюсь… Папа ещё, может быть, сумеет себя перебороть, но тётя — никогда. В ней пережитков больше, чем рыбёшек в море. Я так откровенно пишу об этом, но мне не хочется вам лгать о том, из какой я семьи. Не знаю почему… Но, если вы не догадались ещё по моему интересу к Мщую Сквалыжине, что ж… Теперь вы знаете: я Стрелица, и это старорежимный род...

Но есть член моей семьи, с которым я могу найти общий язык: моя двоюродная сестра, она теперь живёт в Невограде, и держится от рода Стрельцов она подальше…»

«…Прошу прощения, что ответ придёт к вам только сейчас. Письмо и впрямь ждало: вернулся вчера.

Если вы боитесь, что я испугаюсь вашей фамилии, то я понял всё ещё в поезде: я же видел ваш билет. Не все, конечно, знают чаровские рода наизусть, но я, в силу профессии, хорошо с их прошлым и настоящим знаком.

А во сне ваши пальцы зажигались несколько раз. Заметил не только я. До сих пор не знаю, а вам известно об этом?

К предрассудкам я привык с детства. Не могу сказать, что они больше не огорчают меня. Но и не удивляют — и это тоже, наверно, плохо. Мне нет дела до вашей семьи, простите, если это резко. За те несколько дней, что мы общались в Правемясте, я понял, что в вас предрассудков нет ни капли. Вы любознательны и открыты миру. Так не всё ли равно, среди сорных трав вырос такой цветок или в парнике? Он всё равно прекрасен.

Не смущайтесь: буду платить откровенностью за откровенность.

Раз интересно про работу: то как раз вернулся, закончив со списком переходных форм. Как стены в доме вашего предка. Вы совершенно правы, что их держит не чаровство, но и не техниция, и даже не умение строителей. То, что сохраняет их, — оберег. Но каким образом он был создан? Если никто из нас не готов признать в нём нечто знакомое?

Таких мест в Республике множество. Конечно, я объехал не все — хотя бы потому, что даже Кунсткамере все случаи не известны. Но даже наблюдение известных заняло было не один год. Я выбрал самые значимые или масштабные и сложные, по мнению предыдущих исследователей. Есть, например, скала в Северо-озёрском крае, в ста километрах от Невограда, там глушь и крупных поселений не было со времён раннего Средневековья, но на скале отчётливы линии огромной карты — это город с ровными улицами, обведённый круговой дорогой, с транспортными развязками, будто его проектировали в наше время. Доказано, что карте около пятнадцати веков…»

«…Хоть ты и была против, я всё-таки разузнала о твоём Змии — у меня есть друзья в городе.

Таинственно прозвучало, правда? (смеюсь)

Два раза была на свидании с одним исторагентом, но тут ничего не вышло (не только из-за Основной дихотомии), зато мы с ним подружились, зовут его Ральф. Вот я и расспросила его, что он знает о Леоше Змии, и сразу уточнила, что не для себя, а для сестры. Так бедняга был так рад, что разболтал даже рабочий график — оказалось, они в соседних отделах трудятся. Пожалуй, встречусь с ним ещё разок… Не с Леошем, он же твой, ха!

Но, по правде, с Леошем я тоже встретилась. Не могла, прости, отделаться от мысли, что взрослый мужчина задурил голову моей наивной сестре. Но теперь я думаю, что, кажется, это ты ему голову вскружила… Он о тебе больше спрашивал, чем я у него про его жизнь. И на мои вопросы отвечал так честно, будто искренне надеялся, что я его одобрю как твоя старшая родственница…»

«…Сашка!!!

Сказала бы, что не прощу тебе твоих расследований… прощаю только потому, что он тебе понравился.

Не могу сказать, что влюблена, мы едва знакомы, наверное. Но мне нравится читать его письма. Нравится думать о нём.

Нравится думать, что мечты мои имеют смысл. Притворяться, что это так.

Тётя всё смотрит на меня тем самым взглядом. И в крипту ходит теперь не по праздникам, а через день. Гипнотизирует неживую Люцину. Ждёт.

Я в такие дни ненавижу её, Шурочка. Ненавижу. Тётю родную. Пусть это мой долг — держать родовой дар живым, но зачем же… зачем так смотреть на меня?..»

«…не могу утешить тебя, Маська, но, может, хоть отвлеку. Про работу не могу рассказывать, а прям хочется. В институте всё, что происходит, одно страннее другого. Ах, как постарею, начну романы писать по реальным событиям. Псевдоним только придумаю. «Жизнь и приключения Александры У.» (и У., конечно, не фамилия, а кому надо, тот догадается). Пошло звучит, правда же? Такое покупают охотнее — мне коллега рассказывала, она как раз пишет и печатается.

Тогда про что? Про то, что у нас тут из-за ливней и ветров опять вода через дамбу перелилась? Я смотрела через стёкла оранжереи, как вода подступает к её стенам, закручивается вокруг камней на берегу, а в водовороте плывут себе жухлые листья, чей-то ботинок, грязный такой, и наверное, мёртвых жуков там было порядочно, с расстояния не видать. Смотрела и думала, что всё равно лучше такое терпеть, но жить здесь.

Здесь солнце два дня в году. Ливни и ветра. Летом не уснуть, зимой не выспаться. Люди тут жить, наверное, и не должны были.

Но дышать легче. Пусть и сыростью — а легче. Чем в родовом доме Стрельцов. Там холодная затхлость — будто поднимается из крипты непрожитая жизнь несчастной дочки Сквалыжины. Думаешь, он рад был, что младшую-любимую в крипту пришлось уложить? То-то он потом такой мрачный дом построил, чтобы только подальше держаться от Талиграда, ни капли её души не выпил. В отличие от остальных родственничков. Думаю, он их ненавидел страшно до конца жизни. Новый род основал — среднему сыну всё передал, потому что тот тоже Люцину до последнего защищал. От остальных детей отрёкся, даже фамилии лишил, пришлось им новую выдумывать… Ладно, ты всё это и сама знаешь, но как представлю, каково это — видеть близкого человека в том стеклянного гробу…

Знаешь, приезжай ко мне, как экзамены сдашь, на мой день рождения. Посмотришь, станет ли тебе тут тоже дышать легче. Может быть, передумаешь насчёт…

Да, мне хорошо говорить: на меня-то никто не давит. Но подумай, правда ли ты кому-то что-то должна? Они тебе это с пяти лет вбивали, но хватит их слушать.

Ладно.

Как-то получилось, что и с Леошем мы тоже друзьями стали. И теперь в моём «салоне» аж два исторагента-технивца. Думаю, это ещё не конец. (смеюсь)…»

«…ты права, если уж мне судьба… лучше…

Постараюсь увидеть хоть что-то до того дня. Одна из пяти столиц Республики — чем плохой вариант? Папа как будто даже обрадовался, когда я об этом заговорила. А тётя, кажется, зубами скрежетнула. Думает, я сбегу? Останусь с тобой?

Но ни слова при этом не сказала.

Я вспомнила тогда, как в детстве она мне нашёптывала: от долга всё равно не сбежать. Когда одна «цветная» искра угаснет, крипта позовёт другую неизбежно. Наверно, поэтому тётя и не боится моего бегства.

Так что я приеду на каникулы. Надеюсь… неловко отчего-то писать это, но надеюсь, нет, хочу увидеться с Леошем… Наверно, я даже скучаю по нему…»

«…Ты про то, что скучаешь, не мне пиши, а ему. А ещё можешь и позвонить — мне. По пятницам у нас часто компания, и он тоже теперь приходит, в ближайшую пятницу я к себе всех позову. Вечером звони, скажешь, что хочешь со мной про каникулы обговорить, дядя с тёткой ничего не поймут…»

***

—

—

«…Сейчас меня никто не видит, особенно ты, а я всё равно смущаюсь, что собираюсь написать это: я была очень рада тебя увидеть. И хотя мы расстались два дня назад… О, моей смелости всё-таки не хватило дописать эту фразу. Даже в черновике.

И потому я должна срочно сменить тему, ведь перед глазами у меня сейчас живо встало твоё недоумённое лицо.

Как ещё бы ты стал смотреть на меня, произнеси я вслух такое? Но бумага всё стерпит.

Что ж… другая тема… в один из дней мы начали разговор про детство, но не договорили. А может, я начала, а ты, должно быть, подумал, как же это банально, но поддержал меня.

В детстве тётя брала меня за руку, когда мы спускались в крипту. По праздникам — мы зовём их «праздниками», но это точно рассчитанные даты (участвуют в расчётах фазы луны, число живущих кровных родственников, нуждающихся в разжигании искры, — вот Александре, допустим, этого не требуется; ещё тётя учитывает время года и срок, что Люцина находится в крипте, и чем дольше она пребывает там, тем меньше интервалы между «праздниками», папа, дядя и тётя в детстве спускались туда раз в несколько лет, теперь же может и года не пройти, и всё быстрее сокращаются эти интервалы)… Так вот, по праздникам мы торжественно шествовали по старой лестнице, дядя нёс традиционный факел, освещая проходы к крипте, я дышала смесью сырости и специфического запаха нашей искры — он похож на аромат подгнивающего дерева, сладковатый, но неприятный. И у тёти становилось одухотворённое лицо, когда она приоткрывала покров на стеклянном ящике, в котором лежит Люцина. И потом мы по очереди касались живого тёплого пятна на нём, на ощупь оно — будто кусок кожи. Тогда я не понимала, что мы пили непрожитую жизнь Люцины, и что до того, как все её годы иссякнут, она всё ещё жива. Просто находится в таком глубоком сне, что от смерти не сразу отличишь.

Теперь это самые тёплые и самые стыдные мои воспоминания. Наверно, я должна была рассказать что-то другое, но мне хотелось поделиться. Впервые я говорю такое кому-то, будь снисходителен, если что не так. Ко мне не сразу пришли слова, и, кажется, вышло путано.

Тогда я не знала ещё того, что не все потомки адвентистов питаются искрой своей же родной крови. Есть те, кому не нужно ничего, кроме созерцания природы, и те, кому нужны чужие сны. А есть мы… «упыри». Но это ты точно знаешь и без меня…»

«…Полагаю, не так легко тебе далось написать об этом. Мы не выбираем, кем родиться, но кем бы ни родились, всегда найдётся кто-то, готовый возненавидеть нас за это. Моя сила обрамлена искусственно, и в глазах многих людей тем она опаснее. Моё тело покрыто метками оплётки, а её питает магнетическая сила, природу которой наука не открыла ещё. Так человек ли я вообще? Насколько я непредсказуем, кем окажусь в следующий момент? Вот что за вопросы я вижу в глазах немалого числа людей.

Но для меня всегда ответом было: как люди мы все равны. В начале и в конце всё становится едино…»

«…Меня растревожило письмо отца: что происходит в Талиграде? С нашей семейкой? Марена, если тётка снова взялась тебя обрабатывать, звони мне. Письма — слишком долго. Вот прямо сразу звони, будут пытаться ворчать, что дорого, тогда за мой счёт звони, не бойся, жаба меня не задушит.

Мне на искру плевать и на то, подугаснут волшебные навыки родственников или нет — поживут и с ослабленными, не облезнут, а вот на тебя не плевать совсем. Я всё сделаю, чтобы тебя не тронули…»

«…Этот отдел новый, и вот, два месяца прошло, а в штатном расписании до сих пор ещё пробел остался, что для Кунсткамеры огромная редкость. У нас столько людей, для которых приходится придумывать занятие. Многие должности и исследования дублируются, а то и повторяются трижды, четырежды. Но доказательства того, что чаровство и техниция влияют друг на друга и связаны, мало кому интересны.

На слишком многие вещи тогда придётся посмотреть иначе. Ещё десять лет назад мне бы не пошли навстречу и вовсе — не открыли бы эту ветвь исследований. И десять лет назад я не рискнул бы говорить вслух, что ищу не просто пограничные вещи, а общий исток.

На меня глядели бы как на безумца. Ведь что искать исток, когда он известен? Лабиринт, из которого вышли адвентисты, остров, на берегах которого их встретили будущие первые автохтоны. Вот это место, и каждый старше семи лет может указать его на карте. Но для меня общий исток — Событие, не место.

Событие породило чаровство, которое вовсе не было дано адвентистам от рождения. Эхо того же События пробудило в потомках тогдашних обитателей Крита склонности к техниции и выработке избыточного количества магнетической силы. А потом техниция проросла повсюду.

Но даже для Кунсткамеры моя мысль слишком радикальна — признать, что не было разделения на адвентистов и автохтонов, и были лишь те, кого коснулось перерождение лабиринта. А даже если я не прав, так ли значима разница? Так ли нужно помнить её? Пусть даже были адвентисты пришельцами из другого мира (времени, версии событий…), очевидно, что и тогда мы одно и то же.

А чтобы найти доказательства, нужно спуститься в сам лабиринт. Уже два года я пытаюсь добиться разрешения на экспедицию, но учитывая опыт предыдущих, это видится всем лишь тратой людей и ресурсов.

Я знаю, что пишу тебе об этом слишком много, но ты спрашиваешь, и я вычитываю между твоих изящных строк искренний интерес. Я помню, как ты слушала меня, даже когда я увлекался и говорил о работе слишком много.

Но разве я звучу не скучно, повторяя одни и те же вещи?

Попробую немного разбавить это: мне повезло несколько лет назад оказаться достаточно близко к лабиринту. Там, на том берегу, есть место, где всегда идут дожди. Над входом в лабиринт уже девять веков не расходятся бледные тучи. То место охраняется, но если сделать вид, что не заметил предупреждающих знаков, если не быть слишком дерзким и не заходить далеко, можно вступить в вечный мелкий дождь. Вода… Знаешь, Марена, вода была другой в нём. Будто слёзы памяти — каждая капля оставляла след в мыслях. Какие-то шорохи, шёпот, вспышки. Всё нескладное — кусочки мозаики, что никак не состыковать друг с другом. Но точно другое.

Я поймал несколько капель на язык — и проглотил, хотя в тот момент сердце глухо забилось от страха. Кажется, тогда я почувствовал ту мысль — что все мы единый народ. Те, кто проводят меж нами границы, исчезнут, смытые вечным дождём…»

«…говорят мы, чаровцы, всё поменяли. Что не будь адвентистов — то лучше бы получился мир или хуже? Может, таким же?

И потому мне приятно читать твои слова, что меж нами нет разницы. Нравится, что звучат они вопреки догматам Основной дихотомии. Я бы хотела, чтобы все так решили. Чтобы ты мог спокойно и с улыбкой войти в мой дом, и моя семья встретила бы тебя как дорогого мне человека. Сейчас из-за их предрассудков я боюсь даже сказать, что сидела за одним столом с кем-то, в ком есть техниция. Тем более — что веду с ним переписку. Тем более, что...

Я рада, что ты и Александра знакомы. Моя сестра — вот родственница, за взгляды которой я не испытываю неловкости. Напротив, я хочу быть похожей на неё в том, как храбро говорит она с моим отцом — своим дядей, и нашей тётей Филипой. Каких успехов достигла в столице. Но всё же раньше я не думала, что поменялась бы с ней местами, ведь у каждой своя жизнь, а теперь… она видит тебя в то время, когда я могу только читать…»

«…О, сестрица, можешь отмалчиваться, сколько влезет, можешь делать вид, что тебя это не касается. Вот только никуда оно не денется. Мне телеграммой прислали рассчитанную дату «праздника». Тётка тебя-то в известность поставила о результатах её поганых расчётов?

Ждут, что я приеду на торжественную закладку нового стеклянного гроба. Что буду смотреть, как они туда мою младшую сестру уложат.

У тётки нет совести — нет, в ней даже сострадания нет. Она выдумывает эти даты. Я не верю в её расчёты, в них нет смысла, это даже хуже астрологии и той штуки, где надо складывать буквы, чтобы получились числа. Этому «знанию» слишком много веков, тогда люди лечились мочой и тигриными членами. И нет, ничего общего тут нет с предсказанием признаков, которое… раньше бы я сказала, «работает», но теперь и в этом я до конца не уверена. Ничто не может быть безупречным.

Так что она просто запугивает тебя. Ей не хватило милосердия даже дать тебе закончить семестр. Да, это было бы иллюзия — и ещё проявление доброты.

Я не могу заставить тебя что-то делать, но я прошу тебя: дай мне приехать за тобой. Дай забрать сюда. (умоляющий взгляд)

Я прошу не только из любви к тебе, но и из моего чудовищного эгоизма: пытаюсь уменьшить вину. Я пошла в маму, во мне проснулось её чаровское наследие, а не отцовское. Я помню день, когда это стало окончательным: всё точно, другая искра слабая и никогда не разгорится, тем более не обретёт «цвет». А чуть позже мама пришла ко мне в комнату и плакала от радости — и просила об этих слезах отцу не рассказывать. Он, хоть и старший в семье, не смог бы тебя защитить, шептала мне мать. Его сестра и брат возложили бы на тебя эту могильную плиту, их клятое наследие. Таковы уж они, Стрельцы, — могут существовать в полную силу только за счёт жертвы из собственной семьи. Не люди, не чаровцы — упыри из сказок…»

«…Шурочка, я знаю, какой будет в итоге моя судьба, можешь не напоминать об этом. Да, этот долг во мне воспитали, но разве он не объективен? Разве всё неправда? Я знаю: я новая хранительница искры, единственная надежда чаровского рода. Знаю, что встану перед алтарём, а потом наполню собою чашу, чтобы другие могли из неё пить. Знаю, что буду смотреть холодными глазами через витраж гроба на мир и ничего не видеть в нём. Что застыну навеки, не чувствуя и никого не любя, но всё же моя искра будет биться в чаше, наполняя будущие поколения чаровством.

Я выросла с этой мыслью. Любые мои надежды на иной исход были бы смешны. Пусть всё иллюзия — моя учёба, друзья, которых я заводила, любовь, которой позволила прорасти, но я решила прожить иллюзию, будто это настоящая жизнь. Будто я не знаю будущего. А потому я не хочу ни думать о нём, ни вспоминать. И тебя прошу: не напоминай мне лишний раз, не мучай меня, если любишь…»

«…Хочу сказать тебе, почему мне так нравятся твои рассказы о работе: то, чего я никогда не увижу и не узнаю. Моя жизнь проста и всегда была немного ограничена: меня будто не выпускали за пределы невидимого круга, не давали узнать слишком многое (чтобы мир не казался мне слишком красочным?). Но однажды я решилась на крошечное приключение — и познакомилась с тобой. Мой мир стал больше.

Ты знаешь, что мой род живёт пожиранием собственной крови. Того из них, чья искра обретёт «цвет» — свечение уникального оттенка. Если я возьму в руки «осколок звезды», он засияет оттенком, который на Земле едва ли где встретишь. И иногда тот свет, тот огонь вспыхивает и жжёт меня изнутри: моя жизнь, мои мечты — притворство, ведь судьба чаровицы вступит в свои права. Тогда мы можем с тобою стать чужими друг другу. Два человека по разные стороны Основной дихотомии. Как люди, мы все равны, но не все так думают.

Вышло очень мрачно, Леош, не тревожься: такое у меня настроение. Но это пройдёт, когда прозвучат первые майские грозы…»

—

«…«Все капли дождя возвращаются к океану, и мы тоже стремимся туда, где будем единым народом» — мне приснилась эта фраза, я снова стоял под дождём, впереди вход в лабиринт зиял и наливался фиолетовым, и в груди щемило сердце.

Это первый вещий сон в моей жизни, я не верю в них — и даже теперь вряд ли поверю. Но этот сбылся. На следующее утро — сегодняшнее утро — мне сообщили, что есть разрешение на перемещение экспедиции к лабиринту. Мы готовы, и сейчас, после стольких лет, эти… скорости кажутся чудом… Ответы на то прав я или нет, есть ли внутри лабиринта трансформирующее начало, можно ли вступить в него, чтобы обрести то, чего я жаждал — да, жажду отыскать, всё это вдруг стало возможным…»

«…ты догадалась? Показалось по твоему письму, что Леош тебе сам не говорил, так, Мась? Значит, особое чутьё у нас с тобой обеих в крови… Да, я сменялась кое с кем на кое-что. Я помогла Леошу получить то, чего он хочет. А теперь ты мне пишешь, что я «отправляю его на верную смерть»?

Для начала я никого никуда не отправляю, в одержимости Леоша моей воли нет. Не нашёптывала я ему на ухо его мечту войти в призрачные стены. И едет он туда вовсе не из-за меня, просто это единственная надежда… наша общая. Хотя права ты в том, что я иду с ним — до лабиринта, но не туда. Хочу удостовериться, что никто его стремлению не помешает, что тут такого? Считай, что я опекаю так — его, и тебя тоже. Я твоя старшая сестра, мне можно.

А во-вторых, откуда взялась «верная смерть»?

Те, немногие, кто из «преддверья» лабиринта выбрался, как один говорили, что повернули с полдороги, не выдержали того, что им повстречалось. Некоторые сошли с ума, вспоминая. Всё так. И все вернулись другими. Потому что струсили, но Леош не трус.

А те, кто не вернулся, с чего ты взяла, что умерли? Может быть, Леош прав, и они остались там, куда дошли. Может быть, по ту сторону лежит лучший мир, где нет крипт, нет предрассудков и Основной дихотомии, мир, где мы все как люди равны, может, там даже есть то, что спасёт и тебя? И этого я тоже Леошу не нашёптывала, скорее уж — он мне. Его речи, а произносил он их порядком, убедили меня. Почему они не убедили тебя?

Может быть, нашедшие иной мир не вернулись, потому что никто по-настоящему не ждал их в нашем...»

«…исток — это соединение противоположностей. Он избавляет от недостатков обоих способов, и все гейсы, что вы должны нести, и все муки, что испытываем мы, не освобождаясь вовремя от избытка магнетизма, должны исчезнуть. Так мне кажется.

Но я отправляюсь в лабиринт не затем, чтобы «излечиться», и даже не затем, чтобы отыскать истину, хотя второе было моей мечтой. Мечтой было увидеть перемены в мире, ведь ненависть — как бетонная стена, и мы строим такие стены вокруг себя. Я знаю это на собственной шкуре так же точно, как знаешь ты, Марена.

Но моя мечта — я могу отказаться от неё в любой миг, вот что я понял. Людям нужны не мечты, а другие люди. Как странно писать это и странно думать такое. Я отдам истину, если смогу обменять её на человека, который мне дорог. На ту, без которой я бы не отправился в этот путь. Если бы не она, сидеть бы мне в новом отделе сиднем. Кажется, моё стремление не было таким уж сильным, мечта, а не цель, а потом появилась она. Наверно, так выглядит судьба? Или, кажется, моя судьба из тех, кто смеётся над такими вещами?

Стоит мне говорить с ней об этом?..»

—

«…Думаешь, принимая «долг», ты поступаешь как взрослая? А как назвать вот это: зачем ты так с ним? По сути, отказала, не объясняя ничего, просто оставила. Перестала отвечать — и думаешь, это всё?

На мой звонок тоже не ответила. Я по горячим следам пишу: только что говорила с твоим отцом. Он уверен, что ты… ты их собственность. Вещь, которую они растратят на себя, сожрут. Они способны на всё сейчас.

Я отправлю письмо заказным. Его привезут быстро. И отдадут в руки тебе, а не кому-то из них.

Хотя, может, и к лучшему, что они доверяют тебе. Меньше следят.

Мысли скачут. Во мне всё кипит. Почему, что случилось? Почему ты так?!

А я, мы, кто тоже близок с ним, должны смотреть, с каким отчаяньем в глазах он собирает вещи? Как мечется, пытаясь ускорить экспедицию? Сейчас мы уезжаем к лабиринту, и связь прервётся, даже письма туда так просто не пропустят, и когда ты одумаешься, не знаю, как ты Леоша догонишь. И потом он шагнёт туда, откуда не вернётся, потому что теперь-то незачем — после того, что ты сделала. Но что, ты даже не пожелаешь ему удачи?

Или ты в самом деле не знаешь? Не может быть, что он тебе не написал. Ни разу не зашла речь? Я (тоже?) давно рассказала ему, что для нашей семьи ты — неприкосновенный запас. Рассказала, что тебя ждёт. Вот в чём была его спешка и в чём была его одержимость, ты в самом деле не знала? Я надеюсь, что нет, иначе у тебя просто нет сердца. Отказывать тому, кто мечтает найти средство спасти тебя. Кто готов пройти между мирами для этого.

Он просил не тревожить тебя. Не говорить, что вот-вот мы окажемся у лабиринта (и проторчим там недели, месяцы, но рано или поздно Леош войдёт в лабиринт). Но я не могу не писать тебе. Даже думая сейчас, что совершенно не знала тебя, что кто-то подменил мою мечтательную и отчаянно влюблённую сестрёнку — подсунул вместо неё копию нашей тётки-социопатки… Даже тогда я должна что-то сделать.

Потому что я виновата. Виновата — перед сестрой. Тебе тогда было всего пять. Ты ничего не соображала, и рано было для пробуждения дара. Но дар в тебе уже был — и вот на твоих пальцах вспыхнули первые искры, и почти тут же Филипа всунула тебе в ладошки «осколок звезды»… как будто всегда таскала его с собой на всякий случай.

Даже то, что они ждали ещё, не разгорится ли моя вторая искра, оказалось избыточным. Они уже строили планы на тебя. Их главную надежду. И всё равно я жила с виной.

Иррациональной, ведь я не могу быть виноватой за то, какой родилась. Но потом и настоящей — за то, что оставила тебя им на растерзание, сбежала и никогда не возвращалась в Талиград. Позволила волкам заморочить голову ягнёнку. Отдать себя добровольно.

Прости меня. Я приеду, но не в Талиград, иначе они узнают, я уверена. Когда читаешь письмо, я уже еду в Сердику. Буду ждать тебя там, вместе поедем к побережью. Я довезу тебя и буду охранять. Через меня не так-то просто пройти. Когда я зла — особенно. Теперь всё, что я могу ещё сделать: если захочешь уйти, билет на поезд должна купить сама. Но на паром до той части Крита нужно разрешение, куча бумаг и бюрократии, и очередь на полгода вперёд. Я поговорила с теми, кто помог мне раньше, теперь уже я буду должна им по гроб жизни: они достали мне бронь. Я отдам её тебе в Сердике. И затем впиши своё имя. И отправляйся со мной туда. Отправляйся, пока он ещё здесь. Хотя бы скажи ему «до свидания».

Но лучше — скажи ему правду, как писала об этом мне…»

«…в четверг мы с тётей были на балете; «Волшебная лира», пробуждение Весны, что дарует другим жизнь и любовь. Очень красивая музыка, и даже наш оркестр не сумел её испортить. Тётя плакала в конце, когда Весна застывает в центре сцены, а все кружат вокруг неё, жизнь продолжается, пока нарастает сияние Весны. Это прекрасная жертва, сказала тётя, сжимая мою руку. И: хотелось бы мне стать Весной, но не родилась я достойной этого.

Мне стало жаль её.

В пятницу она помогла мне с последней примеркой платья. Сейчас, когда я провожу с ней больше времени, я вижу, что не стоило так злиться на неё. Она отдаёт мне то, что хотела для себя, и отдаёт без зависти и гнева, а с искренним сердцем.

Я тоже хотела бы отдавать так же искренне то, что мне казалось моим. И я попробую найти в себе достаточно душевных сил для этого.

Вот всё, что произошло за неделю. Следующая должна пройти спокойнее. Там всего будет три дня. Я не буду посещать занятия, хотя раньше планировала делать это до последнего. Но теперь я проведу время с семьёй. Многих из родственников я очень давно не видела. Не знаю, жаль ли мне, что не смогу попрощаться с тобой лично, но тебе это будет больнее, чем мне. А я не хочу твоей боли.

Поэтому… Прости, Сашенька, что я не подошла к телефону (не подошла, но сразу стала писать это письмо, отправлю его как можно быстрее, сегодня точно обернусь), если будешь писать мне ещё… не знаю, успеет ли почта. Я обдумала всё. Стоило поговорить хотя бы для того, чтобы ты не поссорилась со своим дядей и тётей тоже, ведь они вовсе не заперли меня. И не запрещали уезжать, я даже не просила их отпустить меня. Дело не в этом… Не в этом причина. Просто у меня нет повода. Есть долг, но нет причины избегать его.

Мне… нет, я… Мне кажется, всё правильно. Именно так всё и правильно: вы подходите… Пусть всё… С тобою ему будет лучше. Я поняла всё из его письма. Просто не смогла на это ответить. Я ведь почти… думала, да, думала, что смогу убежать, что мне будет нестрашно, если кто-то меня поддержит… если коснусь мечты кончиками пальцев хотя бы.

Во мне нет ни силы, ни храбрости. Не ссорься с родными из-за меня. Не надо приезжать за мной (уверена, ты думаешь об этом, ты всегда думаешь об этом). И просто приезжать не надо.

Мне жаль…»

***