Капитан. Назад в СССР. Книга 14. Часть 2

Глава 1

Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Мы из будущего

Первый том тут: https://author.today/work/358750

* * *

От таких мыслей, я замер, чувствуя, как ледяная волна прокатывается по спине. Подобного я от Савельева совершенно не ожидал.

— Тихо! — прошипел лейтенант, крепко удерживая меня за запястье. Все его внимание было обращено туда, в палату.

А тем временем, неизвестный человек у кровати с бесчувственным генеральным секретарем, действуя с отвратительной, выверенной уверенностью делал то, что задумал. Он ловко и быстро проткнул тонкой иглой пузырь капельницы, медленно ввел прозрачную жидкость внутрь. Затем так же спокойно, неторопливо извлек шприц обратно, обернул его в салфетку, убрал его обратно в дипломат. Закрыл, затем абсолютно бесцеремонно поправил свой галстук.

Его движения были практически лишены суеты случайного убийцы — скорее, это была выверенная работа человека, хорошо соображающего в таких тонких вопросах. Зачем ему пистолет, или нож? У него другие методы и хрен потом докажешь, что произошло на самом деле. Время не то.

Все выглядело так, будто бы он в очередной раз выполнял рутинную, но вместе с тем важную процедуру. Он даже не взглянул на бледное лицо Михаила Сергеевича, уже повернувшись к стойке с медицинской аппаратурой — явно импортной и очень дорогой. Оттуда по-прежнему раздавался мерный писк и гудение.

Его пальцы скользнули по кнопкам, он что-то отключил. Аппарат, отслеживавший биение сердца, замер на мгновение, затем вновь замигал, но уже с другим, замедленным ритмом. Через минуту мужчина кивнул про себя, взял свое пальто и шарф, подхватил дипломат и направился к выходу.

Весь этот процесс я наблюдал, удерживая дыхание. В то, что только что произошло, было сложно поверить.

Но я думал не об убийце, куда больше меня пугал сам Савельев. Он стоял рядом, чуть позади меня. Его лицо в полумраке подсобки было абсолютно спокойным, даже удовлетворенным. Его жесткая хватка на моей руке говорила сама за себя.

Откуда эта выдержанная уверенность? Откуда эти знания? Он вел себя не как офицер КГБ, предотвращающий преступление высшего уровня, а как сторонний наблюдатель, убежденный в правильности происходящего. В его глазах, мелькнувших в отблеске света из палаты, читалось нечто большее — знание последствий. Знание, которого в 1988 году просто не могло быть ни у кого. Слишком много подозрительных моментов было с его стороны! Подобная выходка не могла остаться без ответа.

— Потом поговорим! — прошипел Алексей, словно прочитав мои мысли. Впрочем, его реакция была вполне ожидаема. У нас и так отношения были нейтрально-натянутыми, а теперь обострились ещё больше. До предела.

Неизвестный уже направился к двери, но вдруг остановился и посмотрел в сторону подсобки, где мы прятались. Во взгляде, даже с такого расстояния читалось смутное подозрение. Неужели что-то услышал?

Он медленно поставил свой дипломат на пол. Рука потянулась куда-то к груди — подозрительный и агрессивный жест.

И в этот момент Савельев резко рванулся вперед. Он решительно выбил ее плечом, вывалившись в освещенное пространство и одновременно вскидывая свой пистолет.

— Руки! — требовательно крикнул он. Его голос прозвучал неожиданно громко, нарушив больничную тишину. — Руки, чтобы я их видел!

Но убийца, не проронив ни звука, как-то неожиданно легко и ловко скользнул в сторону. Мгновенно выхватил пистолет.

Пропустив несколько секунд, я рванул вслед за Савельевым, сразу же уходя влево, за большую тумбу, на которой лежала какая-то медицинская утварь. Пистолет был готов к стрельбе.

Я не видел убийцу, но точно знал, что он у выхода. Раздался выстрел. Затем, почти сразу второй. Третий. А после короткой паузы, послышался уже иной, глухой хлопок — это стрелял Савельев. Снова хлопок.

Выстрел в ответ.

Вдруг Алексей вскрикнул, отшатнулся, хватаясь за левое плечо.

Практически не думая, действуя на автомате, я решительно вскинул свой «Макаров».

Мозг, заточенный годами на мгновенные решения, выдал единственный верный вариант — остановить угрозу. Не в грудь, где мог быть бронежилет, не в голову — потому что он нужен живым. Лучше всего в плечо, руку с оружием или же ногу, чтобы не смог сбежать. Тот как раз показался в прицеле, пытаясь добить Савельева.

Я выжал спусковой крючок. Но в последний момент, убийца вдруг дернулся и выпущенная мной пуля вошла ему точно под кадык. Неизвестный выронил пистолет, громко захрипел, держась за окровавленное горло, неестественно отшатнулся, глухо стукнулся спиной о дверной косяк, и медленно, почти аккуратно, сполз на пол. Закашлялся. Из раны хлынула темная струя, растекаясь по белому кафелю. Опрокинутый дипломат валялся посреди комнаты. Вот она — неопровержимая улика. Внутри прямое доказательство того, что генерального секретаря хотели убить, действуя чисто, аккуратно и профессионально. Жаль только, его теперь не допросить — откинет копыта за пару минут…

Да только и нам радоваться рано! Да, противник обезврежен, но слишком много шума получилось. Услышав стрельбу, сейчас сюда нагрянет вся здешняя охрана, а они не будут разбираться, кто прав, а кто виноват. Сразу откроют огонь на поражение, поскольку никаких посторонних тут быть в принципе не должно. Счет пошел на секунды.

— Вот хрень! — выругался я, глядя на раненого напарника. Впрочем, даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — того лишь слегка зацепило. Жить будет, однозначно. Ну, наложат пару швов — у меня таких ранений была пара десятков. Решительно схватив Савельева за воротник, я потащил его к выходу из палаты. — Ноги в руки и валим отсюда!

Кровь сочилась сквозь его пальцы, сжимавшие рану. Капала на пол. А здесь, в палате, где все и произошло, следов оставлять никак нельзя — вычислят быстро. К обоим появятся крайне неприятные вопросы, ответить на которые будет очень непросто. Если убийца — сотрудник КГБ под прикрытием, доказать что либо будет сложно — ведь это мы его убили. Его версию уже никто не услышит.

— Согласен! — скрипнув зубами, произнес тот. — Погоди, кровь вытру!

Здоровой рукой он схватил со столика белоснежное махровое полотенце и быстро стер им с кафельной плитки несколько капель своей крови. Этого было достаточно.

Затем подобрал свой пистолет. Пару гильз.

Я тоже отыскал свою и сунул в карман.

Адреналин заглушил боль в его глазах. Мы выскочили в коридор. Откуда-то сверху, со стороны лестницы, уже доносились крики, топот бегущих людей. Мерный свет дежурного освещения нарушали красные вспышки других ламп — это говорило о том, что

Мы метнулись обратно, в тот же самый коридор, через который и вошли. Савельев впереди, я за ним. Перегородил за нами проход старыми каталками. Если кто и увяжется, быстро через них не пробьется. Даст нам время. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

— Живее, живее! — негромко крикнул я.

Один коридор, второй. Подвал с коробками. Вновь запах сырости и хлорки.

Наверх по лестнице, хруст снега под ногами. Снова лай собаки.

Мы бегом, почти не замечая ничего вокруг, выскочили за бетонную ограду, прямо через калитку. Прикрыть ее я прикрыл, но о том, чтобы запирать на засов, не было и речи.

Машина Савельева была впереди, в прямой видимости. Мы намеренно оставили ее так, чтобы со стороны дороги и поста охраны она не была видна. Конечно, автомобиль это наиболее быстрое средство унести отсюда ноги. Но если где-то здесь есть видеокамера, а они на таком объекте вполне могли быть, то уже потом, при просмотре записей, все станет понятно. Случилось чрезвычайное происшествие, добили и без того дважды раненого генерального секретаря, а потом двое неизвестных, бегом, внезапно сели в машину и укатили. Ну, разве это не подозрительно? По машине и номерам быстро сообразят, чья она и кто водитель. А учитывая время суток, найдутся и свидетели. Так выйдут на моего напарника, а там и на меня. И хрен что кому потом докажешь.

— Стой! Нельзя к машине!

Он обернулся, его бледное лицо исказила гримаса боли и немого вопроса. Он не сразу понял, почему я его остановил, но пары секунд хватило для того, чтобы провести аналогию.

— Согласен! — кивнул тот. — Ее можно забрать и потом! Но куда?

— А ты что, пути отхода не придумал? — язвительно заметил я. — У тебя же все было схвачено!

Тот болезненно хмыкнул. Посмотрел на белое полотенце у него в руке с явными следами крови.

— Я же не думал, что нам самим придется в дикой спешке уносить оттуда ноги! Я на другой исход надеялся!

— Ага, ну тогда ясно… Давай туда, в сторону моста! Там такси поймаем. Что там у тебя с рукой, все плохо?

— Да ничего, жить буду. Сам себя залатаю, есть опыт! — отозвался тот.

— Интересно, откуда?

— Было время.

Я вновь удивился, но уже в меньшей степени. Сам молодой, с погонами лейтенанта, а уже и повоевать успел. Интересно, где? Как я, в Афганистане⁈ Маловероятно, что в таком возрасте он вообще на что-то дельное способен! Сам хотя и в неплохой физической форме, но черт возьми… Ладно я, старый воин, в молодом теле. Знания и опыта выше крыши. Грамотно применяя его, я буквально прогрызаюсь вперед. Без меня у группы «Зет» результаты работы были бы куда скромнее. А у этого-то опыт откуда?

Я невольно поймал себя на мысли, что уже знаю ответ на этот вопрос. Откуда опыт? Да оттуда же, откуда и знания, что всем будет лучше, если «меченого» убрать. Тем более, шанс и впрямь был идеальным.

— В такси не сядем. Возможные следы, водитель — свидетель. Лучше уйдем дворами, туда, где потише. Остановим тебе кровь, а что делать дальше — решим! — я потянул его в сторону, в глухую тень между огромным сугробом и кирпичной стеной какого-то здания. На открытую улицу и на проезжую часть мы выбегать не стали.

Бежали не быстро, но оба все равно тяжело дышали. Морозный воздух обжигал легкие, наружу вырывался хрип и клубы пара. Отойдя на достаточное расстояние, я замедлился, а затем резко остановился. Развернулся, вскинул пистолет, направив его точно в лоб лейтенанту.

У того расширились глаза, но это длилось буквально пару секунд. Это он тоже предвидел. Уже в следующее мгновение, лицо лейтенанта приобрело свое обычное выражение.

— Кто ты, мать твою, такой⁈ — голос мой даже не дрогнул. Он стал низким, сиплым, как скрежет железа по льду. — Больше спрашивать не буду! И не смей врать. Я видел твои глаза, видел уверенность и стойкость, с которой ты допустил все это. Ты намеренно не стал предотвращать убийство, хотя у нас были все шансы взять убийцу до того, как он вколол ему яд. Признавайся, это и была твоя истинная цель? Откуда ты знал, что это произойдет? Почему ты не помешал, ты же офицер Комитета Государственной Безопасности⁈

Савельев прикрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Когда он открыл их, в них не было ни боли, ни страха перед дулом направленного на него оружия. В них была только какая-то обреченная усталость. Бесконечная, как у человека, несущего неподъемный груз одному ему известной правды.

— Я лейтенант Комитета… — начал он автоматом, и сам же запнулся. Эта ширма больше не работала. Здесь, в темном и холодном переулке, под далекий вой сирен «девятки», все игры в звания и должности рассыпались в прах. Особенно после того, что произошло в той медицинской палате.

— Откуда ты знаешь, что смерть Горбачева принесет всем благо? — продолжил напор я, шагнув ближе. Снег хрустел под сапогом, словно сам намеревался поскорее узнать правду. — Ты говорил это не абы как, а с такой уверенностью, будто читал учебник истории. Последние главы. Откуда⁈ Откуда ты знаешь про никому неизвестных агентов влияния, про методы, которые начнут применять только через десятилетия? Как ты, черт возьми, не допустил аварии на ЧАЭС, а? Кто тебя научил такому поведению? Эта непоколебимая уверенность, всезнание и невозмутимость, которая меня просто бесит… Бляха-муха, откуда, я тебя спрашиваю?

Я видел, как каждое мое слово било в него, как молот. Он морщился, но не от болевых ощущений в ране. От правды, которую слышал. Он еще пытался как-то собрать маску обратно, но она не клеилась.

— Анализ… Думаешь, только один человек кроется за тем, что я… Опыт раскрытия ячейки Калугина… — пробормотал он, но это прозвучало совсем неубедительно.

— Врешь! — я яростно прошипел я, ударив кулаком по кирпичу рядом с его головой. Осколки льда посыпались ему на плечо. — Ты вел себя в палате так, как будто знал результат заранее! Твои слова — «Так для народа будет лучше». Лучше чего? Лучше какой альтернативы? Что сделает Горбачев, Алексей⁈ Что он сделает такого, что его смерть от руки какого-то убийцы показалась тебе благом? Он развяжет войну? Устроит голод? Откуда ты знаешь, что он своей бездарной политикой развалит СССР?

Я позволил себе лишнее. Даже не заметил этого. А вот он не просто заметил. Он поменялся в лице. Ушла эта наглая самоуверенность, ушло самодовольство, ушло то выражение лица, будто у него все под контролем. Даже сейчас.

И я увидел. Увидел то, чего ждал и боялся одновременно. Его маска — окончательно треснула. Глаза, эти всезнающие, холодные глаза, вдруг округлились. В них вспыхнул не испуг, а шок чистого, неподдельного узнавания. Глаза расширились, рот открылся в изумлении. Он смотрел на меня так, будто только что увидел призрака.

Он медленно, с трудом, оттолкнулся от стены, выпрямляясь во весь рост. Игнорируя боль в плече, игнорируя всё.

— Я… — его голос был шепотом, который перекрывал вой сирен. — Я ничего не говорил про развал СССР! Никогда, не говорил! Это твои слова!

Он сделал паузу, глотая ледяной воздух.

— Откуда? — теперь уже он начал задавать вопросы. И они звучали не так, как все наши предыдущие беседы. Теперь уже у него в голосе была та же самая, леденящая душу потребность в ответе, что горела и во мне. — Откуда такая формулировка? Ты сказал — развалит! Как будто ты уже знаешь…

Последние слова он произнес с непередаваемой интонацией. Не «слышал», не «предполагаешь». Именно — знаешь!

Время остановилось. Шум ночного города, движения машин с проезжей части, звуки далекой сирены — всё растворилось в невероятном напряжении между нами. Мы стояли в двух шагах друг от друга, два раненых зверя в человеческом облике, и между нами зияла пропасть длиною…

Я опустил руку с зажатым в нем пистолетом. Что-то во мне изменилось, резко стало легче. Я понял, что Савельев не враг ни в каком смысле. Да, у него все еще оставался пистолет в кармане, но он не собирался им пользоваться! Была только тяжелая правда, нависшая над нами.

— Когда… — начал я, и голос сорвался. Я сглотнул ком в горле. — Ты не отсюда, да? Не из этого времени!

Он замер. Снежинки таяли на его ресницах, как слезы. Он медленно покачал головой, не в отрицание, а в немом изумлении перед масштабом того, что между нами происходило.

— Я из будущего… — выдохнул он, и это было похоже на признание, вырванное под пыткой.

Мир перевернулся. Кровь отхлынула от лица. Я почувствовал, как подкашиваются ноги.

— Я тоже, — прошептал я. И этого было достаточно.

— Охренеть! Еще один! — выдохнул тот, нервно рассмеявшись. — Ну прямо, попаданцы всех лет, объединяйтесь! Из какого года?

— Из две тысячи двадцать четвертого.

— А я из двадцать второго. Подполковник войск РХБЗ, погиб в Сирии. Был застрелен продажным офицером, из-за отчета об использовании боевиками ядерных отходов для производства грязной бомбы. А ты?

— Тоже в Сирии. Спас гражданских заложников ценой своей жизни. Был майором, командир группы специального назначения.

— Ну, тогда понятно, откуда такие навыки в афганской войне! — криво улыбнулся лейтенант. — И все эти удачные операции, что в Пакистане, что в Иране, что в той же Сирии. Да-а, такого я совершенно не ожидал.

— Я тоже. Думал, я один такой здесь.

— Нет, точно не один. Есть еще один. Капитан Петров, из МВД. Оперативник, вроде. Точную должность не помню. Это с ним мы аварию на ЧАЭС остановили. А потом еще и диверсию с использованием ЗРК С-75, которой собирались раздолбать ЗГРЛС «Дуга» предотвратили. Слышал про такую?

— Слышал… — кивнул я. — И Петрова я тоже знаю. Видел его, в Припяти. Больше года назад. Вместе какого-то урода задержали. И потом я его у Черненко тоже видел. Получается, он тоже того? Переродился в нашем времени?

— Ага… Он был первым, из двадцать первого. А попал в семьдесят восьмой. Псевдоним — Курсант. Ментом был, ментом и остался. Лучший следователь в Союзе. Хотя, вряд ли ты слышал о его громких делах.

Вот же история… Как ни крути, а судьба — коварная и совершенно непредсказуемая штука. Оба из будущего, один в теле старшего лейтенанта ГРУ. Другой — в теле лейтенанта КГБ. Два анахронизма. Два свидетеля того, что Союз не вечный и у его точки падения есть конкретная дата. И оба уже оставили отпечатки в истории. Вот только мое вмешательство серьезно этот процесс поменяло, повернуло чуть ли не в другую сторону. И хотя очень многое было еще неизвестно, скрыто туманом неопределенности, у меня как будто бы гора с плеч упала.

А еще до меня дошло самое страшное. Мы пришли сюда с разными целями, возможно, неосознанно. Я — чтобы изменить прошлое, спасти страну, пусть даже ценной жизни одного человека, ставшего для меня символом краха. Он… Он пришел с теми же целями, но другими, более изворотливыми путями. Для чего? Да для того, чтобы убедиться — крах не состоится. Его не будет. Что Горбачев умрет, и история теперь-то уж точно не пойдет по знакомому, прогнившему руслу. Вот почему он потащил меня туда, чтобы и я увидел и он сам убедился, что все, история будет переписана. Время еще есть.

Мы были по разные стороны баррикады времени. И теперь стояли лицом к лицу.

Где-то неподалеку затормозила машина, захлопали двери. Послышались голоса, команды. Неужели нас все еще искали? Сейчас весь район на уши перевернут! Черт возьми, нужно поскорее уносить ноги!

* * *

Уважаемые читатели, с меня интересный сюжет. С вас лайки, не забудьте)

Глава 2

Экстренный выпуск

— Так… — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто кто-то сжал горло. Воздух между нами всё ещё был густым от невысказанного. — Сейчас лучше отойти подальше, пока мы кого-нибудь не заинтересовали!

И действительно, учитывая серьезность ситуации, количество сотрудников «Девятки» в этом районе в короткие сроки стало кратно больше, чем до того, как мы спустились в цоколь! А может и не только их! Если нас тут случайно обнаружат — будет странно. Двое непонятных молодых людей, один ранен. Оба с оружием. Поводов для задержания предостаточно.

Савельев дернул головой, словно стряхивая оцепенение. Его пальцы впились в пропитавшееся кровью полотенце на плече, но по его взгляду стало ясно — он готов двигаться дальше.

— Дворами, — бросил он отрывисто. — До реки. Пересечем мост, попадем на

— Добро. Только не бегом, а скорым шагом. Чуть что, в тень.

Мы рванули, прижимаясь к кирпичным стенам спящих домов. Снег хрустел под подошвами, заглушая наши шаги, а сзади, со стороны дороги уже слышались голоса, звук сирен. Скорее всего, еще и милицию привлекли. Тревога, густая и липкая, висела над тёмными переулками.

Повалил свежий снег, отчего упала видимость.

Мы бежали, не разговаривая, экономя дыхание. Ныряли в чёрные арки, перелезали через заборы, шли по замёрзшим задворкам, где пахло кошачьей мочой, сыростью и дымом. Я давно уже заметил странную тенденцию, чуть отошел от более менее широких улиц и углубился во дворы — как сразу же накатывает чувство, что это и не Москва вовсе.

Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь гулом в ушах. В голове, поверх усталости, периодически крутилась одна и та же мысль: «Он тоже из будущего. Но почему?»

На Якиманской набережной было пустынно. Широкую заснеженную полосу резали лишь редкие следы машин. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Вдалеке, со стороны Болотной, всё ещё мигали синие «маячки». Да-а, там сейчас черт знает что творится. Интересно, как охрана будет все это разгребать и к какому итогу они прийдут⁈

Савельев остановился, прислонившись к чугунной решётке. Дышал тяжело, пар клубился изо рта белым облаком.

— Всё. Дальше сам, — сказал он, глядя на меня испытующе. Снежинки таяли на его ресницах. — У меня есть знакомый врач. Работает на дому, без протоколов и лишних глаз. Зашивает и не спрашивает. И деньги любит.

— Даже так? Это что, девяностые уже наступают? — хмыкнул я, сжимая и разжимая онемевшие от холода пальцы. Мороз пробирал до костей.

— Коммерция! — бросил тот, беззвучно усмехнувшись. — Такое всегда было, просто не афишировалось.

— Держим язык за зубами! Оба!

— Думаешь, я дожил до лейтенанта КГБ, не научившись молчать? Я тут, между прочим, раньше тебя оказался! — он оттолкнулся от ограды. — И ты держись, Громов. И, главное, семью береги. Теперь ветер поменяется, и не факт, что в лучшую сторону.

Конечно, со смертью Михаила Сергеевича многое в стране изменится. Еще неизвестно, кто возьмет бразды правления в свои руки. Я в политике не разбираюсь, даже и не знаю толком, кто может достойно встать у руля. Но однозначно, человек должен быть сильным, крепким и умным лидером, который не попадется на гнилые уловки коварных американцев.

— Стой! Один вопрос… А Черненко знает, кто ты?

— Конечно, нет! Иначе я бы сейчас гнил в подвалах Лубянки. Все, бывай. Я найду способ, как с тобой связаться.

Алексей затолкал полотенце в карман, затем развернулся и зашагал прочь, быстро растворившись в серой пелене падающего снега. Я несколько секунд смотрел ему вслед, пока тень не слилась с темнотой. Затем повернулся и направился к ближайшей станции метро. В кармане куртки болтался «Макаров». На спине, под свитером, холодный пот смешивался с ледяной испариной. Черт возьми, да я весь взмок! Нужно двигать домой и поскорее!

До дома я добрался почти в десять часов вечера. В подъезде пахло какими-то мокрыми валенками. Ключ дважды застрял в замке — дрожали руки. Наконец щёлкнуло.

В прихожей горел свет. Тусклый, из кухни. Лена сидела за столом, обхватив руками кружку с остывшим чаем. На ней был мой старый свитер, волосы спадали на плечи беспорядочными прядями. Услышав шаги, она вздрогнула и подняла голову. В её глазах — не упрёк, а такой животный, немой страх, что у меня сердце ёкнуло.

— Максим… Боже, где ты был? Я звонила в дежурную часть, они сказали — «убыл по служебной необходимости». Я себе уже напредставляла всяких ужасов. Ты в порядке?

— Да, со мной все нормально. С Хоревым весь вечер по делам мотались. С этой аналитикой у всех одно на уме, как бы это все быстрее закончилось. — пробормотал я и наткнулся на ее испытывающий взгляд. Она видела, чувствовала — что-то не так.

Встала, подошла близко, не решаясь обнять. Взяла мою ледяную руку в свои тёплые ладони.

— Что случилось? Я же вижу, что ты от меня что-то скрываешь.

Я несколько секунд молчал. Думал, как все объяснить. Врать не хотелось, но и правду говорить было нельзя.

— И почему у тебя пистолет в кармане?

— Лен… — мой голос сорвался. Я видел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Она меня ждала, хотя могла ложиться спать. — Прости. Не мог позвонить. Случилось… Случилось то, о чём пока нельзя говорить. Но, я не могу молчать.

— Так… — решительно сказала она. — Пошли на кухню! Там все и расскажешь!

Она отвела меня в соседнюю комнату, заставила сесть. Быстро налила в кружку кипятку из постоянно кипящего на плите чайника, сунула в руки. Пальцы постепенно оттаивали, приходила в себя жгучая боль.

— Кушать будешь? — спросила она тихо, уже двигаясь к плите. — Я котлет нажарила. Вкусных.

— Я бы с радостью, от голода скоро сам урчать начну… Но, не сейчас. Сядь, пожалуйста. Я должен тебе рассказать.

Я потянул её за руку, усадил рядом с собой. Пил крепкий и вкусный чай, чувствуя, как жар растекается по всему телу. А внутри по-прежнему был ледяной ком. Правду нужно было выговорить. Иначе она сойдёт с ума от самых невероятных догадок.

— Лена, — начал я, глядя прямо в её расширившиеся глаза. — То, что я скажу… Если хоть одно слово уйдёт за эти стены реньше времени, то у меня будут серьезные проблемы. И у тебя, возможно, тоже.

Она молча кивнула, не моргая. Пальцы её вцепились в край стола.

— Сегодня скончался товарищ Горбачёв!

Она не ахнула. Не вскрикнула. Просто побледнела ещё больше, глаза расширились от изумления.

Губы беззвучно прошептали:

— Генеральный секретарь? Но как? Почему?

— Этого я не знаю. Все произошло в специальном закрытом госпитале, без посторонних. Наверняка, объявят о болезни. Официально. Но нас все равно гоняют с проверками, чтобы исключить иные возможные версии произошедшего. Вдруг, что?

Я не собирался пугать жену, поэтому сообщал ей лишь крупицы верной информации, разбавляя мусором общую суть. Да и зачем ей знать то, что знаю я⁈ Это не пойдет на пользу никому.

— А чем он болел? Никто же ничего не знал!

— Никто и впрямь не знал, а оно вон как получилось. — я сделал очередной глоток чая. — Помнишь, я рассказывал про Калугина? Про

Лена медленно покачала головой. В её глазах плескалось непонимание, ужас, а где-то в глубине — горькая, пронзительная догадка.

— Но… он же генсек! Как можно было допустить подобное… А охрана?

— Когда охрана куплена, а врачи следуют приказу… Когда не заботишься о собственном здоровье… Случаются такие вот вещи! — негромко перебил я. — Понимаешь теперь, почему я задержался? Вся служба на ушах стоит!

— Но почему ничего не сообщили ни по радио, ни по телевизору?

— Рано еще. Но это будет, скорее всего, уже завтра. Думаю, до полудня доведут до всей страны.

Она вдруг разрыдалась. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Я притянул её к себе, прижал голову к плечу. Она дрожала, как в лихорадке.

— Максим… Я так боюсь…

— Родная, не нужно ничего бояться. Все хорошо. Просто у Союза появился шанс, что все изменится. Шанс, что вся наша огромная страна начнет развиваться другим, куда более широким курсом, что многие ошибки будут исправлены. Что наши будущие дети, — я запнулся, впервые вслух произнеся эти слова, — Будут жить в сильной и уважаемой во всем мире стране!

Мы сидели так, минут десять. Пока её дрожь не утихла, а слёзы не высохли.

— Для нас ничего и не изменится. Будем так же жить, работать. Радоваться тому, что мы вместе. Только пообещай мне, что пока эту новость не объявят на всю страну, ты никому ничего не скажешь! Хорошо?

— Обещаю, — она сказала это твёрдо, и в её глазах появилась та самая уверенность, которую я впервые увидел, вытаскивая их с места падения вертолета, там, в Афганистане. Еще в 1985 году.

Затем она меня покормила картофельным пюре с восхитительными домашними котлетами. Допил чай. Мы немного посмотрели телевизор, а затем легли спать. Я не сразу заснул, мысли носились в голове бешеной каруселью. Но усталость и напряжение все-таки взяли свое и я провалился в сон.

Утро ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком телефона. Я сорвался с кровати, сердце тут же ушло в пятки. Лена лишь что-то пробурчала и накрылась подушкой.

Пластиковая трубка телефонного аппарата была холодной.

— Максим, извини, что разбудил! — оттуда раздался голос майора Игнатьева. Судя по интонации, ничего хорошего он сообщать не будет. — В восемь тридцать чтобы был на службе. В десять ровно запланирован экстренный эфир. Ну и… Михаил Сергеевич скончался ночью. Не приходя в сознание. Вот и все.

Я сделал паузу, заставляя лёгкие вдохнуть воздух. Так, ну вот и подтверждение по официальным каналам.

— Как? От чего? — сухо спросил я.

— Официально — от внезапного осложнения. Ранение, мол, дало о себе знать. — В голосе Кэпа сквозил ледяной, беспощадный скепсис. — Но я тебе вот что скажу, Макс… Пациенты от пулевых не умирают тихо в стерильной палате, когда за ними следят лучшие врачи страны. Чую, что-то там произошло. Ладно, об этом потом. Встречаемся в «Секторе», до встречи.

Он бросил трубку. Я стоял, прислушиваясь к гудкам в ухе, потом медленно положил аппарат на рычаги. Лена отодвинула подушку в сторону, высунула голову.

— Ну, что там? — зевнув, пробормотала она.

— Всё, — кивнул я. — Подтвердили. Теперь начинается самое сложное. В десять объявят по всем каналам.

Я одевался быстро, автоматически. Лена молча готовила завтрак — яичницу с сосисками, хлеб с маслом и чай. Я ел, не почти чувствуя вкуса, наскоро запивая еду горячим питьём. Потом быстро оделся, поцеловал ее и покинул квартиру.

— На всякий случай, не выходи лишний раз сегодня. Мало ли, как эту новость воспримут. Если что — звони Татьяне Игнатьевой.

— Буду ждать, — сказала она просто.

Решил ехать на метро. Нужно было время, чтобы прийти в себя, отдышаться. Утренняя станция метро «Площадь Ногина», несмотря на праздничные дни, была похожа на муравейник. Все куда-то спешили, жили своей жизнью, не подозревая, что страна за ночь осиротела.

И вдруг глаза случайно выхватили знакомый профиль. Невысокая, в сером добротном пальто, с небольшой кожаной сумкой через плечо. Так, это же Ниночка. Та самая медсестра, что следила за моим состоянием в госпитале, когда мы вернулись с первого боевого задания. Из Пакистана. Она стояла у колонны, листая свежую «Правду», но взгляд её был отсутствующим.

Наши глаза случайно встретились. Сначала в её взгляде мелькнуло недоумение, потом — вспышка узнавания. И что-то ещё… Что-то тёплое, давно забытое. Она неуверенно улыбнулась.

Я подошёл. Нельзя было не подойти.

— Привет, вам товарищ медсестра… С новым годом!

— Ой, Максим, — её голос звучал тихо, почти нежно. — Здравствуй. Как ты?

Но взгляд ее уже скользнул вниз, к моей руке, машинально поправлявшей воротник. И задержался на золотом ободке на безымянном пальце. Улыбка замерла, стала натянутой, официальной. — Я слышала… ты женился. Поздравляю.

— Спасибо, — сказал я, и почувствовал странную, призрачную вину. Ведь после проведенной вместе ночи, мы так больше нормально и не поговорили. Меня выписали, а она так и осталась ухаживать за другими ранеными. — Как ты? Как работа?

— Я все-таки уехала оттуда! Теперь живу в Воронеже, а здесь… Учусь на врача, скоро стану хирургом, — она отвела взгляд, снова уткнувшись в газету. Потом подняла глаза — и в них я увидел какое-то унылое одиночество. — Ты выглядишь взволнованным.

— А, просто не выспался, — соврал я. — Работы много, а я один. Даже в праздники приходится суетиться.

Между нами повисло молчание. Громкое, неловкое, наполненное всем, что могло бы быть после того госпиталя, но не случилось. То был другой мир, другая жизнь — где не было ни Лены, ни этой давящей тяжести на душе.

Подъехал поезд. Резко стало шумно, в лицо ударили потоки воздуха.

— Максим, мне, наверное, пора, — наконец сказала Нина, складывая газету. Голос её дрогнул. — Счастливо, Максим. Будь… будь счастлив.

Она быстро повернулась и затерялась в толпе. Я быстро смотрел ей вслед, потом вздохнул и пошёл к эскалатору.

В «Секторе» царила гробовая тишина. Не слышно было даже привычного скрипа стульев, шелеста бумаг. Люди сидели за столами, уставившись в пустоту. Лица — серые, замкнутые. Все уже знали. Воздух был густым от немого вопроса: «Что теперь будет?»

Я прошёл к своему кабинету, но не успел снять пальто,

— Громов, за мной.

Мы молча прошли в его кабинет. Он захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стёкла в книжном шкафу. Не садясь, подошёл к большому телевизору «Рубин», на нем был видеопроигрыватель. Он включил его. На экране тихо заиграла знакомая до боли музыка из выпуска новостей. Сразу же появилась картинка.

— Это только запись, — бросил Хорев через плечо. Его спина была напряжена, как тетива. — Оригинал будет выпушен в эфир ровно в десять. Сейчас будем делать вид, что верим.

На экране появился диктор — немолодой, с идеально уложенной сединой и лицом, словно вылитым из воска. Его голос, поставленный, глубокий, звучал как погребальный колокол.

— Дорогие товарищи! Срочный выпуск! Сегодня утром, после тяжёлой, продолжительной и скрытой болезни, на пятьдесят седьмом году жизни скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Михаил Сергеевич Горбачёв…

Я слушал, стиснув зубы до боли. Лгали красиво, складно. Про редкое заболевание, про многолетнюю борьбу, про то, что время было упущено и наша советская медицина оказалась бессильна… Каждое слово было отполировано, каждое предложение — словно гвоздь в крышу официальной версии!

Хорев выключил телевизор одним резким щелчком. В тишине, наступившей после голоса диктора, звенело в ушах.

— Болезнь, — как-то отстраненно прошипел генерал, не оборачиваясь. Он стоял спиной ко мне, уставившись в чёрный экран, и его плечи слегка подрагивали. — Нет, не было там никакой болезни. Я знаю, что его просто добили, Громов! Добили, как подранка, в закрытой палате! Достали и там. И теперь эти… эти пиджаки в ЦК заливают всем глаза этой сладкой патокой! Чтобы народ вздохнул, поплакал и пошёл дальше строить и копать картошку!

Ну да, его можно было понять. А еще можно было понять народ — за последние десять лет слишком много генеральных секретарей вдруг пополнили списки ушедших в мир иной. Людям не привыкать.

Он резко повернулся. Его глаза горели таким чистым, неприкрытым гневом, что мне стало почти физически жарко.

— Это наверняка были люди Калугина, Максим. Они почуяли, что Горбачёв начинает выдергивать ниточки, ведущие к ними. Что он становится не тем, кем его пытались сделать ЦРУ и конкуренты. Поняли, что все меняется и что скоро доберутся и до них. И они нанесли коварный удар первыми. А мы… мы должны были это предвидеть! Столько времени было упущено впустую.

В его голосе прозвучала не только ярость, но и горечь. Горечь старого солдата, который проиграл битву, даже не успев вступить в бой. И это его сильно пошатнуло.

— Товарищ генерал-майор… — начал я осторожно. — Разрешите мне…

— Молчи, — вдруг оборвал он. — Мы все уже обсудили раньше… И, знаешь… Те, кто это сделал, теперь будут заметать следы! А мы, если помнишь, на один из таких следов как раз и вышли…

Он махнул рукой, отпуская. Я кивнул и молча вышел.

Немного погулял по тихим коридорам. Затем вернулся в свой рабочий кабинет, вытащил служебную «вертушку». Набрал номер, от которого многое зависело. И оттуда же я мог узнать то, чего не знали другие!

— Алексей Владимирович? — произнес я, вздохнув. — Это Громов. Нам бы встретиться…

В трубке послышалось короткое, тяжёлое дыхание. Потом голос Черненко, на удивление спокойный, даже усталый:

— Я ждал твоего звонка. Через час. Столовая на Ленинском, у метро «Октябрьская». Приходи один.

— Буду, — сказал я и разорвал связь.

За окном медленно, неотвратимо падал снег. Он укрывал город, стирая следы, скрывая грязь. Мне нужно было знать, что они намерены делать дальше и чем закончилась история в госпитале…

Глава 3

Это не мое поле боя

Столовая на Ленинском проспекте оказалась не столовой, а скорее, кафе. Она встретила меня тонким, но знакомым запахом тушеного мяса, свежей выпечки и нотками сигаретного дыма. Несмотря на то, что уже настало время обеда, за рядами столиков практически никого не было. Ну, еще бы — новогодние праздники пока еще не завершились, и некоторые гуляли по улицам. Во всем зале была только пара человек — видимо, те, кто не хотел сидеть дома и предпочитал бродить по морозу.

Само собой, тот факт, что на всю страну объявили о трагической и неожиданной смерти Горбачева, стал главной темой обсуждения во всех слоях советского общества. Об этом говорили буквально повсюду. Войдя в общий зал, я сразу же снял куртку, шапку и шарф, повесил их на вешалку и быстро огляделся. В дальнем углу, у окна, заставленного цветами, в строгом костюме сидел Алексей Владимирович Черненко. Перед ним — нетронутая кружка чая, а рядом лежала свернутая в трубку газета.

Я подошел, кивнул. Он ответил тем же, жестом приглашая сесть.

— Садись, Максим. Уже время обеда, а я даже и не завтракал толком. Вот, решил начать с чая, чтобы немного согреться. На улице так холодно, на термометре практически минус пятнадцать. — произнес он, а в его глазах читалась усталая собранность. — Сам что-нибудь будешь? Здесь, кстати, очень хорошо готовят, бываю тут пару раз в неделю.

— Спасибо, не буду. А вот чаю можно.

Черненко махнул официантке, пожилой женщине в белом переднике. Та молча принесла еще одну кружку и чайник. Разлили. Запахло ароматным напитком с нотками бергамота.

— Ну, что, — начал я, осторожно пробуя обжигающий чай. — Вы, наверняка, уже в курсе всего?

Прозвучало двусмысленно, но тот понял правильно.

— В курсе, — отозвался Черненко, посмотрев на меня быстрым, но проницательным взглядом. Его пальцы медленно вращали кружку. — Савельев все доложил рапортом. Без подробностей, но суть ясна. Тот, кто за всем этим стоял… Известна фамилия — Лавров. Подполковник КГБ, один из руководителей, из технического управления. Пока еще связь между ним и Калугиным не выявили, но я думаю, следы найдутся. А по совместительству, он еще и один из дежурных офицеров на новогодние праздники. Пропуск имеется, доступ есть. Идеальный исполнитель.

— Он один был? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Точно не один. Расследование только началось, но уже есть любопытные результаты. Их трое. Сам Лавров, его водитель — младший офицер и сотрудник отдела, который обеспечивал логистику. И еще один, в центральном аппарате. Как связное звено. Его разговор был перехвачен сегодня утром, когда

— Куратор? Внешний? Из ЦРУ?

Черненко выдержал паузу. В его глазах была тяжелая, каменная усталость.

— Внешний, внутренний — сейчас не важно. Выйти на него не удалось. Цепочка оборвалась. Лавров мертв, водитель дает показания, а третий — в изоляторе. В этом месте можно расколоть кого угодно. Тебе лучше не знать, что там бывает. А тот, кто давал приказ… Тот остался в тени. И, скорее всего, им и останется. Умные люди не лезут в такую грязь лично.

— Так все-таки, им мог быть Калугин?

— Скорее да, чем нет. Но пока доказательств нет.

Я помолчал, давая его словам осесть. За окном медленно ползли разноцветные машины. Москва продолжала жить, не подозревая, что часовой механизм в стране дал серьезный сбой. И теперь нужно было этот сбой как можно скорее исправить. И не только исправить, но и исключить возможные вмешательства со стороны США. Если бы это произошло, все бы развалось само собой, никто бы и не понял, как так получилось.

— А что же Савельев? — подумав, спросил я. — Что с ним?

— Ранение легкое. Пуля прошла навылет, разорвав кожу, немного задела мышцу. Уже перевязан, отдыхает на конспиративной квартире. Некоторое время побудет в тени. И тебе, кстати, рекомендую сделать то же самое. Твоя пуля в горле Лаврова — это слишком заметный след. Конечно, с ней тоже не все так просто. Но ее никто не будет идентифицировать, сам понимаешь, почему… Хорошо, что в той суматохе никто… Ну, неважно. Скоро дело объявят закрытым, ведь исполнители найдены, версия правдоподобна. Покушение было на самом деле, но генсек умер от ран, несмотря на все усилия врачей. Трагическая случайность. Про яд ни слова. Нигде. А народу сообщили про болезнь, граждане такую версию проглотят. Кстати, яд в крови уже идентифицировали. Это наша разработка.

В его голосе звучала горькая, знакомая мне по Хореву горечь. Горечь человека, который вынужден играть по грязным правилам, потому что иначе игра проиграна совсем.

— Только мне другое непонятно… — вдруг произнес он, посмотрев на меня точно таким же взглядом, как тогда, в госпитале, когда мы встретились с ним в первый раз. Тогда, когда меня пытался припугнуть Кикоть. — Как же так у вас получилось, что убийцу вы ликвидировали, но предотвратить гибель Михаила Сергеевича не смогли?

Вопрос был провокационный. Скорее всего, этот же вопрос был задан и лейтенанту Савельеву, и что тот ответил, можно было только догадываться. Черт возьми, Алексей Владимирович может таким образом пытаться проверить меня, чтобы понять, по каким правилам я с ним играю. Он же не в курсе и даже допустить не может, что мы с Савельевым намеренно дали убийце возможность завершить дело, для благо будущего Советского Союза.

— Не успели. Всего несколько минут… У него в дипломате был шприц… — невозмутимо начал я, продумывая ответ буквально на ходу. — Когда мы случайно его застали прямо на выходе из палаты Горбачева, скорее всего, тот уже что-то ему вколол. Лавров выхватил пистолет, открыл хаотичный огонь. Ну а там получилось, как получилось. Савельев шел первым, первым же пулю и получил. Время было упущено, стрельба привлекла охрану, а нам нужно было срочно уносить ноги, а то и нас бы расстреляли к чертям. Они бы не стали сюсюкаться, учитывая, что мы оба с огнестрельным оружием, на закрытом объекте, где посторонних вообще быть не должно. И на полу, в палате уже лежал смертельно раненый дежурный офицер… Вы бы как поступили?

Черненко медленнно, но удовлетворенно закивал головой, а черты его лица заметно расслабились. Кажется, я попал в рамки допустимого. Неужели Савельев сказал примерно то же самое?

— Да, наверное, сделал бы так же.

— И что дальше? — спросил я прямо. — Я имею в виду, руководство. Куда же качнется маятник? Кто сядет в пустое кресло?

Черненко вновь отпил чаю, поморщился. Но ответил не сразу.

— К подобному никто не был готов, Максим. Процедура долгая и сложная, будут споры, борьба фракций. Это займет не одну неделю, а то и месяцы. Центральный Комитет уже на ушах стоит, ну можно себе представить… Исполнение обязанностей, после предварительных обсуждений, скорее всего, будет возложено на Егора Кузьмича Лигачева. Но это, само собой, временно. Ему не хватает веса, жесткости. Слишком партийный аппаратчик, слишком старомодный, на мой взгляд.

— А кто же тогда? — мягко настаивал я. — Кому такая высокая должность может быть под силу? Кому из оппонетнов нужен был мертвый Горбачев?

Черненко посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Казалось, он решал, сколько правды можно вывалить на стол перед старшим лейтенантом ГРУ. Возможно, я чуть перегнул палку, но это можно было объяснить наивностью и любопытством в силу молодого возраста.

— Неофициально, от меня ты ничего не слышал. Вообще. Я бы вообще предпочел о таком не говорить. Но, между нами, учитывая, что самое страшное ты уже видел… Ладно! Горбачев был удобен многим, — наконец сказал он очень тихо, наклоняясь вперед. — Гибкий, податливый, готовый к диалогу. Для одних — надежда на перемены. Для других — идеальный инструмент. Но навязанные ему последние решения… Разворот от Запада, ужесточение внутренней политики после истории с Калугиным… Это многим не понравилось. И тем, кто хотел продолжить тихое сближение, и тем, кто боялся потерять контроль над осмелевшим генсеком. Убрать его решили те, кто увидел в нем угрозу своим планам. Вкупе с местью Калугина. Кто? Не знаю! Но лично мне ясно одно… Стране теперь нужен не демократ и не переговорщик. Нужен твердый, консервативный лидер. Человек, который силой зажмет все гайки, наведет порядок в верхах и поведет Союз своим курсом — без оглядки на Вашингтон и Европу.

— И такой человек есть? — спросил я, уже догадываясь, кого он имеет в виду.

— Есть, — коротко кивнул Черненко. — Чебриков. Председатель КГБ. Человек системы, железной руки. Он не позволит ЦРУ и другим раскачивать лодку. И у него достаточно авторитета и ресурсов, чтобы взять управление в кризисный момент. Силой страну можно и нужно держать в колее!

Сказано грубо, будто топором обрубили. Но, может быть, в этом был смысл.

— А что насчет Романова? Григория Васильевича? — осторожно спросил я, вспомнив одного из возможных преемников из Политбюро. Ведь

Черненко отмахнулся, и в его жесте впервые прозвучало легкое раздражение.

— Романов… Громов, тебе не стоит совать нос в эту область. Ты боевой офицер, герой войны. Аналитик. Твоя задача — выполнять приказы и мыслить в рамках своей компетенции. Политика — грязная кухня, и молодым офицерам там не место. Запомни это. Это совет от того, кто понимает, какие возможны последствия. Зря я вообще позволил продолжать этот разговор. Савельев меня спрашивал о том же, но разговор быстро закончился.

Я согласно кивнул, не возражая. Спорить и копать глубже было опасно. Между нами повисло долгое, тягучее молчание. Мы допивали уже остывающий чай, каждый в своих мыслях.

— А Савельев… — снова начал я, не в силах отпустить главный вопрос. — Кто он такой? Что за должность? Откуда у лейтенанта такая… уверенность?

Черненко раздраженно вздохнул, отодвинул кружку.

— Его должность… неоднозначна. Ты, Громов, тоже перешагнул черту, тесно работая с генерал-майором Хоревым, но это в порядке вещей. Он работает под моим контролем, по особой линии, часто в отрыве от основных отделов. Иногда кажется, что у него свои источники, а еще нюх на проблемы. Но вместе с этим, он эффективен. И он видит то, чего другие не замечают. Именно он предложил привлечь тебя к наблюдению за госпиталем. Сказал, что у тебя поразительная удача, что ты зтоже можешь видеть нестыковки. И он не ошибся. Я и сам это заметил. А такие люди всегда хорошо идут вперед, именно потому мы с тобой и разговариваем.

Он посмотрел на часы, затем резко поднялся.

— Так, Максим… Мне пора. Расследование уже идет, предстоит большая бумажная работа. Громов, мой тебе совет, делай свою работу, забудь то, что вы там видели. Это не твое поле боя. И о Савельеве пока забудь — он выйдет на связь, когда будет нужно. И… береги себя, береги семью. Теперь ветер дует с другой стороны, и неизвестно, куда он нас всех занесет. Люди нужного уровня возьмут все в свои руки. СССР страна, которую ждет большое будущее. Просто нужен сильный лидер.

Я кивнул. Ответ был «не очень».

Мы молча пожали друг другу руки. Он поднялся, накинул пальто, расплатился и вышел из кафе, не оглядываясь. Я остался сидеть, глядя на его нетронутую газету. На первой полосе, под портретом улыбающегося Горбачева, еще не было некролога. Пока не напечатали. И хотя страна уже прощалась с одним генсеком, пока еще не знала, что уже начиналась работа по подготовке нового.

* * *

Прошел месяц. Январь канул в прошлое.

На улицах лежал плотный, слежавшийся снег, мороз крепчал с каждым днем. В стране царило странное, выжидательное затишье. Официальный траур сменился рутинной жизнью: по телевизору говорили о планах, успехах и светлом будущем, временно исполняющий обязанности Лигачев читал с трибун длинные, скучные речи. Но в воздухе, особенно в наших кругах, висело плотное, нерассеивающееся напряжение. Все ждали решения Пленума, ждали, кто же наконец, займет опустевший кабинет в Кремле?

Я приходил домой поздно, изредка ночевал на раскладушке в «Секторе». Лена никак не могла привыкнуть к этому, я видел, как она волнуется, как прислушивается к каждому звонку. Но постепенно тревога ушла. Наши вечера стали тихими, романтичными, просто сидя рядом, слушая музыку или глядя на фильмы из телевизора.

Она строила планы — о курсах, о возможном переезде, о том, чтобы найти квартиру побольше. Я слушал, кивал, соглашался. Мысли о политике пришлось откинуть — как я уже не раз заявлял, в политике я не разбираюсь, да и вряд ли на что-то мог бы повлиять в таких условиях. Мной уже и так оказано достаточное влияние на ход истории, много чего произошло, что прямо повлияло на происходящее вокруг. А как все начиналось, с нелепого задержания двух душманов на военном складе…

И вот, в один из холодных февральских вечеров, я вернулся раньше обычного.

В квартире приятно пахло домашним, вкусным — Лена пекла пирог с яблоками. Я скинул ботинки, прошел в комнату. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в моем старом свитере, который был ей велик, и от этого она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Хотя я знал, что при всей своей скромности, эта девушка вполне может за себя постоять. При необходимости, и автомат в руки возьмет иглаза выцарапать. И рот заткнуть, если нужно.

— Привет солнце мое, — сказал я, подходя и обнимая ее сзади, прижимаясь щекой к ее волосам. Они тоже пахли яблоками, чем-то приятным, нежным.

— Привет, — она обернулась, улыбнулась, но в ее улыбке было что-то неуловимо нервное, трепетное. — Как прошел день?

— Как всегда. Цифры, карты, предположения. Аналитика. Скучно, даже рассказать нечего. Скорее хотелось попасть домой. Знаешь, что, а давай сегодня выпьем вина? Устроим немного романтики.

— Ой, интересное предложение… — улыбнулась она, но как-то неуверенно. Ее что-то беспокоило.

Я сел за стол, она налила мне чаю, поставила тарелку с кусочком еще горячего пирога. Но сама почему-то не садилась. Ходила по кухне, то поправляла занавеску, то переставляла кружки. Я почувствовал, как внутри что-то натягивается, как струна.

— Лен, что-то случилось? — спросил я, откладывая вилку.

Она остановилась посреди комнаты, повернулась ко мне. Ее лицо было слегка бледным, а в глазах — целая буря: страх, надежда, ожидание и неуверенность, и еще какая-то первобытная нежность.

— Максим… — ее голос сорвался на шепот. Она сделала шаг ко мне, потом еще один. — У меня… у нас… есть новость.

Я встал. Сердце почему-то замерло, а потом застучало с такой силой, что стало трудно дышать.

— Какая новость? — спросил я, и сам услышал, как голос стал чужим, напряженным.

Она не ответила. Вместо этого она взяла мою руку — свою маленькую, теплую ладонь — и медленно, очень медленно приложила ее к своему животу. Сквозь толстую шерсть свитера я ничего не почувствовал. Но вместе с тем, быстрая, словно молния догадка промелькнула в сознании.

— Я беременна, — наконец прошептала она. Слова повисли в воздухе, хрупкие и невероятные, как первый звоночек нового мира. — Я сегодня была у врача в поликлиннике. Все подтвердилось. Срок еще маленький… У нас будет ребенок, Максим.

Мир перевернулся. Звуки кухни — тиканье часов, шипение чайника, скрип деревянного пола под ногами — все ушло куда-то вдаль, растворилось в гуле крови в ушах. Я смотрел на ее лицо, на ее огромные, блестящие глаза, и не мог

Я стоял, все еще держа ладонь на ее животе. А потом что-то внутри — какая-то ледяная скорлупа, которая копилась неделями, месяцами, а может, и годами, с самой моей прошлой, одинокой жизни в будущем — треснула и рассыпалась в прах. Из груди вырвался странный, сдавленный звук — не то вздох, не то рыдание. Я обхватил ее, прижал к себе, зарылся лицом в ее шею, в пахучие волосы.

— Лена… Родная… — я не мог собрать мысли в слова. В голове метались обрывки: «ребенок», «будущее», «семья». — Ты уверена? Все хорошо? Ты себя чувствуешь нормально?

— Да, да, все прекрасно, — она смеялась сквозь слезы, ее плечи вздрагивали у меня под руками. — Только утром немного тошнило, а так все хорошо. Я даже сама не сразу поверила. Вот папа обрадуется, давно уже про то, что ему нужен внук намекает.

Ну да, Лось ждет, не дождется.

Я отстранился, чтобы посмотреть на нее. И впервые за многие недели, а может, и месяцы, я почувствовал не тревогу за то, что там в стране или на поле боя происходит, не тяжесть, а чистую радость. Такую простую, человеческую.

— Это… это самое лучшее, что могло случиться, — выдохнул я, стирая пальцем слезу с ее щеки. — Ты понимаешь? После всей этой чертовщины, после ночей в разъездах, после страхов и этой вечной секретности… У нас теперь будет ребенок, настоящая семья. Теперь все будет по-другому.

Она кивнула, прижалась ко мне снова.

— Не знаю почему, но я боялась тебе об этом сказать… Ты последнее время такой закрытый, такой далекий. Я думала, что эта новость не вовремя, что ты…

— Ну, ты сказала… — прошептал я, целуя ее в макушку, в лоб, в мокрые ресницы. — Это как раз самая лучшая новость, какая только могла быть. Чтобы было ради чего все это… ради чего стараться, выживать, менять что-то. Ради него. Или нее.

Мы стояли так, обнявшись, посреди нашей маленькой, теплой кухни, за окном которой медленно сгущались февральские сумерки. За стенами была огромная, холодная, неспокойная страна, где шла тихая война за власть, где за кулисами готовились новые удары и новые предательства. Но здесь, в этом клочке пространства, пахнущем пирогом и ее духами, вновь на первый план вышел иной, мир. Хрупкий, беззащитный, но бесконечно важный.

Я знал, что теперь все изменится. Что каждая моя операция, каждый анализ, каждый рискованный шаг будут взвешиваться на новых весах. На весах жизни этого маленького, еще не рожденного человека. Волнения и переживания за него были острыми и холодными. Но вместе с ними пришла и новая, яростная решимость. Решимость сделать все, чтобы новый мир не развалился на глазах, как это случилось в моем прошлом. Чтобы он родился в сильной стране, в мире, где у его отца есть имя.

— Все будет хорошо, — сказал я ей, и говорил это себе. — Я обещаю. Все будет хорошо.

Глава 4

Командировка

Прошло два месяца.

Время теперь текло иначе. Теперь у меня был сильный стимул совсем иного формата — я старался как можно меньше времени проводить на работе, и как можно больше времени дома, с любимой женой. Выдавалось время — сразу домой, узнать как там она. Чуть что — звонок, я волновался. Вдруг, что?

Лена относилась к беременности трепетно и отвественно, ну а я старательно и во всем ее поддерживал. К врачу, так к врачу. Нужны были дефицитные витамины — поднимал старые знакомства. Через лейтенанта Дамирова мне доставили самые лучшие, прямо из Италии.

По ярким рекламам из будущего я помнил, что беременным нужен магний в комплексе с B6 ну и естественно врачу заявил этот факт, чем ее и удивил. Нет, в компетенции советских врачей я нисколько не сомнавался, просто такая информация для 1988 года, весьма специфическая. Это не секретная информация, но ей обладали далеко не все специалисты. В общем, все у нас шло хорошо и мы постепенно готовились стать родителями.

А тем временем в верхах завершилась невидимая и тихая, но при этом яростная борьба. Пленум ЦК, пройдя через несколько недель дебатов и закулисных договоренностей, все-таки принял беспрецедентное решение, которое было совершенно не характерно для Советского Союза. Впрочем, новые времена требовали новых мер.

В связи с обострением отношений с Западом, накопленными внутренними проблемами и необходимостью жесткого, но сбалансированного курса, руководство страной было разделено. Силовой блок — КГБ, армия, спецслужбы — отошел под безраздельный контроль Виктора Михайловича Чебрикова. Политику, идеологию, экономику и международную дипломатию, неожиданно возглавил давний конкурент предыдущего генерального секретаря ЦК СССР Григорий Васильевич Романов. Два разных полюса, две фигуры, казалось бы, между собой несовместимые: железный чекист и партийный аппаратчик старой закалки. Но именно этот тандем, этот непривычный для Союза тандем, начал давать первые, ощутимые результаты.

За март и апрель по стране прокатилась волна точечных, но жестких реформ. Под руководством Чебрикова началась масштабная чистка в силовых структурах — не показная, а глубокая, с проверкой связей и финансовых потоков. Многие офицеры КГБ и МВД, начальники разных уровней запятнавших себя связями с Калугиным и другими разоблаченными предателями Родины, а также откровенной халатностью, были отстранены, арестованы или переведены на периферию. Разумеется, это было только начало.

Курс Чебрикова был представлен советскому обществу, как лозунг, понятный каждому чекисту и генералу: «Стабильность через силу». Постепенно началась не показная, а настоящая, глубокая чистка аппарата, которая была словно глоток свежего воздуха. Страх сменил свою природу — из тупого ужаса перед репрессиями он медленно превращался в трепет перед безошибочной машиной, которая выявляла слабое звено и без шума заменяла или устраняла его. Были восстановлены и усилены многие инструменты контроля, дремавшие еще со времён Берии.

Параллельно Романов, используя весь аппарат ЦК, по рекомендации таких руководителей как генерал-майор Хорев, запустил программу «технологического суверенитета». Суть была проста: остановить утечку мозгов и технологий на Запад, создав внутри страны новые хорошие условия для ученых и инженеров. Были резко увеличены финансирование перспективных НИИ, введены особые жилищные и материальные льготы для специалистов, ужесточен пограничный и таможенный контроль за вывозом документации. Западные санкции, введенные после разрыва диалога с США, были использованы как повод для мобилизации внутренних ресурсов. Пропаганда работала на полную мощь: в газетах и по телевидению говорили не о «разрядке», а о «новой индустриализации», о необходимости сплочения перед внешней угрозой.

Удивительно, но этот странный тандем — чекистский кулак и

Америка снова обломала зубы, расшатать стабильность своего самого крупного конкурента не удалось!

В нашем «Секторе» эта перемена тоже начала ощущаться. Наши аналитические сводки теперь уходили в два разных кабинета — в тот, что в наше время именуется Лубянкой и в Центральный Комитет. И если раньше мы искали неясные стратегические риски, которые в основном уже произошли, то теперь нам ставили задачу куда конкретнее — искать дыры в новом «щите».

Проблема утечки научных кадров уже не стояла так остро, однако крупные магистральные каналы, что вели к ЦРУ и западным корпорациям, еще не были взяты под контроль. По моим предположениям, было еще некоторое ощущение, что противник затаился, «придавленный» новым курсом, и просто ждёт, пока первая волна жесткости схлынет.

Все негативное я оставлял на работе, а едва открывал дверь нашей квартиры, включался новый, другой я. Груз работы, нервотрепка и напряжение оставались за дверью. Оставались только мы с Леной, тепло, уют и спокойствие.

Один из таких вечеров, когда усталость от бумажной работы особенно давила на плечи, я пришёл домой раньше обычного. Лена, слегка поправившаяся за последние недели, возилась на кухне. Я молча обнял её сзади, прижавшись щекой к её волосам, и просто стоял так, заряжаясь от нее домашней атмосферой.

После ужина мы устроились на новом, широком диване. Она лежала, укрывшись теплым пледом, а я устроился рядом, осторожно положив руку на её живот. Через халат почти ничего не чувствовалось, но осознание о том, кто там, внутри, переворачивало всё с ног на голову.

— Знаешь, я всё думаю, — начал я тихо, глядя в потолок, где плясали тени от торшера.

— О чём? — она повернула голову. Её глаза в полумраке казались мне огромными и тёмными.

— Как мы назовём нашего сына? Или дочь.

Лена слегка отстранилась, посмотрев на меня с немым вопросом.

— Максим, ну что ты. Это же так рано. Ещё и трёх месяцев нет. Вот как родится — тогда и решим. Все так делают.

В её голосе не было досады, лишь лёгкое недоумение. Загадывать так далеко вперёд, строить планы вокруг того, чего ещё нет в зримом мире, казалось ей чем-то сродни суеверию.

Но я-то «прибыл» из времени, где УЗИ уже на половине срока безошибочно показывало пол ребёнка, а имя выбирали задолго до родов. И хотя сам я семейной жизнью в своей прошлой жизни почти не жил, хотя и не разбирался в моде, медицинских технологиях и прочих подробностях, все равно что-то да «прилипло». Наверное, для меня это была не прихоть, а просто часть подготовки к будущему чуду.

— А почему, собственно, и нет? — я приподнялся на локте, ловя её взгляд. — Это же не сглазишь. Это наоборот… как заявка на будущее. Мы же готовимся. Комнату будем обустраивать, кроватку искать. И кстати, с появлением ребенка, нам положены дополнительные квадраты жилой площади. А почему имя должно быть в последнюю очередь? Почему не заранее? Ну да, необычно… Но нам же никто не запрещает.

Она помолчала, её пальцы бессознательно теребили край пледа. Я видел, как в её глазах борются привычный скепсис и зарождающаяся жажда этого нового, совместного ритуала.

— Не принято как-то… — наконец пробормотала она, но уже без прежней уверенности. — В роддоме спросят, сразу и запишут.

— Вот именно. А мы хотим, чтобы там записали то, что мы выбрали сами. Не в спешке, наскоро принятое. Вдумчиво. Не под давлением уставшей акушерки, которой нужно бежать к другой пациентке. Спокойно. С любовью.

Её сопротивление растаяло, сменившись робкой, счастливой улыбкой.

— Ну… ладно. Но если девочка — я выбираю.

— Честно, — кивнул я, чувствуя, как на душе теплеет. — Тогда поехали. Есть мысли?

Разговор пошёл тихий, домашний, перебиваемый иногда смехом. Она предлагала «Анну», «Ольгу», «Татьяну» — классические, крепкие имена. Мне же, помня о будущем, которое я любыми силами хотел сделать для этого ребёнка иным, хотелось чего-то светлого, но с характером. Вспомнилось имя из давно забытых снов прошлой жизни — «Марьяна». Оно прозвучало в нашей гостиной свежо и нежно.

— Марьяна… — протянула Лена, пробуя имя. — Марьяна Максимовна… Да, красиво. Звучно. А если… вдруг мальчик?

Тут мы оба задумались. Имена этого времени, вроде Алексея или Сергея не нравились ни мне, ни ей. И тут она сама, словно поймав мою смутную мысль, произнесла шёпотом, глядя куда-то поверх моего плеча:

— Дмитрий. Защитник.

Словно холодная и тёплая струи столкнулись у меня внутри. Дмитрий. В моей старой жизни это имя было связано с чем-то важным, но я почему-то не помнил с чем именно. Давно заметил, что некоторые совершенно не важные моменты, как-то растворились в памяти. А здесь, в тепле нашего дома, в её устах, оно звучало как обетование силы и безопасности.

— Дмитрий, — согласился я, и голос мой слегка дрогнул. — Да. Пусть будет Дмитрий.

Мы замолчали, и в тишине комнаты каждый представлял, каким оно будет. И если для Лены все это было в новинку, то я уже проходил через подобное. Но на этот раз, все будет по-другому.

К сожалению, стены дома не могли защищать от реальности вечно. А так, как я человек системы, причем не где-то на задворках Советского Союза, а непосредственно здесь, в столице, да еще и с солидным опытом, должен был подчиняться. Примерно через неделю, в понедельник, 11 апреля, когда в «Секторе» царила особенно унылая атмосфера вымученных отчётов, меня вызвал к себе генерал-майор Хорев. В последнее время мы мало контактировали — уже совсем не так, как в новогодние праздники, когда решалась судьба Советского Союза.

Его кабинет был погружён в полумрак, несмотря на утро. Генерал сидел не за своим рабочим столом, а в кресле у окна, спиной к серому свету, и лицо его было скрыто в тени. В руке кружка с чаем.

— Закрой дверь, Громов, — его голос был хриплым, будто он не спал несколько суток. — Я заметил странное совпадение,

Лёд пробежал по спине. Я повернул ключ, щёлкнув замком с непривычно громким звуком в гробовой тишине кабинета, и сел.

— Ко мне тут спустили интересную информацию. И хотя, мы уже давно занимаемся совсем другими делами, все равно, это интересно. В том числе и для тебя.

Я медленно кивнул, пытаясь понять, в каком ключе пойдет разговор — в хорошем, или в плохом.

— Наши друзья, — продолжил Хорев, имея в виду внешнюю разведку КГБ, — Наконец-то получили чёткий сигнал. Не намёк, не слух. А более менее четкое понимание того, где находится бывший генерал КГБ, Калугин. К моему изумлению, он не в Штатах, не в Англии. Он засел в Португалии. В маленьком приморском городке, под видом отставного канадского бизнесмена. Чистый воздух, море, виноградники. Идеальное место, чтобы продолжать сливать значимую информацию и дистанционно отдавать приказы тем, кто еще остался из его подчинения, по-прежнему оставаясь в тени.

Он сделал пару глотков чая из кружки. Его сосредоточенное от напряженной службы лицо, взгляд, манера поведения — все символизировало какую-то решимость.

— Товарищ Чебриков лично поставил задачу Главному Разведывательному Управлению — продумать операцию от «А», до «Я». Калугин должен быть нейтрализован. Он угроза, которую давно уже нужно было ликвидировать раз и навсегда. Но, тогда, при том руководстве, время было упущено. А январские события этого года еще больше отсрочили решение проблемы. Повторю, он должен быть нейтрализован. Не арестован — это невозможно. Не дискредитирован — у него нет публичной репутации. Его не выдадут власти Португалии, поскольку он является гражданином страны. Имено устранён. Тихим, чистым методом. Без следов, без шума, без политического эха. Запад не должен получить ни одного козыря для пропаганды.

Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как тяжёлая, свинцовая волна накатывает изнутри. Это прозвучало не как информирование, это было другое. Профессиональное. И озвучивал его человек, который, знал, кому это говорит. И говорит не просто так.

— В общем, ты уже, наверное, догадался к чему я веду, да? — он посмотрел на меня быстрым, но внимательным взглядом. — Повторюсь, операцию поручили ГРУ. Не резидентуре в Лиссабоне. Не агентам КГБ. Нам. Группа уже формируется. Командир группы, два оперативника, специалист по «технике» и связист. Он же переводчик. — Хорев оторвал взгляд от окна и снова уставился прямо на меня. Этот взгляд был мне знаком. — Нужен аналитик. Тот, кто знает всё дело Калугина изнутри, кто может на месте оценить обстановку, помогать в координации, просчитать пути отхода, спрогнозировать все варианты развития событий. Тот, кто умеет импровизировать на ходу, видеть картину целиком, а не дистанционно, через четверть мира.

В ушах зазвенело. Я понимал каждое слово, понимал к чему он клонит. Но участвовать во всем этом не хотел. Категорически. Да, кабинетная работа только вначале показалась мне интересной, но очень быстро надоела своей монотонностью, рутиной — одно и то же каждый день. Нам, правда, новые компьютеры должны были установить, так сказать, для облегчения процесса… Это совсем не по горам Афганистана бегать, не стрелять по душманам из всего, что может стрелять. Не думать, откуда прилетит. И хотя, наверное, где-то в глубине души я по всему этому скучал, но твердо решил, что с прошлым покончено. То тяжелое ранение, что я получил летом 1987 года было предупреждение, причем самое серьезное из всех. Теперь, когда впереди была перспектива расширения семьи, так рисковать я не собирался.

— Товарищ генерал-майор, давайте уже к самой сути! — негромко произнес я, уже зная, каким будет ответ.

— Мне нужен ты, Громов. Не как оперативник, не думай. Я помню обо всем, что мы с тобой обсуждали. Помню, уважаю твой выбор. Но ты и меня пойми, мне приказали отдать лучшего! Того, кому я доверяю, как себе. А зная, на что ты способен, зная твой уникальный талант импровизировать в быстро меняющейся обстановке… У меня просто нет выбора, никого другого я даже выделить не могу. Здесь успех операции чрезвычайно важен! Да ты не переживай, тебе нужно только анализировать, выдавать решение с которым будут считаться. Грубо говоря, едешь, как мои глаза и уши. Как живой компьютер, который будет работать в реальном времени. Ты поедешь с группой в Португалию под легендой сотрудника торгового предства. Не секрет, что Железный Занавес трещит по швам. Твоя задача — анализ, оценка, коррекция плана на месте. Никакого оружия, никаких активных действий. Только голова. Ничего лучше я предложить не могу, отказа не приму! Я могу просто отдать приказ, но это будет некрасиво, учитывая, сколько я тебя знаю, и сколько всего ты уже сделал ранее. Пойми, здесь уже все решено. Я хотел сообщить об этом лично, не через Игнатьева или кого-то другого.

— Твою же… — тихо процедил я сквозь зубы, глядя в окно.

Воздух в кабинете стал густым, тяжелым. Я попытался сделать вдох, но грудную клетку будто зажало тисками. Прошло около минуты.

— Товарищ генерал-майор… — начал я, и собственный голос показался мне доносящимся издалека. — У меня… У меня ведь семья. После того, что было при устранении генерала Хасана… Лена… Она одна. Беременная. Срок ещё маленький, но…

— Я знаю, — резко, почти жёстко перебил он. — И именно поэтому ты идеально подходишь. Тебе есть ради чего вернуться. Железный стимул. А значит, ты будешь думать на три шага вперёд, ты не полезешь в герои, ты не допустишь глупой бравады. Ты будешь беречь себя, как зеницу ока, потому что знаешь, что тебя ждёт здесь. Это не слабость, Громов. Это лучшая страховка для успеха операции.

В его словах была своя, чудовищная логика. Жесткий рассчет.

А внутри всё буквально кричало от протеста. Оставить Лену одну сейчас, в этот самый непростой момент, когда новый мир только начинал обретать черты, а старый грозился влезть самым непредсказуемым образом.

— А если я все же откажусь? — спросил я тихо, уже зная ответ.

Хорев медленно, с трудом поднялся с кресла. Он подошёл к столу, поставил пустую кружку на стол.

— Ты не откажешься. Не получится. Потому что если Калугин жив, он не остановится. Сначала Горбачев. Кто следующий? Где гарантия, что он не вспомнит про тебя снова? Помнишь, что было в мае 1987 года?

Разумеется я помнил.

— Он знает слишком много о наших людях, о схемах, о слабых местах. Он все еще бомба замедленного действия под всем, что мы

Он выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда плоский, обыкновенный на вид конверт из плотной бумаги.

— Это твои документы. Вылет через неделю. Пройдешь быстрый курс, освежишь навыки. Всё остальное — инструктаж, связь, детали легенды и прочее — после работы. Твоя жена будет знать, что ты уезжаешь в краткосрочную командировку в ГДР, по линии межведомственного обмена опытом. Не больше чем на две недели.

— Она поймет…

— А ты убедив обратном! — голос его стал тверже. — Максим, помни, кто ты!

Я вздохнул, взял конверт. Он был невесомым и одновременно невероятно тяжёлым.

— А если… что-то пойдёт не так? — спросил я, уже не зная, о чём именно спрашиваю: о планируемой операции, о себе, или о том, как я посмотрю в глаза Лене, зная неприятную правду.

Хорев снова сел в кресло, повернувшись к окну, скрывая лицо.

— Тогда, Громов, постарайся, чтобы «не так» случилось не с тобой! Группа получила негласное указание, любой ценой вернуть нашего специалиста живым. Хороший аналитик — на вес золота. Ну так что?

— Я согласен. Все равно выбора нет.

— Вот и хорошо, что ты меня понял. Все будет хорошо. Если ко мне вопросов нет, то можешь идти. На службе не задерживаю.

Я кивнул, вышел, зажав в руке конверт. В коридоре было светло и пусто. Шаги отдавались эхом.

Я шёл к своему кабинету, а в голове, поверх протеста и тяжкого осознания, уже начинала работать холодная, аналитическая часть моего сознания. Португалия. Приморский городок. Калугин. Группа ликвидации. Нужно было изучать карты, климат, распорядок, возможные маршруты. Целая тьма деталей. Нужно было готовиться.

Но прежде всего, нужно было вернуться домой, обнять Лену, почувствовать под ладонью тёплый живот, где медленно рос новый человечек и соврать ей. Бляха-муха, опять меня система гнет туда, куда ей нужно…

Глава 5

Операция «Ы»

До дома я добрался относительно быстро — благо в это время суток вагоны московского метро были полупустыми.

Хорошо, что генерал-майор Хорев отпустил меня раньше, на сегодня работы у меня не было. Как и договаривались, майор Игнатьев об этом разговоре ничего не знал. Хотя, честно говоря, я не понимал — к чему делать из этого тайну? Командование боится возможной утечки? Да, это нормально, вот только Игнатьев проверенный офицер на сто двадцать процентов — генерал это знал. Но все равно попросил меня об обратном.

Я ехал в метро и думал только о том, что не хочу врать супруге. Вот не хочу и все, изнутри все переворачивалось. Как я в глаза ей буду смотреть, сочиняя какую-то легенду? Она все равно все узнает или додумает сама. Ее женская проницательность, порой, просто поражала.

Да, безусловно, слегка исказить правду я, конечно, мог, чтобы снизить общий градус негатива из-за не самой приятной новости. Особенно после моего тяжелейшего ранения прошлым летом. Лена его перенесла даже хуже, чем я сам. Но нужно ли мне что-то искажать? Лучше уж донести все, как есть. Тем более, я и впрямь еду в командировку не как оперативник, а как кабинетный сотрудник.

Лена сидела на мягком, недавно купленном диване, при свете настольной лампы. Читала журнал «Огонек», пила чай. На её лице была мягкая сосредоточенность, та самая, когда мозг вроде бы чем-то занят, а мысли все равно свободно бродят где-то еще. Возможно, о детской, о переезде, о будущем спокойствии.

— Солнце, я уже дома!

— Так рано? Это хорошо…

Едва я вошел в комнату, едва увидел ее как весь мой план бесед, что я накидывал в голове, поплыл. Без слов, по одному лишь взгляду, она всё поняла. Щёки её побледнели.

— Максим? — её голос был тише обычного. — Что случилось?

— Командировка, — вздохнув, произнес я, буквально выдавливая из себя эти слова. — Не переживай, это не такая командировка, как раньше. Не Афганистан, не Сирия. И вообще не Азия.

Она молча закрыла журнал, положила его на колени, не отрывая от меня глаз. В них уже плескалось то самое «нет», которое я боялся увидеть.

— О боже, опять? Куда на этот раз? — спросила она одним только движением губ.

— В Европу. Португалия. Аналитика, не оперативная работа.

Повисла тишина. За окном завыл ветер, гоняя по карнизам остатки сухих листьев.

— Надолго? — наконец выдохнула она.

— Две недели. Не больше. По крайней мере, мне так сказали.

— Сказали… — беззвучно повторила она, и в этом эхо был горький скепсис. — А что там делать-то будешь, Максим? Опять… стрелять? Скрываться? Ждать пули в спину? Ку да тебя отправляют, опять захватить какого-нибудь предателя? Как тогда, летом?

Я резко встал, сделал шаг к окну, чтобы не видеть её глаз.

— Нет. Ничего такого. Я сам категорически против того, чтобы вновь браться за старую работу. Хватило прошлого раза. Моя задача — анализировать. Наблюдать. Именно этим я и буду заниматься, как советник. Только голова. Никаких рук, никакого оружия. Хорев в курсе нашей ситуации, лично меня заверил в том, что мне ничего не угрожает. Группа большая, у меня отдельная роль.

Я услышал, как за моей спиной скрипнул стул. Она подошла вплотную, но не притронулась ко мне.

— Почему ты? — её шёпот был горячим и колючим, как пар от дыхания на морозе. — Почему всегда ты? У них что, других аналитиков нет? Или они специально выбирают того, у кого дома беременная жена, чтобы лучше держался, чтобы было ради чего возвращаться? Это же бесчеловечно, Максим! Цинично! Впрочем, чего это я? С отцом так всю жизнь поступали, а он каждый раз, сколько я себя помню, говорил, что это в последний раз.

Я обернулся. Слёзы так и не потекли по её щекам, они стояли в её глазах, делая их огромными и бездонными, как ночное небо над афганскими горами.

— Другой не замотивирован так, как я. А все потому что это Калугин, Лена, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал чужим и плоским, как дикторский текст. — Тот самый. Он там, в Португалии. Живёт припеваючи, а ниточки от него тянутся сюда. И если его не оборвать сейчас, риск будет

— В покое! — она горько рассмеялась, коротко и беззвучно. — Да они никогда не оставят в покое таких, как ты! Ты им нужен, пока жив и пока хорошо делаешь свою работу. А когда перестанешь — выбросят, как стреляную гильзу. Как моего отца после Афганистана выбросили! Ты же сам это видел!

— Да, — тихо согласился я, посмотрев на нее решительным взглядом. — Но плыть против течения сейчас — бессмысленно. Это система. Сам в ней утону и тебя, и… — мой взгляд невольно упал на её едва заметный, ещё только угадывающийся животик. — У меня нет выбора, Лен. Только его иллюзия. Хорев отрицательного ответа от меня не примет, его самого заставили. Приказ уже подписан. Все, что я могу — это либо пойти и сделать всё чисто, осторожно и по-умному, и поскорее вернуться к тебе. Либо… Либо они найдут способ надавить и заставить. А потом я вернусь с чувством, что подвёл своих, что оставил дыру, в которую потом полезут другие. И Калугин останется. Как постоянная угроза.

Она отступила на шаг, обхватив себя руками, будто ей стало холодно.

— Хорошо. Я понимаю. Но… Обещай, — прошептала она. — Обещай, что не будешь участвовать, не будешь держать в руках оружие. Только думать, только анализировать. Пусть стреляют другие, ты уже достаточно сделал. Обещай, что не выйдешь на линию огня, что не возьмёшь в руки пистолет, даже если… Обещай мне это, Максим. Не Хореву. Мне.

Я подошёл, взял её холодные руки в свои. Они дрожали.

— Обещаю. Только анализ. Только глаза и уши. Я вернусь целым. Две недели.

Она долго смотрела на наши сплетённые пальцы, потом медленно прижалась ко мне. Тихо вздохнула.

— Ладно. Ладно… Но возвращайся быстрее. Слышишь? Не задерживайся там ни на час. А я… я, наверное, съезжу к твоей маме. В Батайск. Отвезу ей того варенья, что сама сварила. Побуду с ней эти пару недель, чтобы не скучать. А то чего мне тут одной в четырех стенах сидеть?

Идея хорошая, но со своими подводными камнями. Дело в том, что мы моей матери пока еще не сообщили о том, что ждем пополнение. Не умышленно, просто так само собой получилось. Я хотел, чтобы мы вместе приехали на ее день рождения, а заодно и новость сообщили.

— Нет, солнце, — сказал я чуть твёрже, чем планировал. — Так нельзя. Ты хочешь ей сама новость сообщить? Без меня? Ну и какая будет ее реакция, как думаешь? К тому же, дороги, пересадки, толкотня на вокзалах… Сейчас не время, учитывая, что на юге сейчас дачники активизировались — грабли, саженцы там… Поезжай лучше к своему отцу. В Ставрополь. Воздух там куда лучше и чище. К тому же, кто за тобой присмотрит не хуже, чем я сам? Он же прапорщик, половина жизни в армии. Дисциплина у него в крови. Не даст скучать, а главное будет очень рад. А то он там скоро мхом покроется.

Сначала она хотела возразить — я видел, как шевельнулись её губы, — но потом снова кивнула, согласившись. Эта идея ей понравилась больше.

— К отцу, так к отцу. Но ты… если будет хоть малейшая возможность. Хоть знак. Чтобы я знала, что ты…

— Сделаю все, что от меня будет зависеть и даже больше, — перебил я, целуя её в макушку, вдыхая приятный запах яблочного шампуня и домашнего тепла. — Только с женой Игнатьева мою командировку не обсуждай, он сам еще не в курсе. Хорев и его руководство боятся утечки информации раньше времени. Странно, конечно, учитывая, что Кэп — человек слова. Если уж боятся утечки, так нужно было все проводить в условиях строгой конфиденциальности, а я почти что уверен, уже достаточно лиц в курсе того, что планируется… Как бы Калугин не узнал обо всем раньше!

* * *

Отдельный учебный центр ГРУ на окраине столицы встретил меня запахом сырой штукатурки, краски и старого дерева. Это было неказистое двухэтажное здание где-то в глуши, за высоким бетонным забором с колючей проволокой сверху. Меня встретили на КПП, проверили документы, а затем проводили в отдельный корпус. Там пришлось подождать, после чего помощник дежурного сопроводил меня на цокольный этаж, где располагался большой, но плохо освещённый класс. Там уже собралась собранная для задания оперативная группа.

Первым поднял на меня глаза мужик возрастом под сорок лет, крепкий, как гранитная плита, с лицом, которое, казалось, высекли из из того же материала — грубые черты, тяжёлый подбородок, и пара спокойных, неспеша оценивающих глаз. Шрам от пули, тонкой белой ниткой, тянулся от виска к углу рта.

— Старший лейтенант Громов? Наконец-то! Присаживайся! — его голос был низким, хрипловатым, без малейшего намёка на иронию. Просто констатация. — Давай знакомиться. Я командир группы, капитан Воронин. Собственно, я и есть руки исполнения большинства операций

Мы пожали друг другу руки. Я кивнул.

— Вон тот, за вторым столом, старший лейтенант Кирилл Бородкин. Наш связист и наблюдатель в одном флаконе. Обладает фотографической памятью, но предпочитает молчать.

Тот сидел прямо, как аршин проглотил. Высокий, сухой, с жилистыми руками и взглядом хищной птицы — ничего не упускал, всё фиксировал. Кивнул мне коротко, без улыбки.

— Принял. Буду твои советы в жизнь воплощать.

Рядом с ним ерзал на стуле лейтенант Андрей Михеев. Широкоплечий, с открытым лицом и добрыми, как у кота Леопольда глазами, он больше походил на тракториста, чем на разведчика. Но когда он пожал мне руку, я почувствовал стальную хватку и увидел в его взгляде острый, цепкий ум, искусно скрытый под маской.

— Андрей… — негромко произнес он. — Я по тихому входу-выходу. Зайти куда незаметно, замок вскрыть, что-нибудь сломать, в том числе и ребра — это ко мне. Работаем в паре с командиром.

В углу, заваленный схемами и паяльником, сидел капитан Зиновьев. Павел, наш технарь и электроник. Второй связист по совместительству.

Худой, в очках с толстенными линзами, он что-то бормотал

— Не обращай внимания, — тихо сказал Воронин. — Он всегда такой. Зато из говна и палок, мотка синей изоленты и батарейки связь с Москвой обеспечит. И жучка вмонтирует куда скажешь.

— Ну, собственно вот и познакомились. Про себя можешь не рассказывать, уже наслышаны, кто ты такой.

Я молча кивнул. Раз наслышаны, пусть так и будет. Скорее всего, Хорев подсунул фиктивное личное дело, обрисовав меня там как типичного кабинетного аналитика, который по выходным ходит в стрелковый тир и бьет боксерскую грушу.

Следующие дни слились в череду изматывающих, монотонных действий. Утренние часы — стрельбище в подвальном тире. Звук выстрелов, резкий запах пороха, мишени с аккуратными отверстиями в «десятке». Я стрелял ровно, без срыва, но и без азарта. Пистолет был холодным инструментом, не более.

Я сдерживал обещание, данное Лене, даже здесь, на тренировке.

После обеда — карты. Карты Португалии, карты Назаре, крупномасштабные планы городка, снятые, должно быть, со спутника. Я изучал каждую улочку, каждый возможный маршрут подхода и отхода, рассчитывал время, отмечал точки наблюдения. Потом шли занятия по тактике: отработка действий в случае срыва, признаки слежки, правила конспирации в чужой стране. Я проглатывал отчёты резидентуры о Калугине: его распорядок, его привычки, состав охраны — двое телохранителей из местных португальцев, двое бывших военных, которых он перетянул из Союза. Выискивал слабые места, «окна», где человек наиболее уязвим.

Назаре — маленький рыбацкий городок на краю Португалии, на побережье Атлантики. Белые домики, карабкающиеся по крутому обрыву, широкая песчаная дуга пляжа, бесконечный рокот океана. Идиллия, которую облюбовал себе военный преступник. Нам говорили, что он осторожен. Но так как время шло, а за ним никто не приходил, тот чуть уменьшил свой штат охраны, с шести до четырех человек.

За день до отлёта нас собрали в кабинете начальника центра. Кроме уже знакомого, уставшего вида Хорева, за столом сидел незнакомый полковник с бесцветными, как мутное стекло, глазами и квадратной, тяжёлой челюстью — куратор от ГРУ. Его фамилия была Грошев. Еще в кабинете был гражданский, но его нам не представили. Скорее всего, кто-то из Комитета, как консультант.

Атмосфера была как перед боем —тяжелая, мрачная и напряженная.

— По порядку, — начал Грошев, не глядя ни на кого, перелистывая папку. — Операция «Эхо». Цель — физическая нейтрализация объекта «Кедр», он же бывший генерал-майор КГБ Калугин. Место — Назаре, Португалия. Метод — бесшумный, без следов, под видом несчастного случая или естественной смерти. Никакого политического шума. По легенде, вы группа туристов из ГДР, обучающихся серфингу. Легенды отработаны, документы готовы. Вылет рейсом Москва–Берлин завтра в 06:40. Далее — транзит через Париж, рейс в Лиссабон. На месте вас встретит резидент «Маяк». Все детали, уточнения и деньги получите у него. Вопросы?

Вопросов не было. Было только холодное, тошнотворное чувство на дне желудка, знакомое каждому, кто хоть раз шел на задание, из которого мог не вернуться.

Хорев, до этого молчавший, тяжело поднялся.

— Громов, ко мне на минутку.

Мы вышли в коридор. Он обернулся, и в его глазах я увидел не командующего генерала, а усталого, измотанного человека, который отправляет на плохое задание своего лучшего бойца.

— Помни, что говорил. Ты там — мозг. Не мускул. Зиновьев будет держать связь. Каждые двенадцать часов — контрольный сигнал. Если пропустите два подряд… — он не договорил, махнув рукой. — И ради всего святого, смотри в оба. Калугин — это старый, хитрый лис. Если он гладит кошку, значит, ему нужно руку вытереть, а не потому, что животное понравилось. И у него друзей больше, чем мы знаем. Будь готов к тому, что все пойдет наперекосяк. Сам — не геройствуй.

— Понял, — хрипло сказал я.

— В общем, желаю вам удачи. А особенности — тебе лично! — он неуклюже похлопал меня по плечу и быстро ушёл, не оглядываясь.

Путь был долгим и выматывающим. Шереметьево, толчея, нервная проверка фальшивых паспортов. Самолёт до Берлина, где мы растворились среди шумных немецких туристов. Затем беготня по парижскому Шарлю де Голлю, вечный запах кофе и сигарет, и наконец — самолёт до Лиссабона. Когда колёса ударились о посадочную полосу, я почувствовал, как в груди что-то сжимается в твёрдый, ледяной комок.

В аэропорту нас, потрёпанных и молчаливых, уже ждал «Маяк» — немолодой, седеющий мужчина в легком спортивном костюме и с дорогими солнцезащитными очками. Он представился Антониу, гидом. Рукопожатие было крепким и быстрым. Мы молча погрузились в потрёпанный микроавтобус «Фольксваген».

Дорога на север, к океану, заняла больше двух часов. Я смотрел в окно на проплывающие мимо рыжие от засухи холмы, серебристые оливковые рощи, ослепительно белые деревушки. Красота была просто ошеломительной, но одновременно неприступной и чужой.

Когда микроавтобус свернул на узкую, круто взбирающуюся в гору улицу и остановился на пустынной смотровой площадке над океаном, «Маяк» выключил двигатель. Шум ветра и далекий рёв волн ворвались внутрь. Он обернулся к нам, и на его обычно невозмутимом лице я увидел трещину — тонкую, но заметную.

— Есть небольшая проблема, — сказал он по-русски, его акцент стал заметнее. — Уж сами решайте, серьезная или нет.

Воронин насторожился, его спина выпрямилась.

— В чём дело?

— «Кедр» три дня назад резко сменил график. Перестал выходить на утренние прогулки. У дома появилось двое новых людей — выглядят как местные, но движения, манера… профессионалы. Совсем не те португальцы, что ранее топтались у входа.

— Охрану сменил, — мрачно констатировал Бородкин. — Пронюхал что-то.

— Это ещё не всё, — «Маяк» помялся, затем достал из внутреннего кармана плаща маленький конверт и протянул Воронину. — Вчера вечером. К нему приезжал гость. Кто такой — не знаю, никакой информации по нему раздобыть не удалось.

Воронин вынул фотографию. Она была черно-белой, чуть смазанной, сделанной, видимо, с большого расстояния и при плохом свете. Но фигура мужчины, выходящего из виллы Калугина, была узнаваема. Высокий, подтянутый, в отлично сидящем тёмном костюме. Светлые, зачёсанные назад волосы. Орлиный профиль.

Майор медленно, будто в замедленной съёмке, передал фотографию мне.

— Знакомое лицо? — тихо спросил он.

Мир сузился до размеров этого бумажного прямоугольника. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Я узнал его мгновенно. Это был тот, чьё внезапное исчезновение в «ленинградскую командировку» положило начало всем нашим подозрениям. Тот, чей кабинет на Лубянке мы с Хоревом нашли пустым.

Полковник

Теперь он был здесь. В гостях чуть ли не у главного врага государства.

Холодный пот выступил у меня на спине. Я знал, что ниточки тянулись не просто на Запад. Знал, что они как-то петляли и внутри нашей собственной системы, уходя в самые тёмные, самые защищённые её коридоры. Не знаю, знал ли Якушев о готовящейся операции… Но если знал, то дело по ликвидации Калугина только что превратилась во что-то бесконечно более опасное. Мы приехали охотиться на лиса, но сами, возможно, уже попали в капкан, расставленный своими же.

— Черт возьми, знаю! — выдохнул я, возвращая фотографию.

Воронин посмотрел на меня, и в его каменных глазах вспыхнуло то же леденящее понимание.

— Значит, так, — его голос стал тихим. — План меняется. И вот что я предлагаю…

Глава 6

«Удар» и «Провокация»

Неторопливо убрав фотографию в конверт, он тяжело вздохнул. В салоне микроавтобуса повисла тишина, нарушаемая лишь свистом португальского ветра.

— Значит, так, — нарушил затянувшееся молчание Воронин, и в его голосе прозвучала стальная решимость. — План «А» однозначно отменяется. «Кедр» теперь не просто цель — он приманка в мышеловке. Для нас. Вернее, мы практически, уже в ней. Теперь работаем по новым правилам: полное радиомолчание, кроме экстренных сигналов в штаб и то, только через второстепенных лиц. С этого момента мы — пять немецких идиотов, помешанных на серфинге. Но только для вида. Опыта в этом виде спорта у нас пока нет, вот и будем его получать, одновременно скрытно наблюдая за его виллой со стороны пляжа. Но это лишь ширма, главное слежка. Никаких контактов с резидентурой без моего приказа. «Маяк», вы обеспечиваете нам только крышу и транспорт. Всё остальное — на нас.

«Маяк», он же Антониу, молча кивнул. В его глазах читалось облегчение — он сделал, что должен, и теперь мог плавно отойти в тень.

— Бородкин, — Воронин повернулся к связисту. — С завтрашнего утра начинаем пассивное наблюдение. Твоя задача — зафиксировать все перемещения, всех гостей, весь режим Калугина. Используй только оптику, никакой электроники на ближней дистанции. Каждые шесть часов — сводка. Собираешь, обобщаешь и все передаешь Громову.

— Понял, — сухо отозвался Кирилл, уже извлекая из рюкзака комплект дальномеров и объектив с телелинзой.

— Михеев, ты со мной. Изучаем периметр, ищем слабые точки в обороне, оцениваем местных. Громов, — его взгляд упал на меня. — Ты анализируешь все, что мы тебе принесем. Сопоставляй с имеющимися данными. Ищи нестыковки, закономерности, просчитывай вероятности. Зиновьев — готовь запасные каналы связи и «жучки» на случай, если удастся внедриться. Но только по моей команде. Пока что все действия — на удалении.

— Повторюсь… — голос Воронина стал тише, но в нём появилась новая, скрытая сталь. — Если он сменил охрану и пригласил в гости Якушева, значит, либо чувствует угрозу и получает информацию относительно нас, либо просто перестраховывается. А потому, мы делаем вид, что угрозы больше нет. Только наблюдение. Только анализ.

План, который он обозначил, был не про дерзость и грубую силу, а про терпение и психологию. Негласно назвали его «Тень». Суть была в том, чтобы не атаковать, а раствориться у него под боком, создав ложное ощущение безопасности, а затем нанести удар в момент, когда его бдительность будет притуплена. Но для этого нужно было заставить его поверить, что опасность миновала. Соответственно и сроки операции увеличивались.

Мы предприняли все возможные меры, чтобы нас не обнаружили. Никогда на открытом месте не собирались всей группой. Не пользовались телефонами. Транспортом. Постоянно меняли внешность. Каждый раз иные привычки и манера поведения. Увлеченность серфингом незаметно, сама собой отошла на задний план.

Первые пять дней мы вообще не приближались к вилле.

Работали на расстоянии, через посредников и технику. Зиновьев, наш технарь, совершил почти невозможное. Используя переделанную под местные стандарты аппаратуру и пару «случайно» подобранных на свалке телевизоров, он собрал портативный глушитель полей. Не для связи — его возможности были скромнее. Он создавал помехи в эфире на конкретной, очень узкой частоте — той, на которой, как мы предполагали, работали датчики движения периметра виллы. Не чтобы отключить их, а чтобы вызвать кратковременные, хаотичные сбои: датчик срабатывает, потом замолкает, потом снова срабатывает. Эффект «мигающей лампочки», который сводит с ума службу безопасности и постепенно приучает их к неисправностям.

Да, мы знали, что такой матерый волк как Калугин, подстраховался не только живой силой и оружием, но и специальной техникой видеонаблюдения. Это же говорило о том, что с деньгами у него проблем нет. А еще, его кто-то покрывал и обеспечивал защитой кто-то опытный, при этом тесно связанный ЦРУ. Многое — это специальные разработки, их нельзя купить.

Параллельно Бородкин, используя свои связи в порту и среди рыбаков, запустил слух. Не про шпионов, а про налоговиков. Будто бы богатый иностранец в белом доме на скале уклоняется от уплаты местных налогов, прячет деньги, и скоро на него обрушится проверка. Слух был тихим, неуловимым, но он начал циркулировать. Мы видели, как к вилле стали изредка наведываться местные полицейские в штатском — просто поговорить. Калугин, конечно же, отмазывался взятками, но раздражение и отвлечение внимания его охраны на «местные проблемы» было нам на руку.

Я сводил воедино все данные: когда приезжал полицейский экипаж, в какое время происходили сбои датчиков, которые мы вызывали искусственно и с разной периодичностью, когда Калугин выходил на балкон, чтобы покурить. Я искал новый ритм, новую рутину, которая должна была установиться, когда первая волна паранойи схлынет.

Это было непросто — мне пришлось быстро и грамотно, без права на ошибку, переключаться на новый ритм. Работать так, как ранее я не работал. И тем не менее, втянулся я достаточно быстро.

Якушев на несколько дней куда-то пропал. У бывшего чекиста вообще больше не было гостей.

И наконец, через одиннадцать дней Калугин, судя по наблюдениям, снова стал выходить на утренние прогулки по своему саду, правда, всегда с двумя охранниками вместо одного. Он больше не ездил в кафе, но зато теперь мы заметили, что каждые три дня его возили в частную клинику в Лейрии. Причём маршрут изменился, стал более длинный, но проходивший через прямой участок лесистой

План, с учетом моих рекомендаций, мы разработали достаточно быстро. Я предложил разделить его на две составляющих.

Первый удар — «Провокация» — решили нанести точечно, чтобы проверить реакцию и окончательно усыпить бдительность. Михееву, нашему мастеру «тихого входа», была поставлена задача не проникнуть в дом, а подбросить. Возле одного из мусорных контейнеров на окраине владений Калугина, куда вывозили бытовые отходы, он должен был оставить «случайно» оброненный предмет: потрёпанный блокнот с несколькими записями на русском — абсолютно бессмысленными, но с парой намёков на «смена плана», «ожидание инструкций» — и старый, нерабочий радиопередатчик советского производства. Идея была в том, чтобы охрана нашла это, встревожилась, провела плавный обыск окрестностей, но не нашла ничего, кроме этой грубой подделки. Чтобы у Калугина сложилось впечатление, что его пытаются запугать дилетанты или конкуренты, а не когда-то бывшая родной государственная машина.

Михеев выполнил задачу безупречно. Блокнот и передатчик «обронил» в сумерках, имитируя пьяного туриста. На следующий день у виллы заметили повышенную активность: охрана с собаками обыскала периметр. Как мы и планировали через два дня всё, вроде бы, успокоилось. По данным Бородкина, который коварно подкупил одного из работников клининга, Калугин даже посмеялся над «дешёвой провокацией». Его бдительность, как мы и надеялись, после этой вспышки и последующего «ничего» слегка притупилась. Охрана стала действовать более рутинно.

Тогда Воронин дал добро на запуск второй части плана. Его назвали «Удар».

Задумка была сложной и требовала идеальной синхронизации. В пятницу, когда старый’Мерседес' Калугина неторопливо возвращался из Лейрии по лесной дороге, мы должны были создать искусственную аварию впереди него. Не его машины, а другой. Бородкин, сидя за рулём старого, видавшего виды «фиата», должен был на узком повороте как бы потерять управление и мягко врезаться в откос, перегородив часть дороги. Никто не пострадает.

Суета, вызов полиции, разборки. Охрана Калугина будет вынуждена остановиться, выйти, оценить обстановку. В этот момент, из леса, с расстояния в семьдесят метров, Воронин произведёт выстрел из специальной винтовки ВСС «Винторез», которую нам с невероятным трудом доставили по каналам ГРУ. Оружие было практически бесшумным, а пуля — специальной, предназначенной для поражения живой силы через броню. Расчёт был на то, что выстрел сольётся с общим шумом происшествия, а пуля пройдёт через стекло и поразит цель. После этого Бородкин, как расстроенный водитель, будет демонстративно отвлекать внимание, пока остальная группа уносит ноги.

Всё было готово. План казался вполне себе выполнимым. Мы провели три репетиции на похожей местности, одну прямо на месте. Я просчитал временные интервалы, учитывал скорость ветра с океана, влажность, и возможные помехи.

Роковая пятница настала. Ночь была безлунной, тёмной. Мы заняли позиции, прихватив все наше техническое имущество. Работали втроем. Двое ждали в штаб-квартире. Я с пультом для экстренного глушения радиосвязи находился в засаде в сотне метров позади остальных, наблюдая в бинокль. Бородкин на своём «фиате» ждал сигнала у поворота. Воронин, замаскировавшись в густых кустах на склоне, сообщил о готовности.

В наушниках было тихо, только лёгкий шум эфира. Я ощутил, как моя верная чуйка слегка шевельнулась, но как-то вяло.

Кортеж появился точно по графику, минута в минуту. Два автомобиля — впереди «Мерседес» Калугина, сзади — старый джип «Тойота» с охраной. Они двигались не спеша.

— Объект в зоне, — тихо доложил я.

— Вижу. Бородкин, твой выход! — отозвался Воронин.

— Принял. Начали.

Получив команду, тот начал манёвр.

Его «фиат» резко, но с реалистично видимой потерей контроля, вывернуло на повороте. Он чиркнул крылом по откосу, взрыл задним колесом грунт на обочине, развернулся поперёк дороги и заглох. Сработало идеально. «Мерседес» незамедлительно, но плавно затормозил.

Из джипа сзади мгновенно выскочили два охранника, заняв позиции у своих машин, пистолеты наготове. Шофёр «Мерседеса» неторопливо вышел из машины, направился к месту «аварии», издалека начал орать на Бородкина. А тот, держась рукой за голову, вылез из своей машины, изображая растерянность. Получилось вполне реалистично.

Идеальный момент.

— Стреляй, — негромко произнес я.

Раздался едва слышный, сухой щелчок выстрела «Винтореза». Я впился взглядом в «Мерседес».

Ничего. Ни вспышки внутри, ни падения тела. Охранники у машин не дрогнули. Стекло было целым. Специальная тяжелая пуля что, не пробила бронестекло? Черт, ну это уже слишком! А потом произошло нечто, от чего кровь застыла в жилах.

Словно в замедленном кино, задняя дверь «Мерседеса» открылась. Из неё вышел… Высокий, широкоплечий мужчина в тёмном костюме. Судя по всему, еще и в хорошем бронежилете. Он спокойно закурил, посмотрел в ту часть леса, где прятался Воронин, и сделал ему рукой едва заметный знак: «мол, иди сюда»!

Это не Калугин. Это был один из его личных охранников, переодетый под обычный стиль генерала.

Ловушка. Опять. Они знали. Черт возьми, да как⁈

— Воронин, отход! Немедленно! — закричал я в микрофон. Но было поздно.

Из леса, как будто из-под земли, выросли три фигуры в камуфляже. Они двигались беззвучно и быстро, отрезая Воронину путь к отступлению. Это уже не охрана, это другие люди. Профессионалы.

Я увидел в свой бинокль, как капитан поспешно попытался сменить позицию, но они открыли огонь. Раздался хлопок. Потом ещё один, еще. Воронин дернулся и осев на землю, больше не поднялся.

Внизу, на дороге, Бородкин тоже понял, что дело плохо. Он рванулся к своей машине, но охранник из джипа короткой очередью из автомата прошил ему ноги. Кирилл упал с тихим стоном. Пешительно потянулся к личному оружию, схватил его и даже навел на ближайшего охранника. Но еще одна пуля заставила его замереть. По-видимому, навсегда.

Я был словно парализован. В наушниках стояла мёртвая тишина. Связь молчала.

Я видел, как люди в камуфляже быстро обыскивают Воронина, неторопливо тащат его вглубь леса. Следом Бородкина. Оба без движения. Всё заняло не больше трёх минут. Они вернулись, сели в машины. Затем «Мерседес» с дублером Калугина и джип охраны развернулись и уехали, оставив на дороге только брошенный поцарапанный «фиат» с выключенными фарами.

Я не знал, сколько времени просидел в оцепенении. Холодная дрожь пробегала по спине.

Их ликвидировали. Не стали брать живыми, потому что они не нужны. Значит, допрос не нужен. Калугин, хитрая и коварная мразь. Переиграл нас. Но как?

Мы же действовали тихо, скрытно, свидетелей не было. Никаких левых контактов, никаких утечек я не заметил. А тем не менее, исходя из того, что я увидел, было ясно — нас ждали, причем ждали заранее.

Это не

Это удар, которого мы совершенно не ожидали. Я не ожидал.

По-хорошему, мне нужно было убираться отсюда. На нашу штаб-квартиру, где были остальные. Но я не двигался с места. Мозг, отказываясь верить, продолжал анализировать. Они знали план «Падение» до деталей. Значит, информация утекла не просто в общем, а конкретно об этом, самом сложном и многоходовом сценарии.

Кто? Зиновьев? Нет, он был в городе, обеспечивал тыловую связь. Михеев? Вряд ли, он совершенно не похож на крота. Я бы заметил. Кто еще? Неужели «Маяк»? Возможно, но тоже вряд ли. Он не знал нашего плана в деталях. А здесь, по сути, о нас знали все. Переиграли прямо в процессе.

Сначала я отполз от наблюдательной точки, потом, прижимаясь к теням, побежал прочь от дороги, вглубь леса, к нашему резервному «схрону» — небольшой пещере в скале над океаном. Там должны были быть аварийный запас воды, еды, немного денег, и, самое главное, отдельный, запечатанный канал связи на случай возможного провала.

Я бежал, спотыкаясь о корни, не чувствуя усталости, только леденящий холод внутри. Продолжал думать, анализировать. Ну, все очевидно — они безжалостно ликвидировали прямо на месте Воронина, Бородкина. Скорее всего, знали, где искать Михеева и Зиновьева. Не удивлюсь, если к ним уже нагрянули гости. Но почему же тогда никто не искал меня, ведь я был относительно недалеко?

Операция «Эхо» провалена с треском.

Меня не тронули. Почему? Потому что я был «мозгом», не представляющим сиюминутной угрозы? Или потому, что мне готовили другую участь? Что если я угодил в другую ловушку, приготовленную специально для меня?

Добравшись до пещеры, я с трудом отодвинул камень, закрывающий вход, и нырнул внутрь. Темнота, запах морской соли и плесени. Я нащупал фонарик, включил его. Аварийный комплект был на месте. Еще часть моих вещей, что я по указанию капитана Воронина сразу же по приезду в Португалию, оставил здесь. Еще были деньги и личный рюкзак Михеева со всяким барахлом. Но, главное — это маленькая, залитая воском коробочка с рацией на отдельной, зарезервированной частоте. Я должен был выйти на связь, доложить о катастрофе.

Но рука не поднималась взять микрофон. Внутри всё кричало. Кричало от бессилия, от ярости, от осознания полного, тотального провала. Из-за утечки, которая была тоньше и глубже, чем мы могли предположить. Но с другой стороны, мы пытались переиграть того, кто половину жизни посветил тому, чтобы быть на виду, а сам творил мутные делишки. Волк в овечьей шкуре…

Я решил никак не отсвечивать. Меня нет. Исчез. Провалился скозь землю. Самоликвидировался. Сбежал из страны. Неважно… Однако времени действовать осталось немного! Бывший чекист на некоторое время расслабится…

Через полчаса я скрытно добрался до города, ближе к двенадцати ночи вышел к нашей штаб-квартире. Увиденного хватило, чтобы понять — это все. Дом горел. Группы больше нет. Даже если среди них и был предатель, мне от этого не легче.

Выяснять все обстоятельства нашего провала нет смысла. Да и возможностей для этого тоже. Искать крота, искать варианты утечки, подставное лицо — некогда. Никаких контактов с местным население, никаких контактов со штабом. Вообще ни с кем. Уж не знаю, что подготовили для меня, какой план… Наверняка, тут замешано ЦРУ. Меня же предупреждали, что я им интересен. А значит, теперь будет объявлена новая, точная охота на конкретного человека. На меня, ведь я остался совершенно один, в чужой стране. Но они ошибаются…

Да, черт возьми, угроза осталась и теперь она стала более серьезной. Личной. Для меня.

И черт возьми, меня все-таки вынудили нарушить данное супруге обещание и взяться за оружие! Ну, берегитесь… Я нанесу вам коварный удар такой силы, которого никто не ждет!

Глава 7

Шах и мат

Шутки закончились. Это стало личным для меня.

Решать «угрозу» классическим методом ликвидации такой опытной, хитрой и осторожной фигуры как бывший чекист Калугин напрямую — не получится. Мне не дадут этого сделать.

Я мог бы вооружиться винтовкой с оптикой, занять позицию и ликвидировать генерала. Но вилла располагалась на возвышенности, балкон почти полностью скрывал высокий каменный забор. Калугин покидал виллу в бронированной машине. Почти не светился. Позиций для стрельбы почти не было, а то что были, контролировались. Чужого туда просто не подпустили бы. Работать снайпером — не вариант.

Заминировать машину? Возможно, но транспорт всегда был под наблюдением его охраны. После того, как ликвидировали мою группу, к охране присоединился еще один человек, типичный ЦРУ-шник. Теперь их было шестеро.

Калугин знал, что я жив. Но не знал, где я и что намерен делать.

Отсюда напрашивался вывод, что, возможно, на этапе планирования операции «Эхо», генерал-майор Хорев, сочиняя мне фиктивную легенду, где-то просчитался и к Калугину каким-то образом утекло мое настоящее личное дело. То самое, с афганским прошлым во всех подробностях. Воронин и остальные, до последнего не знали, кто я такой на самом деле. А вот ЦРУ, узнав об этом, обрадовалось и тут же реализовало свою собственную операцию. Кикоть был прав. Получилось то, что получилось. Нашу группу ликвидации переиграли потому, что мы играли на чужом поле и заранее по чужим правилам. Причем началось все еще там, в Москве, на этапе планирования.

А ведь мы думали, что полностью контролируем ситуацию. Да, получился конфуз по прилету, где нас предупредили о смене обстановки — тут уже было случайное упушение с их стороны. Вот и все.

Я мог бы релизовать новый план, но в одиночку на подготовку, с учетом реалий, уйдут недели. А возможностей для этого у меня совсем не много. Да что там, я зажат со всех сторон. Нет, нужно откинуть в сторону все, что на виду. Нужно действовать с той стороны, откуда генерал совершенно не ждет удара. Нужен совершенно другой подход, не типичный для советкой школы ГРУ восьмидесятых годов. Не знакомый для КГБ-шника. Нужно действовать так, как могут действовать в будущем двадцать первого века. Или как действовали советские агенты в прошлом, во времена ВОВ, в глубоком тылу нацисткой Германии.

Да, это не просто, а даже совсем наоборот. Крайне сложно. Но черт возьми, только так можно добиться успеха, сражаясь с тем, кто в этом деле собаку съел. Мне нужно, оставаясь в тени, действовать чужими руками. Грамотно, точно и осторожно. А главное, наверняка.

Три дня в подполье отточили мои чувства до предела. Я не просто скрывался, я на расстоянии изучал новый ритм

Он появился снова. Потом еще раз. И это стало сигналом для меня.

Якушев приезжал каждый вечер, около восьми часов вечера. Он никогда не ночевал на вилле. Уезжал затемно, всегда один, без охраны Калугина, на арендованной машине и водителем. По манере поведения, привычкам и личным предпочтениям я выяснил, что водитель не местный. Скорее всего, тоже человек, ранее служивший в КГБ.

Перед тем как покинуть виллу Калугина, полковник выходил в маленький садик, садился на каменную скамью и минут десять курил, глядя на океан. Это было его время уединения, момент, когда он сбрасывал маску верного соратника и на его лицо возвращалась привычная усталость и глубокая, застарелая горечь. Совесть здесь играла достаточное значение. Честь офицера. Он человек, продавший Родину. А такой человек не может быть счастлив. Он может быть только сыт и напуган одновременно. Якушев понимал, что его могут вычислить свои же. Настигнуть в тот момент, когда он этого меньше всего ожидает. Скрыть все следы игры на два фронта невозможно. Тем более, что он уже далеко не молод — ниточки все равно ведут обратно в СССР.

Понимание этого пришло ко мне не сразу. Нелегко было выяснить это. Будь я молодым Громовым, без опыта старого себя — воина будущего, без личных качеств выработанных за годы своей службы, без глубокого осознания того, что я там видел, то я бы не пришел к такой мысли. Слишком специфическое понимание, недосягаемое для молодого человека. Но здесь, после пары дней наблюдения мне все стало ясно.

Именно этот страх и был его ахиллесовой пятой. Не жадность, не идеология — страх. Страх разоблачения Москвой. Страх мести Калугина, если что-то пойдёт не так. А еще страх оказаться ненужным и быть выброшенным, как использованный инструмент. Да, такие мысли не могли посещать его голову. Почему же ему так доверял Хорев? Неужели не видел, что его так называемый «старый друг» сам замазался по уши в дерьме?

Мне нужно было превратить этот, пока еще призрачный страх в острое, паническое убеждение, что Калугин готов от него избавиться. Что его, Якушева, вот-вот ликвидируют как ненужного свидетеля. Ведь дело почти сделано, группа уничтожена. Других групп не будет. Я мог сыграть на этом страхе, дать ему в руки «спасение» — средство нанести превентивный удар.

План созрел, чудовищный в своей простоте и коварстве.

Сначала мне нужен был «посыльный» — человек, который доставит Якушеву «доказательства» фиктивной измены Калугина. Этим человеком стал полупьяный рыбак Мануэль, которого я подкупил за небольшую пачку десятидолларовых банкнот и ящик портвейна. Единственная его задача — передать конверт утром, когда Якушев будет выходить из своего пансионата, и пробормотать по-русски заученную фразу: «От хозяина. Сказал, пора зачищать хвосты». К Якушеву подобраться легко — он никому не интересен. И, в общем-то, никто толком не знает, кто он. Кроме меня.

В конверте лежало три вещи.

Фотография. Нечёткий, но узнаваемый кадр, сделанный мной издалека с помощью специального объектива. На фото Калугин, стоя на балконе своей виллы разговаривает по спутниковому телефону. Рядом на столе — открытая папка, на верхнем листе которой я искусно, с помощью подручных средств, дорисовал знакомый штамп и часть фамилии крупными быквами «…КУШЕВ». Всё выглядело так, будто Калугин изучает досье на самого Якушева. А такого как Якушев это не могло оставить равнодушным.Второй вещью была записка. На ней одним почерком, похожим на каллиграфический почерк Калугина — я несколько часов тренировался, глядя на образцы из старых отчётов «Сектора», было написано: «Якушев знает слишком много. После передачи важной информации — нейтрализовать. Вариант „А“. Согласовано с американскими партнёрами».И третье, самое главное. Маленький, плоский флакон из тёмного стекла, без каких-либо опознавательных знаков. К нему была приклеена этикетка от португальского лекарства от давления, но внутри была не таблетка, а жидкость. Прозрачная, маслянистая. Особый яд, который был у Воронина в списке средств. Не мгновенный, а медленный, накопительного действия, вызывающий симптомы, похожие на сердечную недостаточность.Рискованный ход, но необходимый.

Логика «подарка» для Якушева была железной. Суть очевидна — 'Калугин тебя предаёт. Сделав дело, ты ему не нужен. Вот доказательства, фото и записка. И вот твой шанс — воспользуйся содержимым флакона, чтобы обезопасить себя!

Мало того, что Якушев боялся того, что его вычислят свои до того, как он полностью окажется под защитой Калугина, я подкинул ему сведения о том, что и сам Калугин теперь для него враг. Не просто обозначил средство, я фактически давал ему его в руки. С доказательствами. Исполнив месть, полковник спокойно мог вернуться к своим обязанностям, никто бы ничего не узнал. Идеально. Я знал, он клюнет.

Утром, все через тот же объектив фотоаппарата, я наблюдал издалека. Мануэль, пошатываясь, выполнил свою роль блестяще. Он сунул конверт в руки ошеломлённому Якушеву когда тот вышел на улицу и шел к своему автомобилю. Якушев замер на ступеньках, лицо его стало землистым. Он вскрыл конверт прямо там, на улице. Увидел фотографию.

Само собой прочёл и записку. Его рука сжала флакон так, что костяшки побелели. Он оглянулся по сторонам диким, запаниковавшим взглядом, потом сунул всё в карман и почти побежал к своей машине. Все прошло именно так, как я и думал. Главное, чтобы он теперь не соскочил и не засомневался. А чтобы этого не произошло, нужно додавить!

Его могло смутить только одно — от кого же пришла такая помощь?

Первая приманка была проглочена.

Теперь нужно было подкрепить его паранойю. Вечером того же дня, когда Якушев снова приехал на виллу, я осуществил второй этап. После того, как полковник и сам Калугин поужинали на веранде, я использовал знания, ранее полученные от Зиновьева, а также оставшуюся в тайнике часть радио оборудования.

Мне нужен был «голос Калугина». Я не мог имитировать его вживую — слишком рискованно. Я раздобыл на местном рынке старый, но рабочий портативный кассетный магнитофон. И самое главное — кассету с записью голоса Калугина — ее я прихватил из архива «Сектора». Перед отлётом, готовясь к миссии, я скопировал на компакт-кассету несколько фрагментов его старых выступлений на закрытых совещаниях — для изучения манер речи и голоса. Там были обрывки, где он отдавал распоряжения, говорил сухо и отрывисто. Все это время, кассета лежала в той же самой пещере, что прятался после провала.

Далее я составил несколько отрывочных фрагментов, где звучал его

Я записал их на другую плёнку. Затем, поверх этих пауз, с другого устройства, добавил фразы своим голосом, но искажённым через простейший фильтр — я говорил в железное ведро, чтобы получился гулкий, неразборчивый звук.

Запись была сырой, с шумом и помехами, но в нужных условиях она должна была сработать.

Когда ужин Якушева закончился и тот по какой-то причине вернулся в свою машину, на его радиоприемник пошла моя трансляция.

— Время пришло. Якушев сегодня ужинает у меня последний раз. Он больше не нужен.

— Когда приступать?

— Завтра утром. Лодка готова?

— Да.

— Хорошо. Пусть выглядит, как несчастный случай. Утопленник.

— Принято. После завтрака…

Сначала ничего не происходило. Через минуту Якушев, бледный как полотно, выбрался из машины. Он что-то крикнул охраннику. На его лице был уже не страх, а животный, панический ужас. Голос «Калугина» был последней каплей. Его мозг, подготовленный и уже отравленный подозрениями и фотографией, уже не мог критически оценивать информацию. Он поверил.

Теперь в его кармане лежало «спасение» — флакон.

Вечерний ритуал перекура в саду в этот раз длился дольше. Якушев не просто курил. Он пил. Из походной фляжки он отпивал большими глотками что-то крепкое. Его рука постоянно нащупывала карман, где лежал флакон.

В его глазах, которые я видел через мощный объектив, шла борьба. Борьба между трусостью и инстинктом самосохранения. Инстинкт победил.

Он решился. Оглядываясь, он вошёл в дом.

Я не видел, что произошло внутри. Но ровно в 21:45 Якушев вышел из виллы. Он шёл быстро, почти бежал к своей машине. Его движения были резкими, лихорадочными. Он не оглядывался на освещённые окна кабинета на втором этаже. Затем уехал.

Я ждал. Часы тянулись невыносимо медленно.

В 23:10 на вилле началась суета. Забегали огни, послышались приглушённые крики. К парадному подъехал чёрный внедорожник, из которого выскочили двое людей, похожих на врачей, с чемоданчиками.

В 00:30 всё стихло. Огни в большинстве окон погасли. Только на втором этаже, в кабинете, свет горел до самого утра.

А уже утром по городу, через купленных мной бродяг и рыбаков, пополз слух: живущий скрытой жизнью бизнесмен, живущий на вилле на скале, ночью скоропостижно скончался от остановки сердца. Сказалось больное сердце, стресс. Трагично, но не удивительно.

Якушев исчез. Его машины не было у виллы, не было и в его пансионате.

Он трусливо сбежал, выполнив свою роль. Сежал, уверенный в том, что совершил акт самоспасения, сработав на опережение. Но сразу возвращаться в Союз, после такого, он бы не стал. Скорее всего, затаился где-то на окраине города.

Через два дня после смерти Калугина в городе царила странная атмосфера. Полиция опрашивала людей, но без особого рвения — богатый иностранец умер от сердца, дело ясное. Для меня же начался второй этап, уже куда более простой.

Я нашёл убежище Якушева достаточно быстро.

Он не был профессионалом конспирации, страх притупил его навыки. Вместо того чтобы бежать из страны, он снял комнату на отшибе, в старом доме, принадлежащем дальнему родственнику того самого пьяного рыбака Мануэля. Он залёг на дно. Ждал признания и спасения.

Перед рассветом я подошёл к его дому. Через щель в ставнях видел его силуэт — он сидел за столом, пил что-то из горлышка, его плечи судорожно вздрагивали. Человек на грани срыва. Я аккуратно просунул под дверь сложенный листок бумаги, на котором моей рукой было написано:

— За тобой идут. Твоё местоположение известно. Беги.

Я отошёл в тень и стал ждать. Прошло минут двадцать, прежде чем я заметил движение.

Я видел, как щель под дверью потемнела — он подошёл, поднял записку. Прочитал. Затем внутри послышалась тихая, сдавленная ругань. Шаги забегали по комнате — быстрые, беспорядочные. Звякнул замок чемодана. Он начал метаться, как зверь в клетке. Страх, который я в нём взращивал все эти дни, достиг своего апогея. Он не просто боялся — он был в уверенности, что его вычислили. Что теперь его самого ликвидируют как свидетеля.

Я выждал двадцать минут. Достаточно, чтобы паника съела последние остатки разума. Затем я вышел из тени, твёрдыми, отчётливыми шагами подошёл к двери. Не стал стучать тихо. Я ударил в дверь кулаком три раза. Громко, с силой.

— Якушев! Открывай! Срочно! — крикнул я грубым, искаженным голосом.

Внутри что-то грохнулось. Звякнуло. А затем наступила полная, мёртвая тишина.

Выждав еще несколько минут, я медленно, в перчатках, провернул дверную ручку. Та была заперта изнутри на простой задвижке. Лезвием ножа я аккуратно отодвинул её в сторону, вошёл.

Полковник Якушев лежал на спине посреди комнаты, широко открыв глаза. В них застыл чистый, немой ужас. Рот был полуоткрыт, из уголка стекала слюна. Одна рука сжимала грудь в области сердца. Рядом валялся открытый чемодан, из которого выпали смятые вещи и достаточно большая сумма денег. На столе стоял пустой флакон — тот самый, что я ему дал. Рядом — фотография и записка, которые я подбросил раньше. Он до последнего верил в свою легенду.

Я не стал проверять пульс. По лицу, по позе было всё ясно — типичный инфаркт. Уже нездоровое сердце, годами подточенное алкоголем, напряженной службой… Безумным страхом и паникой, все-таки не выдержало последнего удара. Вернее ударов в дверь и чужого голоса.

Я быстро обыскал комнату. Забрал флакон, фотографию, все бумаги. Оставил только деньги и личные вещи — выглядело как ограбление, на которое наткнулся нервный, больной человек. Уходя, я ещё раз взглянул на него. Он был не монстром, не гением интриги. Он был просто трусливым, жадным человеком, который думал, что переиграет систему. Человеком, который верил Калугину, слепо предавая свою Родину. А система его просто перемолола. С моей помощью, разумеется.

На улице уже светало. Два камня с моей души упало. Калугин мёртв. Якушев мёртв. Операция «Эхо», несмотря на провал группы и потери наших ребят, достигла своей конечной цели. Ценой четырёх жизней моих товарищей и еще одной — запутавшегося предателя.

Но было кое-что еще… Человек, бывший при охране Калугина. Он совершенно точно был из ЦРУ и после его смерти все еще оставался на вилле…

Глава 8

Туда, где есть ответы на все вопросы

Я сидел в небольшой съемной квартире на окраине Назаре, сжимая в руке микрофон полевой рации.

В ушах ещё стоял голос Хорева — удивлённый, затем резкий, почти испуганный. Он не ожидал услышать про Якушева, ведь тот был его другом. Другом, которого он знал много лет. Сразу

Да что там Хорев. Никто не ожидал подобного от полковника КГБ, бывшего заместителя второго отделения «Девятки». Даже я сам, когда только подписался на предложение от лица генерал-майора Хорева, не думал, что ниточка потянется так далеко. Но теперь было уже не до удивлений. Уже все произошло.

Тишина после обрыва связи была густой, звонкой. Я отложил микрофон, потёр переносицу. В голове, поверх усталости и грязного осадка после ликвидации Калугина и Якушева, медленно наваливалась новая реальность. Последний враг, еще со времен Афганистана — мертв. Сам Якушев не представлял опасности, но такие люди Союзу не нужны. Он уже сделал свой выбор. Очевидно, что именно через него Калугин и узнал о готовящейся специальной операции по его ликвидации. А вот кто слил все наши шаги уже на месте, пока оставалось загадкой… Но это пока, я обязательно докопаюсь, откуда ноги росли.

Группа уничтожена. Воронин, Бородкин — убиты. Михеев и Зиновьев, скорее всего, тоже мертвы. А я — единственный выживший. Нахожусь на нелегальном положении в чужой стране, без документов, без нормального прикрытия. И при этом успешно завершил операцию, которую даже не должен был вести. Я и мозг, я и исполнитель.

Логика системы, которую я знал изнутри, была безжалостна и прямолинейна: если группа погибла, а один человек выжил и двое суток не выходил на связь — то, само собой, возникают вопросы. Очень неприятные вопросы. Особенно если учесть, что операция была скомпрометирована изнутри. Утечка. Крот. И если на это дело внимательно посмотрит кто-то в погонах вроде Хорева, но не знакомый со мной, то несложно подумать, какое у него сложится мнение…

Меня могли записать в предатели.

Формально — поводов более чем достаточно. Я остался жив, когда другие погибли. Я действовал в одиночку, не выходил на связь, не следовал первоначальному плану. Я ликвидировал цель и свидетеля нестандартными методами, которые не были согласованы с Центром. Всё это могло выглядеть как сложная игра на два фронта. Или как попытка замести следы. А те немногие из КГБ, кто тоже были в курсе операции «Эхо» могли воспринять это именно так.

Но мой непосредственный начальник знал. Он знал, кто я такой. Знал всю мою предысторию с Калугиным — личную, сложную и запутанную. Хорев также знает, что для меня этот человек был не просто целью, а врагом, который не единожды пытался меня устранить — сначала в Афганистане, потом здесь, на собственной свадьбе. Хорев понимал и мою мотивацию. Он не мог всерьёз, да и не хотел считать, что я мог продаться. И от него же я узнал, что «Маяк» надежный контакт.

Вот только система — не один Хорев. В системе есть отделы контрразведки, есть проверяющие, есть те, кто смотрит только на факты и схемы. И для них я сейчас — идеальный кандидат, на которого можно повесить смерть оперативной группы. Впрочем, не это меня волновало в первую очередь. Главное, это выяснить, какие на меня планы у ЦРУ, что они намерены делать дальше и кто тот человек, что отдает приказы.

Нужно было действовать. Но перед этим — окончательно убедиться, что «Маяк» не был тем самым звеном, через которое ушла информация. Ведь насчет своего друга Якушева, Хорев серьезно ошибся.

Я тихо покинул квартиру, огляделся.

Утро было слегка туманным, с океана тянуло морской сыростью, запахом рыбы и водорослей. В поле зрения угадывались несколько рыболовных лодок, что были сравнительно недалеко от берега. Я направился к условленному месту — старому, наполовину разобранному причалу, где мы должны были встречаться в экстренных случаях.

«Маяк», он же Антониу, уже ждал. Он стоял, прислонившись к ржавой балке, курил, и его лицо в сером свете выглядело усталым и натянутым. По инструкции, даже если группа проваливала задание или была ликвидирована в полном составе, он не должен выделяться. Никак. Будто бы ничего и не было. Ждать условного сигнала.

— Ты живой, — сказал он без предисловий, бросив окурок в воду. — Я уже думал, тебя тоже накрыли. Штаб-квартира сгорела.

— Пока не накрыли, — ответил я, подходя ближе. — Я видел пожар. Но группа уничтожена. Воронин, Бородкин — убиты. Михеев и Зиновьев пропали.

Он кивнул, не выражая удивления. Видимо, уже знал или догадывался.

— Я вышел на связь с Хоревым, — продолжил я, внимательно следя за его реакцией. — Доложил о Калугине и Якушеве. Связь оборвалась.

— Оборвалась? — «Маяк» нахмурился. — Это странно. Насколько я знаю, канал был защищённым и надёжным.

— Или его заглушили, — сказал я прямо. — Кто-то не хочет, чтобы я доложил всё до конца.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Ты думаешь, это я? — спросил он спокойно.

— Не знаю. Но если так, то ты очень талантливый актёр. Ты мог выдать нас Калугину с самого начала.

Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, но быстро погасло.

— И я же вам рассказал о том, что в его окружении произошли изменения. Я же вам дал фото Якушева… Нет. Я многого не знал, Громов. Мне дали задание: обеспечить крышу, транспорт, вводную информацию и минимальную поддержку. Детали операции, тем более изменённые после провала, мне не докладывали. Я не знал, где вы, что планируете и каковы ваши будущие действия. Если бы я был кротом, тебя бы тоже нашли.

В его словах была логика. Но я уже научился не доверять ей, особенно в таких делах.

— Хорошо. Пусть так. Что скажешь про Бородкина? Михеева?

— Ничего плохого. Оба хорошие специалисты, знатоки своего дела. Не первая операция с ними.

— А что насчёт Зиновьева? — спросил я, меняя тактику.

— Ну… С ним не все так однозначно. Его ведь включили в группу сравнительно недавно, в конце марта. Ранее у них был другой техник.

— Почему?

«Маяк» задумался, достал и закурил новую сигарету.

— Штатный внезапно заболел. Пневмония, с осложнениями. Его отстранили. Зиновьева взяли из резерва. Он раньше не работал с группой Воронина, но про него ничего плохого я не знаю. Его рекомендовали как надёжного сотрудника. А проверять досье — у меня нет таких полномочий. Ты его в чем-то подозреваешь?

— А кто рекомендовал? — ответил я вопросом на вопрос. Не люблю такую тактику, но иногда приходилось ей пользоваться.

Вот оно. Москва. Там, в кабинетах КГБ или в ГРУ, мог сидеть тот, кто подсадил Зиновьева в группу. Или тот, кто дал добро на его включение, зная, что он отработает на другую сторону. Не Якушев, нет. Кто-то еще.

— Нужно копать глубже, — тихо произнес я, больше себе, чем ему. — Но сначала нужно убрать последнюю занозу. Тот человек из ЦРУ, что был в охране Калугина. Он ещё здесь.

— Да ты с ума сошёл! — резко сказал «Маяк», изменившись в лице. — Твоя задача уже выполнена. Калугин мёртв. Тебе нужно исчезать, пока тебя самого не накрыли. Думаешь, те, кто прикрывал тут Калугина оставят все как есть? Да я не удивлюсь, если они уже идут за тобой по пятам. Громов, не дури. Центр придумает, как тебя вытащить.

— Центр? — я усмехнулся беззвучно. — Центр сейчас, возможно, решает, не приписать ли меня сюда как соучастника провала. А тот ЦРУ-шник — живой свидетель того, что операция была инициирована. Ценный источник информации, который может рассказать… Это политический скандал, если его грамотно раскрутить. Мне нельзя оставлять его в живых. А еще я должен понимать, кто отдает команды. Возможно, даже, с той стороны океана!

— Это лишний риск, Громов. Думаю, что Москва уже сказала тебе не лезть в эту кучу дерьма.

— Москвы здесь нет! — возразил я. — Никто из командования не видел, как убивали Воронина. Не видел, как Бородкин, истекая кровью на дороге, пытался защищаться. Никто не знает, что эта история имеет давние корни. Им был нужен я, но не знаю зачем именно. Это теперь — моё дело. Личное.

Мы замолчали. Туман потихоньку сгущался, превращаясь в мелкую морось. Так и дождь может пойти.

— Что ты собираешься делать? — наконец спросил «Маяк».

— Найти его. Он ещё в городе. Может держаться рядом с виллой. После смерти Калугина они будут сворачивать лавочку, но не сразу. Нужно время, чтобы заметать следы. День, может два.

— И как ты его найдёшь? — сухо поинтересовался он.

— Он профессионал. Но у него есть типичная слабость — он уверен, что все мертвы, а я испуган и в бегах. Что операция провалена полностью. К тому же, охрана Калугина видела полковника Якушева у него в гостях. Он был последним, кто покинул виллу. И никакого намека на то, что поблизости был кто-то еще. Он не ожидает, что после того, как дело сделано, кто-то может продолжать охоту дальше.

Не скажу, что я доверял этому человеку. Однако складывалось стойкое ощущение, что он действительно надежен. Чуйка молчала.

«Маяк» вздохнул, потушил не докуренную сигарету.

— Хм… Раз такое дело, я могу дать тебе кое-что. Немного информации, которая может быть полезное. Но больше ничего. Ни оружия, ни прикрытия. Сам понимаешь — мой статус теперь тоже под вопросом и уже завтра я могу быть отозван.

— Слушаю, — сказал я коротко.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный листок бумаги, протянул мне.

— Это адрес съёмной квартиры в Лейрии. Как раз в двух шагах от той клиники, что посещал «Кедр». Там проживали двое из его охраны — местные телохранители. Адрес, учитывая прошедшее время и обстоятельства, вполне может оказаться пустым. А может и нет. Возможно, там будет и тот, кого ты ищешь. Но это только предположение.

Я взял листок, спрятал.

— Спасибо. Почему решил помочь?

Тот ответил не сразу. Смотрел на меня и думал, как ответить.

— Потому, что ты не такой, как все. Ты, Громов, заноза в заднице разведки, которая любыми средствами достигает своей цели. Но не для своих личных потребностей, а во благо страны. И это меня восхищает. Я ведь знаю, кто ты такой на самом деле. Герой афганской войны, несмотря на молодой возраст.

Я не ответил.

— И не благодари. Просто знай, что не все, кто был связан с Калугиным продались. — Он повернулся, чтобы уйти, затем остановился. — И, Громов… Береги себя. Если ты прав насчёт крота в Москве — то тебя теперь ищут не только американцы.

Он двинулся прочь и медленно растворился в тумане, а я остался стоять на причале, сжимая в руке бумажку с адресом. Мысли возвращались к Хореву. К обрыву связи. Это могла быть техническая неполадка. Или глушение. Или… приказ сверху. Кто-то в Москве мог уже отдать команду на мою ликвидацию, как на вышедшего из-под контроля агента. Хорев пытался предупредить, но не успел. Но почему все произошло так быстро?

Я посмотрел на серые волны, бьющиеся о сваи. Да, меня могли записать в предатели. Но у меня было одно преимущество — я знал правду. И я знал, что последний свидетель, который мог связать меня с операцией не так, как нужно Москве, всё ещё дышит.

Его нужно было найти. Быстро, тихо, наверняка.

Я развернулся и пошёл прочь от причала, в сторону городка. В кармане лежал мой пистолет — его мне выдал Воронин, перед вечерним выходом. Всего десять патронов. Не много и не мало. Но этого достаточно, если действовать расчетливо и точно.

Туман скрывал мои следы, но также скрывал и опасность. Я двигался как тень, прислушиваясь к звукам городка на берегу Атлантического океана. Контролировал пространство, старался лишний раз не попадаться на глаза. Португальского языка я не знал, у меня был только простой разговорник, который годился разве что для туриста — вроде как пройти к библиотеке. Но зато там много кто говорил по-английски, а им я владел без проблем. Правда, с немолодыми рыбаками и местными жителями общаться было непросто, приходилось знаками объяснять, что мне нужно. Иногда беседа вообще не задавалась.

Мне нужно было успеть. Пришлось без спросу взять напрокат чью-то машину. С возвратом, конечно же.

Но это не точно.

Дорога до Лейрии заняла около часа. Я изменил свой облик — накинул легкую куртку, надвинул кепку, сгорбился. Выглядел как ещё один бродяга или сезонный рабочий, но уж точно не советский разведчик. Никто не обращал внимания, учитывая, что тут постоянно были туристы из разных стран.

Квартира, адрес которой дал «Маяк», находилась в старом районе, в трёхэтажном доме. Я занял позицию напротив, в кафе с тусклыми окнами, заказал кофе и стал наблюдать.

Мелкий дождь, поливавший землю всю дорогу, иногда стихал и начинался снова. Улица была пустынна.

Прошло два часа, прежде чем я увидел движение. Дверь подъезда открылась, и на улицу

Он сел в припаркованный неподалёку серый «Опель», завёл двигатель и медленно выехал на улицу.

Я бросил деньги на стол и вышел. Улица была мокрой, пустой. Машина скрылась за поворотом.

У меня не было транспорта — машину бросил ещё на окраине. Не было времени искать другую. Но я запомнил номер и внешний вид. Направление — в сторону побережья, подальше от центра. Городок-то— совсем небольшой, можно обойти за час.

Забравшись на крышу того же дома и вооружившись биноклем, через несколько минут я отыскал его машину — она стояла у старого склада на окраине, в сотне метров от обрыва над океаном. Расстояние не больше километра. Возможно, я и ошибался, но это маловероятно. Интуиция говорила об обратном.

Судя по всему, он там кого-то ждал. Возможно, встреча. Или планируется какая-то передача информации.

Покинув крышу, я направился прямо туда. К счастью, дождь снова прекратился. Десять минут и я уже был на месте, машина стояла там же, где и раньше.

Двигатель был заглушен, водитель внутри.

Я замедлился, прижался к стене соседнего здания. Сердце билось гулко, ровно.

Теперь нужно было решить — нападать сразу или ждать. Последнее меня не устраивало — он вполне мог взять и уехать снова. Я вытащил пистолет, проверил магазин. Десять патронов.

И сделал шаг из тени.

Мелкие капли вновь начавшегося дождя снова хлестали по лицу, заливал глаза. Но я видел чётко. Видел, как дверь «Опеля» открылась, и тот самый мужчина выбрался наружу огляделся.

Его взгляд скользнул по мне, но не задержался — просто ещё один промокший прохожий, таких много.

Он повернулся спиной, достал из кармана что-то, скорее всего, сигареты.

Это был мой шанс.

Я ускорил шаг, почти бесшумно сокращая расстояние. Десять метров. Пять.

Он почувствовал что-то — инстинкт профессионала. Резко обернулся, рука рванулась в карман.

Но я был уже слишком близко.

Рывком ускорился. Ударил его рукоятью пистолета в висок, тяжело и точно. Он охнул, пошатнулся, и я повалил его на мокрый асфальт, прижал коленом к груди.

Его глаза, широко открытые, смотрели на меня с изумлением, но там так же угадывалось и холодное понимание. Он словно ждал этого, где-то в глубине души.

— Поговорим⁈ — жестко произнес я на английском языке. — Или сначала пустить тебе пулю в плечо?

— Ты… Громов, — прошипел он на русском языке, с лёгким акцентом. Это стало для меня неожиданностью. — Ты все это время был рядом? Мы думали, ты сбежал!

— Ошиблись, — коротко сказал я, приставляя ствол к его горлу. — Сколько вас здесь? Кто в Москве дал вам данные по операции?

Он горько усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде горькой иронии.

— Ты слеп. Твои же сдают тебя с потрохами. Калугин был важным человеком, но не последним.

— Кто нас сдал? — я ухватил его за воротник и притянул к себе. — Ну!

Но он только снова усмехнулся, и вдруг брызнула кровь. Его тело напряглось, затем дёрнулось в конвульсиях. Я дернулся, пригнулся.

— Разин! — зачем-то прохрипел тот и обмяк. Что это значило — неизвестно.

Я почти сразу понял, что его устранили. Прямо у меня на руках. Вероятно, выстрел из снайперской винтовки. Один выстрел. Но почему его, а не меня? Мозг отказывался понимать, как и почему. Во что я вляпался⁈

Я тихо выругался. Искать снайпера не имело смысла. Тут вообще много бессмысленного.

Медленно отпустил его, отстранился. Встал.

Подумав, быстро обыскал его. Нашёл бумажник, паспорт на имя Стэн Картер, складной нож. Пачка долларов. И маленький, плоский диктофон в водонепроницаемом чехле. Разработка наша, советская.

Я нажал кнопку воспроизведения.

Голоса были приглушёнными. Искаженными. Сложно, даже почти невозможно опознать. Быстро прослушал запись, которая длилась всего двадцать секунд. Из важного там было только одно:

—Группу в расход. Громова не трогать. Он идеальный инструмент, еще пригодится. Свидетелей не оставлять. Как закончишь, садись на грузовой корабль и следуй обратно. Я буду ждать у Либерти…

Глава 9

Снова на те же грабли

Вашингтон. Пентагон. 9 февраля 1988 года.

Воздух в рабочем кабинете был прохладным и свежим, словно в дорогом отеле. Картер Брукс, заместитель директора ЦРУ по специальным операциям, разглядывал снимки и последние отчеты, однако мысли его были далеко. Дверь открылась без стука — вошёл Аллен Шоу, его лицо было бледным от усталости и подавленности.

— Садитесь, Аллен, — бросил Брукс, не отрывая глаз от карт. — Отчет по январским событиям в Москве. Ваша оценка.

Шоу тяжело опустился в кресло, положил перед собой папку.

— Оценка катастрофическая, сэр. Ликвидация Горбачева была нашей весомой стратегической ошибкой за последнее десятилетие. Тот, кто за этим стоял, серьезно испортил нам все планы относительно переформатирования Союза. Однако, мы проверили причастность к этому бывшего генерала КГБ Калугина — он тут ни при чем.

— Обоснуйте, — голос Брукса стал тише, опаснее. — Я ранее не спрашивал вашего мнения, но все же…

— Мы просчитались! — вздохнул Шоу. — Генеральный секретарь… Этого… ЦК СССР, Горбачев был гибким, управляемым и весьма удобным для нас руководителем. Его политика «нового мышления» разъедала СССР изнутри, как ржавчина. Медленно, но верно. Ранее получалось, что мы теряли серьезного врага, который сам разоружался. А что мы получили вместо него?

Повисла тишина. Брукс не собирался отвечать, он ждал продолжения.

— Тандем Чебриков-Романов. Железный кулак и партийный аппаратчик. Они закручивают гайки, проводят чистки, мобилизуют экономику и научный потенциал под лозунгом «технологического суверенитета». Наши последние действия в Афганистане, Сирии и Пакистане только подлили масла в огонь. Горбачев передумал и начал разворачивать Советский Союзу в ту сторону, которая нам не выгодна. Кто-то вмешался и… Вот результат. Вместо сломанного гиганта мы получили мобилизованного, озлобленного и куда более опасного противника. Мы должны были проявить максимальную лояльность к Горбачеву и его новым шагам, защищать его от таких озлобленных и изгнанных из страны элементов, как Калугин и его покровители. Но мы, не ожидая такого, позволили этому случиться. Более того, наши оставшиеся внутри КГБ каналы промолчали. Или их уже там нет. Последний отчет из Кремля был две недели назад, а теперь тишина.

Брукс медленно повернулся к окну, за которым лежала спокойная,

— Не нам с вами решать, что случившееся — это катастрофа. Ошибку уже не исправить. Теперь нужно думать, как исправить или хотя бы смягчить последствия. Наш актив, Калугин, сейчас находится в Португалии? — он обернулся, и его взгляд стал ледяным.

— Да, — кивнул Шоу. — Он там. Под присмотром нашего человека и бывшего сотрудника КГБ.

— Что по Громову? — шумно вздохнув, спросил Брукс. — Сегодня меня снова спросили. А кроме того, что мы уже несколько месяцев топчемся на месте, мне сказать нечего.

— Громов в Москве. Занимается кабинетной работой. Но какой именно, у меня точной информации нет. Наш человек сообщал, что он в аналитическом отделе. Что-то касательного научных разработок.

— Вот что… — несколько секунд полковник молчал, задумчиво глядя в потолок. — Думаю, время действовать пришло. Наверху волнуются, торопят. И я понимаю, почему. Сейчас Громов ни о чем не догадывается, а это значит, что его можно попробовать поймать на живца. Нужна только достаточно серьезная наживка для этого… Используем Калугина, как приманку. Да, когда-нибудь его время придет и он станет не нужен, но не сейчас… Мы передадим советской разведке информацию о том, где скрывается Калугин в настоящее время. Они либо захотят решить проблему — ликвидировать его, как угрозу. Либо проигнорировать. Нужно придумать, как заставить их клюнуть. Но, главное, сделать так, чтобы Громова включили в состав группы ликвидации. Выманить его из Москвы. И да, Шоу, он нужен живым. Нужно сломать его, ослабить. Там, в Афганистане, ему постоянно помогали, а здесь он должен остаться один. Но не переусердствуйте. Это понятно?

— Да. Сроки?

— Месяц на подготовку. А там все зависит от того, что решат в Москве. Пусть наш человек в Кремле будет предельно осторожен. Громов хотя и молод, но опасен тем, что непредсказуем! Шоу, лично курируешь информацию!

— Понял вас. Я могу идти?

* * *

Вашингтон. Пентагон. 25 апреля 1988 года.

— Шоу! Как это понимать? — яростно воскликнул Брукс, отбросив в сторону отчет. Он был напечатан буквально полчаса назад. — Калугин мертв! Якушев тоже. Подробностей нет. Где, черт возьми, Громов? Это его рук дело, так⁈ Да не молчи ты!

Аллен побледнел. Сжал кулаки.

— Скорее всего, да… — осторожно отозвался он. — Непрямое действие, манипуляция, использование страха и паранойи против самих же врагов. Он каким-то образом уничтожил не только бывшего генерала КГБ, но и его помощника Якушева. Агент не сообщил подробностей.

— Он один переиграл целую сеть! — побледнел Брукс, бросив напряженный взгляд на телефон, что стоял на краю стола. — Громов еще более опасен, чем мы думали. Его нельзя оставлять в живых, но такого приказа мне не давали. Это советский разведчик уже стал проблемой системного уровня.

Брукс поднялся, сделал круг по кабинету и вновь подошёл к столу, взял имеющееся на Громова досье. — Он выходит за рамки. Действует не так, как остальные. Он… ликвидирует наших людей с пугающей эффективностью. Джон Уильямс в Пакистане, Калугин и Якушев в Португалии… Холмс и Лоу в Сирии. Он словно знает, где искать слабые места. Я не понимаю, как и почему?

Примерно минуту было тихо. Только из приоткрытого окна раздавался городской шум.

— У нас есть возможность, — осторожно начал Шоу. — Он наверняка еще в Европе. На нелегальном положении. Оторван от своей системы. Москва, возможно, в нем уже сомневается. Для них он — потенциальный предатель, выживший там, где погибли все. Ведь группу ликвидации с которой прибыл Громов мы все-таки ликвидировали. Идеальная мишень для ликвидации, которая выглядела бы как месть КГБ. Или, вербовка.

— Вербовка такого человека невозможна, — отрезал Брукс. — Он почти что фанатик. Я не удивлюсь, если и Горбачева ликвидировал он. Но это так, просто догадки… Хм, его можно использовать. Выманить. Заставить совершить ошибку. Нам нужно, чтобы он вышел из тени по нашей указке. Не в Союзе, там он как рыба в воде. Здесь, в Европе. Где-нибудь на побережье, где много транзитных точек, морских путей. Где можно контролировать все входы и выходы.

— У меня уже есть наброски плана, — сказал Шоу, открывая другую папку. — Мы создаем для него «ключ». Информацию, которую он не сможет проигнорировать. Связную ниточку, ведущую к тем, кто, по его мнению, стоял за всем. К тем, кто сдал его группу в Португалии. Мы подкинем ему этого «крота». Но приведет эта ниточка его не в Москву, а в нужную нам точку на карте. В ловушку. Мне нужно двое суток, чтобы согласовать детали с резидентурой в Лиссабоне и нашим людям в морской разведке.

— Сделайте это, — приказал Брукс. — Захватить живым. Кое-кто из руководства свыше заинтересован в том, чтобы сначала с ним поговорить. И, Аллен… На этот раз без ошибок. Мы уже потеряли слишком много.

Шоу кивнул, собрал бумаги и вышел. Брукс остался один в тишине кабинета. Он подошёл к барной тумбе, налил полстакана дорогого виски. Только собирался сделать глоток, как резко зазвонил прямой телефонный аппарат на столе. Тот самый, без цифр.

Брукс нахмурился, поднял трубку.

— Брукс. Слушаю.

— Картер, это Томас, — голос в трубке был низким, насыщенным холодной, не высказанной яростью. Томас Вильямс. Тот самый.

— Томас, — Брукс растерянно поставил бокал обратно на стол. — Я не ждал вашего звонка.

— Я прочитал сводку… — продолжил Уильямс, игнорируя формальности. — И мне не нравится то, что там было написано. Тот человек. Громов. Он убил моего брата. Прошло полгода. А вы по-прежнему позволяете ему безнаказанно разгуливать по Европе и ликвидировать наши активы? Вы строите какие-то хитроумные планы, пока этот русский зверь убивает все на своем пути?

— Ситуация сложнее, чем кажется. Мы… Мы работаем над его нейтрализацией.

— Работаете слишком медленно! — в голосе Вильямса прорвалась ярость. — У меня есть своя информация. Мои каналы. Я знаю, где он может появиться. И мне нужны гарантии, Картер. Гарантии, что когда он окажется в зоне досягаемости, ваши люди не будут чинить мне препятствий. Я хочу закрыть этот счет лично. По-семейному. Громов нужен мне живым!

Брукс помолчал. В его глазах мелькнул холодный расчет.

— Ваши личные мотивы мне понятны, Томас. Я постараюсь все закончить в самые короткие сроки.

— Хорошо. Я свяжусь с тобой, — коротко сказал Вильямс и бросил трубку.

А Картер, допив виски, медленно подошёл к окну. На

Назаре, Португалия. 27 апреля 1988 года.

Я сидел в углу дешёвого портового кафе, сжимая в руке кружку с невкусным, чуть горьковатым кофе.

Передо мной на листке бумаги лежал маленький диктофон. «…Группу в расход. Громова не трогать. Он идеальный инструмент, еще пригодится. Свидетелей не оставлять. Как закончишь, садись на грузовой корабль и следуй обратно. Я буду ждать у Либерти…»

«Либерти». Свобода, в переводе на английский язык. Ирония какая-то едкая.

Это мог быть кодовый позывной, название операции, место встречи. Или имя корабля. Да что угодно!

Мозг, перегруженный адреналином и постоянной усталостью, работал на износ, выискивая возможные зацепки. Меня не тронули. Специально. Очевидно, что я полезный инструмент. Но для кого? Для ЦРУ? Но зачем им сохранять жизнь советскому разведчику, который только что уничтожил их ключевого перебежчика и своего же информатора? Разве что… чтобы использовать в какой-то своей игре. Чтобы подставить. Чтобы направить против своих же. Куда-то заманить.

А снайпер… Почему снайпер стрелял в своего? В того, кого я допрашивал.

Он не был американцем, несмотря на акцент. Скорее всего, это бывший человек Калугина, которого использовало ЦРУ для каких-то целей. Зачем его убрали? Чтобы заткнуть ему рот навсегда? Значит, я был под наблюдением с момента, как напал на него. Они видели все. И позволили мне слушать запись. Значит, эта запись — тоже часть плана. Ее специально оставили для меня. Как приманку.

Черт возьми, я уже невольно пошел туда, куда им нужно… Я полез в открытую ловушку, движимый яростью и желанием докопаться до конца. И они этого ждали. Но что же дальше?

Что за слово произнес тот человек… «Разин»? Его последний хрип. Быть может, это не было частью их сценария? Что если это была его личная отчаянная попытка что-то сообщить мне. Или указать. Значит, не все шло по их плану. В их идеальной схеме могла быть трещина.

Я поднял голову, выглянул в запотевшее окно. Порт жил своей жизнью. Гудки, крики портовых рабочих, скрежет кранов. Туман рассеялся, сменился мелким, назойливым дождем.

И вдруг, поверх общего шума, прорвался протяжный, басовитый гудок. Такие сигналы подают корабли, при нахождении в порту. Долгий, тоскливый звук.

Что-то внутри дрогнуло. Чуйка зашевелилась, напомнив о себе. Я рывком поднялся с места, бросил на стол несколько эскудо и вышел на улицу. Мелкий дождь сразу же принялся хлестать теплыми по лицу, но мне было все равно.

Я прошел по мокрой набережной к месту, откуда был виден основной причал. И увидел его.

Большой грузопассажирский теплоход. Не новенький лайнер, а уже видавшее виды, судя по всему, недавно отремонтированное судно. На нем отчетливо читалось название, написанное по-русски: «РАЗИН».

Черт возьми. Это же советский корабль.

Ну да, несмотря на то, что холодная война все еще не была закончена. СССР взял курс на светлое будущее, чем еще больше отстранился от Запада. А там пока еще не поняли, к чему все идет. Но как бы там ни было, какая бы напряженность не была между странами, а мировая морская торговля жила по другим законам. Советские корабли, хотя и не везде, спокойно бороздили просторы океанов, заходили в порты Европы и даже той же Америки.

Поэтому не было ничего удивительного, что в порту Португалии стоял советский корабль. И судя по всему, в ближайшее время он готовился к отплытию. Он стоял у длинного пирса, окруженный портовыми кранами и механизмами, заканчивая то ли погрузку, то ли разгрузку. У его трапов суетились люди — и европейские портовики, и наши, славянские лица в простой рабочей одежде. Через открытые люки заносили последние ящики.

«Разин». Значит, не позывной. Корабль. Тот, на котором должен был уйти убитый агент.

Туда, где его ждали «у Либерти». Но его убили до того, как он покинул страну. А если допустить, что это ловушка, то меня могут ждать на корабле. Правда, сложно представить, как на советском корабле, с советским же экипажем, мне могут устроить ловушку. Это вообще из ряда вон… Зачем мне идти на борт? В чем подвох?

А если же это не ловушка? Если все под контролем и мне нужно следовать туда, где находится это самое «Либерти»? Не загоняю ли я себя сам?

Подумал о Лене. О ребенке. О том, как там она. А еще о том, что срок моей командировки, в те самые две недели, про которые я обещал вернуться, вышел вчера. По-хорошему, мне бы затаиться. Вернуться в город, подождать пока мне подготовят маршрут люди Хорева, а затем спокойно вернуться в Союз. К семье. К рутинной работе аналитика.

Я выругался. Потому что уже принял решение. Не мог я остаться.

Почему? Да потому, что не мог. Все внутри переворачивалось оттого, что я не доделал свою работу. Что снова оставляю хвост. Возможно, меня обманом пытаются загнать на корабль, чтобы в море… А что в море? Меня пытались достать в Афгане, в Сирии. Взяли в Пакистане и упустили. Намеревались взять в родном Батайске и тоже не смогли. А тот, кто за этим стоял — он продолжал оставаться в тени. Нужно было покончить с этим раз и навсегда, чтобы вернуться домой и не оглядываться на темные углы, не беспокоиться, что кто-то может навредить моей семье.

Выбор был сделан, хотя он весьма спорный. Но мой опыт, мои принципы, моя интуиция диктовали мне что делать. И я чувствовал, что поступаю правильно. Лена забеспокоиться, но я уверен, ее предупредят, что все хорошо.

Я снова все взвесил. Все сходилось. Достаточно хорошо, чтобы быть простым совпадением.

Это была вторая часть приманки. Первая — диктофон, намекающий на крота в Москве. Вторая — корабль, который везет ответы. Или везет туда, куда им нужно, чтобы я прибыл.

Они рассчитывали на мое любопытство? На ярость? На желание докопаться до правды любой ценой?

Да. Рассчитывали. И попали в точку.

Возвращаться в Союз — означало сесть в самолет, который наверняка уже ждали. Или попасть под трибунал по подозрению в предательстве. Да, потом разберутся, освободят. Суета и волокита, которая не сделает мне чести. Так зачем мне это нужно в данный момент?

Оставаться здесь, в Португалии — означало рано или поздно наткнуться на другую сеть, которую вокруг меня уже пытались

Только вперед.

Если они ждут, что я полезу на этот корабль как шпион, тихо и незаметно — они ошибаются.

Я прислонился к мокрой стене склада, наблюдая за «Разиным». Сердце билось ровно, холодно. Усталость отступила, сменилась знакомой, почти физической потребностью действовать. Анализировать. Искать слабое звено.

Еще раз… Корабль советский. Экипаж — наши. Значит, на борту могут быть свои, обычные моряки, ничего не знающие об игре спецслужб. А могут быть и другие. Те, кто ждет «инструмент». Троянский конь — люди среди груза.

Мне нужно было попасть на борт. Не как нелегал, а с каким-то правдоподобным предлогом. Но документов у меня не было. Только пистолет, немного денег и голова, полная сомнений.

Дождь превратился в мелкую морось, сливая небо, море и асфальт в единую серую массу. Я стоял в тени портового склада, в сотне метров от причала, где тихонько дымил «Разин». Гудок прозвучал снова — предупредительный. До отхода, судя по суете на палубе, оставалось не больше часа. Время сжималось, как удавка.

Вариант забраться на корабль водным путем я отмел — слишком много глаз на набережной. Да и вода в конце апреля пока еще холодная. Вариант с подменой члена экипажа требовал времени и информации, которой у меня не было. Документов у меня, подкупить кого-то тоже не выйдет. Никто из моряков на такое не пойдет, брать не пойми кого на борт. К тому же, пока было неизвестно, куда отправляется корабль.

Оставалось грубое, но вместе с тем верное решение — стать частью последней партии груза.

Я минут двадцать наблюдал за погрузкой. Основной поток — крупногабаритный, уже закончился. Теперь на борт через открытый грузовой люк № 2 в носовой части судна краном подавали штучные ящики, бочки, тюки. Нестандартный груз, вероятно, снабжение для экипажа или что-то для советского посольства в следующем порту захода. Работали свои, советские грузчики под присмотром старпома в синей робе. Но в суматохе последних минут к ним присоединились двое местных португальцев в грязно-желтых жилетах — видимо, для мелких операций.

Мой взгляд выделил цель. У самого края причала, в стороне от основного потока, стояла груда из шести одинаковых деревянных ящиков размером примерно метр на метр на полтора. Не контейнеры, а именно ящики, сбитые из досок. Маркировка на боку была на русском: «ОБОРУДОВАНИЕ. ХРУПКОЕ. ВЕРХ. ОСТОРОЖНО». Рядом на бочке сидел наш грузчик, молодой парень, курил и с тоской смотрел на стоящую яхту с другой стороны. Он явно ждал, когда за этими ящиками придет автопогрузчик или крановщик освободится.

Это была моя единственная возможность.

Пока крановщик разворачивал стрелу, чтобы забрать очередной тюк, а старпом орал на кого-то на палубе, я вышел из тени. Не бегом, а быстрым, уверенным шагом рабочего, который знает, куда идет. Я раздобыл такую же жилетку, как и у местных рабочих, при мне еще была кепка, низко надвинутая на глаза — нормально, сойдет.

Прошел мимо курящего грузчика, кивнув ему как знакомому, и сделал вид, что проверяю маркировку на дальних ящиках. Парень лениво кивнул в ответ, не отрываясь от созерцания яхты.

За стопкой ящиков был мертвый угол, скрытый от основной части причала — штабелем пустых контейнеров. Здесь царили полумрак и запах мокрой древесины.

Я достал из-под плаща монтировку — не тупой лом, а именно плоскую монтировку, короткую и удобную, «украденную» полчаса назад с тележки портового слесаря. Работать нужно было быстро и тихо. Доски были толстые, скрепленные гвоздями.

Приставив острие монтировки к стыку крышки и боковины, я налег всем весом. Древесина с хрустом поддалась, но не сломалась, а лишь отошла на несколько миллиметров, издав неприятный скрип.

Я замер, прислушиваясь. Все нормально. Шум порта — мой лучший союзник. Грохот крана, визг лебедок, гул голосов.

Я снова налег, медленно, чтобы не было резкого треска. Я сунул монтировку в щель ребром, расширил проем еще больше. Заглянул внутрь. Какие-то ящички с бутылками, но не с вином. Скорее всего, это оливковое масло.

Внутри ящички были уложены наспех, а свободные полости забиты крупным зернистым пенопластом. Распихав его по углам, я заметил, что внутри было достаточно места для того, чтобы влезть внутрь. Сантиметров двадцать пять — тридцать. Мне хватит. Это же не надолго, максимум на полчаса.

Я быстро снял жилетку, свернул ее в тугой валик вместе с кепкой и сунул в этот зазор, в самый дальний угол. Пистолет привязал к лодыжке. Монтировку сунул туда же. Сам, сделав глубокий вдох, как ныряльщик, начал протискиваться в узкую щель. Это было адски неудобно. Доски давили на плечи и грудь, пыльный пенопласт лез в рот и нос. Я втянул живот, повернулся на бок, стараясь дышать мелкими, экономными глотками. Пока еще я влез не полностью.

И в этот момент я услышал шаги. Тяжелые, неторопливые. И голоса — русский и ломаный португальский.

— Эти последние, да? Шесть штук. Тащите уже, а то швартовы отдавать пора! — говорил русский человек. Хриплый от крика и курения.

— Си, си, сеньор! Погрузчик сейчас прибыть…

Шаги приблизились. Они стояли в паре метров от моего ящика.

Сердце колотилось так, что, казалось, его стукнут о тонкую деревянную стенку. Я замер, превратившись в статую. Нога, все еще торчащая снаружи, онемела и заныла. Если они обойдут стопку…

— Да вандалы! — вдруг рявкнул русский голос где-то над моей головой. С палубы, судя по всему. — Опять крышку оторвали, сволочи! Эй Михалыч! Ящик нужно заколотить!

Глава 10

Охота

Время замедлилось. Шаги приближались, грубые подошвы шаркали по мокрому бетону.

Затаив дыхание, я вжался в пыльный пенопласт, стараясь сделать себя как можно уже. Хотя, куда уж уже? Нога, все еще торчавшая наружу, заныла от неудобной позы, но лишняя возня могла бы выдать мое положение. Уверен, грузчики или моряки, весьма бы удивились тому факту, что что кто-то внаглую, прямо на пирсе пытается проникнуть внутрь деревянного ящика с содержимым из бутылок с оливковым маслом. Хорошо, что местные рабочие здесь в жилетах, их друг от друга не отличить.

— Михалыч! Твою мать, шевели ластами! — снова раздалось сверху, но теперь как будто бы ближе.

Адреналина в крови было хоть отбавляй, несмотря на мое крепкое самообладание в стрессовых ситуациях. Ну да, на войне, если спалился — хватаешься за оружие. А здесь что? Бить по своим? Нет, я этого делать не буду!

Во только сейчас подойдет Михалыч, увидит оторванную крышку и… Что? Полезет внутрь,

Мысли метались, как пойманные мухи, но тело само собой действовало на автомате, подчиняясь инстинкту выживания. Я с силой рванулся вперед, забыв про неудобство и тесноту. Пенопласт хрустел, но хотя бы не осыпался — демаскирующего фактора лучше, чем белые фрагменты у вскрытого ящика с грузом, не придумаешь.

Еще сантиметр, еще. Вторую ногу я тоже втянул внутрь, протиснулся глубже. Приложил максимальное усилие. Чуть сдвинул содержимое, стало немного свободнее, больше места для маневров. Теперь нужно как-то изловчиться и прикрыть за собой деревянную крышку. Руки, стиснутые в узком пространстве, с трудом нашли край доски. Пальцы дотянулись, скользнули по шершавому дереву.

Я изо всех сил потянул ее на себя, ощущая, как мышцы спины и плеч напрягаются до предела. Проем сократился до тонкой полоски серого света. Теперь я видел только узкую полоску причала, кусочек мокрого асфальта.

Шаги раздались уже рядом. Тяжелые, неторопливые.

— Что тут у вас? — проворчал новый голос, низкий, басистый. Наверное, это и есть Михалыч.

— Да вон, за углом, последний в стопке, — отозвался первый грузчик. — Крышку оторвали, сволочи. Надо забить, а то содержимое растрясет. Там по документам масло, вытечет, кто будет отвечать?

— Да йопта! — выругался Михалыч. — Сами забить не можете?

— Так это твоя работа! И только ты с собой инструменты таскаешь.

— Ладно, сейчас…

Крупная тень упала на ящик. Я замер, практически перестав дышать. Потом скрипнуло железо, и в щель вонзился конец гвоздя. Удар молотка прозвучал оглушительно, прямо над ухом. Древесина вздрогнула.

Еще удар. Еще.

Я стиснул зубы, чувствуя, как вибрация от каждого удара проходит через все тело, отдаваясь тупой болью в затылке. Михалыч, кем бы он ни был, забивал гвозди быстро, наверное, даже профессионально, с тем самым русским «и так сойдет». Сверху, снизу, сбоку. Свет в щели почти везде пропал. Наступила практически полная темнота, пахнущая сырым деревом и пылью.

Потом шаги отдалились. Раздались крики, далекий грохот.

Я стоял, не шевелясь, слушая стук собственного сердца. Оно билось так громко, что, казалось, его услышат на палубе. На самом деле, это, конечно, ерунда — его слышал только я. Прошло несколько минут, которые показались вечностью. Потом рядом заработал двигатель — визгливый, надрывный. Наверное, это был автопогрузчик.

Раздался скрежет металла о бетон. Ящик, в котором я фактически был замурован, вздрогнул, потом приподнялся. Меня бросило на бок, я ударился головой о внутреннюю перегородку. Часть ящиков с маслом съехала на меня, едва не раздавив. Напрягшись всем телом, я превратился в единую мышцу, сопротивляющуюся болтанке. Нормально. Потом качка усилилась, но я умудрился занять такую позицию, что было хотя и неудобно, но терпимо.

Автопогрузчик вез меня куда-то по пирсу. Вернее, не только меня, а еще и груз оливкового масла, которое сначала загрузят в трюм, потом перевезут, а затем выгрузят где-то еще. Ну, так я думал.

Сквозь дерево доносился гул порта, но он постепенно стихал, заглушаемый новыми звуками — металлическим лязгом, криками на русском, скрипом тросов. Ящик остановился, его медленно поставили на что-то твердое. Потом резкий рывок вверх — да так, что едва желудок не ушел в пятки. Скорее всего, это уже кран.

Меня поднимали, качали. Внутри ящика все ходуном ходило, бутылки с маслом зазвенели тонким, жалобным перезвоном. Качка еще больше усилилась — значит, мы уже над палубой, а следствие качки это порывы ветра.

Это длилось несколько секунд. Потом — мягкий, но тяжелый удар. Ящик поставили на бок, получается, теперь я лежал сверху на бутылках. Лязгнули металлические крюки. Рядом упали еще несколько ящиков, грохот оглушил. Потом все стихло.

Лежать, прислушиваясь к новым звукам было неудобно. Слышалась только равномерная, мощная вибрация и гул, исходящие от самого судна. Глухой рокот работающих где-то внизу корабельных двигателей. Корабль оживал.

Прошло еще минут десять. Потом я услышал скрип тяжелой двери и голоса, уже совсем близко.

— Серега, эти в трюм два, к остальному хламу. Капитан сказал, чтоб все было убрано до отхода!

— Да блин, трюм, резиновый, что ли? Уже и так все забито под завязку!

— Не ной. Давай, быстрее. Еще в третий контейнер нужно загрузить.

— Ладно, ладно! Только не читай лекции, что мне за работу платят, а не за нытье!

Раздался скрежет, и ящик снова дернулся. Теперь его неторопливо везли, по-видимому, на специальной тележке. Меня трясло и бросало из стороны в сторону. Спуск. Крутой уклон. Мы ехали куда-то вниз, в чрево корабля. Постепенно, воздух здесь стал другим — спертым, насыщенным запахами мазута, ржавчины, старого железа и сырости. Ну да, это грузовой трюм.

Вообще, теплоход «Разин» был достаточно большим кораблем, за время маршрута осуществлявшего не одну догрузку и разгрузку. Было ли такое в СССР — не знаю. Хотя, я в этом не и разбираюсь. Но я точно запомнил, что флаг при нем был советским. Такое ни с чем не перепутаешь.

Наконец, движение прекратилось. Ящик с грохотом поставили на пол, и почти сразу же раздался тяжелый, оглушительный звук захлопывающейся металлической двери. Гулкий лязг замка. И потом — тишина. Сквозь толщу дерева и стали доносился все тот же гул машин, но приглушенный, далекий. Частота только изменилась.

Я теперь на корабле и меня, судя по всему, никто не видел. Проникновение удалось.

Вот только, получается, я заперт. Причем основательно. Первой реакцией, естественно, была паника. Но совсем не долго, я почти сразу взял себя в руки — это было не сложно с моим-то опытом. И везением попадать в сложные ситуации.

Темнота давила, сжимала грудь. Воздуха, казалось, становилось все меньше. Но это ерунда, ящик-то не герметичен и воздуха вокруг предостаточно. Просто человеческий мозг, ориентируясь на органы чувств, пока еще не понимал, что происходит и как себя вести.

Я дернулся, уперся спиной в крышку, а руками в ящики с маслом. Гвозди, забитые мастером на все руки Михалычем, сидели чуть ли не намертво. Я попробовал ударить локтем, но не вышло. Слишком мало свободного пространства для удара. Попробовал поддеть крышку пальцами, тоже бесполезно. Вспомнил про свою монтировку, что я успел прихватить ранее. С трудом наклонившись, скрючившись, я нащупал свернутый валик с жилеткой. Монтировка была там.

Я вытянул ее, хотя в темноте это было непросто и неудобно, много шума. Наконец, зафиксировал заостренный конец в щель между крышкой и боковиной. Поддел.

Налег. Сухая древесина затрещала, но не поддалась.

Я изменил угол, практически наощупь нашел

Наконец, с громким треском, который в тишине трюма прозвучал будто сухой выстрел, крышка все-таки отлетела.

Я с трудом выкарабкался наружу. Затекшие мышцы ныли, по всему телу разлилась знакомая боль. Эх, отвыкло мое тело от афганских будней, от скачек по горам. Все-таки, сначала длительное лечение в госпитале, потом реабилитация, несколько месяцев кабинетной аналитической работы. Да, был небольшой курс переподготовки непосредственно перед операцией «Эхо», но то так, ерунда.

Несколько секунд я просто лежал на холодном, грязном металлическом полу, жадно глотая спертый, но прохладный воздух. Сердце колотилось, отливая болью в висках. Я весь вспотел.

Выбрался. Теперь я в грузовом трюме советского теплохода, уходящего в неизвестном направлении. И, судя по всему, трюм может быть заперт снаружи. Уж не знаю, никогда на таких судах не оказывался.

Помещение представляло собой огромное, слабо освещенное пространство. Высоко под потолком тускло горели несколько защищенных ламп дежурного освещения. Воздух здесь был насыщен поднятой ранее пылью, которая теперь висела в лучах света, словно туман. Вокруг, уходя в темноту, громоздились штабеля ящиков, тюков, какое-то большое оборудование в брезентовых чехлах. Еще были стальные контейнеры, которые занимали отдельную часть трюма. Один из них был вскрыт — засовы открыты, а дверь распахнута. Это показалось мне странным. Но мало ли, может это отдельный контейнер, который стоит тут всегда?

Двинулся дальше.

В углу виднелась аккуратные штабели таких же ящиков с маслом, как и тот, что стал моим средством перемещения на корабль. Гигантская стальная дверь, через которую мой ящик, да и все остальные тоже доставили внутрь, оказалась герметично закрытой.

Осмотрев ее, я не нашел никакого механизма открытия изнутри — только маховик аварийного клапана, который, судя по всему, вел не наружу, а в соседний отсек. Сбоку, под другой грудой ящиков я увидел в полу придавленный люк. Ящики-то с него отодвинул, а вот сам люк поднять не смог, потому что у него не было ручки, за которую можно было бы ухватиться. Просунуть бы в пазы что-то длинное и узкое, да только моя короткая монтировка не подходила.

Нужно было выбираться отсюда. Но только осторожно.

Если на теплоходе «Разин» есть посторонние, то они здесь только с одной целью — устроить мне ловушку. А может и нет. Вполне возможно, что я себе накрутил и ничего страшного тут нет. Что этот корабль — просто напросто советское грузовое судно, которое бороздит моря и океаны. Что просто тот диктофон, с указанием места встречи, не должен был попасть мне руки… Или, наоборот, должен. А снайпер… Черт его знает! Голова шла кругом. Присутствовало ощущение, будто я делаю что-то не то. И все же, чуйка давала о себе знать.

Я направился к противоположному борту, прислушался.

Помимо гула мощных двигателей, откуда-то доносились приглушенные голоса.

Вероятно, корабль уже вышел в открытое море — прошло примерно минут сорок. Я нашел в углу трюма старую, ржавую монтировку подлиннее — видимо, забытую кем-то из грузчиков. Вернулся к люку. С ее помощью, после нескольких минут усилий, мне все же удалось приподнять и сдвинуть с места тяжелый люк в полу, который, как я надеялся, вел в технические помещения недр корабля. Под ним оказалась короткая и узкая вертикальная шахта с металлическими скобами вместо лестницы. Оттуда пахло машинным маслом и затхлостью.

Спустился я быстро, стараясь не греметь. Внутри — на большом расстоянии друг от друга были закреплены маленькие лампы дежурного освещения. Прополз, отодвинул решетку вентиляции и влез в шахту. Та привела меня в лабиринт тесных, залитых желтым светом коридоров. Трубы, толстые кабеля, вентили. Я шел, прислушиваясь к звукам корабля. И тут, из-за угла, донеслись голоса. Русские.

— Грузовой трюм № 2 загерметизирован, проверен. Первый и третий я уже проверил. Все в норме. Военный груз тоже в целости, за ним особый контроль.

Оп-па, а что еще за военный груз? Судно-то гражданское!

— Ну тогда идем, перекурим? До Бреста еще двое суток идти, там разгрузка.

— А потом куда? Домой?

— Ага, разбежался. Капитан вчера вечером получил шифровку. Идем не домой, а в Нью-Джерси. К американцам.

— Чего⁈ Нафига они нам сдались?

— А хрен его знает. Приказ такой. Говорят, коммерческий рейс, заход к ним в порт. Там груз какой-то специальный заберут и вроде как обратно.

Ага. Нью-Джерси.

США. Либерти. Черт возьми.

Все пазлы с максимальной четкостью сложились в голове. Либерти — это вовсе не позывной. Это место. Статуя Свободы. Рядом с Нью-Йорком, как раз напротив Нью-Джерси. Погибший агент должен был двигаться туда, на встречу со своим куратором. Теперь, фактически, его заменил я. Проник на теплоход незаметно.

Вместе с тем, этот советский грузовой корабль с русским экипажем — вполне мог оказаться ловушкой, хотя в голове по этому поводу крутилось слишком много противоречий. Но если все-таки допустить, что меня, будто наивного щенка, коварные американцы заманили в ловушку и теперь везут… Что экипаж подменили… Нет, чушь какая-то. Многое не вяжется, слишком сложно. У меня паранойя.

Но все же, тот снайпер, что бил по своему… Он же потом не сквозь землю провалился! Что если у него было такое указание, что если диктофон мне подкинули намеренно, зная, что я его найду? Что если он вернулся на корабль, что меня здесь ждут? А если и так, то зачем? Чтобы сдать? Убить? Или… Как-то использовать?

Я спрятался в темный угол за агрегатами, пропустил двоих матросов мимо и, дождавшись, когда их шаги затихли в конце коридора, осторожно двинулся дальше. Мне нужно было понять, кто еще есть на борту, сколько здесь человек команды. И, пожалуй, самое главное, есть ли здесь посторонние?

Второй, не менее важный момент — зачем мне вообще плыть в Америку, на встречу не пойми с кем? На территорию врага, пусть и условного. Это ни с кем не санкционировано, мое командование об этом ничего не знает. Да вообще никто не знает, где я и чем занимаюсь. Плана действий нет, нормального оружия тоже. Только импровизация, только на твердом убеждении, что я обеспечиваю безопасность себе и своей семье. Пусть и таким рисковым образом. На будущее, грубо говоря. Мягко говоря, наблюдая со стороны, я бы

В кого, черт возьми, я превратился? Куда приведет моя жажда и стремление разобраться с теми, кто еще со времен Афганистана ставит мне палки в колеса? Кто постоянно стоит за спиной. Чьи интересы я перешел? Вильямс уже мертв, Калугин и генерал Хасан тоже ушли в небытие. Другие враги, которых я и не помнил, тоже. Про рядовых духов я молчу — сколько их, без имен и фамилий легли от моих рук? А сколько еще врагов встанут на пути?

Об этом можно думать сколько угодно. Осуждать себя или оправдывать. Но зачем? Решение принято, сомнений не было.

Не важно. Здесь и сейчас, вот что главное. Я всегда таким был.

Да, я рисковый человек. Но если я не доведу дело до конца, меня так и будут догонять тени прошлого. Я уже попытался вести нормальную жизнь, так нет же. Меня грубо и коварно выдернули из нее. И, черт возьми, так будет происходить снова и снова.

Нет, я вовсе не собираюсь объявлять войну всему ЦРУ — я маленькая блоха, по сравнению с огромным мамонтом. Но как известно, у каждой проблемы есть фамилия и способ ее решения. И черт возьми, у этой фамилии были ко мне вопросы…

Я в задумчивости прошел через несколько отсеков, пока не уперся в дверь с табличкой «Грузовой отсек № 3» «Запасной». Дверь, вопреки правилам, была приоткрыта. Внутри было темно и пусто, внутри угадывался запах относительно свежей краски. Достаточно неплохое укрытие, чтобы осмотреться и немного передохнуть. Я зашел внутрь, тихо прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель.

Прошел вдоль ряда небольших контейнеров, свернул за угол. Обошел гору больших белых тюков.

И тут услышал негромкие голоса. Не в грузовом отсеке, а где-то совсем рядом, возможно, в вентиляционной шахте или сразу за переборкой. Говорили на английском с американским акцентом.

— Никаких признаков. Наблюдатели в порту ничего не зафиксировали. Наш человек здесь уже все осмотрел — ничего подозрительного. Я снял агента, он даже не понял откуда.

— Проклятье. Шоу будет в ярости. Как же так получилось?

— Не знаю. А может, Громов просто намного умнее, чем они думали? Может быть, он уже все просчитал и остался в Португалии на берегу?

— Уже неважно. План «Б» в силе. Помни, у нас ещё и другая задача. Корабль идет по новому маршруту. А мы здесь делаем свою часть работы. Остальная команда ничего не подозревает?

— Нет. Думают, это обычный рейс с изменением курса. Капитану заплатили за перевозку особого груза, но он не даже знает, что внутри контейнера были люди. Офицеры и матросы даже понятия не имеют, что мы тут и что такое возможно. Остальной экипаж можно скрутить, как только будет получен сигнал. Но я не думаю, что это произойдет.

— Зачем вообще захватывать корабль?

— Не знаю. Нас так инструктировал Шоу. До Бреста — полная тишина. После Бреста начинаем подготовку к захвату. Нужно взять под контроль радиостанцию, машинное отделение и мостик. Бесшумно.

Я прислонился к холодной переборке, чувствуя, как ледяная волна медленно поднимается от копчиков к затылку. Так и есть. Ловушка действительно есть. Вот только они серьезно ошиблись. Они считают, что я не на борту? Готовятся захватить советский теплоход, да только зачем? Какой в этом смысл? Чего я не знаю?

Теперь, я словно призрак, оказался у них за спиной. Эффект неожиданности — мой главный козырь.

— Я соберу людей?

— Да, уже можно.

Волнение сменилось холодной, яростной решимостью. Охота начиналась. Но теперь, обстоятельства изменились, охотником намеревался стать я.

Первым делом — оценка сил противника и его подготовка. Я прильнул к щели, стараясь рассмотреть говорящих, но видел лишь смутные тени. Голосов было… четыре. Нет, пять, если считать того, кто говорил односложно. Небольшая, но, без сомнения, профессиональная группа. Плюс подкупленный капитан, который, скорее всего, не при делах и не в курсе реального положения дел. Итого, противников — не больше десяти. Экипаж «Разина» это мирные моряки — заложники. Они не в счёт.

Я медленно отполз вглубь темного отсека, сжимая в руке ржавую монтировку. Пистолет с десятью патронами был у меня за поясом. Мало. Очень мало против подготовленной группы. Но у меня было преимущество внезапности и знание. Они не знали, что я здесь. Я был тенью корабле.

План созревал молниеносно, обрывочный, но четкий. Нужно было нейтрализовать их по одному, тихо, до Бреста. Выяснить, кто из экипажа чист. Завладеть оружием. И главное — не дать им передать сигнал или захватить управление.

Я выглянул в коридор. Он был пуст, освещен лишь аварийными светильниками. Где-то вдалеке, из машинного отделения, доносился ровный гул.

Для начала нужно было найти первого противника. Самого неосторожного. Того, кто пойдет в одиночку проверять отдаленные отсеки. Или того, кто захочет перекурить на свежем воздухе, у борта.

Я притаился в тени, слившись с мраком. Ждал подходящего момента. Человек, который все это готовил, все еще не понимал, с кем связался…

Глава 11

Наоборот

Воздух был густым от запаха мазута, ржавчины и сырости.

Я быстро анализировал обстановку. Все получалось просто и понятно — меня на корабле действительно ждали. Но были уверены, что я не попал на судно, оставшись на португальском берегу. Мне нужно воспользоваться этим преимуществом и главное, воспользоваться правильно. Однако у меня по-прежнему присутствовало какое-то странное ощущение некой нереальности происходящего, что-то тут было не так. Сложное внутреннее чуство. К тому же, еще и моя чуйка, реагировавшая на реальные опасности, сейчас упорно молчала. Вернее, молчала с тех самых пор, как я спустился в трюм теплохода.

«Разин» неторопливо плыл к берегам Франции. Времени у меня не так уж и много.

Сначала нужно разобраться — где находится экипаж и в каком он состоянии, насколько в «теме». Далее определить точки выхода из трюма, еще найти оружие и выяснить, сколько здесь врагов на самом деле. Понять, где они прячутся, какими средствами обладают. Они пока прячутся в недрах корабля, пока ждут какого-то сигнала, я должен стать тенью. Быстрой, но осторожной. Такое положение вещей, учитывая обстановку, дает мне фору, хотя неизвестно, насколько. Часы, минуты, секунды… Главное, не светиться! И если будет угроза, я должен действовать четко и наверняка — устранить глаза и уши врага раньше, чем они поднимут тревогу и выдадут меня!

Важное правило разведчика —

Разговоры тем временем затихли. Где-то хлопнула тяжелая дверь. Я не стал продвигаться дальше, осторожно вернулся тем же путем обратно в свой трюм. Еще раз все обошел, осмотрел.

На одной из стен, я отыскал схему внутренних помещений теплохода, внимательно ее изучил и запомнил. В принципе, все понятно. Сопоставив свои знания из прошлой жизни, когда мою группу доставляли в Сирию и Ливию морем, я примерно понимал ритм корабельной жизни на «Разине». Команда, ориентировочно, человек двадцать пять, не больше. Капитан, старпом, механик, боцман, матросы. У каждого свои обязанности, все по регламенту. Не как на военном корабле, конечно, но что-то примерное похожее.

Минут через десять в трюме послышался шум. Я затаился.

Внутрь вошло двое. Оба с фонарями. Говорили на чистом русском, без акцента.

Обычные матросы, говорили обо всем. Без какой-то наигранности, без фальши. Самый обычный разговор коллег, работающих вместе. Говорили о скором возвращении домой, о встрече с семьей, о накопившехся делах на даче, о том, что в стране нового. О картошке, которую нужно сажать. Ничего подозрительного. Это типичные матросы из экипажа теплохода. Само собой, они не знали о моем существовании, выполняли обход, осмотр внутренних помещений. И, что важнее, я не видел, чтобы они проявляли какую-то сверхбдительность или носили скрытое оружие. Американцы тоже держатся в тени. Как и я.

Осмотрев трюм, они покинули его, двинувшись дальше.

А я с удивлением заметил, что дверь осталась приоткрытой. Осторожно, тихо, без лишнего шума я перебрался в соседний отсек, но уже не через лабиринт технических коридоров и переходов, а напрямую. В трюме ничего подозрительного не было. Такие же ящики, контейнеры, бочки, тюки. Никакой активности. Это показалось мне странным. Разве ЦРУ-шники не должны готовиться?

И скрываясь от обходящих, я совершенно случайно заскочил в какой-то коридор, в недрах лабиринта из штабелей ящиков. Дверь ведущая из него была приоткрыта. Здесь имелась пара крохотных помещений, забитых всяким хламом. Быстро и тихо пробравшись через «Г-образный» проход, я оказался в отдельном служебном помещении, где груза практически не было. Зато здесь имелся стол, стояли стулья. Сложенные раскладушки. Вещевые мешки, личные вещи, форма. Лежали сухие пайки, фляги с водой. И оружие. Преимущественно советское. А за стеной из ящиков послышались голоса. Тоже на русском.

— Да сколько можно, а?

— Ерунда все это. Пустышка. Не будет ничего.

— Отставить болтовню! — это уже другой голос. Старшего, судя по всему. — У вас есть четкие указания. За вас уже подумали, а получится или нет, зависит от того, правильно ли вы все сделаете или нет. Ясно?

— Так точно.

Я не понял сути разговора. Вернее, с чего все началось. Но меня насторожило, что голоса которые я слышал, ранее говорили на английском. А один из голосов был мне вроде как знаком, но тут я мог ошибаться. Возможно, я мог что-то перепутать и это совсем другие голоса — гулкое эхо вносило свои коррективы.

Но, черт возьми! Кто мой враг? В голове все путалось.

Может, я действительно неправильно оценил обстановку?

Нужно было разобраться, что здесь происходит. Учитывая новые обстоятельства, я серьезно засомневался в том, что эти люди те, за кого я их принял изначально. Кажется, это и не ЦРУ-шники вовсе. А кто тогда? Наемники?

Нет, тут что-то не так. Совсем не так.

Через щель я определил точку их дислокации — сразу на выходе из помещения, боком стоял отдельный контейнер. Но он был не простым. С виду — стандартная стальная коробка, но с дополнительной вентиляцией, замаскированной под технические патрубки, и с дверью, которая запиралась изнутри.

Они проникли на борт, видимо, еще в порту, под видом портовых рабочих или спецгруза, и заперлись внутри. Или их загрузили сюда прямо так, внутри контейнера. По сути, это тот же самый способ, каким воспользовался я, но в моем случае с куда меньшими удобствами. А выходили они, чтобы проверить обстановку и, судя по обрывкам фраз, которые мне удалось подслушать с помощью самодельного стетоскопа из стакана и обрезка шланга, — следить за «грузом». Здесь тихо, почти никого не бывает. Любой шум — это сигнал, затаиться не сложно. Удобно.

О каком грузе шла речь — тоже непонятно. Осмотр я произвел, но так ничего конкретного и не заметил. Набор бессвязных зацепок, от которых в голове все путалось. Про меня больше ничего не говорили, моя фамилия более не озвучивалась.

В трюме № 1, вход в который был сразу за контейнером, стояли ряды одинаковых ящиков с маркировкой «Спецоборудование. Секретно. Завод № 256». Ящики были запечатаны свинцовыми пломбами КГБ. Никаких других надписей там не было. Странные американцы же говорили о какой-то пустышке, о чем-то ценном, о «приоритетной цели». Но их разговоры были уклончивыми, полными клише: «объект», «материал», «операция». Как будто они и сами точно не знали, что внутри, но получили железный приказ это охранять.

Именно охранять, а не забрать. Не украсть.

Да что за хрень тут происходит? Ощущение нереальности начало злить.

Я вернулся обратно, занял позицию у двери. Если будет идти кто-то один, начну работать. Мне нужен был язык, который объяснил бы, что, черт возьми, тут происходит. Иначе так можно гадать сколько угодно…

Так и получилось. Спустя полчаса, один из них, молодой, но крепкий парень с рваными дерганными движениями, быстро вышел из контейнера. Но, судя по всему, пошел он не на разведку, а по естественной нужде — в дальний угол трюма, где стояла цистерна с технической водой. Он был без автомата, только пистолет в кобуре на бедре. Я ждал его за углом колонны.

Расстояние — примерно метров двадцать, но это по прямой, а сколько через лабиринт ящиков — даже не знаю.

Когда он повернулся, я был уже в полуметре. Он вздрогнул, но не запаниковал. Его рука метнулась к кобуре, но замерла, когда его взгляд уперся в мой ствол.

— Тихо, — сказал я по-английски. — Руки на голову.

— Э-э… Окей, окей… — он медленно поднял руки, но его изумленные глаза бегали, словно ища путь к отступлению. — Громов? Как ты здесь… Ты… Ты неправильно все… У нас тут операция, понимаешь?

Начал он по-русски, но почти сразу перешел на английский с ужасным акцентом. Однако фраза явно была отрепетированной, заученной. Слишком гладкой. И тем не менее,

— Заткнись! — прошипел я, не опуская ствола. — Повернись спиной ко мне, оружие двумя пальцами вытащил из кобуры и отдал мне. Живо.

— Ты все испортишь! Лучше сдайся и все узнаешь!

Он врал. И врал плохо. Никаких операций или учений в Атлантике, в 1988 году с участием советских кораблей быть не могло в принципе. Холодная война никуда не делась. Да и выправка у него была не как у наблюдателя, а как у бойца: собранные плечи, устойчивая стойка даже с поднятыми руками, взгляд, оценивающий расстояние для броска.

— Кто ваш командир? Сколько здесь американцев? — перешел я на чистый английский. Затем повторил на русском.

Его лицо дрогнуло. Маска «засланного казачка» треснула. Он скривился, выругался.

— Черт возьми… Да нет тут американцев! Ладно, слушай. Громов, все не так, как кажется… — я заметил, что он намерен попытаться завладеть моим оружием. — Я офицер КГБ! Ты…

Он зачем-то вскинул руку, одновременно дернулся, будто бы уклоняясь в сторону.

Я опередил его, скользнул влево и ударил его рукоятью пистолета в висок. Тяжело, смачно. Но не насмерть.

Он, будто мешок с картошкой, резко но мягко осел на пол с тихим стоном. Обыскал его — ничего важного, кроме пистолета ТТ, запасной обоймы к нему, севшей портативной рации, наручников и фотографии девушки в джинсах. Ни документов, ни записей. Профессионал, но что-то в нем было не так. Тут вообще все было не так. Пазл, который я уже сложил в голове, прямо сейчас сыпался со всех сторон.

Если это агент ЦРУ, почему он вооружен советским оружием? Почему он так хорошо говорит на русском, и плохо на английском?

Оттащив его в тень и приковав наручниками к трубе, я понял, что оставаться здесь дальше нельзя. Они скоро хватятся своего. Нужно было выбираться из этого коридора, найти способ выбраться на палубу, связаться с экипажем или хотя бы понять, куда на самом деле идет корабль. Думаю, с командиром теплохода смогу объясниться.

Жаль только, что настоящего удостоверения офицера у меня с собой нет. Кроме фиктивного, что я немецкий турист, который прибыл в Португалию заниматься серфингом. Мда.

Мой путь лежал через систему технических люков в корму. Я уже почти добрался до вертикальной шахты, ведущей на нижнюю палубу, когда услышал шаги — тяжелые, неторопливые. Черт возьми, да тут даже спрятаться негде. Неужели, еще один?

Он шел прямо на меня, не скрываясь, светя перед собой мощным фонарем.

Пришлось действовать быстро. По трубам и закрепленным на стенах техническим агрегатам, я вскарабкался на балку под самым потолком, прижался в тени какого-то аппарата. Он прошел, светя фонарем перед собой. Одет вроде бы как моряк — гражданская одежда, не уставная. Но это точно не член экипажа. С чего бы советским морякам бродить у себя на корабле будто вор, да еще и с кобурой на поясе? Оружие если и есть, то только у капитана и старшего помощника и то, под замком.

В момент, когда он оказался совсем рядом, я спрыгнул ему на спину. Удар был рассчитан так, чтобы свалить с ног, но не убить. Мы грохнулись на металлический пол, фонарь с звоном откатился в сторону. Он оказался сильным и быстрым — успел перевернуться, попытался достать нож. Но я уже был готов. Рывком оказался сверху — два быстрых удара — в солнечное сплетение, потом точно под челюсть. Он захрипел и обмяк. Оглушен, но жив.

Времени на допрос не было. Я уже протянул руку к его рации, чтобы быть в курсе ислушать эфир на их частоте, как вдруг почувствовал странное изменение в привычном гуле двигателей корабля. Ровный шум работы дизелей стал меняться, сбавлять обороты, затем и вовсе затих. «Разин» медленно останавливался. Но если это так, зачем?

Стало тихо — жутко тихо после многих часов постоянной вибрации. Только едва слышный скрип корпуса, покачивания на волнах, да отдаленные голоса сверху, но не с палубы. Слишком громкие голоса, учитывая толщу металла. Где-то внутри, в коридорах.

Что-то пошло не так. План у них посыпался или… Или это и была часть их плана?

Неужели они начали захват корабля⁈

Мне удалось найти малоприметный люк, ведущий не на жилые палубы, а прямо в узкий служебный тоннель. Прошел вперед, поднялся по лесенке. Свернул влево, вправо. Снова на лестницу, поднялся вверх. Через несколько минут, отодвинув тяжелую дверь, я выбрался на свежий воздух.

Был глубокий закат. Порыв холодного, соленого ветра Атлантики ударил в лицо. Я был в средней части корабля ближе к носу, у края палубы, заваленной спасательными плотами в чехлах. Огляделся.

Берега не было видно. Только рыжий закат, полоска туч, спускающихся на линию горизонта.

«Разин» замер где-то в открытых водах, слегка покачиваясь на зыби. И тогда я увидел его. В сотне метров по левому борту, почти невидимое в рыжем полумраке, стояло небольшое судно — что-то вроде скоростного катера или переоборудованного траулера. На нем горели только ходовые огни, никаких опознавательных знаков, никакого флага. От него к борту «Разина» уже была перекинута сходня, и по ней двигались темные фигуры.

Это еще что за новости? Кто мог остановить советское судно в нейтральных водах? Береговая охрана? Но почему нет флага?

И тут я услышал далекую автоматную очередь. Всего одну. Но это подействовало отрезвляюще.

Уж не пираты ли⁈ Мысль безумная, но подобное вполне возможно… Где-нибудь у берегов Африки, но никак не в ста километрах от французского побережья!

Да ну, блин! Какие на хрен пираты в Атлантике! В 1988-м?

Маловероятно до смешного. Скорее всего, это была организованная встреча. Или захват.

Адреналин снова застучал в висках. Значит, непонятный «военный груз», что был на корабле — настолько ценен, что американцы прислали за ним отдельное судно? Это уже слишком круто!

Я прислушался. Сверху, с палуб, доносились не крики боя, а сдержанные, деловые голоса, звуки работы лебедки. Организованно. Значит, команда «Разина» не сопротивлялась. Или не могла. Тут одно из двух — либо все согласовано, либо не согласовано.

Я пополз вдоль борта, к небольшой надстройке. Нужно было празобраться, что тут происходит.

Возле входа в машинное отделение я наткнулся на приоткрытую дверь и услышал за ней сдавленные голоса и суровый русский мат. Заглянул внутрь. В тесном помещении аварийного дизель-генератора стояло двое моряков с автоматами в руках. Их лица были напряжены, решительны.

— Упустили момент! — услышал я голос одного из них. Говорили на английском, без акцента. — Команда

— Да и черт с ними. Заберем свое и уйдем обратно. Никто этот теплоход больше не найдет! Русские ничего не докажут.

— Угу, если у нас времени хватит. Русские,кстати, очень коварные люди. Когда мы считаем, что все в порядке, они уже тут как тут. Не хотел бы я с ними воевать.

— Заткнись! Пока все нормально, нам даже никакого сопротивления не было оказано. Джо хорошо постарался. А охраны либо и не было, либо она наплевала на свои обязанности и сбежала. Нам нужен груз. И точка.

Головоломка сложилась в чудовищную, кривую картину. На корабле и впрямь перевозится какой-то военный груз, а те люди внизу — никакие не ЦРУ-шники. Они реальная охрана, что-то из себя изображающая. Судно ощутимо сбавило ход, хотя зачем нужно было это делать? Потом не пойми откуда появились «пираты» на небольшом судне, которые пришли этот груз забрать.

И есть я, неучтенная переменная, которая уже нейтрализовала двоих, приняв их за агентов ЦРУ. Ох, ну почему вокруг меня все время творится какое-то дерьмо, а⁈ Вечно, где я, там и приключения! Вернее, неприятности!

В этот момент позади меня послышались шаги. Я нырнул под шлюпку. В паре метрах от скрипнувшей двери, раздался знакомый голос. Спокойный, усталый, с легкой хрипотцой.

— Громов, дуй сюда! Это свои!

Я узнал этот голос мгновенно. Сердце упало куда-то в ботинки. Я медленно вышел из укрытия, не выпуская пистолет из руки.

Передо мной, прислонившись к стенке надстройки, стоял лейтенант Савельев. Тот самый, с кем я ходил в спецгоспиталь, где добили Горбачева. Мы тогла выяснили, что оба попаданцы из будущего. Нам бы тогда объясниться бы, да обстановка не располагала. Пришлось разбегаться. К тому же, он был легко ранен. Больше с тех событий у нас контактов и не было.

Сейчас на Савельеве была простая рабочая одежда, а в руках он держал короткий автомат MP-5 с примкнутым глушителем. Его лицо было решительным и абсолютно спокойным. Он смотрел на менятаким взглядом, будто бы совсем не был удивлен тому факту, что я здесь.

— Ты? — пробормотал я. — Откуда?

— Ага, — он сделал выглянул из-за угла, — Слушай, Максим, времени объясняться нет. Ты случайно влез в операцию, о которой тебе знать не положено. Вообще. Даже твой Хорев не знает и половины всего. «Разин» — это не просто грузовое судно. Это подготовленная платформа. Пустышка. Военный груз есть, в ящиках внизу. Ну, ты наверное их уже видел. Там ничего нет, только старые радиодетали и свинцовые болванки. Ничего сверхсекретного.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Гул в ушах нарастал. Место и время совсем не подходящее для объяснений.

— Что? — глухо пробормотал я.

— Операция «Мираж», — продолжил Савельев, не отрывая от меня взгляда. — Почти полгода готовили. Американцам, через подставные каналы, в том числе через остатки сети Калугина, слили дезу. Мол, Министерство обороны СССР в такие-то даты перевозит сверхсекретную систему ПВО «Сокол» на гражданском судне «Разин» под слабым прикрытием. И что сопровождает груз лично тот самый Громов, герой-афганец, который уже стал для них бельмом на глазу. Да-да, твой шизанутый майор Кикоть был прав. Ну, в общем, это неприятно… Но тобой снова воспользовались. Дважды. Приманка была двойная: «Сокол», и ты.

Они клюнули. Сегодняшняя ночь — время проведения операции. Это их диверсионная группа на катере, под видом пиратов. Они должны были «тихо» снять груз и тебя, если повезет. Типа, два в одном. Мы же должны были их взять с поличным в нейтральных водах, устроить международный скандал. Очень сложно было реализовать такую рисковую операцию. Были противники.

— Бл#ть! — выдавил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — А что за люди внизу, в трюме⁈

— Мои ребята. Из особого отдела КГБ, — Савельев сплюнул себе под ноги. — Мы изображали ту самую «слабую охрану». Должны были немного пострелять для вида, потом сдаться, чтобы американцы выгрузили «ценный груз» себе на катер. А там уже ждала бы наша подлодка или сторожевик. Но ты, Максим… Ты все испортил. Ты вычислил контейнер. Ты начал моих людей вырубать. Они, выполняя приказ конспирации, не могли раскрыться.

Им было приказано играть роль ЦРУ. А теперь… — он кивнул в сторону катера, — Те, на катере, это и есть враги. Это группа ЦРУ, но не та, на которую мы рассчитывали. И теперь получился полный бардак. Мои ребята заперлись в контейнере и не могут выйти, потому что ты там устроил свою охоту. Экипаж в панике. Настоящие американцы уже на палубе и грузят ящики. А ты — между всеми этими огнями. И, что самое забавное, — он горько усмехнулся, — часть руководства в Москве до последнего сомневалась, не перешел ли ты, Громов, на сторону врага после того, как сам же грохнул Калугина!

Эта операция была, в том числе, и проверкой для меня.

— Кое-кто из КГБ, хотел проверить, на чью сторону ты встанешь.

Он смотрел на меня, и в его глазах я увидел не ложь. Я увидел ту же самую усталую, выжженную правду, которая была у Хорева, у Черненко. Правду системы, в которой люди — разменная монета, а принципы — гибкие понятия. И меня, своим упрямым желанием докопаться до конца, снова поставили перед выбором без правильного ответа. Только теперь на кону была не только моя жизнь или жизнь Лены, а два десятка ни в чем не повинных моряков и призрачный долг перед теми, кто, возможно, так же слепо выполнял приказ в том контейнере.

— Хорошо, я помогу! — глухо произнес я.

Глава 12

Решительные меры!

Да, я согласился.

Вообще, я вполне мог забить на это дело и отступить. И имел на это полное право. Ведь по сути, меня, без моего же ведома, сделали приманкой в какой-то крайне сомнительной операции, а теперь я должен вновь отстаивать чьи-то интересы? Снова кто-то решил, что я расходный материал? Вот черти!

И не нужно сюда Родину приплетать. Атлантика далеко, это вовсе не территория Союза и абсолютно никак с ней не граничит. Так зачем же мне во все это влезать?

Однако с другой стороны, что мне делать? Стоять и смотреть, пока разграбленный «Разин» пойдет ко дну? Очевидно, что сценарий прост — все обставить так, будто бы это были пираты. Груз

Ну уж нет… Несмотря на риск, мне совесть не позволила бы так поступить! Как я потом в глаза буду смотреть Савельеву? Хорев у?

— Но сначала… — глухо произнес я. В голове уже запустился аналитический процесс продумывания дальнейших действий, рассчет хронологии событий. — Мне нужны гарантии того, что ваш Комитет спустя время, не свалит на меня гибель группы, что была отправлена в Португалию для ликвидации Калугина! Мне нужна защита, потому что я знаю, как работают ваши ребята. Мне каруселей с Кикотем хватило. Полтора года он мне покоя не давал! Понимаешь, о чем я?

— Конечно, понимаю! — с готовностью отозвался лейтенант. — Проблем не будет. Черненко далеко не последний человек в КГБ, он окажет тебе необходимую поддержку, можешь даже не сомневаться!

— Ладно… — хмыкнул я. Савельеву я отчасти доверял, хотя спроси меня почему, наверное, ответить и не смог бы. — Какая обстановка? Тебе что-то уже известно? Сколько американцев на катере? И где сейчас твои люди?

Савельев кивнул, его лицо на мгновение осветилось тусклым отблеском ходовых огней.

— На катере я насчитал шесть человек. Все одеты как попало — имитация под пиратов. Что за судно такое, хрен его знает. С него снято все, чтобы нельзя было определить принадлежность.

— Косят под пиратов! Это просто и легко объяснить, в случае чего. Скорее всего, судно частное. Наемное.

— Сколько американцев на теплоходе — я не знаю. Не видел. Но думаю, не меньше десяти человек. Мои ребята находятся внизу, у контейнера в трюме № 1. У них есть прямой выход на нижнюю палубу. Их там четверо, еще двое, полагаю, попались тебе на пути⁈ Я связывался с ними по рации несколько минут назад, все уже в курсе, что операция пошла наперекосяк. Ждут сигнала. Практически весь экипаж «Разина» — двадцать три человека — гражданские моряки. Они надежно заперлись в машинном отделении и одной из кают. Американцы не стреляют, чтобы не спровоцировать бойню. Только в воздух. Странное поведение, которое мне совершенно не понятно. Перед тем, как мы с тобой встретились, они окрыли третий трюм, ищут военный груз… Так как они не знают, где он находится, на это уйдет время. Но странно другое, какие-то благородные они, словно боятся чего-то!

— Ясно чего! — хмыкнул я. — Опасаются, что «Разин» может сопровождать скрытая охрана. Международный скандал-то им совсем не нужен, особенно сейчас. Потому и косят под пиратов. Если все пройдет гладко и без крови, отправят теплоход на дно, вместе с людьми.

— Согласен. Экипаж теплохода был предупрежден о начале операции. В нужной точке нужно было сбросить ход до минимума, а как только появится неизвестное судно, сразу же объявить тревогу, бросить посты и запереться. Дальше наша работа.

Приблизительно, так и получилось. Вот только я шороху навел, пока внизу одиночных чекистов обезвреживал. Получилась неразбериха. Они момент и упустили.

— Один вопрос… — я внимательно посмотрел на лейтенанта. — До того как все началось, ты знал, что я на корабле?

— Конечно. Мы должны были имитировать поведение людей ЦРУ, которые намеревались захватить судно. Для правдоподобности. И кстати, мы знали, что ты в ящике. Михалыч, наш человек, забивал гвозди так, чтобы тебя к дереву не прибить! Но они намеренно это не афишировали, даже наоборот, не стесняясь обсуждали тот факт, что ты якобы не попал на корабль.

— Но как ты это понял?

— Никак. Просто знал это, потому что окажись я в твоей шкуре, сделал бы тоже самое! — ответил Алексей.

— Почему нельзя было поставить меня в известность сразу? Ещё там, на берегу?

— Честно, решение принимал не я. У американцев на берегу был наблюдатель, мы не могли рисковать.

Я кивнул, хотя ответ был не таким, какого я ждал. Ладно, обсудим позже…

Быстро обработал услышанную информацию. Итак, получалась следующая картина — в непосредственном контакте с советским грузовым теплоходом находится небольшое судно. Его экипаж незаконно остановили его и пришвартовались к теплоходу. Высадили вооруженную группу — высококлассные оперативники ЦРУ, часть которых уже перебралась на «Разин» и открыла один из грузовых трюмов.

Людей Савельева они не видели, считают, что охраны нет или она испугалась и заперлась вместе с командой. Шестеро пока еще на катере, включая, вероятно, рулевого и связиста. Десантная группа противника — человек десять. Савельев, я, его люди внизу, и экипаж, который изначально, несмотря на обстановку, скорее обуза, чем реальная помощь. Расклад сил так себе, но у нас есть фактор неожиданности и знание корабля., а это очень важный аргумент.

— Значит, так, — тихо сказал я, уже видя картину целиком. — Их катер нужно вывести из строя, а лучше вообще потопить! И как можно громче, эффектнее! Если они потеряют свое плавсредство — им некуда будет отступать, морально их это сломает, а нам существенно облегчит задачу. Вот что, я проникну к ним на борт, затем устрою диверсию!

— Мне нравится ход твоих мыслей! — довольно хмыкнул Савельев. — Чувствую, что ты майором спецназа был, а не тыловиком. Правильно, это по-нашему! Раздолбать все к чертям, потому что не хрен лезть туда, куда не просят! Помню, в Сирии америкосы тоже везде в наглую лезли, да только у нас там руки были связаны. А здесь — пожалуйста! Тем более, они кто?

— Пираты. Угу… Знакомо, они почти всегда чужими руками действуют, в лоб почти не воюют. Главное, чтобы потом на них самих пальцем же и не показали, а отговорки потом любые найдутся.

— Ты у нас герой Афгана! Так что, командуй! — тихо произнес лейтенант, передавая мне инициативу.

Принял без вопросов. Что тут обсуждать?

— В общем так… Пока я буду пробираться к их машинному отделению, ты быстро и тихо выводи своих людей. Пусть они поднимаются наверх и занимают позиции так, чтобы видеть всю палубу. Определяют удобные сектора обстрела. Я видел ваше вооружение, автоматы Калашникова — хватит хватит с головой. Всем быть наготове. Но без глупостей, не светиться раньше времени!

— Принял.

— И это… Хорошо бы их командира захватить живым, но тут уж как получится.

Савельев посмотрел на меня с долей скепсиса, но кивнул. Затем изменился в лице.

— Стой… Ты через воду туда собрался? Катер же в тридцати метрах, примерно. Но вода холодная, около двенадцати градусов. А то и ниже. Доплывешь?

— Придется, —

— Планируешь взрыв? А как ты это сделаешь? — спросил Савельев, передавая мне компактный, плоский нож в ножнах.

— Найду способ. Оружие у них там точно есть, точно. Взрывчатка, топливо. Сделаю импровизированную бомбу. На это много времени не нужно. Все, работаем!

— Добро! — Савельев щёлкнул предохранителем на своем MP-5. — Удачи!

Мы переместились ближе к носу корабля, там разделились.

Я глубоко вдохнул холодный, соленый воздух и бесшумно сполз с борта по свисающему тросу в темную холодную и соленую воду.

Удар холода был внезапным, отрезвляющим, легкие и мышцы почти сразу скрутило так, что первые движения получились каким-то неестественными. Напоминало одновременный укол сотен мелких, но очень острых игл, которые причиняли сильную боль. Нормально, я бывал в воде и по-холоднее. Прорвемся.

Вода, действительно была холодной, примерно около десяти градусов. Не критично, но обычному человеку в ней будет крайне не комфортно. Хорошо, хоть ветра не было.

Я задержал дыхание, заставил мышцы работать в нужном ритме. Тело помнило тренировки, пусть это и было давно. Мозг тоже помнил, как нужно правильно экономить тепло, как двигаться, чтобы не схватила судорога. Что делать, если это всё-таки произошло.

Я нырнул, пошел под водой, чтобы не создавать всплесков — вдруг кто-то из людей врага услышит? Или увидит.

Темнота была почти абсолютной, только смутное свечение от огней «Разина» и катера где-то сверху.

Плыл мощными рывками, но плавно, стараясь не поднимать шума. Набрал воздуха, снова нырнул. Сердце колотилось, пытаясь согреть и быстрее разогнать кровь по организму, но разум был холоден и предельно сосредоточен. Считал секунды. Примерно сто двадцать метров по прямой — но нужно обойти катер с кормы, против течения. Две минуты. Три — максимум. Больше уже проблематично.

Плыл и плыл, не обращая внимания на боль. На то, что первые признаки судороги уже начали «хватать» за ноги.

Легкие уже начинали гореть, когда я, наконец, ухватился за холодный, обросший ракушками корпус катера. Судя по всему, это бывший рыболовный траулер, явно переделанный какими-то рукастыми умельцами — низкий борт, широкая палуба и наверняка здесь стоял более мощный дизель. С кормы свисала веревочная сеть — возможно, для быстрой высадки. Или ещё для каких-то целей. Вот ей-то я и воспользуюсь. Вряд ли тут кто-то ожидает того, что с воды к ним пожалуют нежданные гости!

Уцепившись за сеть, я быстро выбрался из воды. Замер на несколько секунд, чтобы вода стекла. Одновременно, я превратился в слух. Сверху доносились голоса — негромкие, деловые. Английский. Двое, расслабленные тем, что не было оказано никакого сопротивления, судя по всему, стояли у леера, ожидая изменения обстановки и дальнейших команд.

Я тихо перевалился через борт, мягко опустился на палубу катера. Тут же шмыгнул за какие-то ящики, опутанные транспортировочной сетью. Шума не было — значит, меня никто не заметил. Это хорошо. Нужно как можно быстрее спуститься вниз и проникнуть в машинное отделение.

Двинулся вдоль борта.

Прямо передо мной, в пяти шагах, спиной ко мне, стоял человек в темном тактическом жилете, с автоматом на груди. Он что-то говорил в портативную рацию. Второй был дальше, ближе к носу, внимательно смотрел в сторону «Разина». Обоих нужно устранить.

Только теперь, находясь на катере, я понял, что наш теплоход хотя и раза в три больше этого судна, не такой уж и высокий. И тем не менее, для того, чтобы отсюда перейти по мостику на «Разин», его пришлось перекидывать с крыши надстройки, да ещё и под большим углом.

Я тихо отцепил свой нож, подкрался сзади. Удар рукоятью пистолета, который я все еще держал в левой руке, в основание черепа — точный, скупой. Человек осел беззвучно. Я подхватил его, оттащил за тент, мягко скинул в темноту у борта. Рацию выключил, забрал. Винтовку М-16 брать не стал, слишком громоздкая. Спрятал под брезент, на всякий случай.

Со стороны «Разина» вдруг раздалась короткая автоматная очередь, затем крики на русском — голос Савельева, искусно изображавший панику. «Они прорвались! В корме!». На палубе катера засуетились. Голос у носа крикнул что-то, и ещё двое людей, которых я ранее не видел, бросились к трапу.

Настал более-менее удачный момент, чтобы проскочить вниз, во внутренние помещения катера.

Рывок вперёд. Быстро и тихо. Я словно уж, буквально проскользнул в открытую дверь рубки. Внутри было тесно, пахло соляркой, табаком и потом. На столе — рации, карты, термос. Оружие. Никого. Рванул дальше, проскочил по коридорчику, свернул влево. Там из открытого люка в полу вела вниз лестница в машинное отделение. Снизу доносился ровный гул дизеля.

Я спустился. Отсек был достаточно небольшим и тесным, забитым разными агрегатами. Огромный дизель занимал больше половины всего внутреннего пространства. Тут же, у топливных фильтров, стоял ящик с надписью «M67». Гранаты. Отлично, то что нужно! А рядом с ним, еще несколько блоков пластичной взрывчатки C-4 с готовыми детонаторами. Все это было мне хорошо знакомо. ЦРУ-шники явно готовились к масштабным работам — заложить взрывчатку и пустить ко дну советский теплоход с таким арсеналом проще простого. Вполне возможно, они считали, что им будет оказано сопротивление, потому и перестраховались. Ну, черти!

Схема сложилась мгновенно. Нужно было соорудить самодельное взрывное устройство, на основе таймера, вот только времени возиться у меня не было. Быстро осмотрелся, прислушался — вроде пока тихо, хотя наверху периодически раздавался топот ботинок.

Увидел щиток с бортовой электрикой — судовую систему электропитания, управления. Здесь все просто — подключить детонатор к цепи аварийного освещения, которая срабатывает при отключении основного питания. Если потом перерезать основной кабель… корабль погрузится в темноту, а цепь замыкания через несколько секунд подаст импульс на детонатор. Рванет знатно. После такого, только под воду.

Работал я быстро, пальцы почти не дрожали, хотя холод все еще проникал до костей. Отключил предохранители, нашел толстый силовой кабель. Ножом срезал изоляцию, оголил провода. К одному из них примотал контакт от электродетонатора, вставленного в блок C-4. Второй контакт — к корпусу, на массу. Теперь, если перерезать кабель — возникнет искра, цепь замкнется. Примитивно, не очень

Я сложил четыре блока взрывчатки вокруг топливных баков, соединил их одним детонатором. Взял две гранаты, выдернул чеки, но прижал рычаги — они будут дополнительным фактором. Положил их рядом с C-4.

Последний шаг — перерезать кабель. Но сделать это нужно было уже на выходе, и сразу бежать. У меня было секунд десять, не больше.

Выскочил на палубу. У трапа никого — все были заняты на «Разине». Схватил винтовку, взял на плечо. Подбежал к рубке, несколько секунд соображал, что и где. Определить местонахождение кабеля было не так уж и сложно — одним резким и сильным ударом ножа перерубил пучок проводов, идущих в машинное отделение.

Искры. Треск. Свет на катере погас на мгновение, затем заработали аварийные фонари. Секунда, другая. Третья.

Я бежал к носу не оглядываясь.

Сзади раздался глухой, утробный удар, затем оглушительный рёв разорвавшегося топливного бака. Огненный шар вырвался из люка, осветив все вокруг адским светом, а заодно разнёс и большую часть кормы катера. Палуба под ногами дрогнула, взрывная волна ударила в спину. Я решительно прыгнул за борт, в черную, холодную воду, прямо в момент, когда в воздух полетели обломки.

Вода снова приняла меня в ледяные объятия, но теперь уже это было не столь внезапно и ошеломительно. Вынырнул. На поверхности творился ад — катер погружаясь в воду, полыхал как факел, клубы черного едкого дыма тянулись к небу. С «Разина» уже доносилась плотная стрельба — короткие, точные очереди Калашникова, одиночные выстрелы американского оружия. Крики, команды на английском, паника.

Да-а, такого товарищи из ЦРУ точно не ожидали. Слишком бурно почти полное затишье сменилось огненным штормом.

Объятый пламенем катер уже практически затонул, большая часть судна уже была под водой.

Метрах в двадцати от меня, с борта теплохода свисала верёвочная лестница — наверняка Савельев позаботился. Я подплыл, ухватился, начал карабкаться. Руки почти не слушались от холода, зубы стучали. На палубе шел бой. Трещали автоматы. Раздался взрыв. Потом прозвучало ещё несколько одиночных выстрелов и внезапно наступила тишина.

Все, что ли? Неужели получилось?

Я выбрался на палубу, буквально завалился на пол. На меня наставили ствол.

— Оставить! — рявкнул Савельев. — Это свой!

— Ну? Всех положили? — стуча зубами от холода, спросил я. — Получилось?

У открытого трюма как попало лежали несколько тел, повсюду были разбросаны гильзы, валялось оружие.

— Почти! — доложил кто-то.

— Трое — командир группы и двое бойцов с ним отступили куда-то вглубь корабля, во внутренние помещения… — отозвался ещё кто-то справа. — Ранили Шмелева.

— Нужно прижать и добить их, пока они чего-нибудь не натворили! — воскликнул Савельев. — Коршунов, Краснов, вы за мной! Остальные начеку… Попробуйте зайти с кормы, зажмем их в клещи! Если получится, командира нужно взять живым! Нет — и его в расход!

— Помоги подняться — мышцы, как резиновые! — произнес я, трясущимися пальцами доставая пистолет. — С вами пойду!

— А справишься?

— Ты ещё сомневаться вздумал, лейтенант?

Уцелевшие «пираты», словно осатаневшие, все больше и больше углублялись в недра корабля, ведя беглый огонь. Они шли тем же маршрутом, каким ранее поднимался из трюма я.

Они активно отстреливались, прикрывали друг друга. Отступали. Буквально не давали возможности действовать. Но такая стратегия их не спасет — патроны-то не вечные!

Не прошло и минуты, как они почему-то изменили маршрут. Бросились в какой-то прямой коридор, заставленный агрегатами.

— Этот проход ведёт в рубку, — крикнул мне Савельев, перебегая от укрытия к укрытию. — Там же капитан корабля!

— Какого черта он не укрылся с остальной командой?

— Наверное потому, что упрямый, старый дурак!

Зачем он им? Зачем бежать в рубку?

А впрочем, что ни делай — для них все уже ясно. Силы не равны, долго бегать не получится!

Приблизительное знание планировки корабля давало некоторое преимущество. Я помнил, что в рубку ведут два входа — с ходового мостика и из внутреннего коридора. Они, скорее всего, пойдут через коридор — так немного короче, больше укрытий.

Ворвался внутрь, в узкий, слабо освещенный проход. Впереди мелькнула тень — один из бойцов прикрывал отход. Он развернулся, ствол метнулся в мою сторону.

Я дважды выстрелил на опережение — первая пуля мимо, вторая в грудь. Он упал, не издав звука.

Перескочил через тело, двинулся дальше.

Дверь в рубку была распахнута. На полу лежал револьвер. Слышны голоса — напряженный, хриплый английский командира и спокойный, усталый русский капитана.

— Никому не подходить ближе! Или он умрет!

— Осторожно!

Я прильнул к стойке переборки, выглянул на долю секунды.

Командир ЦРУ — высокий, седеющий мужчина с жестким лицом — держал пистолет у виска капитана теплохода. Ну, судя по одежде и головному убору. Второй боец стоял у окна, стволом на дверь. Капитан, бледный, с перевязанной рукой, стоял прямо, не показывая страха.

— Руки! — крикнул Савельев с другой стороны, вскинув автомат. — Ну! Без глупостей!

— Нет! Так не пойдет. Выбирайтесь на шлюпках, иначе никак! — требовательно говорил командир американской группы, по-русски с лёгким акцентом. — Мы останемся на корабле. На несколько часов, потом покинем корабль. Или я его пристрелю!

В этот момент свет в рубке внезапно погас — видимо, кто-то снаружи отключил питание и нужно признать, очень вовремя. В темноте раздался выстрел, затем крик. Тяжёлый удар.

Я ввалился внутрь, почти не целясь, дал очередь вдоль стены — именно туда мог бы прорываться противник.

Вспышки выстрелов ослепили. У окна упало тело. Командир рванул капитана как щит, дважды выстрелил в мою сторону. Первая пуля прожужжала у виска, срикошетив от массивной рамы, вторая же, разбив стекло, ушла в ночную темноту…

И тут из темноты возник Савельев — тихо, как призрак. Совершил кувырок, перекат. Удар прикладом в затылок командира. Тот рухнул, выронил оружие.

Повисла звенящая тишина. Только тяжелое дыхание, запах пороха и изоляции.

— Громов? Живой?

— Нормально!

— Командир Кузнецов?

Капитан медленно выпрямился, кивнул мне.

— Спасибо, лейтенант.

Но я смотрел не на него. Я смотрел на командира ЦРУ, что лежал на полу. Его лицо теперь было ясно видно в свете загоревшегося аварийного фонаря, оно не выражало практически ничего. Жесткие черты лица. Холодные глаза. Кровь на подбородке. Бесформенная неестественная поза. Отчего этот человек казался мне знакомым?

Это был не просто командир диверсионной группы. Это был опытный офицер, и наверняка обладал полезной информацией. Такой человек будет

Он был жив, хотя и ранен в плечо. И теперь он, придя в сознание, смотрел прямо на меня, и на его губах появилась медленная, кровожадная улыбка. Он что-то знал. Что-то, что заставило меня насторожиться.

— А, товарищ Громов, — закашлявшись, пробормотал он хрипло, по-русски, со странным акцентом. — Конечно… Кто ещё мог сорвать нам все планы… А знаете, где ваш отец?

Глава 13

Ход конем

Вопрос американца оказался неожиданным. Подобного я совершенно не ожидал.

Я замер. А тот, видимо решив, что у него появилось весомое преимущество, которым можно манипулировать, скривился в ухмылке. Ну-ну, пусть так думает. Реальность его удивит.

— Лейтенант, — голос мой прозвучал глухо, но в нем чувствовалась сталь. Я обращался к Алексею. — Мне нужно с ним поговорить. Наедине. Разрешишь?

Савельев, закинув короткоствольный автомат на плечо, обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом — по распростертому на полу американцу.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Нам нужно кое-что обсудить. — Я пристально смотрел на противника. Тот уже не улыбался, лишь наблюдал за нами прищуренным взглядом, в котором можно было заметить некоторую растерянность. — Да и вопрос он задал… странный. Не переживай, я верну его тебе в целости и сохранности!

Капитан Кузнецов, опираясь на штурвал, тяжело кивнул.

— Ваше дело, ребята. Только давайте по-быстрее? Нам еще нужно связь с берегом налаживать. И этих… — он мотнул головой в сторону палубы, где как попало лежали мертвые и раненые тела.

Савельев вздохнул, потер переносицу.

— Не переживайте, Тимофей Иванович. Вы получите свое судно точно таким же, каким оно было до операции. Ладно, Максим. У тебя десять минут. На всякий случай, я буду за дверью. Но если он решит что-то выкинуть, стреляй. Без раздумий. Это крыса, загнанная в угол! А такие — самые опасные!

— Я не крыса! — возмутился ЦРУ-шник, продолжая лежать на полу. — Я человек!

— Конечно, конечно! — Алексей, двинувшись к выходу, как бы случайно пнул его ботинком в бок. Американец зашипел от боли, но промолчал.

Мы приковали его к тяжелой металлической стойке наручниками за запястье здоровой руки. Американец не сопротивлялся, лишь скрипел зубами, когда его раненое плечо задевали. Его лицо в свете аварийного фонаря было похоже на маску, но взгляд оставался острым, живым. Профессионал до конца. Хотя западный менталитет, разительно отличался от нашего. Этот явно считает, что с ним будут поступать по американским законам, считает, что все под контролем, несмотря на то, что его группу ликвидировали. И транспорт, в том числе.

Савельев вышел, прикрыв дверь. Остались мы вдвоём. Гул генераторов за стеной заглушал любой шум снаружи.

Я придвинул табурет, сел напротив. Медленно, давая ему прочувствовать тяжесть паузы, достал пистолет, положил его на колени.

— Имя есть? — спросил я по-английски.

Он промолчал, лишь усмехнулся уголком рта.

— Неважно, — сказал я, переходя на русский. — Для меня ты просто «ЦРУ-шник». Или «командир». Но у меня к тебе вопросы. И отвечать ты будешь. Добровольно или нет — выбирай сам. Мне в общем-то все равно.

— Угрожаешь, Громов? — он произнес мою фамилию с подчеркнутым, почти издевательским уважением. — После всего? Ты думаешь, я испугаюсь?

— Сейчас я думаю над тем, что ты производишь впечатление смелого и умного человека. Но ты же не бессмертный, да? Ты видел, что я произошло с вашим катером — это моих рук дело. План ликвидации твоих людей, тоже придуман мной. Это было несложно. И ты думаешь, что у тебя есть какое-то преимущество? — Я наклонился немного вперед. — Нет, это не угроза. Это констатация. Ты в моей власти, я тут старший по званию. И у меня достаточно авторитета, чтобы привязать тебя к якорю и пустить на дно. Твоя служба, твое правительство и командиры, что отправили на это задание — все они где-то далеко. За океаном. А здесь, в этой железной коробке посреди Атлантики, есть только я. И мои правила. Я достаточно понятно говорю?

Он снова замолчал, изучая мое лицо. Я видел, как в его глазах мелькает холодный расчет. Оценка рисков. Оценка боли. Оценка шансов.

— Что ты хочешь знать? — наконец спросил он, и в его голосе появилась первая, едва уловимая трещина. Усталость? Боль? Или понимание бесперспективности?

— Всё. Кто отдал приказ на захват «Разина»? Кто курирует операцию с вашей стороны? И главное… — я сделал паузу, давая словам нависнуть в спертом воздухе каюты, — почему вы так зациклены на мне? Целый отдел, как я понял?

Он фыркнул, попытался пошевелиться, но наручники звякнули, впиваясь в кожу.

— Ты переоцениваешь свою важность, солдат. Ты просто… помеха. Опасная, назойливая помеха, которую давно пора было устранить.

— Неправда, — мягко сказал я. — Если бы я был просто «помехой», меня бы давно убрали снайперской пулей в Португалии. Или взорвали вместе с группой Воронина. Достали бы в Афганистане, Сирии или Пакистане. На крайний случай, нашли бы и тихо ликвидировали в затылок, где-нибудь в Союзе. Но меня оставили в живых. Более того — подкинули диктофон с намёком. Заманили на этот корабль. Мной хотели воспользоваться. Как инструментом. Значит, я кому-то нужен. И нужен живой. Кому?

Американец отвел взгляд, сжал губы. Молчание затянулось.

— Молчание не поможет.

— Или что?

Я медленно поднялся с табурета. Подошел вплотную. Его дыхание участилось, но он не откинулся назад, встретил мой взгляд.

— Даю последний шанс. Не люблю бить раненых.

— Да пошел ты!

Я двинулся быстро, без лишней агрессии, чисто технически. Правая рука — захват за горло, не для удушения, а для фиксации. Левая — резкий, точечный удар костяшками пальцев в место чуть ниже ключицы, где пучок нервов выходит близко к поверхности. Одна из точек, изученная когда-то на курсах «принудительного» допроса, еще в учебном центре ГРУ, на этапе становления группы «Зет».

Его тело дернулось, как от удара током. Глаза закатились, из горла вырвался сдавленный, бессильный стон. Боль была острой, жгучей, невыносимой, но не причиняла реального ущерба. Идеально для первого акта убеждения.

Я отпустил его, отступил на шаг. Он судорожно глотал воздух, по лицу струился пот.

— Это было предупреждение. Следующий удар будет в солнечное сплетение. После него ты десять минут будешь просто пытаться дышать. Думаю, последствия тебе знакомы, да? Готов продолжить?

Он выругался, сквозь зубы, по-английски. Потом перевел дух, вытер лицо о плечо.

—

— Либерти, — сказал я, не комментируя его слова. — Что это? Пароль? Кодовое слово? Или ваша Статуя Свободы?

Он посмотрел на меня с искренним, неподдельным удивлением. Даже усмехнулся.

— А ты догадливый. «Либерти» это и впрямь Статуя Свободы. Место встречи.

Всё сходилось. Статуя Свободы. Нью-Йорк. Они планировали заманить или доставить меня как пленника прямо в сердце Америки. Для чего? Для показательного суда? Для обмена? Или для чего-то более изощренного?

Пока я обдумывал, тот набрался смелости и спросил сам. Его голос снова окреп, в нем появились нотки любопытства, почти профессионального интереса.

— Твой отец. Разве тебе не интересно, где он? Что с ним?

Вопрос, как удар ниже пояса. Неожиданный и грязный. Но я был готов. Правда, которую я носил в себе все эти годы, была горькой, но простой.

— Нет, — сказал я четко и холодно. — Не интересно. Он сделал свой выбор давно. Бросил нас с матерью и сбежал в свою ГДР, к новой жизни. У него было достаточно времени все обдумать, принять верное решение и вернуться к моей матери. Но он решил иначе. Его судьба — это его дело. Он для меня чужой человек. Так что нет у тебя никакого преимущества. Нечем на меня надавить!

Лицо американца выразило такое изумление, что на мгновение он даже забыл о своих ранах. Его расчеты, данные насчет меня инструкции, психологический портрет на меня — все, очевидно, дало сбой. Он ожидал боли, гнева, замешательства. Ожидал, что я начну делать ошибки. А вот равнодушия он не ждал. Совершенно.

— Я не понимаю… — протянул он наконец. — Почему? Тебя не волнует жизнь отца?

— А это не твое собачье дело! — жестко ответил я, наградив его соответствующим взглядом.

— Значит, семейные узы — не твое слабое место. Интересно. Что же тогда?

Я снова сел на табурет, взял пистолет, медленно вынул магазин, проверил патроны, щелкнул затвором. Ритуал, дающий время на размышление. Только мысли мои были направлены совсем на другое. Нужно было как-то заканчивать эту историю, начатую еще два года назад, когда я сидел в яме у старика Иззатуллы. В голове складывался план. Безумный по советским меркам, рискованный, но возможно единственный, который мог дать ответы и, возможно, защиту.

— А что, если я скажу тебе, что у меня для твоего руководства есть предложение? — произнес я, выдержав паузу.

Он замер. Явно не поверил своим ушам.

— Какое предложение?

— О вербовке. О том, чтобы стать двойным агентом.

В каюте повисла гробовая тишина. Даже гул генераторов казался приглушенным. Американец смотрел на меня так, будто я только что объявил, что луну колонизировал Советский Союз.

— Что это за глупости? — наконец выдавил он.

— Никаких глупостей. Меня уже не один раз использовали для операций, причем без моего ведома. Вот как сегодня, с этим теплоходом. Меня тут вообще не должно быть. Сделали приманкой на этом корабле, и не важно, что могло бы произойти.

Я позволил горькой усмешке тронуть губы. Да, я понимал, что говорю. Понимал, чем это чревато. Понимал, что такой метод напрочь испортит мне репутацию, если это станет известно. Но только так я мог добраться до тех, кто дергал за ниточки с той стороны океана. Можно сколько угодно бегать, убивать, нейтрализовывать пешек врага, а мозг так и останется недоступным. Угрозу, что нависла надо мной, нужно решать иначе. Радикально. Нестандартно. Савельев поймет, если объяснить как надо. А остальные — точно не поймут.

— Странное предложение, да? Просто моя лояльность системе теперь не абсолютна. У меня также есть причины для недовольства и сегодня их стало больше. Я практичный человек. Если за мной охотится целый отдел ЦРУ, рано или поздно я проиграю. Если же я сам приду к вам… То, возможно, мы сможем договориться? На взаимовыгодных условиях. Вспомни, кто я такой и что ты обо мне знаешь?

Он молчал, его мозг лихорадочно работал, оценивая искренность, ища подвох.

— Я не верю. И мое командование в такое не поверит, — резко сказал он. — Подобные заявления требуют доказательств. Не слов.

— Верно! Слово — пустой звук. Улетело, и все. Доказательство — это я и есть. Ведь я здесь, на «Разине», — парировал я. — Ваши люди в Португалии подкинули мне ниточку, я взял её. Вот диктофон, который я снял с тела вашего агента… Я мог не реагировать, но все равно проник на корабль, который, как я уже понял, был частью ловушки и для вас, и для меня. Сегодня я вновь увидел, как моё же руководство разыгрывает сложную партию, где я — всего лишь расходный материал. Материал, которым решили пожертвовать, чтобы достать вас. Для Кремля это удобно. Для меня, как ты понимаешь, нет. Разве это не доказательство того, что у меня могут быть причины искать… альтернативные варианты? Других доказательств у меня нет. Я же не сумасшедший, просто так лезть в ваши клешни, где меня могут стереть в порошок!

Я видел, как в его глазах борются недоверие и азарт одновременно. Азарт охотника, который видит самую невероятную добычу, хотя и не верит в это в полной мере. Опасается. Он опытный, многое повидавший офицер, но в его теперешнем положении, ему не оставалось ничего другого, как поверить мне. И к тому же… Если старший лейтенант Громов, можно сказать, скрытый кошмар ЦРУ сам предлагает сотрудничество… Это будет величайшим успехом. Победой. И карьерным взлетом. Ведь если он предоставит им меня живым, его ждет успех. Что со мной будет дальше — неважно, ему не было до этого дела. Но я видел, что он сомневался. Сильно сомневался.

— Допустим, ты говоришь правду. Что ты хочешь взамен? — осторожно спросил он, буравя меня диким взглядом.

— Информацию. Имена тех, в Москве, кто действительно стоит за тем, что касается меня во всех смыслах. Кто сдал мою группу в Португалии? У меня нет врагов, по крайней мере тех, о

— Это… можно обсудить, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки делового интереса, замещающие боль и злость. — Но как ты себе это представляешь?

— Это неважно, — отрезал я, вставая. — Сейчас ты будешь молчать. Скажешь своим, если с ними свяжешься, что ведешь переговоры. Что есть шанс. А я… я подумаю, как сыграть эту сцену!

Американец, услышав это, лишь закрыл глаза, словно отрезав себя от реальности. Игра в «вербовку», если она и была игрой с его стороны, закончилась. Теперь он был просто пленным. Трофеем.

Я вышел из каюты. Савельев прислонился к переборке.

— Ну что? — спросил он, косо глянув на меня. — Поговорил? Он там живой вообще?

— Живой. Молчит, как партизан. Но кое-что прояснилось. Он из отдела специального реагирования, подчиняется некому полковнику Бруксу. И да, за мной действительно присматривают. Чем я им так интересен, хрен его знает. Но это буду выяснять позже. Сейчас, работа. Нужно решать, что делать дальше!

— Согласен, — кивнул Савельев. — А пока нужно здесь порядок навести. Нас скоро подберут.

Мы вернулись в рубку. Капитан Кузнецов уже отдавал тихие, чёткие приказы членам экипажа. Казалось, будто наши моряки уже пришли в себя — как будто ничего и не было. Видимо, не первый раз попадали в различные переделки в дальних рейсах.

Работа закипела. Трупов было девять. К счастью, с нашей стороны погибших не было. Только двое раненых. Все потому, что они сыграли на факторе неожиданности, разом уложив больше половины бойцов противника. Раненых — наших и двоих американцев перенесли в лазарет.

За два часа «Разин» преобразился. Следы боя стерли, кровь смыли за борт солёной водой из шлангов. Разбитые стекла в рубке закрыли фанерой. Судно снова выглядело как обычный, немного потрёпанный штормами грузовик. Только напряжение в воздухе висело плотное, как перед грозой.

Капитан Кузнецов, посовещавшись со старпомом, принял решение продолжить движение прежним курсом, к Бресту. Останавливаться или менять маршрут — значило бы привлекать лишнее внимание. А нам сейчас нужно было только одно — незаметность.

Правда, взрыв на борту пиратского катера, да еще и в темное время суток вполне мог привлечь чье-то внимание…

Я стоял на крыле мостика, глядя на чёрную, беззвездную воду. Атлантика сохраняла полный штиль, что было хорошим знаком. Было тихо и именно эта тишина была нам на руку.

Савельев вышел ко мне, молча встал рядом.

— Ну, что там?

— Ждем.

— Чего? Или кого?

— По специальной инструкции, через двадцать минут войдем в нужный квадрат. Мне сказали, что подберут.

— Интересно, каким образом? Подлодка?

— Скорее всего. Из-за отголосков Холодной войны и напряженностей с Западом, в Атлантике достаточно наших подводных лодок.

Мы сбавили скорость. Простояли так ещё с примерно полчаса. Почти не говорили.

Я уже начал подумывать, что план «встречи» провалился, и нам самим придётся тащиться в ближайший порт со всеми вытекающими, как вдруг вахтенный матрос, молодой парень с глазами, всё ещё полными шока от пережитого, тихо ахнул и указал пальцем в темноту по правому борту.

Сначала я ничего не увидел. Только чёрную воду и чёрное небо. Потом… потом вода в сорока метрах от борта вдруг вздыбилась. Не всплеск, а именно медленный, тяжёлый подъём, как будто из глубин поднимался гигантский чёрный кит. Послышался сдавленный рокот, бульканье. И на поверхность, обливаясь потоками воды и пены, всплыла стальная громадина.

Да, подводная лодка, как мы и предполагали. Советская. Но не атомная, а дизель-электрическая, проекта 641Б «Сом». Её обтекаемые, акульи формы были хорошо узнаваемы даже в полутьме. На рубке белой краской была начертана крупная надпись: «К-703».

Она легла в дрейф, всего в нескольких метрах от борта «Разина», не включая ходовых огней. Только тусклый красный огонёк на рубке периодически мигал группами по три раза. Условный сигнал.

— Ну вот и наш такси подъехало, — хрипло усмехнулся Савельев. — Красиво, надо сказать. В самый раз.

С «Разина» спустили надувную моторную лодку. В неё погрузили пленного американца, раненых и остальную группу. Двумя партиями переправили людей. Во второй рейс в лодку сели я, Савельев и двое раненых американцев. Остальные тела просто сбросили в море. Да, наверное, это не гуманно. Но это враг, который намеревался то же самое сделать с нами, если бы его план удался. «Разин» должны были пустить ко дню, чтобы скрыть все следы.

Мы поступили зеркально. Море само сделает всю работу.

Всё прошло тихо. У борта К-703 нас уже ждали — из открытого верхнего рубочного люка свесились крепкие руки, помогли подняться на скользкую, облитую водой палубу, а затем и внутрь.

Запах. Первое, что ударило в нос — специфический коктейль солярки, масла, окисленного металла, человеческого пота и, почему-то тушёнки. Запах закрытого подводного мира. Ощущение было незнакомым, ранее на подлодках мне бывать не доводилось.

Нас встретил капитан 3-го ранга, сухощавый, с умными, усталыми глазами. Представился просто:

— Командир К-703, Волков.

Он молча, оценивающим взглядом окинул нашу потрёпанную компанию, кивнул на пленных.

— Раненых — в медотсек. К врачу. Американцев тоже подлатаем. А вы двое — за мной. Связь с Москвой через десять минут.

Лодка была тесной, как и все дизельные «щуки». Мы протиснулись за Волковым по узким, заставленным трубами коридорам, в центральный пост. Здесь царила сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь тихими докладами вахтенных и гудением приборов.

Капитан Волков сел к пульту ЗАС — засекречивающей аппаратуры связи. Механик подключил наш принесённый блок, проверил шифры.

— Канал «Альфа» открыт. Готовы.

Волков взял микрофон, передал его Савельеву. Тот, выпрямившись, хотя в тесноте это было почти невозможно, начал доклад. Голос его был ровным, безэмоциональным, как и положено в таких случаях.

— Операция «Мираж» завершена. Группа противника, пытавшаяся захватить гражданское судно «Разин» в нейтральных водах, нейтрализована. Захвачен командир группы, ценный свидетель. Потерь нет. Груз, являвшийся приманкой, в сохранности, ценности не представляет. Цель операции — достигнута.

Он умолк. В динамике несколько секунд шипел шум эфира. Потом раздался другой голос.

— Принято. Молодцы. Обеспечьте сохранность пленного. Доставьте на базу согласно плану «Берег». Корабль «Разин» пусть продолжает плавание по утверждённому маршруту. Никаких отклонений. Вы сделали хорошо. Особую благодарность передайте капитану Кузнецову и его экипажу.

— Есть, — коротко ответил Савельев и передал микрофон Волкову.

На том связь и закончилась. Коротко, ясно, без лишних слов. Система работала.

Волков обернулся к нам.

— Вас разместят

Мы с Савельевым переглянулись. Всё. Операция завершена. Казалось, можно выдохнуть.

Лодка содрогнулась, послышался нарастающий гул дизелей, затем свист воздуха из балластных цистерн. «К-703» начала погружение, уходя в тёмные, холодные глубины Атлантики. Где-то наверху, на поверхности, «Разин» продолжал свой путь, мирный грузовой рейс.

Да, эта операция закончилась. Но я сам начинал другую, куда более опасную и рискованную. Дерзкую. Но это будет позже, не сейчас… Сейчас — домой!

И пусть только кто-то попробует уличить меня в предательстве! Я действовал так, как того требовала обстановка. Так, как нужно было действовать уже давным-давно. Ведь враг не дремлет. И враг коварный.

Интересно, кому же я там не даю покоя?

Глава 14

Возвращение домой

«К-703» взяла курс на Кронштадт. И это не случайно.

Собственно, с западного побережья Франции это была ближайшая советская военная база. Несмотря на сложности, несмотря на остаточные моменты Холодной Войны и не самых хороших отношений с Западом, иного маршрута не было. Вернее, был еще один варинат — можно было развернуться и идти через Средиземное море, через Турцию в Севастополь, но так расстояние было еще больше. Командир подлодки принял верное решение, согласовав его с Москвой.

Был ещё Балтийск, но почему-то его не рассматривали. Наверняка, была какая-то причина.

И все же, учитывая расстояние, даже такой путь занимал не менее семи дней.

Под океанскими волнами, я лежал в тесной каюте, на узком откидном спальнике и слушал монотонный гул дизелей.

«Сом» шел на полной, крейсерской скорости, но даже сквозь стальной корпус ощущалась непривычная тишина подводного хода. На подлодках мне бывать ранее не доводилось — ни в этой, ни в прошлой жизни. Та же Сирия и Ливия, где проходило большинство моих командировок, хотя и имели доступ к морю, но куда быстрее было добираться туда по воздуху.

Я размышлял. Обо всем, что произошло за последние дни. С ликвидацией генерал-майора Калугина все было понятно и так. В целом — задача была выполнена, можно сказать безупречно. Если бы не наш просчет, если бы не вмешательство предателя Якушева, группа Воронина уцелела бы. Все бы вернулись домой. Еще неизвестно, какое влияние на все окажет сей факт. Наверняка, будут разбирательства. Пусть. Тем, кто все это планировал, нечего мне предъявить.

А вот то, что произошло на «Разине», само по себе сложно.

Операция «Мираж». Блестящая, в своей циничной изощренности, эдакая сложная многоходовка, суть которой не лежит на поверхности. Советское командование, точнее, его специальный теневой сегмент, действовавший где-то на стыке КГБ и ГРУ, решило убить сразу несколько зайцев.

Во-первых, слить противнику через «засвеченные» каналы, в том числе и через покойного Калугина дезинформацию о сверхценном грузе, перевозимом тайно Куда и откуда — не знаю, Савельев не сказал, а догадок было полно.

Во-вторых, решение использовать меня в качестве дополнительной приманки, как живого раздражителя для ЦРУ. Особенно после того, как стало известно, что я все-таки устранил «Кедра». И все без моего ведома. Что само по себе странно.

И в-третьих, намерение выманить оперативников спецслужбы США в нейтральные воды, спровоцировать на «пиратский» захват гражданского судна, чтобы затем с помощью «спрятанной» в трюме охраны взять их с поличным. Далее устроить международный скандал и нанести мощный пропагандистский удар. Собственно, то же, что делала Америка по всему миру, очерняя действия Союза.

Шахматная партия высшего уровня, где «Разин» с его экипажем и я сам были пешками, которые не жалко было и потерять во имя большой цели. Что за цель — я озвучить не могу. Не знаю. Однако, все получилось не так, как рассчитывали.

Их катер с командой был уничтожен. Теперь, скандал, если и будет, то тихий. Локальный. Громко прогреметь на весь мир не получится. При этом мы все-таки взяли живого командира группы — это ценный источник информации. Им уже можно размениваться. А главное, мы дали понять дерзким американцам, что играть грубо и нагло на море им больше не позволят. Союз не намерен больше мириться с их незаконными действиями.

Моя же роль во всем этом свелась к роли невольного катализатора.

Я, сам того не ожидая, выбил из их рук фактор неожиданности, обнаружив и частично нейтрализовав группу прикрытия раньше времени. Но в итоге своим же импульсивным рывком, своими решительными действиями, подрывом судна противника, фактически поставил жирную точку в этой не простой операции.

Получалось, что система использовала мою ярость, мою непредсказуемость и нестандартный подход, как тот самый элемент, который мог либо все испортить, либо привести к успеху. Это было одновременно и унизительно, и впечатляюще. Они воспользовались мной, а я, сам того не ведая, добавил в их партию свой собственный, резкий аккорд, который и привел к захвату «языка». Хрень собачья. Такой подход меня совершенно не устраивал.

Вдруг, в задраенный люк, постучали. Характерно, двумя короткими, одним долгим. Я откинул засов.

В проеме, сгибаясь, стоял лейтенант Савельев. Лицо его было усталым, но глаза, как и всегда, сохраняли ту самую странную смесь молодости и стабильной уверенности, которую знал только я. Наверное, у меня взгляд был таким же.

— Что, не спится, герой? — он протиснулся внутрь, прикрыл за собой люк. Каюта стала размером с телефонную будку.

— Разбираю по косточкам ваш «Мираж», — ответил я, подвинувшись, чтобы он мог сесть на ящик с ЗИПом. — Элегантно меня подставили. Да и вас тоже бросили не пойми на что. Чувствую себя лабораторной крысой в лабиринте.

— А ты думал, будет иначе? — Алексей усмехнулся беззлобно. — Забыл, как было в прошлой жизни? Разве что-то изменилось? Правда, все та же. И вряд ли я тебе сейчас глаза открою — мы здесь не для того, чтобы нас берегли. Мы здесь для того, чтобы менять правила. Иногда вот так. Как получилось.

— В Чернобыле ты играл по собственным правилам, да?

— То совсем другое. Я был одежим этой целью, думал, изменю историю.

— А разве не изменил? — поинтересовался я.

Он помолчал, глядя на темный металлический потолок, за которым гудела вся мощь субмарины.

— Ты задумывался, Максим, насколько мы всё уже изменили? По-настоящему. Не просто спасли свою шкуру в Афгане или прихлопнули Калугина. Не просто предотвратили судьбу какого-то отдельного региона. Мы изменили вектор всей страны. Всего Советского Союза.

Я кивнул. Мысли витали вокруг того же.

Да, это верно. Конечно, действия всего двух человек отразить

— Горбачёва уже нет! — продолжил Алексей. — Нет его перестройки, которая завела Союз в тупик. Вместо провального лидера, получился сложный, но решительный и сильный тандем — Чебриков и Романов. Железная военная рука и хозяйственник. Афган… Мы не просто стыдливо вывели свои войска с опущенной головой. Мы закончили войну на своих условиях, на год с лишним раньше, с реальной победой! Утерли нос всему Западу. Сирия осталась за нашим влиянием, а не превратилась в очередной американский плацдарм. Да, что там будет дальше — сказать сложно. Дальше… Калугин и те, кто его окружали — нейтрализованы. Это гниль, которая точила страну изнутри, чтобы к девяносто первому всё рухнуло. А теперь этого не будет. Возможно, наши действия не предотвратили развал СССР, но отсрочили его на неопределенный период точно. Я об одном жалею… Что после того, как мы с Петровым предотвратили аварию на ЧАЭС и не позволили уничтожить ЗГРЛС «Дугу», я испугался. Остановился. А ты нет. Ты продолжал переть напролом, не взирая ни на что. Да, Максим, именно твое вмешательство в Афганскую кампанию и изменило ее ход. Привело к разоблачению Калугина.

Я промолчал, внимательно слушая лейтенанта.

— И система ответила, — тихо продолжил Савельев. — Она не развалилась, не ослабла. Она мобилизовалась. Ну, грубо говоря. Посмотри, где мы сейчас. Посмотри на операцию «Мираж» сверху. Это уже не действия загнивающей империи, которая катится к своему краху. Это первые шаги, это заявление всему миру, что мы встаем с колен. Это действия сильной возрождающейся державы, которая почувствовала угрозу и готовится дать сдачи. И черт возьми, мир это уже почувствовал.

— Мы… мы невольно дали ей шанс! — выдохнул я.

— Да. Вместо того чтобы сползать в хаос девяностых, все изменилось. Конкуренция с Западом стала жёстче, технологичнее. Смелее. Да, не без перегибов, не без своей жестокости. Не без ошибок.

— Значит, — прошептал я, по-новому осознавая масштаб. — Мы запустили другую временную линию? Ту, где у Союза есть будущее.

— Можно сказать и так. Есть шанс на будущее, — поправил Алексей. — Работы, конечно, еще горы. Экономика скрипит, народ устал от дефицита, национальные вопросы никуда не делись. Но теперь есть политическая воля их решать, а не просто сдать всё под аплодисменты Запада. И главное, нет той роковой пятерки предателей в самом верху, которые в нашем прошлом сознательно все разрушили.Теперь там — государственники. Жесткие, может, даже жестокие. Но свои.

Он посмотрел на меня прямым, открытым взглядом.

— Мы с тобой, как аномалии. Осколки другого времени. Мы знаем, как может быть плохо. И это знание, наше оружие. И наш крест. Потому что теперь мы должны сделать всё, чтобы этот шанс не был растерян.

Мы замолчали, слушая гул машин. В этом стальном чреве, несущем нас домой, будущее, которого не должно было быть, казалось одновременно пугающим и бесконечно ценным. Мы его отвоевали. Ценой крови, предательств, сломанных судеб. Но отвоевали.

Это, конечно, сильно сказано, ведь на фоне огромного мира — мы всего-лишь песчинка. Но не просто песчинка, а та самая, которая ломает огромный сложный механизм!

Несколько дней пролетели быстро. Хотя, казалось бы…

Когда, наконец, лодка, сделав последнюю «свечку», всплыла в акватории Кронштадта, серое балтийское небо и знакомый запах сырости с примесью мазута показались мне райской идиллией.

На причале, несмотря на ранний час и плотный, колючий туман, уже ждала «приёмная комиссия». Три чёрных «Волги», несколько человек в штатском, но с осанкой, не оставлявшей сомнений в их принадлежности. Как только я ступил на бетон, ко мне подошли двое. Лица каменные, без эмоций.

— Старший лейтенант Громов! Просим пройти с нами! С вещами!

— По какому основанию? — спросил я, уже зная ответ.

— Для выяснения обстоятельств. Командировочное предписание. Никаких «вы арестованы», всё в рамках устава. Но то, как они встали по бокам, исключая путь к отступлению, говорило само за себя.

— Ну а чего ты ожидал? — хмыкнул Савельев, уже зная мою историю в деталях. Все, от начала и до конца.

Уже подходя к машинам, я обернулся и встретился с ним взглядами. В его глазах я прочитал не тревогу, а скорее усталое понимание. Мол, терпи. Таковы правила. Ты знал, что так будет.

Меня без лишних слов усадили в машину. Не в «воронок», что было уже хорошо. Через пару часов я был в аэропорту Пулково, а ещё через четыре — на Чкаловском, под Москвой. Оттуда — снова на машине, в одно из зданий на окраине столицы, серое, невыразительное, но с усиленным постом у ворот. Странно, что не на «Лубянку».

Процедура была отработанной. Кабинет без окон, стул, стол, двое собеседников. Один — полковник из военной контрразведки, сухой, педантичный. Второй — гражданский, с внимательными, умными глазами, представившийся сотрудником Особого отдела Первого главного управления КГБ.

Разговор длился несколько часов. Они выкладывали передо мной факты, как пасьянс. Гибель группы Воронина. Моё исчезновение. Самостоятельные, несанкционированные действия в Португалии. Ликвидация Калугина и Якушева методами, не предусмотренными планом. Моё появление на «Разине». Всё выглядело как идеальная картина предательства или, как минимум, выхода из-под контроля с непредсказуемыми последствиями.

Я не оправдывался. Я рассказывал. Все, как было. От и до. Сухо, по-военному, ссылаясь на анализ обстановки, на необходимость импровизации в условиях провала первоначального плана, на прямую угрозу моей семье со стороны невыкорчеванной сети Калугина. Говорил о встрече с Савельевым, о мотивах американцев, о пленном командире. Не упоминал, конечно, о своём «предложении» тому ЦРУ-шнику — это было бы чистым самоубийством.

Гражданский, тот самый из Особого отдела, слушал особенно внимательно.

Он задавал мало вопросов, но каждый был точен, бил в самое ядро. Чувствовалось, что он уже многое знает. В конце беседы он закрыл папку и обратился к полковнику.

— Ну, все ясно… Материалов для трибунала недостаточно. Впрочем, я так и думал! Более того, есть заключение товарища Черненко по данному вопросу. Действия старшего лейтенанта Громова, хотя и выходили за рамки первоначального плана, но в конечном итоге привели к выполнению основной задачи операции «Эхо» — нейтрализации объекта «Кедр» — и способствовали успеху операции «Мираж». Риск был оправдан результатом.

Полковник что-то пробурчал, но спорить не стал.

Меня не просто отпустили. Вечером того же дня, в том же здании, в кабинете попросторнее, мне вручили новую, темно-бордовую коробочку. Орден Красного Знамени.

«За выполнение специального задания в условиях, сопряжённых с риском для жизни, и проявленные при этом мужество и высокий профессионализм». В наградном листе, который я мельком увидел, скромно упоминались «действия в Португалии и в нейтральных водах Атлантики». Никаких фамилий, никаких деталей. Просто констатация.

Знак того, что система, скрипя зубами, словно бы признала — я свой, хоть и со своими тараканами в голове.

На выходе из здания, в промозглых сумерках, меня ждал генерал-майор Хорев.

Он стоял у служебной Волги, закутавшись в шинель, курил, и впервые за всё время знакомства я увидел в его глазах не командирскую жесткость, не просто понимание, а глубокую, человеческую усталость и вину. Он этого и не скрывал.

— Прости, Максим, — сказал он просто, без предисловий. — Использовать тебя как расходный материал в «Мираж»… Это было не по-человечески! Но других вариантов просто не было! Все было решено без моего участия, я узнал уже тогда, когда теплоход покидал Португалию. Ты был единственной приманкой, на которую они гарантированно клюнули бы. Особенно после ликвидации Калугина.

— Я понял это уже в трюме, — хрипло ответил я. — Не вам извиняться, товарищ генерал-майор.

— Всё равно. — Он тяжело вздохнул. — Операция завершена. Твоя роль — тоже. И я надеюсь, больше не придется посылать тебя на подобные операции. А сейчас, уезжай. Тебе выделили отпуск на два месяца. Полный. Заслуженный. Лети к супруге. К будущей матери.

Я вздрогнул. Он произнес это так, будто это была давно известная данность.

— Как вы…

— Мы обязаны знать, Максим! — вздохнул он. — Обязаны. И охранять. Теперь, особенно. Потому что враг не дремлет. Ты им нужен.

Он протянул мне конверт — билеты, отпускные документы, солидную пачку денег «на обзаведение».

— Пора домой! Хотя бы на время!

* * *

Самолет до Ростова, затем пересадка до Астрахани.

Я созвонился с матерью и узнал, что Лена с самого моего отъезда, по-прежнему жила у отца, в станице. Телефона у него не было, поэтому связаться не было возможности. Отправлять телеграмму не имело смысла — я доберусь гораздо быстрее.

Всё это время я существовал где-то между бурным прошлым и грядущим, хрупким покоем. Думал о том, что скажу жене. Ведь я улетал на операцию на пау недель, а прошел уже почти месяц. Собирался сказать правду — лучше сказать, как есть. Не люблю врать. Тем более той, кого очень сильно люблю.

Из аэропорта Астрахани я добирался на такси — долгая дорога на юг, в сторону калмыцких степей, к станице, где теперь служил отец Лены, отставной прапорщик-«афганец». Я знал, что пока дочь с ним, ей ничего не угрожает. И так оно и было на самом деле.

Сам не помню, как оказался в станице, как нашел нужную улицу. Как оказался у покосившегося забора с виноградником, за которым виднелся аккуратный домик под черепицей. Сердце билось гулко и глухо.

Я откинул щеколду калитки и скрип железа прозвучал для меня громче любого выстрела. Дальше был короткий, утоптанный двор, покрытая молодыми листочками виноградная лоза у стены и дверь в дом, приоткрытая, будто меня ждали.

Я сделал шаг, другой. И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла она. Лена. В простом домашнем платье, босиком, одна рука на слегка округлившемся животе, другая — вцепилась в косяк. Её лицо было бледным от бессонных ночей, а глаза — огромными, тёмными, как бездонные колодцы. В них не было страха, не было ужаса. Было что-то другое. Оцепенение, сменяемое медленно нарастающей, почти невероятной волной. Она смотрела на меня так, будто видела призрак. Живого, дышащего, но настолько неожиданного в этой мирной вечерней тишине, что она будто бы не верила своим глазам.

Я остановился в двух шагах, не решаясь приблизиться, боясь смахнуть это хрупкое видение.

— Максим? — её голос был едва слышным шёпотом, сорвавшимся с губ. — Живой!

— Это я, солнце, — внезапно сиплым голосом пробормотал я. — Я вернулся!

Она не бросилась ко мне на шею. Она медленно, будто во сне, спустилась с одной ступеньки, потом с другой. Подошла так близко, что я почувствовал ее приятный запах, по которому так соскучился. Она подняла руку и легонько, кончиками пальцев, дотронулась до моей щеки, будто проверяя, не показалось ли ей.

— Ты… целый? — выдохнула она.

— Целый, — кивнул я, накрыв её ладонь своей. Она была теплой. — Все на месте. Ни одной лишней дырки. Обещание сдержал. Почти.

Мой юмор был тут совсем не уместен. Но такой уж я, ляпнул не думая.

Она отвела руку, отступила на полшага, и в её глазах загорелись уже знакомые мне огоньки — не страха, а ярости. Той самой, чистой, жгучей, жёсткой ярости жены, которую оставили одну на передовой её собственной тревоги.

— Почти? — её голос окреп, зазвенел, как натянутая струна. — Две недели, Максим! Ты обещал две недели! Я звоню в Игнатьеву, но тот ничего не знает. Я пишу письма в твой штаб, а оттуда молчание. Я все время сижу у отца, потому что если бы осталась в Москве, уже сошла бы с ума. Каждую ночь думаю, что вот-вот прийдут люди… Сказать, что мой муж… что ты… — голос её сломался, но она сжала кулаки, выпрямилась. — А потом жена Игнатьева случайно обронила про какой-то инцидент с советским судном в Атлантике! И я поняла, что без тебя там не обошлось. Ты опять полез туда, куда не надо! Обещал же! Обещал, что будешь только анализировать!

Она была права. Каждое ее попадало точно в цель. Я стоял, принимая этот ураган, не пытаясь оправдаться. Потому что она была права. На все сто.

— Да, — просто сказал я, когда она замолчала, переводя дух. — Обещание нарушил. Не просто анализировал, действовал сам. Всё потому, что иначе было нельзя. Никак. Как только стало безопасно, я вернулся. К тебе. К вам.

Мой взгляд упал на её животик.

А её гнев начал медленно таять, замещаясь совершенно другими чувствами. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

— Папа в городе, у соседа-охотника, патроны покупает, — сказала она уже тише, смотря куда-то мимо меня. — Говорил, раз уж зять герой и непредсказуемый, дом надо держать в полной боеготовности. Чуйка у него, говорит, плохая.

Я невольно хмыкнул. Здравый смысл и прапорщицкая основательность тестя были неистребимы.

— Умный мужик, — пробормотал я.

— Да уж, — она наконец

Глава 15

Рыбалка

Несколько дней пролетели незаметно.

А начались они не как заслуженный отпуск, а как долгое, медленное оттаивание от суровых будней того, кто влез в сложную мясорубку. Тело в доску военного человека, словно зажатое в тисках постоянной готовности, понемногу расслаблялось. Но в первую очередь отсыпалось.

Ведь как ни крути, а последние несколько недель прошли очень бурно, события чуть ли не накатывались одно на другое, толком не давая мне времени и сил перевести дух. Сначала переобучение в специальном центре ГРУ, потом сама командировка в Португалию, подготовка к операции «Эхо», жесткий провал и ликвидация моей группы. Затем моя собственная «операция» с ликвидацией Калугина и последующей гибелью полковника Якушева. Потом встреча с агентом, теплоход «Разин», операция «Мираж». Бой. Путь домой на подводной лодке.

Тревога перед встречей с супругой, постоянное волнение за нее и будущего ребенка. А так же присутствие угрозы со стороны тех, кого я так волновал по ту сторону океана.

Все это время я почти не отдыхал, мало спал. Приемы пищи — как получится, порой мог и сутки ничего не есть. Организм снова и снова работал на морально-волевых. По привычке.

Теперь все было иначе. Сначала я позволял себе проспать до семи утра, потом — до восьми. Мозг учился концентрироваться не на тактических схемах, не на анализе обстановки, а на простых задачах: помочь отцу Лены, Михаилу Михайловичу, подлатать крышу сарая, смастерить из старых досок и сетки-рабицы новый курятник. Вместе, из кирпича построить печную трубу и заштукатурить ее.

Я вдруг осознал, что работа руками оказалась чуть ли не лучшим лекарством. Возможно, это именно то, чего мне не хватало, когда я еще не был женат, но приезжал в отпуск в родной Батайск. Где ничего не делал.

Дерево пахло смолой и пылью, металл — маслом и ржавчиной. Запахи были честными, не таящими угрозы. Лось, прапорщик в отставке, две трети жизни провел в армии, а вынужденно ушел только после той истории в Пакистане. Тогда ему все стало ясно — хватит играть с судьбой, армия и без него как-нибудь справится.

Теперь он почти не работал. Отдыхал, посвящал себя домашним делам. Хозяйству. Военная пенсия, плюс какие-то накопления позволяли ему чувствовать себя нормально. Еще он всячески помогал соседям по станице — что-то построить, починить. Благодарности не заставляли себя ждать.

Михаил — крупный мужчина, с руками как лопаты и тихим, хриплым смехом, невольно стал моим проводником в этот иной для меня мир. Он не задавал вопросов, не лез с сочувствием. Просто показывал, как держать рубанок или бить по зубилу, чтобы не сорвать резьбу. Как чинить лопату, рубить дрова, обращаться с пчелами. Так уж получилось, что на окраине станицы у него была своя пасека. Небольшая, но добротная.

В общем, в его молчаливой мудрости было больше понимания, чем в десятках рапортов штатных психологов. Я к ним почти не ходил, сразу дал понять — толку не будет.

Михаил честно признался, что и сам не сразу к такой жизни привык. После афганского плена, он еще при каждом шорохе за ружье хватался и опасался, что у него психика может не выдержать. Что чего-нибудь натворит. А потом, постепенно отпустило. Как раз тогда и пришло понимание, что это новый образ жизни подействовал.

Моя Лена цвела и пахла. Утренние подташнивания отступили, щеки румянились от степного ветра и солнца. Она возилась в огороде, высаживая привезенную из города рассаду, и я часами мог наблюдать за ней из окна — за ее сосредоточенным лицом, за плавными, точными движениями. Она была моей опорой, той самой точкой, за которую я цеплялся, когда прошлое и образ жизни последних лет догонял и накрывал меня с головой.

Майские праздники стали проверкой на прочность для этой новой, хрупкой реальности.

Первого мая станица гудела, как растревоженный улей. У клуба висели растянутые стяги вроде «Мир! Труд! Май!» или «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Слава человеку труда!». Везде флаги. Из динамиков на небольшой площади лилась неуловимая, но до боли знакомая музыка.

Почти все жители дружно собирались на митинг.

Меня, к моей же неожиданности, как «героя-афганца», попросили встать в первом ряду. Отказываться не стал — Лось сказал что не стоит обижать. Во всей станице ветеранов-то было не так уж и много. Я стоял, чувствуя неловкость под взглядами соседей, слушая разгоряченные речи о мире, труде и майских победах.

А потом была «маевка» — огромный общий стол прямо на улице. Что-то вроде общественного пикника — ранее я такого не видел. Пока был пацаном, в Батайске таких моментов не было. Общие концерты, песни, пляски, празднования были. Но без пикников.

Чего тут только не было. Праздновали с размахом. Дымящиеся котлы с ухой, винегреты в эмалированных мисках, шашлык, маринованные помидоры, огурцы и капуста. Вареная картошка с маслом, сало. Пироги, пирожки и прочее и прочее. А вот пили мало, в основном домашнее вино. Говорили громко и просто — о посевах, о ценах, о детях.

Я почти все время молчал, но меня слушали, когда я все-таки выдавливал из себя пару фраз. Уважительно, без панибратства. Здесь, в этой достаточно небольшой станице, мои награды и мои шрамы значили что-то настоящее.

Я почти ничего надевать не стал — все, включая звезду Героя, я хранил дома, в отдельной коробке. Так, чтобы мать не нашла. Иначе была сразу задалась вопросом, а откуда все это взялось? Отсюда выводы простые — сын не рассказывает и половины того, чем занимается на службе. Сразу станет понятно, что то ранение в грудь, в прошлом году, всего лишь один эпизод из многих, что имели место быть. Все никак не мог эту коробку Самарину отдать.

Сейчас у меня на груди болталась только последняя награда, что дали после возвращения из Португалии.

Этот день надолго запомнился мне как раз потому, что я давно все это забыл. Отвык. А тут меня невольно заставили вспомнить, как оно может быть. Как должно быть. Как живут остальные.

А вот девятое мая было немного другим. Тут не было показного веселья.

С утра — тихий сбор у серого, слегка облупившегося и недавно покрашенного памятника. Пришли старики в пиджаках

Над толпой плыл тихий, сбивающийся, но бесконечно трогательный и глубокий хор. У многих на глазах блестели слезы. Даже у меня в горле встал ком. Я смотрел на лица пожилых людей и думал, что моя война, мои потери — лишь слабое эхо той трагедии, что была много лет назад. И в этом не было ни следа унижения. Было только странное, горькое утешение — теперь, отчасти, я тоже был частью этого. Стойкость, единство, осознание.

Вечером того же дня у нас во дворе собрались друзья Михаила Михайловича — такие же «ветераны», служившие на разных должностях, в том числе и в сороковой армии. Они были другие, отличались от стариков-фронтовиков — более шумные, с дерзким блеском в глазах, с грубоватым, порой чрезмерно жестким юмором, которым прикрывали воспоминания и боль. Говорили о другом — о «вертушках» и «зеленке», о духах и «операциях». О том, как после нескольких лет топтания на месте, все-таки произошел решительный сдвиг и война окончилась победой Советского Союза.

Я молча слушал, но меня не тянуло в их разговор. При этом старался не отстраняться. Михаила я заранее попросил, чтобы меня никак в этих разговорах не упоминал. Вообще. Не хотелось мне. К чему лишнее внимание?

Под конец, когда было рассказано не менее десятка реальных историй, хмурый мужик с шрамом через всю щеку, вдруг сказал: «Главное, ребята, что мы свои, и мы дома»! Главное, что победили!

Я медленно, с пониманием кивнул. А он, словно увидев что-то в моем взгляде, кивнул в ответ. Поняли друг друга без лишних слов.

После, когда друзья разошлись по домам, а мы с Лосем последними остались сидеть у догорающего костра, он повернулся ко мне и внимательно осмотрев, тихо произнес:

— Ну что, Максим… Отпуск отпуском, а душа, я гляжу, у тебя все равно не на месте. Понимаю. Не по тебе эта тишина. Она тебя медленно лечит, но при этом еще и как струну натягивает. Поверь, все понимаю. Знаю о чем говорю. Надо струну эту ослабить, но не рубить с плеча.

Я тяжко вздохнул. Сам не знал, что ответить.

— Знаешь что, есть у меня к тебе дельное предложение. Махнем завтра на рыбалку? Ночную. На сома. В тихое место, где только вода, камыши и небо. Побудем вдвоем. Поговорим, если захочешь. При Ленке-то многое лучше не обсуждать, чтобы лишний раз не волновалась. Она хотя и стойкая, много чего пережила, пока я ее за собой по гарнизонам таскал, да и ты молодец… Ну, не о том речь. В общем, если разговор не завяжется, то просто так посидим. Что скажешь?

Лена, вдруг оказавшаяся неподалеку от нас — услышала. Она остановилась, посмотрела на меня, потом на отца. В ее глазах была не тревога, а понимание.

— Вот это правильно, пап! Только будьте там осторожнее, — спокойно, с нотками радости в голосе, сказала она. — И к завтраку вернитесь. Я вам оладьи испеку!

— Обещаем, командир! — хрипло рассмеялся Лось обернувшись к дочери. Я тоже улыбнулся ее словам.

Собирались на закате следующего дня. Снаряжение у Михаила Михайловича было воплощением простоты и надежности — четыре спиннинга с простыми инерционными катушками, чемоданчик с запасными крючками, грузилами и поплавками, несколько мотков лески потолще для донок, жестяная банка с накопанными во влажной низине выползками, армейский алюминиевый термос и завернутый в пергамент паек — ароматное сало, хлеб. Туда же, в сумку, встала полуторалитровая банка маринованых огурцов, аккуратно завернутая в газету. Туда же отправилась картошка, чтобы в углях запечь.

М-м-м, такая походная пища на рыбалке самое то. Вкуснее только свежесваренная, в казане, с зеленью ароматная рыбацкая уха. С запахом костра. Кто хоть раз пробовал — уже никогда не забудет.

Доехали до нужного места на его четыреста шестьдесят девятом «УАЗ-е». Ну а какая еще должна быть машина у отставного военного? Да еще и учитывая почти полное бездорожье в этих краях?

Путь неблизкий — километров сорок. Все по степным, разбитым весенней распутицей дорогам к старому затону.

Место естественно было глухое — река здесь когда-то промыла себе новое русло, а старица заросла камышом и кугой. Вода стоячая, черная, пахла прелыми водорослями и влажной землей.

По прибытии на место, развели небольшой костерок из сухого тальника — не для тепла, а скорее для света и компанейского треска. Разложили удочки. Спустилась достаточно светлая ночь — усыпанная яркими, крупными звездами, да и полнолуние было. Тишина вокруг была настолько плотной, что в ушах начинало звенеть. Часто ее разбавляли только естественные природные звуки — сверчки, ночные птицы, иногда всплески воды. А других рыбаков поблизости не было.

— Вот она, — прохрипел Лось, усаживаясь на прихваченную с собой табуретку. — Та самая тишина, которую в городе ни за какие деньги не купишь. В ней голова сама собой разбирает накопившиеся проблемы. Молчи, если хочешь. Я не болтливый.

Я лишь кивнул. Наверное, мне это и впрямь было необходимо.

Мы молчали, может, минут тридцать.

Я следил за едва заметным дрожанием кончика удочки, вкопанной в берег, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не навсегда, нет. Но хотя бы на время. Мысли текли плавно, не о ликвидации Калугина, не об операциях в Атлантике, не о американцах, которые мной интересовались, а о том, какого цвета покрасить ту самую будущую детскую кроватку. О том, что Лена что-то говорила про полевые цветы, про то, что хорошо бы нарвать ей букет. Но не сейчас, позже. Сейчас цветов мало еще.

— Тяжело было? — спросил я вдруг, не уточняя. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней.

Михаил Михайлович долго тянул дым от своей вечной самокрутки. — Отойти от всего, что там осталось?

Тот меня прекрасно понял.

— Первые полгода — да. Сны такие, что просыпаешься в холодном поту, а рука сама собой под подушку лезет. Злился на всех — на соседей, на прохожих, на эту вот тишину. Понимал, что так нельзя, а ничего поделать не мог. Казалось, все они живут неправильной, фальшивой жизнью. — он помолчал немного. — А потом сообразил. Не они фальшивые. Это я застрял там, в горах. Служба сделала из меня деревянную чурку. Я же как полено. Привык к одному и тому

Он выдержал паузу и продолжил.

— Вот эта земля, — он ткнул носком сапога в сырую почву, — Она не врет. Посеял — взошло. Починил — стоит. В ней есть правда. И еще семья. Они, как якоря, держат, не дают унести в тот ад обратно. После того, как я в плен попал… Знаешь, я никому не рассказывал, чего мне там довелось пережить. И тебе не буду. Скажу только, что такого никому не пожелаю. Но вернусь обратно к семье… У тебя, Максим, теперь есть семья. Держись за это. Это твоя новая высота, которую нужно удержать.

Я слушал его хриплый, негромкий голос и чувствовал, как слова, простые и тяжелые, как булыжники, ложатся в основание чего-то нового внутри меня. Скрытая тревога внутри меня словно бы начала растворяться.

Мы говорили долго. Время летело незаметно.

По всему получалось, что мне была нужна не сама рыбалка, а тишина. Умиротворение. Возможность выдохнуть. Разобраться в себе, услышать мудрые советы того, кто тоже прожил жизнь военного и смог оторваться от службы. Остаться человеком, который не терзает сам себя и близких.

Уже ближе к ночи накрыли стол, испекли в горячих углях картошку. Нарезали сало, хлеб. Откупорили огурцы.

Вкуснотища, просто невероятная. А Михаил Михайлович извлек откуда-то из своих запасов домашнюю наливку, на ягодах. Хоть я и не любил алкоголь, но это оказался не просто напиток, а вкусное и легкое лекарство. Которое еще и согревало. Я с таким аппетитом налетел на еду, что Лось даже усмехнулся.

— Что, старлей, смотрю, по душе тебе такая пища? Не армейская тушенка, да галеты, а? Понимаю, сам таким же был. Те же чувства испытывал!

Клевать начало уже ближе к утру, когда на небе на востоке появились первые признаки приближающегося рассвета. Сначала кончик моей удочки дрогнул раз, другой. Потом плавно, неотвратимо наклонился к воде, и леска начала уходить в темноту, срываясь с катушки с тихим шелестом.

— Есть контакт, — спокойно сказал Лось, приподнимаясь. — Не тащи. Дай ему немного «погулять».

Я вцепился в рукоять спиннинга. На том конце лески была не просто рыба. Это была невидимая сила, тяжелая и упрямая, скрытая от глаз. Я почувствовал, как во мне мгновенно проснулся живой азарт.

Добыча на том конце не металась, а просто тянула куда-то вниз, к корягам. К убежищу. Я практически отпустил леску, чувствуя, как натяжение передается по руке по всему телу. Потом начал подматывать, упираясь ногами в скользкую глину берега. Завязалась борьба — молчаливая, упорная. В ней не было места панике или ярости. Был только расчет, напряжение мышц и тихий азарт.

— Медленно, — слышал я голос Лося рядом. — Не форсируй. Он быстрее устанет.

Прошло минут десять. Сила на том конце постепенно начала сдавать, сопротивление ослабло. Я аккуратно подтянул рыбину к самому берегу. Адреналин играл в крови, сердце колотилось. На секунду я почувствовал себя не матерым воякой, а простым парнем, что приехал в деревню на каникулы и вырвался на природу.

Вода вздыбилась, и на поверхность, обливаясь серебристой пеной, вывернулся темный, скользкий гигант. Это был сом. Его широкий, усатый рот был открыт, маленькие глаза смотрели с тупым бесстрашием. Лось ловко, одним движением завел широкий подсачек и рывком выбросил добычу на берег.

— Вот это трофей! — его хриплый смех прозвучал громко в тишине наступающего утра. — Килограмм на семь будет. Ленке на уху раза три точно хватит.

Сом бил мощным уродливым хвостом по траве. А мы стояли над ним, запыхавшиеся, и ухмылялись друг другу, как два мальчишки, разделившие большую тайну. Потом выловили еще парочку карасей, большую плотву. На на донку попался сазан. Вполне себе неплохие результаты ночной рыбалки.

Ближе у утру попили чаю из термоса, закусили бутербродами с салом.

Сменили тему для разговора. Теперь болтали о простом — о том, как Лена в пять лет испугалась козы и упала с этого самого места в воду и он, тогда еще молодой Лось, выловил ее чуть ли не за косу. О том, куда лучше поставить баню, где брать дрова. Михаил случайно проговорился, что очень хочет внучку, что меня слегка удивило.

— А почему не пацана?

Прапорщик хитро ухмыльнулся и ответил:

— А потом и внука! Лучше двое, чем один!

Рассвет постепенно разгорался, окрашивая степь в персиковые и золотые тона. Было красиво и спокойно.

— Ну что, давай собираться обратно? — кряхтя, поднялся Михаил Михайлович. — А то наша командирша нам по шапке даст. Она может. Знаешь, я ведь ее в пятнадцать лет даже приемам рукопашного боя учил! А как она стреляет?

— Не сомневаюсь! — улыбнулся я.

Собрали снасти, оставшийся мусор. Погрузили в машину пойманного сома и остальную рыбу.

Усталость была приятной, мышечной. Хотелось спать.

Я уселся на пассажирское сиденье, прислонился головой к прохладному стеклу. Мотор затарахтел, и мы медленно поползли по разбитой колее обратно к станице. В салоне пахло тиной, бензином, сыростью и рыбой. Я почти дремал, глядя, как в розовом свете зари проплывают за окном бесконечные поля, кое-где уже тронутые первой зеленью всходов.

Дорога была пустынна. Наш «УАЗ» трясся на ухабах, гремя всем своим потрепанным телом. Фирменно скрипел тормозами, когда дорога не позволяла двигаться прежней скоростью.

Михаил Михайлович, насвистывая что-то бессвязное, вел машину неспешно, уверенно объезжая самые глубокие колеи. Мы подъехали к месту, где наша грунтовка выходила на более накатанную дорогу, ведущую прямо к станице. Нужно было сделать крутой разворот.

Лось сбавил скорость, включил первую передачу, начал выворачивать руль.

И в этот момент из-за поворота скрытого зарослями, со стороны станицы, на большой скорости вылетела белая, испачканная грязью «Нива». Она мчался, не сбавляя хода, прямо на нас.

— Ё-моё! — вырвалось у прапорщика.

Он резко рванул руль вправо, чтобы уйти с дороги. Наш «УАЗ» с грохотом съехал в неглубокий кювет, его подбросило на кочке. Я ударился плечом о дверь. «Нива» пронеслась мимо, задев наше зеркало заднего вида. Хрустнуло стекло, скрежетнул металл. Их машина, даже не притормозив, умчалась вперед, скрывшись за облаком пыли.

Наш «УАЗ», потеряв управление, еще метра три проскреб по кювету и с глухим ударом передним бампером въехал в старую, полузасыпанную бетонную тумбу — остаток какого-то давнего столба. Раздался лязг металла. Мотор захлебнулся и заглох. Воцарилась тишина, звонкая от адреналина и боли в плече.

— Цел? — первым выдохнул Михаил Михайлович. Его руки

— Цел, — я пошевелил плечом. Больно, но, кажется, ничего не сломано.

— Черт возьми… — Он потянулся к ключу, попытался завестись. Стартер проворачивал, но мотор лишь хрипел и не схватывал. — Что за придурок носится в такую рань? Даже не остановился, а⁈

Мы вылезли из машины. Утреннее солнце уже поднялось над степью, слепило глаза. Наш «УАЗ» стоял зарывшись правым передним колесом в мягкий грунт кювета. Бампер был слегка смят, из-под машины сочилась темная жидкость — масло или тосол. Ехать дальше теперь было весьма проблематично.

Я оглядел дорогу. «Нивы», не было, следов тоже. Только медленно оседающее в неподвижном воздухе облако пыли.

— Специально, — хрипло, без эмоций, произнес Михаил Михайлович. Он вытер пот со лба рукавом и смотрел туда, где исчезла машина. — Шел ровно. Не сигналил. Целился. Видел, что мы поворачиваем.

— Может, пьяный? — спросил я, но сам не верил.

— В семь утра? — Лось покачал головой. — Не похоже. И знал, где ждать. На этом повороте другой дороги нет. — Он посмотрел на меня, и в его глазах, обычно спокойных, я увидел холодную, знакомую мне тень. — Ты кому-нибудь говорил, куда едем?

— Никому, — ответил я. Ледяной комок начал сжиматься под ложечкой. — Мне и говорить-то тут не с кем!

— Ясно… — прапорщик бросил взгляд на наш покалеченный «УАЗ», потом на пустую дорогу. — Значит, следили. Ждали, когда поедем обратно.

Мы стояли посреди степи, в двадцати километрах от станицы, у разбитой машины. Тишина вокруг была уже не мирной. Она была натянутой, звенящей. Вдали, на фоне восходящего солнца, показалась точка. Она быстро росла, превращаясь в еще один «УАЗ», мчавшийся по дороге от станицы. Он ехал быстро, но без той лихой скорости, что была у «Нивы».

Машина подъехала к нам, резко затормозила, подняв новое облако пыли. Дверь открылась, и из-за руля вышел человек, силуэт которого был мне до боли знаком. Честно говоря, совершенно не ожидал его здесь увидеть.

Майор Кикоть.

Он не выглядел удивленным. Его взгляд скользнул по мне, по Лосю, по разбитой машине, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку.

— Ну, привет Громов, — произнес он четко, в своей особенной манере. Его голос был сухим, как у любого другого чекиста. — Ничего странного за последние несколько минут не было?

Глава 16

Наблюдатель

Я не стал скрывать своего удивления, увидев бывшего чекиста. Здесь, практически в глуши, да еще и в такое раннее время. Впрочем, попав в «Лагерь Смерти» в Пакистане, я тоже не ожидал его там встретить.

Внутри все сжалось. Давно уже заметил такую тенденцию, что когда этот майор появляется в моей жизни — непременно жди неприятностей. Или как минимум приключений. Проблемных. Подобное тянется еще с тех пор, как я был срочником в приграничной с Афганом воинской части. Первая наша встреча произошла, когда я в одиночку задержал двух душман у склада ракетно-артиллерийского вооружения.

— Ты? — вырвалось у меня. — Какого черта, Виктор?

— А что не так? — холодно поинтересовался он.

— Каждый раз, когда ты появляешься на горизонте, обязательно у меня появляются проблемы… Откуда ты взялся?

Он усмехнулся, сухо, беззвучно. Его взгляд скользнул по стоявшей на обочине покореженной машине. По вмятому бамперу, по масляной лужице на земле и пыльным следам от шин на съезде с грунтовой дороги.

— Откуда, это не важно! Важно — зачем! Но если бы я не появился, весьма вероятно, что до станицы вы бы не доехали. Во всяком случае, не на этой машине точно. И не сейчас. — Он мотнул головой в сторону своего УАЗ-а. — Садитесь. Подкину. Заодно поговорим.

Мы переглянулись с Михаилом Михайловичем.

— Максим, все в порядке? — осторожно спросил он, едва заметно указав на незваного гостя. — Это кто?

— Все нормально! — едва заметно кивнул я, посмотрев на тестя. — Я ему доверяю.

Лось молча кивнул, однако его лицо по-прежнему было каменным. Он заметно напрягся, потому что тоже почувствовал — это весьма непростой человек, у которого даже аура соответствующей. И неприятной, чего уж греха таить? Про манеру поведения я вообще молчу! Своими допросами нервы трепать он умеет. Правда, после того, как мы сбежали из Пакистана, он слегка поменялся в лучшую сторону…

Следы недавней расслабленности и усталости после ночной рыбалки исчезли с лица Михаила, уступив место уже позабытой, сосредоточенной по-военному собранности. Лось ведь такой же как и я — двадцать пять лет в армии, такое не забывается, интуиция срабатывает автоматически.

Михаил Михайлович оценив ситуацию, непременно уже сделал свои собственные выводы. Принял наблюдательную позицию, но не вмешивался. Мы быстро перегрузили пойманную рыбу и немногочисленные вещи в багажник машины Кикотя. Его УАЗ был таким же потрепанным, как и наш, но двигатель работал ровно и тихо. Если, конечно, про детище Ульяновского автомобильного завода вообще можно так сказать. Фирменный скрип тормозов — это его визитная карточка, без преувеличений.

Интересно, откуда майор его взял? За время пребывания в станице, я не видел, чтобы кто-то из местных жителей сдавал в аренду такой транспорт. Скорее всего, Виктор его либо угнал, либо машина вообще не отсюда. Знак госномера я не разглядел из-за налипшей грязи.

Мы оба уселись на заднее сиденье, Лось у окна справа, я слева. Кикоть сидя на месте водителя, не глядя на нас, развернулся и тронулся в сторону станицы. Машину он вел уверенно, своевременно притормажимая или объезжая попадающиеся на пути ямы или выбоины.

Я молчал. Ждал. Осознавал, что он сам заговорит, когда сочтет нужным. Но тот словно намеренно издевался, затягивая паузу.

В конце-концов, терпения у меня не хватило. К чему эта игра в молчанку?

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, глядя в его затылок. — И что значил твой первый вопрос? Про странность?

Тот не ответил, лишь слегка скривился. Неопределенно качнул головой.

— Ты появился с той же стороны, откуда и та «Нива»! Погоди, так ты знал, что на нас захотят напасть?

Он снова промолчал, продолжая глядеть на пустую дорогу. Вдалеке, чуть ли не на горизонте виднелись очертания населенного пункта, но то была не наша станица. Наша — дальше. До нее еще километров двадцать пять.

— Виктор!

— Все не совсем так, как тебе кажется, Громов. Думаю, вас пытались только напугать, — наконец

— Они? — спросил я. — В «Ниве» был только один человек.

— Кому им? — вдруг вклинился Михаил Михайлович, его хриплый бас прозвучал неожиданно громко.

Кикоть на мгновение встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида. Снова ухмыльнулся.

— Тем, кто в этом заинтересован. Ваш зять, товарищ прапорщик… Очень непростой человек. Я долгое время считал его скрытым, хорошо подготовленным врагом. Я практически уверен в том, что вы даже не знаете, кто он на самом деле и чем занимается на службе. Вернее, чем занимался ранее. Нет, ничего дурного не подумайте — солдат он превосходный. У него, кстати, весьма обширный круг… Почитателей. Вернее, недоброжелателей.

— Нужно срочно в станицу! — резко заявил я. Мысли вдруг потекли в верном направлении. Для меня любые возможные опасности — это норма, образ жизни. А вот для жены, что осталась дома одна…

— Лена! — одними губами пробормотал я, ужаснувшись от мысли, что своими наивными действиями оставил беременную жену без защиты. Эх, как жаль, что парней из группы «Зет» нет рядом. Вот на них я бы мог положиться! Где они сейчас могут быть, одному Хореву известно.

— Не стоит нервничать. С Еленой Михайловной все в порядке! — тут же успокоил меня Кикоть. — Я был у вашего дома чуть больше часа назад! Там все в порядке. Если бы они хотели навредить, уже бы давно это сделали — вы сами создали такую возможность. У них вся ночь была в распоряжении.

— Черт возьми! — разозлился я. — Зачем ты тут? Да расскажи ты наконец, откуда тебе известно, что мной снова интересуются американцы?

— Что ты делал у дома? — глухо спросил Лось.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх, а скорее яростное раздражение. Опять. Подобное я чувствовал, когда оказался на «Разине» и узнал, что меня используют без моей воли. Только то происходило за тысячи километров от дома, а сейчас… Все повторяется, но уже здесь, в затерянной в степях станице.

— Да брось, Максим! — так же сухо усмехнулся он. — Ты же и так все понимаешь. Чекисты, особенно такие идейные и преданные Родине, как я, бывшими не бывают! Да, я действительно уволился, оставил службу в Комитете. Но это вовсе не значит, что я не при делах! Знаешь сколько скрытых должостей имеется вне штата⁈ Впрочем, это не важно. Знаешь, вокруг тебя постоянно происходят какие-то интересные события, что этим просто грех не воспользоваться. Ты же как магнит для неприятностей, серьезно. Было время, я голову сломал — мол, почему так. А потом понял — да не важно почему. Главное не упустить нить. Понятно?

Я выдохнул. Злиться на Виктора не имело смысла.

— Допустим. Кто это был? Снова люди из ЦРУ? — спросил я прямо, уже не думая о том, что Лось не в курсе того дамоклова меча, что уже года полтора висит над моей головой. Впрочем, он вполне мог догадываться…

Кикоть слегка пожал плечами.

— Возможно. Или же завербованные ими сотрудники. А может быть даже и наемники. Я ничего не исключаю, но и не утверждаю. Возможно, вмешался кто-то еще, кто считает, что тебе слишком многое известно, и что ты слишком активно действуешь. Сам подумай. Инцидент с Калугиным и его неожиданная ликвидация, а затем история с «Разиным»… Разве не странно, что какой-то старлей из отдела аналитики, постоянно оказывается в самом центре событий? Не удивляйся, откуда мне это известно. У меня ещё остались друзья. После череды успешных операций с твоим участием в Афганистане, Сирии… Да, кстати, не забудь, что мы устроили в Пакистане, когда уносили оттуда ноги. Ведь ты убил американского военного советника, а он был важной шишкой… Как там его звали, Вильямс, вроде?

Я промолчал. Кикоть, хитрый и холодный жучара, все помнил. Он знал про меня почти все. И сейчас он ловко оперировал информацией. А Вильямс… Это уже призрак прошлого.

— Джон Вильямс, точно! — невозмутимо продолжил он, словно бы вспомнив то, чего не забывал.

Так… Кажется, он не спроста затеял этот разговор именно здесь, в машине. В присутствии прапорщика. Вероятно хотел, чтобы Михаил Михайлович тоже был в курсе, кто я на самом деле. Но зачем ему это?

И Лось, наверняка уже давно догадывался, что я не просто разведчик. Что выполняю такие задачи, о которых лучше молчать. Когда я вытащил его из того плена, в горах Пакистана, весной 1986 года, он сильно удивился тому факту, что именно я пришел к нему на помощь.

А Кикоть продолжал:

— Ты Громов, сам того не желая, незаметно превратился из мелкой тактической помехи в проблему чуть ли не стратегического уровня. У них там, за океаном тоже аналитики не дураки — понимают, что ты не простой фрукт. В скольких делах ты засветился, оставил свой след. Сколько операций сорвал, сколько шороху навел. Всю информацию кому-то докладывают. А этот кто-то имеет свой интерес к твоей персоне. Ты умен, осторожен, информирован и хорошо подготовлен. На твоей стороне большая удача. С такими предпочитают не воевать в лоб — слишком непредсказуемо и опасно, сложно контролировать. Тем более на таком расстоянии. Но ведь можно вывести из игры и другими методами, а? Запугать, например.

— Меня запугивать, себе дороже!

— Тогда скомпрометировать. Заставить совершить ошибку. Сегодняшнее фиктивное «покушение» — из этой серии. Неуклюже, примитивно, но намек достаточно прозрачный: «Мы знаем, где ты. Мы можем появиться в любой момент».

Тут он слегка перегибал палку, но я не стал его останавливать. Молча переваривал услышанное. Некая логика в его словах несомненно была, но от этого становилось еще гаже. Даже здесь, в этом тихом месте не было покоя. Эта новая, так сказать локальная война, шла за мной по пятам. И война эта была другого рода — грязная, подлая, без линии фронта. Без правил и без запретов.

Я думал о том, к чему же все это может привести?

— А где ты пропадал все это время? — сменил я тему, глядя на его затылок. — После Пакистана, после нашей… совместной

Кикоть снова позволил себе короткую, сухую усмешку.

— Отдыхал. Сначала санаторий на Черном море, для таких как я. По предписанию врачей, по здоровью. Были достаточные основания для реабилитации. Отдых, процедуры. Скучно до одури. Не мое это.

Он на секунду оторвался от дороги, взглянул на меня.

— А потом была командировка. В Польшу. По собственной инициативе, можно сказать. Вернее, по просьбе старых товарищей. Рутинная работа, наблюдение. Ничего особенного. Но каналы старые еще работают. Оттуда я и узнал, что Калугин был ликвидирован. И Якушев заодно. Поздравляю, кстати. Чистая и необычная работа.

Он говорил ровно, но я уловил в его тоне странную ноту — не похвалу, а скорее констатацию факта, смешанную с едва уловимым раздражением. Как будто моя самостоятельность и дерзкая способность импровизировать прямо на ходу ему все ещё не нравились. Как и раньше, на полигоне, где нас гоняли снайпера…

— Да, я для ЦРУ проблема. Они уже пытались меня взять на живца, но я переиграл их. Целую группу положили прямо там, у западных берегов Франции. Взяли командира группы. Причем, живого. Потопили их судно.

Кикоть кивнул, его лицо в зеркале стало серьезным.

— За океаном ещё раз убедились в том, что ты не просто солдат, выполняющий чьи-то приказы. Ты — игрок. Игрок, который не играет по-правилам, а грубо ломает их партии. А таких либо вербуют, либо устраняют. Вербовка в этом случае маловероятна, однако, повторюсь — ты нужен им живым. Такого закалённого бойца как ты, устранить не так уж и просто! А воздействовать на тебя можно через семью… Именно поэтому я не тратил зря время, проверил твою супругу.

Я резко посмотрел на него, но промолчал. В груди закипела знакомая, холодная ярость. Они посмели сюда сунуться. Сюда, где Лена, где будущий ребенок, где спокойно, тихо и мирно.

Лось, до сих пор молчавший, тяжело вздохнул.

— Значит, вот оно что, — произнес он хрипло, глядя на меня тяжёлым взглядом. — Я чего-то подобного и ожидал. По глазам было видно, что ты сюда не просто так приехал, Максим. Боялся ты чего-то, потому и спешил… Война, она ведь, липкая. От нее не отмоешься просто так.

Я повернулся к нему. Нужно было объяснить. Хотя бы вкратце.

— Михаил Михайлович, я… Моя служба последние годы была связана с особыми заданиями. Афганистан, Сирия, Пакистан. Ликвидация полевых командиров афганской оппозиции, срыв их операций. Много чего. В Сирии оказалось ещё интереснее. А дальше все закрутилось в дикую спираль, которая до сих пор напоминает о себе. Вы не в курсе, но генерал КГБ, Калугин… Предатель, скрытно работавший на ЦРУ! Он был ключевой фигурой, готовил переворот власти, тайно передал противнику огромные объемы секретной информации… Этого даже не описать! Мы его нашли и коварно ликвидировали в Португалии, прямо под носом американцев. Но это было только начало. Теперь какая-то гнида там считает меня личным врагом. И хочет устранить, сначала ему нужно что-то еще… Он может пойти на что угодно, чтобы добиться своего.

Лось слушал, не перебивая, его жесткое, обветренное лицо было непроницаемо. Лишь в уголках глаз собрались глубокие морщины — от напряжения, от понимания.

— Понятно, — наконец сказал он. — Врага знать надо. И знать, что он не дремлет.

Он посмотрел на Кикотя.

— А вы, товарищ, вообще кто такой?

— Ранее я много лет работал в КГБ. А потом меня выбросили, как ненужную вещь. Я думал — все, жизнь закончилась. Но из ниоткуда появился Громов и буквально вытащил мою шкуру оттуда, откуда не возвращаются. Далее я уволился в звании майора, хотя уже давно должен был носить погоны подполковника… Мои командиры были и рады, что я ушел сам. Но это не значит, что я оставил старые дела. Теперь я работаю сам на себя.

— Ясно. А почему здесь?

Кикоть покачал головой.

— Я прибыл вчера вечером. Трое суток назад перехватил зашифрованное сообщение о том, что Громова ищут. Решил проверить лично. И, как видите, не зря. Ваша рыбалка была слишком простой приманкой. Уединенное место, ранний выезд… Но каков будет их следующий шаг, я не знаю…

Мы подъезжали к станице. Первые дома, покосившиеся заборы, коровы вдоль дорог. Утро вступало в свои права, но ощущение покоя, добытого с таким трудом прошлой ночью, было безвозвратно испорчено.

Машина Кикотя остановилась у калитки дома. Мы выгрузились. Дверь дома распахнулась, и на пороге появилась Лена. Я облегчённо выдохнул, расслабился. Честно говоря, по дороге домой, представлял себе жуткие вещи…

Увидев нас, выходящих из чужого УАЗ-а, а не из отцовского, она нахмурилась, ее взгляд мгновенно изменился.

— Пап! Максим, что у вас случилось? Где машина? — спросила она, окидывая нас быстрым, тревожным взглядом.

— А, ничего страшного, солнце. Просто поломались. — я постарался сказать это как можно спокойнее и увереннее — Повезло, знакомый подкинул. Виктор Викторович, вместе в Афганистане пересекались. А здесь случайно встретились.

Лена смерила незнакомого для нее человека быстрым, изучающим взглядом — взглядом дочери военного, которая слишком многое повидала рядом со служивыми людьми. Наверное, наше появление действительно выглядело слегка странным.

— Ну, хорошо… — чуть улыбнулась она. — Заходите, у меня завтрак на столе!

— Спасибо, к сожалению, вынужден отказаться. Работы много! — Кикоть уже возвращался к машине.

Я не стал его останавливать. Ещё встретимся.

* * *

Прошло два дня.

Два дня волнительного спокойствия, которое с каждой минутой становилось все более зыбким.

Кикоть поселился в пустующей хате на краю станицы, сказав, что задержится у нас ненадолго — «для выяснения обстоятельств». Мы с Михаилом Михайловичем молча согласились с его присутствием. Лучше держать его в поле зрения, вдруг будет нужен?

Я старался вести себя как обычно: помогал по хозяйству, разговаривал с Леной, пытался шутить. Но внутри все снова было натянуто, как струна. Каждый скрип калитки, каждый звук незнакомого мотора заставлял меня внутренне вздрагивать, рука по привычке тянулась к тому, чего не было за поясом. Пистолет у меня имелся, но не при себе. Чтобы лишний раз не пугать супругу, спрятал его в доме.

На третий день, ближе к вечеру, я пошел в станичный гастроном за хлебом. Небольшое, приземистое здание с выцветшей вывеской, у входа обычно толпились местные мужики, обсуждая последние новости.

Сегодня их почти не было. Я уже собирался зайти внутрь, как мой взгляд зацепился за машину, припаркованную в тени развесистой ели, метрах в

Это была та самая «Нива», что едва не влетела в нас на дороге.

Привлекли два момента. Во-первых, номера. Они не были местными. Краснодарские, судя по региону. Во-вторых, и это главное — за рулем сидел всего один человек. Он не выходил, не курил у открытой двери. Он просто сидел в салоне, полуобернувшись к магазину, и смотрел. Прямо на меня.

Я замер на месте, медленно опустив руку, тянувшуюся к дверной ручке. Наши взгляды встретились через стекло ветровое и расстояние. Я не видел деталей его лица — только темный силуэт, очертания короткой стрижки. Он ждал, что я его увижу.

Неприятная дрожь прошла по спине. Это не было случайностью. Это была ещё одна демонстрация. Только, теперь наглее. «Вот мы здесь. Мы наблюдаем. Мы не скрываемся».

Я медленно, стараясь не выдавать внутреннего напряжения, двинулся к нему. Тот сразу же засветился, завел двигатель, резко тронулся с места, подняв клубы дорожной пыли. Не прошло и десяти секунд, как он скрылся за углом ближайшего дома.

Я бросил взгляд на то место, где он стоял. Там, сразу у обочины, на синем почтовом ящике, лежала небольшая, плоская картонная коробка, явно предназначенная для меня…

Глава 17

Между молотом и наковальней

Я замер, не отводя взгляда от синего почтового ящика.

Пыль поднятая умчавшейся «Нивой», уже практически развеялась. А вот угроза осталась.

Коробка. Небольшая, плоская, скорее всего из-под обуви или канцелярских товаров. Лежала на крышке почтового ящика, что стоял на железной стойке, влитой в бетон. Я не видел, чтобы ее кто-то ложил. Но она здесь точно не случайно — ее оставили для меня.

Тренированный мозг, привыкший раскладывать опасность по полочкам, спешно анализировал ситуацию, перебирая возможные варианты. Что могло быть внутри?

Первое, что напрашивалось на ум — взрывное устройство. Вполне возможно. Будь тут Шут, он бы определил, что именно внутри. Вероятнее всего, если это и впрямь взрывное устойство, оно либо контактное, либо на растяжке. Или с часовым механизмом. Классика. Открываешь — и бабах! Нет ни коробки, ни человека. Попробуй потом разберись, что произошло… Да и кто тут разбираться будет? Милиция?

Получается громко, заметно. Как раз у здания магазина, где свидетелей не так уж и много. Однако, я ведь нужен им живым, так зачем меня взрывать?

А если там послание для меня? Фотографии, расшифровка звонков, компромат на меня… Какие-нибудь снимки со мной в Португалии, у дачи Калугина, или на палубе «Разина». Или, что-нибудь хуже. Не знаю, сложно сказать. Давят на меня, на психику, вынуждают к чему-то. Это похоже на проработку. Маловероятно, что меня могут чем-то пытаться шантажировать.

Я допускал вариант, что, возможно, внутри яд. Что-то биологическое. Споры, вирус, вроде той же сибирской язвы. Тихая, подлая ликвидация, которую спишут на внезапную болезнь. Маловероятно, но исключать нельзя. Слишком сложно в исполнении, но кто их знает, на что способны эти ублюдки в отчаянии. А если все же я не нужен им живым? Что если я ошибаюсь? Что если ошибается Кикоть? Но чуйка молчала, а я привык ей доверять.

Пожалуй, самое вероятное — это привлечение внимания, попытка выйти на связь. Сама коробка пуста или с запиской, а взрывчатки тут нет и не было. Но ЦРУ так не работает, это не похоже на работу американских спецслужб. Да и как им тут оказаться?

А впрочем, ничего фантастического тут нет. Сначала морем через Персидский залив, потом железной дорогой через Иран. Порт Пехлеви, Каспийским морем в советский порт Астрахань. А там уже любым транспортом до станицы.

Нет, тут работают завербованные американцами советские агенты. Как, к примеру, тот старый Кикоть, которого хладнокровно убили на даче Калугина, на территории Таджикской ССР. Далеко за примером ходить не нужно.

Я был спокоен. Сердце стучало ровно, холодно. Осторожность диктовала — не спеши. Не трогай.

Вообще, исключить вариант подрыва достаточно просто — сбить чем-нибудь. Я огляделся по сторонам — вдоль грунтовой дороги и у обочине валялось несколько камней. Отошел на несколько шагов, поднял парочку, прикинул вес.

— Эй, дяденька, что вы делаете? — неожиданно позади меня раздался звонкий голос.

Я резко обернулся. На дороге, на потрепанной зеленой «Каме», замер лохматый мальчишка лет десяти. Глаза горели любопытством — он поглядывал то на меня, то на коробку.

— Ничего, — спокойно, но требовательно произнес я. — Иди отсюда.

— А что там в коробке? — он уже начал слезать с велосипеда, собираясь подойти ближе. Вот это точно было лишним. Еще не хватало, чтобы в ловушку предназначенную мне влез ни в чем не виновный ребенок. Да твою же мать!

Внутри все сжалось. Детское любопытство против взрослой паранойи. Но моя паранойя уже не раз спасала жизнь, а чуйка подсказывала. Только не в этот раз, что странно.

— Не подходи! — мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. Мальчишка вздрогнул, замер. — Может быть опасно. Понял? Уезжай отсюда. Сейчас.

Ну, конечно. Это не двадцать первый век, где террористы часто используют обычные предметы или игрушки для того, чтобы замаскировать в них взрывное устройство. В Союзе такого не было, так было не принято. Именно поэтому пацан мог испугаться, приняв меня за сумасшедшего. Пусть лучше так. А то не дай бог, оторвет руку… Что родителям потом делать?

Мальчишка посмотрел на меня испуганным взглядом, потом снова на проклятую коробку, быстро развернул велосипед и укатил. Пару раз оглянулся еще, потом скрылся вдали. А я снова сосредоточился на цели.

Взвесил камень в руке. Расстояние — метров двенадцать. Нужно просто сбить коробку, не приближаясь. Ее точно собьет с почтового ящика, возможно, она даже раскроется и содержимое вывалится наружу.

Я прицелился, сделал короткий замах и бросил. Камень просвистел в воздухе и ударил точно по верхнему ребру коробки с глухим, негромким стуком. Та кувыркнулась с ящика, упала на землю, при этом перевернувшись на бок. Крышка частично отошла. Ничего не взорвалось. Не было ни щелчка, ни дыма. Вообще ничего.

Выждал. Десять секунд. Двадцать.

Минута. Тишина, нарушаемая только далеким лаем станичных собак, да тарахтение трактора где-то неподалеку. Подошел медленно, пригнувшись, осмотрел коробку со всех сторон. Ни проводов, ни странных утолщений там не было. Просто картон. Носком кроссовка аккуратно поддел крышку, откинул ее. Ничего.

Облегченно выдохнул.

И верно, не было там никаких взрывных устройство. Не было ни проводов, ни элементов питания, ни емкостей, ни какого-либо порошка. Только бумажный конверт без марки и адреса. А кроме него

Ну, что же. Ожидаемо.

Я аккуратно взял его кончиками пальцев, отошел к стене магазина. Поднял его повыше, осмотрел на солнце — конверт частично просвечивался. Внутри было что-то плотное, вроде листов бумаги или фотографий. Моя догадка оказалась верной — пытаются наладить контакт. Метод, конечно, спорный. Но если подумать, что телефонов на всю станицу если штук пять наберется, и то хорошо… Если бы кто-то попробовал сунуться ко мне домой без приглашения, вряд ли я бы стал его слушать. Воспринял бы как угрозу, а дальше все зависило сугубо от обстоятельств!

Не было внутри конверта никаких пакетиков с порошком. Там не было ничего плохого — чуйка бы подсказала. Но она упорно молчала, а интуиция вдург ни с того ни с сего, начала буквально подталкивть поскорее вскрыть конверт.

Внутри —оказался всего один лист бумаги, исписанный на машинке, латинскими буквами. Английский язык. Перевел про себя, почти не задумываясь.

Товарищ Громов

«Наш источник сообщает, что вы намерены рассмотреть возможность сотрудничества с нами. Это странно. Вы не простой человек. Докажите, что вам можно доверять после всего, что произошло ранее. Если вы готовы, то нам нужны материалы по секретному военно-научному проекту 'Бастион». Вам несложно получить к нему доступ. Нам нужны копии материалов. У вас двое суток. Как будете готовы к передаче, позвоните по номеру ниже… Вам непременно ответят. И не пытайтесь вести свою игру.

Это ваш единственный шанс доказать серьезность намерений'.

Так, ну все ясно… Холодная, сугубо деловая провокация. Нагло, просто, без вариантов. Хочешь чего-то, значит сделай то-то. С одной стороны справедливо — какое ко мне может быть доверие? Я для них — словно мешок набитый безумными кошками. Могу выкинуть что угодно. Опасаются меня, понимают, с кем имеют дело.

Я начал анализировать текст. Мозг уже был заточен под это.

«Наш источник» — это явно намек на отголосок моего разговора с тем командиром ЦРУ-шной группы на «Разине». Значит, он все-таки успел что-то им передать? Ему разрешили звонок? Почему? Нет, это маловероятно. В КГБ теперь все «в кулаке», такого ему точно не разрешат. Сначала выжмут из него все, что можно, обработают, а уж потом можно и поэкспериментировать. Но тогда как же он слил информацию своему руководству? Крот из наших? Крот, который имеет к нему доступ?

Не знаю, может быть.

Или же все это простой, но дерзкий блеф, попытка поймать меня на крючок, используя мои же невысказанные вслух мысли? Я скептически усмехнулся. Слишком примитивно. Слишком прямолинейно. И все же, весьма правдоподобно.

А тем не менее, схема-то классическая для вербовки. Раз хочешь сотрудничать, предложи нам что-то ценное. Они сами обозначили то, что им нужно. Но, как-то это слишком просто…

Затем потом я перевернул листок. И застыл, словно статуя.

На обратной стороне был приклеен черно-белый кусок снимка, явно отпечатанный на дешевой фотобумаге. На нем была дверь. Деревянная, массивная. Но знакомая до боли, со слегка потрескавшейся краской и характерной потертой дверной ручкой в форме овала. Черт возьми! Да это же дверь в мою квартиру в доме. В Батайске. Там, где жила моя мать. Где ранее жил я. Вот уроды! Шантажировать меня вздумали⁈

Ну да, точно. Это жирный, откровенный намек. Это даже не угроза напрямую, это тихое, неумолимое напоминание о том, что они знают даже о моем прежнем месте жительства. О моей семье. Они уже пытались надавить, упоминая моего отца — я тогда никак не отреагировал. Они узнали об этом, пошли дальше.

Ну, твари, только пусть попробуют! Порву на части того, кто затеял эту дурацкую игру

Меня окутало странно, беспокойное чувство. Нет, вовсе не страх. Скорее яростная, но пока еще беспомощная злоба. Они сунулись туда, куда соваться было никак нельзя. К матери. В мой прежний, хрупкий мир, который я пытался оградить грязи.

Скомкав письмо и огрызок фотографии в карман, я быстрым шагом направился к дому Лося.

Мысли метались, выстраивая и тут же опровергая генерируемые в голове планы. «Бастион»… Что еще за «Бастион»? Вроде бы это наименование мне где-то попадалось, но я почти ничего про это не помню. Кажется, это что-то связанное с новыми системами ПВО, что разрабатывалось в советских военных НИИ.

Секретный проект на стыке академии наук и оборонки. Доступа к нему у меня, старшего лейтенанта аналитического отдела, конечно же не было. Но разузнать об этом можно. Но таким образом копии документов мне не достать. Это уже государственная измена в чистом виде, за такое меня точно посадят, не взирая на все предыдущие заслуги и достижения.

Ясно, почему они выбрали именно такое задание. Чтобы отрезать мне пути назад. Сделать преступником. Раз уж решил сотрудничать, то на их условиях.

Главный вопрос — как они узнали про разговор? Тот ЦРУ-шник был под постоянным контролем, его изолировали на подлодке, затем в Москве. Действительно утечка? Или же это такая игра с их стороны, попытка вывести меня на чистую воду, проверить реакцию? А может, они и правда верят, что я готов переметнуться⁈

Я направился на переговорный пункт, где в огражденной комнатке имелся «межгород». В здании было пусто — посетителей не было. А пара сотрудниц, бальзаковского возраста, занимались тем, что пили чай, дегустировали домашние пирожки и обсуждали последние слухи. Им до меня и дела не было.

Убедившись, что так и есть, я решительно набрал номер, который помнил наизусть. Через несколько гудков трубку сняли.

— Игнатьев, слушаю.

— Это Хорек, — сказал я, опустив голос. — Есть проблема. Меня догнали призраки прошлого. Нужна информация. Где сейчас группа «Зет»?

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, затем послышался тяжелый вздох. Это точно был Кэп.

— Не по телефону, Хорек. Где ты находишься?

Мы разговаривали недолго, минуты четыре. Говорили иносказаниями.

Потом я положил трубку и вышел на улицу, но никуда не пошел.

Из нашего разговора я узнал, что мои ребята сейчас были на задании, где-то на юге Сирии. В длительной командировке. Контакт с ними наладить очень непросто, но при желании, можно и горы свернуть. Важно другое — Самарин был здесь, в Союзе. Можно сказать, что дома. Теоретически, он, после ранения и лечения в госпитале, мог оказать мне помощь. Нужно было связаться с ним как можно скорее. Про «Бастион», естественно, я ничего у Кэпа не спрашивал. У меня был другой план. Ведь даже времени на то, чтобы добыть такую информацию у меня попросту не было. Они заранее дали мне задание,

Подумав, я вернулся на переговорный пункт. Еще один звонок. Долгие гудки. Наконец, хриплый, невыспавшийся голос:

— Алло?

— Дима, это Громов.

На том конце резко притихли, затем послышался шум, будто человек вскочил.

— Максим⁈ — опешил он. В голосе послышались радостные нотки. — Ох ты ж черт, откуда… Ты где?

— Позже, Дим. Слушай внимательно. Мне нужна помощь. Личная.

— Да не вопрос, ты же знаешь. Говори, — голос Самарина тут же стал собранным, деловым. Старая солдатская привычка — переключиться в режим задачи.

— Где живет моя мать, помнишь? Нужно проверить, все ли у нее в порядке. Осторожно, не привлекая внимания. Возможно, за домом следят. И за ней тоже. Нужно убедиться, что все хорошо, и что рядом с домом не было посторонних. Сможешь?

— Конечно, не вопрос. А что случилось?

— Скорее всего, пока ничего. Это превентивные меры. Но мне нужно быть уверенным, что там все хорошо. Как проверишь, дай знать… Блин, тут с телефоном беда. Так, сколько времени тебе на это нужно? За сутки управишься?

— Конечно! Будь уверен!

— Спасибо, Димон. Извини, что я тебя больного со своими странными просьбами гоняю!

— Макс, не проблема! Я все сделаю! Забыл, через что нам довелось пройти?

Далее, мы договорились о времени контрольного звонка.

Положив трубку, я почувствовал слабый призрак контроля над ситуацией. Хотя бы один фланг можно было прикрыть.

Вечер наступил медленный, тягучий. Я молча сидел на крыльце, глядя в темнеющую степь. Лена что-то тихо напевала на кухне, доносился запах жареной картошки. Казалось бы, идиллия. Но внутри все было сковано стальными обручами ожидания. Скрытая угроза буквально висела в воздухе!

И тогда из вечерних сумерек, словно из самой темноты, материализовался он. Кикоть. Он шел не по дороге, а прямо по полю, его темный силуэт выплывал из багряных отсветов заката. Подошел молча, прислонился к столбу забора рядом со мной, достал пачку сигарет.

— Ну что, есть новости? — спросил он без каких-либо приветствий.

Я лишь кивнул, не удивляясь его осведомленности.

— И? — он повернул ко мне свое худое, колкое лицо.

— Предлагают работать на них. То самое, в чем ты больше года пытался меня уличить! В обмен на безопасность. Или ее видимость.

Разумеется я не стал рассказывать все в подробностях. Лишь в общих чертах, причем так, чтобы он непременно понял — я не поведусь на их уловки и требования.

— О, как! Классика, — угрюмо фыркнул Кикоть. Я ожидал несколько другой реакции. — А знаешь, кто за этой классикой стоит? Кто так упорно хочет заполучить тебя именно живым, а не бесформенным трупом?

Я посмотрел на него. В его глазах, обычно холодных и насмешливых, горел странный, почти личный огонек.

— Говори.

— Вильямс. Томас Вильямс. Старший брат того самого Джона Вильямса, которого ты ликвидировал в пакистанском лагере. Он не просто офицер ЦРУ, он — какой-то крупный начальник отдела специальных проектов. Обладает большими ресурсами. Информации на него мало, но и без того понятно, что это редкая и коварная мразь. Там где учили остальных, он был лучшим. Для него ты тот, кто осквернил семейную честь, лично его унизил. И он хочет не просто убить тебя. Он хочет сломать. Заставить предать все, чему ты служил, а потом, возможно, все равно уничтожить. Но сначала — встретиться лицом к лицу, а затем сломать. Это для него дело принципа. Почти семейная вендетта.

Информация ударила, как молотком по наковальне. Все встало на свои места. Личная ярость, прикрытая служебным рвением. Не американская система охотилась на меня — охотился только один человек, ослепленный ненавистью и жаждой мести. И этот человек обладал властью и ресурсами, чтобы свою жажду реализовать. Вот дерьмо!

— Откуда ты это знаешь? — спросил я тихо. Виктор Викторович еще тот шпион. Когда нужно, может находить то, на что у других просто нет ни возможностей, ни настойчивости. Человек он сложный, тяжелый. Но как специалист, как патриот — просто ас. А от него так бестолково избавились, надо же… Тьфу!

Кикоть усмехнулся, но в усмешке не было и намека на веселье.

— Не спрашивай, Максим. После Пакистана я много чего перерыл. Старые архивы. Контакты. Пытался понять, кто стоит за попытками добраться до тебя через бюрократические процедуры, через намеки в верхах. И нашел его, буквально вчера. Хм… Томас Вильямс. Теперь, — Кикоть бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком, — теперь он здесь. Не физически, нет. Его щупальца здесь. Он хочет, чтобы ты сам приполз к нему на коленях, предав своих. Предав Родину. Это для него слаще простой пули. Но ты не такой, и он это понимает… Это вызов!

Я молчал, переваривая сказанное. Враг обрел имя и лицо. И это не делало его менее опасным. Напротив.

Верно. Вызов, причем очень дерзкий. Теперь нужно было не просто защищаться. Нужно было идти в атаку. Даже если это значило шагнуть в самое сердце капкана, на встречу с человеком, для которого моя жизнь стала чуть ли не смыслом существования.

Кикоть смотрел на меня странным взглядом. Он смотрел на меня так, что в взгляде не было ни вопросов, ни сомнений. Было лишь холодное, готовое понимание.

— Ну что, герой? — тихо спросил он. — Решил, как будешь хоронить свою старую жизнь?

Глава 18

Обратный отсчет

Пентагон. США. 4 мая 1988 года

Воздух в кабинете полковника Томаса Вильямса был густ от невысказанных угроз и запаха дорогого дерева. Он стоял у закрытого окна, глядя на простирающиеся до самого горизонта строения, поля и деревья. Все мысли были где-то там, вдалеке. А рядом с ним, на столе лежало несколько листов бумаги — доклад с грифом «Секретно».

Операция «Левиафан» — полностью провалена. Хуже того. Оперативная группа ликвидирована, а их корабль затоплен. И ладно бы только это — командир группы и несколько раненых бойцов были взят в плен советской разведкой. Из вводного доклада следовало предположение, что все это произошло благодаря одному человеку. Только одному.

Его имя — Максим Громов! Советский разведчик, настоящий призрак войны… Призрак, который появляется там, где его не ждут, бьёт в самое сердце и уже доставил слишком много проблем центральному разведывательному управлению. Вернее, конкретному отделу. И хотя высшее руководство так не считало, Вильямс знал — его нужно остановить. Раз и навсегда. Ликвидировать, но прежде…

Вдруг

— Входите! — спокойно, но жестко произнес Томас.

Дверь скрипнула, вошли двое. Первым — полковник Картер Брукс, недавно повышенный в должности начальник отдела специального реагирования, человек с лицом, высеченным из гранита усталости и напряжения.

За ним, чуть сгорбившись, словно пытаясь быть незаметным, проследовал Аллен Шоу — старший оперативник, курировавший сеть в Европе и непосредственный исполнитель провалившегося плана. Вернее, всего, что касалось разработки Громова. Его глаза виновато бегали по кабинету, избегая встречи со взглядом Вильямса.

— Закройте изнутри, — тихо произнес Вильямс, не оборачиваясь.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Каков ваш отчет? — спросил Вильямс тем же ровным, лишенным интонации голосом. — Я знаю, что на совещании часть вопросов не озвучивались!

— Ну, официальный ещё готовится, — начал Брукс, откашливаясь. — А предварительные выводы — катастрофические, по своей значимости. Мы потеряли опытную, не единожды проверенную группу, судно, оружие и оборудование на крупную сумму денег. Произошла утечка информации, что значительно хуже. Русские пересели на дизельную подводную лодку, откуда отрапортовали в Москву об успешном отражении нападения пиратов в нейтральных водах. Контекст такой, но они все поняли. Все знали. Вся операция по захвату «Разина» превратилась в стратегический провал, хотя я не понимаю — как. Мы не смогли ни завладеть советским секретным вооружением, ни захватить или ликвидировать Громова.

— Пиратов? — недовольно скривил губы Вильямс. — Это даже звучит глупо. Ладно. Никакого оружия там не было, это просто приманка, на которую вы клюнули. А что наш «контакт» из Москвы?

— Агент был на месте. Но информационный канал пока не доступен, от него нет связи. Либо захвачен, либо ликвидирован, либо… Его уже используют против нас! Информации пока очень мало!

После этих слов Вильямс сжал кулаки до хруста, медленно повернулся к офицерам. Во взгляде читалось явное раздражение, злость и разочарование. Лицо превратилось в подобие бледной маски, искаженной злостью. Это был не гнев вспышки, а тихая, концентрированная ярость сильного человека, готового сорваться и стереть все на своем пути.

Но нет. Полковник, многое повидавший на службе, умел держать себя в руках. Вместо гневной тирады, он поступил иначе:

— Мне не важно, что было в Афганистане, Сирии или Пакистане. Мне не важно, что план по смещению верхушки советского правительства был провален на этапе подготовки… Что у вас под носом был ликвидировал генерал КГБ Калугин и прочее и прочее… Мне важен тот факт, что везде, во всех операциях так или иначе засветился только один человек. Один. Всего лишь старший лейтенант, мелкая пешка, которую мы не считали даже тактической помехой. Только один человек, которому и двадцати пяти лет еще нет, а он не единожды всплывал в ваших сводках. Он же никто и взялся из ниоткуда. Самородок. Сопляк. А теперь ответьте… Как вообще можно было провалить такую операцию? Дайте угадаю. Снова Громов во всем виноват?

В кабинете повисла звенящая тишина.

— Так точно, это он! По фрагментам радиоперехвата и показаниям уцелевшего радиста с затопленного катера, вывод очевиден… — кивнул Брукс. — Он был на борту «Разина». А вместе с ним в недрах корабля пряталась, не просто какая-то вооруженная охрана от русских, а отлично подготовленная оперативная группа КГБ. О ее существовании мы даже не подозревали, агент ничего не доложил. Мы наивно полагали, что это мы охотники, а оказалось совсем наоборот. Признаю, что я серьезно просчитался, ошибочно решив, что Громов остался в Португалии. Наш наблюдатель при докладе был абсолютно уверен, что Громов на корабль не садился. Оказалось, что он все-таки как-то проник на корабль другим путем и скрытно действовал из тени. Именно он организовал подрыв судна и умело координировал сопротивление. Я не думаю, что офицеру в таком звании дали бы возможность командовать операцией, скорее всего, он сам взял инициативу в свои руки.

В кабинете снова повисла напряженная пауза. Шоу нервно переминался с ноги на ногу.

— Конечно, вы просчитались! Проклятье, Брукс! Я вообще не пойму, что вы, черт возьми, делаете в своем отделе? Ваша репутация говорит об обратном. Ладно, об этом потом. Что вы намерены теперь делать?

— Есть… есть еще один момент, сэр, — голос Шоу дрогнул. — Поступили данные от нашего источника в Москве, из кругов, близких к аналитическому управлению ГРУ. Непроверенные, но…

— Говорите, — прошипел Вильямс, сверкнув глазами.

— После возвращения с «Разина», во время допроса пленного командира нашей группы… Громов, четко намекнул ему на возможность сотрудничества. Выглядело так, будто он добровольно согласен на вербовку. Вероятно, он предлагал себя в качестве двойного агента.

Картер Брукс фыркнул, сухо и неодобрительно.

— Это полная чушь. Или явная провокация. Этот человек неделю назад под корень развалил нашу операцию. Ликвидировал Калугина, нашумел в Пакистане… Он фанатик, но вместе с тем это всего лишь пешка устаревшей советской системы. Таких невозможно вербовать. Однако, это только мое мнение.

— Громов — вовсе не пешка! — подумав, возразил Вильямс, и в его голосе впервые прозвучала какая-то новая нотка, кроме ярости и раздражения. — Вы сказали — «намекнул»? Зачем и почему? Быть может ваш агент неправильно истолковал его слова?

— Нет, он сказал именно так. Я дважды уточнил.

— Хм, очень странно… — Вильямс нахмурился, посмотрел куда-то на потолок. Несколько секунд было тихо. — Учитывая обстоятельства, я допускаю только один вариант. Что если его использовали против воли? Что если у него были некие договоренности, которые Кремль нарушил в одностороннем порядке? Та операция с Калугиным… Группу мы ликвидировали, он остался один. Но довести до конца операцию мы не смогли. Задачу он, тем не менее, выполнил, но вместо того, чтобы вернуться в Союз, его вдруг отправили на корабль… Возможно, хитростью. Можно сделать предположение, что советское командование предпочло сделать этого Громова приманкой без его ведома… Он мог озлобиться. Разочароваться, в конце-концов. В нем вполне могли появиться сомнения относительно того, что он делает и зачем. Шоу, ваш источник уверен в своих словах?

— Источник надежный, но контекст все ещё до конца неизвестен. Возможно, это была уловка со стороны Громова для получения информации от пленного, — осторожно ответил Шоу. Голос его стал крепче. Он уже понял, что конкретного его наказывать за провал операции «Левиафан» не будут.

Вильямс молча прошелся по кабинету. Шумно выдохнул.

— Неважно. Уловка или нет… Это слабое место, за которое можно зацепиться. Если в нем есть хотя бы тень сомнения, обиды на своих

— И как вы себе это представляете? — спросил Брукс, скепсис сквозил в каждом слове. — Пригласить его на чай в Лэнгли? С секретными документами⁈ Он не придет!

— Приедет, если правильно надавить, — Вильямс остановился, уставившись в пространство. — Сначала, нужно выйти на связь. Дать ему понервничать, потом почувствовать, что мы всерьез рассматриваем его «предложение». Заставить волноваться, сомневаться. Тут тонкий момент. Подумайте, возьмите в разработку. Нужно выдать ему испытательное задание, которое он не сможет выполнить, если не совершит военное преступление. Задание должно быть почти невыполнимое, сложное и рискованное. То, что окончательно отрежет ему путь назад в глазах его же руководства. Но чтобы он за это взялся, нужен серьезный мотив. Нужно подстегнуть его.

— Какое задание? — недоуменно спросил Шоу.

Вильямс повернулся к сейфу, быстро набрал код, достал тонкую папку.

— Проект «Бастион». Советская разработка нового поколения систем радиоэлектронной борьбы, данные по ней — на вес золота. Это никак не касается вашего отдела, но может послужить обоснованием… Доступа у него, аналитика, к нему нет и быть не может. Он это сразу же поймет. А мы все равно потребуем материалы, причем в сжатые сроки. Если провалит задание — либо из-за невозможности, либо из-за страха, тогда мы свяжемся с ним снова. Выразим разочарование. И четко дадим понять, что его шанс тает. А чтобы он не сомневался, надавим!

— Как? — растерянный Брукс скрестил руки на груди.

Шоу вдруг оживился, его глаза забегали.

— Есть вариант, сэр. У него слабое место. Не отец, как мы выяснили ранее — та зацепка не сработала. Но есть жена. Беременная. По нашим данным, она сейчас в глухой станице у своего отца, бывшего военного. Это в семидесяти километрах от порта Астрахань. Если аккуратно изъять ее, создать контролируемую ситуацию… Громов пойдет за ней куда угодно. Даже в ад.

Брукс округлил глаза и покачал головой.

— Да вы с ума сошли! Похищение гражданки на территории СССР? Да еще и беременной? Причем, прошу отметить, не абы кого, а супруги того самого Громова! Это безумие! Это мгновенно поднимет на уши весь КГБ, причем на самом высоком уровне. Наших агентов там просто сметут.

— Не на территории СССР, — тихо сказал Вильямс, тщательно подбирая слова. Его взгляд стал острым, как бритва. — Громов не будет поднимать шум, решит действовать сам. Мы выманим его туда, где наши руки намного длиннее. Туда, где он однажды уже был. Где у нас еще осталось достаточно рычагов управления.

— Афганистан?

— Нет, не подходит. Сирия, удобнее. Особенно южные регионы. Там относительно тихо, внутренняя война все еще идет, хотя и вяло. Арабам не интересны чужие проблемы, им свои бы решить. Исчезновение пары лишних людей, да еще и чужих, никого там не удивит. Громов клюнет. Явится. Там-то мы и захлопнем наш капкан. Обмен — его жена на него. Или…

— Сирия? — переспросил Брукс, вглядываясь в карту, которую мысленно развернул перед собой. — Южные регионы. Как насчет Абу-Танф? Глухомань. Но рядом база сирийских демократических сил. Рискованно.

— Для него — смертельно рискованно! Для нас, можно сказать, контролируемо. Шоу, приказываю вам разработать операцию до мелочей, организовать канал, чтобы передать Громову задание по «Бастиону»! Продумайте, как это сделать. И не подведите меня, хотя бы на этот раз. Как только удастся заставить Громова покинуть Союз, оповестите меня. Я буду лично ждать его на месте! Хочу посмотреть на этого человека! У меня к нему свои, личные счеты!

Оба американца это знали.

— Уже занимаюсь, сэр! Я уверен, это может получится! Громов опытный боец, но и он потеряет голову, если похитить его беременную жену! Он выполнит любые условия!

— А вы представляете, что он сделает, если ваш план сорвется? — ехидно усмехнулся Брукс. — Он сотрет в порошок всех, кто будет к этому причастен!

— Ничего, разберемся. Возьму с собой группу поддержки. Лучших. Так, Шоу… После того, как выйдете на связь, организуйте Громову… Приглашение в Абу-Танф. — Вильямс все-таки посмотрел на Брукса. — Картер, я знаю, это низко и грязно прибегать к такому методу, но учитывая обстоятельства, мне все равно. И разве ваши руки в подобных делах не участвовали? Да-да, вы знаете, о чем я. И не единожды. Действовать вот так — это чуть ли не единственный способ сломать такую зубастую тварь, как он. Иначе он и дальше будет выходить сухим из воды, срывать наши операции и всюду совать свой нос. Хорошо. Прикажите вашим людям обращаться с женщиной максимально аккуратно. Она — инструмент, а не цель. А когда все будет закончено, избавимся от нее.

Брукс долго смотрел в холодные глаза Вильямса. Видел в них не только служебный расчет, но и личную, жгучую ненависть к человеку, убившему его брата. Он вздохнул, понимая, что не переубедит.

— Хорошо. Я дам санкцию на проработку канала связи и на операцию в Сирии. И похищение… Мы найдем способ взять ее тихо и осторожно. Чистота операции — прежде всего.

— Плевать на чистоту! С тех пор, как этот русский поднял руку на моего брата, — ледяным тоном ответил Вильямс. — Он подписал себе смертный приговор! Действуйте!

* * *

Вильямс старший. «Бастион». Материалы. Государственная измена в чистом виде.

Я сидел на грубой деревянной лавке возле сарая у Лося, разбирая и смазывая свой ПМ. Механические, доведенные до автоматизма движения успокаивали, как и всегда. А я не мог не нервничать, как ни крути. Письмо с фотографией двери квартиры матери лежало в кармане, волнение неприятно обжигало изнутри.

Итак, они потребовали искать материалы по «Бастиону»? Это заранее невыполнимое задание, я даже до Москвы не сумею добраться за такой короткий срок. А если и доберусь, то что дальше? Где искать? Даже думать об этом не имеет

После истории с «Разиным» и моими самовольными действиями в Португалии, за мной и так присматривают больше обычного. Хорев, Черненко — они, конечно, могут прикрыть меня от некоторых вольностей, что я допустил. Но за передачу врагу секретных материалов по перспективной системе ПВО… Или РЭБ? Не помню. Да и какая разница? Меня сгноят в Лефортово, старые заслуги будут стерты! Никакое постороннее вмешательство, никакие покровители уже просто не помогут. Это красная линия. Ее пересечение означает конец. Полный и окончательный. Твари, пытаются подсадить меня на эмоциональный крючок.

Кикоть ясно дал понять — источник проблем это Томас Вильямс, старший брат того самого Джона Вильямса, которого я пристрелил словно собаку, решительно положив конец его мутным делам. Мир становится чуточку лучше, когда такие люди исчезают. Тут личная месть, не иначе. Меня ищет не отдельная служба, не группа лиц. А всего один человек, который раздает указания…

Коварный, злобный и хитрый. Он знает, что я сделал. Он знает, что я серьезная проблема.

Это вызов. Но игнорировать вызов Вильямса попросту нельзя. Он показал, что знает, где моя мать. Удар подлый и коварный, но он вполне себе допустим. Следующий шаг — Лена. Они не остановятся. Играть в их игру я буду, но по своим собственным правилам.

Я снова отправился на переговорный пункт, переговорил с Игнатьевым. Договорились о встрече.

А на следующий день, под предлогом срочного звонка по службе, я добрался до Астрахани на попутках.

Кэп ждал меня в условленном месте — небольшое кафе в паре километрах от аэропорта, где продавали газировку, сахарную вату и мороженное.

Он, как и всегда, выглядел усталым и настороженным. Увидев меня, лишь слегка кивнул, указав на выход.

Мы вышли на улицу, подальше от людских глаз, к старому грузовому терминалу где пахло рыбой и мазутом.

— Жив, — констатировал Игнатьев, разглядывая меня со всех сторон. — Хорошо. Много чего нужно обсудить, но это позже. А теперь рассказывай, что за призраки прошлого тебя догнали? И что ты намерен делать?

Я рассказал. Кратко, по-военному. Письмо. Задание по «Бастиону». Фотография двери. Подозрения, что за всем этим стоит Томас Вильямс. Рассказал и про Кикотя.

— Джона Вильямса брат? — Игнатьев глубоко задумался. — Да, слышал краем уха. Жестокий и циничный тип. Суровый офицер который стоял у истоков начала афганской войны. Мстить за убитого брата — это вполне в его стиле. Но есть проблема. Официально, Максим, я тебе помочь уже не могу. Афган — уже отошел в историю, думаю, скоро там наших вообще не останется, ведь там теперь другая политика и военные там не нужны. Многие вопросы сейчас курируют другие люди, в другом управлении. Мои старые контакты там уже не котируются.

Сердце упало. Но я ждал этого.

— Понимаю, Кэп. Мне нужно другое. Координаты. Информация. И кстати, где сейчас мои ребята? Где группа «Зет»?

Игнатьев посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Макс! А они-то тут причем? Официально — группа в увольнении после длительной командировки. Неофициально… Самарин, который еще не оправился после ранения, сейчас долечивается в твоём родном Батайске. Шут, Док, Герц и остальные… — он понизил голос, — Находятся в Дамаске, в Сирии. В одном из наших старых военных гарнизонов. Я больше не курирую их, забыл? Думаю, они в ожидании дальнейших указаний.

— Дай мне адрес, контакт, — попросил я. — Я бы не попросил просто так.

Игнатьев помолчал, потом, оглядевшись, быстрым движением вырвал листок из блокнота, что-то нацарапал и сунул мне в руку.

— Запомни и уничтожь. Только ради бога, Макс, не втягивай их во что-то, за что потом накажут всех! У них и так сейчас непростые времена. Часть группы в отрыве, командира заменили. Война закончилась, но это не значит, что работы нет. Есть и очень много.

— Все будет хорошо, Кэп! — отозвался я с каменным лицом. — Мне нужна только информация и подстраховка. И спасибо за то, что отозвался.

Мы простились молча, понимая, что следующий раз можем и не увидеться. Он ушел, растворившись в толпе у автовокзала. А я сжал в кармане клочок бумаги, чувствуя тихую злость и ярость.

Вечером того же дня я вернулся в станицу, побродил немного и нашел Кикотя. Он, как я и предполагал, копался в моторе своего УАЗа на окраине станицы.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы, когда я подошел. — Чего пришел?

— Мне неудобно просить тебя об этом, но мне очень нужна твоя помощь, Виктор. Не официальная. Личная, так сказать.

Он выпрямился, вытер руки тряпкой, пропитанной соляркой. В его взгляде не было удивления.

— «Бастионом» швыряться не собираешься, это я понял сразу. Да у тебя и времени нет. Значит, готовишь ответный ход⁈

— Они хотят выманить меня. Но я пока не знаю как. Хотят надавить и надавить больно, но у меня нет информации. Все перемешалось, я не могу определить, где начало, а где конец. И это меня раздражает больше всего. Я знаю, они рядом.

Кикоть замер. Его лицо стало непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то острое, профессиональное. Разговор с ним на такие темы — сам по себе испытание. Чекист же.

— Тебя ждут. Они уже приготовили коварную ловушку, будь уверен. Для человека, у которого на кону семья, она еще и весьма эффективная!

— Получается, у меня нет выбора?

Кикоть только хмыкнул. Я посмотрел ему прямо в глаза. Ладно. Чего тянуть кота за шарундулы?

— Поможешь мне?

Глава 19

Ярость

После моих слов Кикоть медленно вытер ладони о промасленную тряпку. Его взгляд, обычно холодный, колючий и отталкивающий, вдруг стал каким-то отстранённым. Задумчивым. Бывший чекист смотрел куда-то мимо меня, в бескрайнюю степь за станицей.

— Нет, Максим, — сказал он тихо, но с той самой чекистской, железной чёткостью. — Извини. Но не в этот раз.

Честно говоря, я совершенно не ожидал такого прямого отказа. После наших разговоров, после его осведомлённости и увлечённости этим делом, я был почти уверен, что он пойдет со мной туда, куда попрошу. Но, выходит, я ошибся.

Я замер, переваривая его ответ. Да уж неожиданно получилось. И нужно признать, неприятно.

— С меня хватит, — продолжил он, словно отвечая на мой немой вопрос. — Пакистан, Афганистан… Я ведь не солдат. Там, в той заднице, из которой ты вытащил мою шкуру, я оставил не только часть здоровья.

Я не ответил, а Виктор Викторович, помедлив, добавил:

— Максим, одно дело — собирать информацию, копаться в архивах, следить и анализировать. Искать возможные дыры, подозрительные моменты. Это мозги. Но снова брать автомат, а тем более идти против таких же профессионалов, только с другой стороны. Против наёмников ЦРУ. Это уже не моя война и это вообще не война. Это хрен пойми что. Тут уже личный интерес, а это не имеет отношения к интересам государства. Вообще. Меня так научили, понимаешь? Это твои призраки, твои личные счёты. Но я не хочу лезть в это дальше, чем сейчас. В плане информации, я конечно же помогу, чем смогу. Но брать оружие в руки я не хочу. Извини.

Повисла напряженная пауза. Его взгляд на секунду смягчился, в нём мелькнуло что-то похожее на усталую благодарность. Вздохнув, он тщательно подбирая нужные слова, медленно добавил:

— Тем не менее, я у тебя в долгу. Я ведь не говорил тебе этого раньше… А сейчас скажу! Спасибо за то, что не бросил меня тогда в Пакистане, раненого вытащил из лагеря Смерти. Дал шанс вернуться к другой жизни, ощутить себя человеком, который вроде никому и не нужен, но при этом все-таки свободен. Не держи зла, хорошо?

Некоторое время я еще смотрел на него, на его уставшее лицо, на руки, которые чуть заметно дрожали — то ли от волнительного состояния, то ли от подавленных воспоминаний. И не осуждал. Каждый выживает как может. Это нормально. Каждый находит свой способ отгородиться от прежнего ада, в котором побывал.

Кикоть выбрал свой способ — отстранённость. Рациональный, холодный уход в сторону. Он уже достаточно оказал мне косвенной помощи. А больше от него требовать я не могу.

— Понятно, — глухо произнёс я. — Тогда прощай, Виктор. И удачи.

— И тебе, — он кивнул, уже поворачиваясь к своему УАЗ-у. — Максим, смотри… Не наломай дров. Помни, главное семья. Береги её. Я-то свою так и не создал, а теперь мне уже сорок один, а я и впрямь словно бездомный пес. Вроде будка есть, а радости в ней сидеть нет.

Последних слов я уже не расслышал. Мы разошлись, не пожав рук.

Виктор Викторович растворился за корпусом своей машины, а я побрёл назад, к дому Лося, чувствуя, как внутри застывает холодный, тяжёлый ком. Один из возможных вариантов, одна из опор — можно сказать, что рухнула. Теперь рассчитывать можно было только на себя. Или на отца Лены.

Вечером я снова дозвонился до Самарина.

— Дим, как там у вас дела? Было что-то подозрительное?

— Макс, не переживай! — в трубке звучала лёгкая усталость, но никакой тревоги. — Был у твоей мамы утром и часа в четыре. Вокруг — тишь да гладь. Был момент один неясный, проследил — вроде бы показалось. Сам понимаешь, от меня недолеченного сейчас толку не много — я не могу находиться у твоего дома постоянно, но то что я вижу, никак обстановку не усугубляет. Никаких посторонних машин, никаких подозрительных лиц. Если бы что-то было, я бы заметил. Либо уже заметили меня и понимают, что к чему… Визуально, всё спокойно. Держу на контроле.

Я облегчённо выдохнул. Этот фланг прикрыт, хоть и не на сто процентов. Значит, пока никто не пытается сунуться к матери. Это хорошо. Но как ни крути, а это «пока» висело в воздухе зловещей тенью. Я поблагодарил Диму, еще раз попросил быть настороже, и положил трубку.

Это все ерунда. Самарин здоровяк, его среди толпы хорошо видно — попробуй не заметь такого амбала!

Но он правильно сказал, в те моменты, когда наблюдения нет, коварный враг может выкинуть то, о чем меня предупредил. Ту фотографию с дверью батайской квартиры я смял и выкинул — мне от мысли о том, что матери что-то угрожает, даже дурно становилось. За Лену я не переживаю, она под моей защитой. Никто ее не тронет. Побоятся.

Однако тревога не отступала. Я понимал, что за отведённое время я попросту не успею ничего сделать для выполнения их задания касательно «Бастиона». И, честно говоря, делать не собирался. В этом не было никакого смысла. По крайней мере, для меня. А вот со стороны Вильмса, это был дерзкий вызов, нацеленный на то, чтобы вывести меня из колеи спокойствия и равновесия. Жестокая игра с навязанными правилами, но я все равно вел эту игру, стараясь не отсвечивать лишний раз на улице. За домом наблюдали — я еще дважды видел ту самую «Ниву». Я старался находиться в поле зрения Лены и Лося, не оставлять их одних.

И все же, Михаил Михайлович на второй день укатил на своем покалеченном «УАЗ-е» к какому-то знакомому автомеханику на другом конце района. Мол, как без машины-то жить? Вернулся он только к вечеру с частично отремонтированным транспортом — бампер выправили, подтекание устранили, но двигатель всё ещё работал с перебоями, с характерным чиханием.

— На неделю хватит, а там посмотрим, — хрипло резюмировал прапорщик, вылезая из кабины. — А пока, раз ездит, и то ладно.

Лена оставалась дома, погружённая в свои хлопоты. Она чувствовала моё напряжение, но тактично не лезла с расспросами, лишь иногда бросала на меня долгий, понимающий взгляд. Её спокойствие было мне одновременно опорой и укором. Я защищал этот хрупкий мир, важно ни в коем случае не допустить, чтобы для него появилась реальная угроза.

Следующие пару дней было тихо. Срок, обозначенный в послании, вышел.

На третий день, утром, я вышел во двор, чтобы подышать свежим, ещё прохладным воздухом. И увидел её. Точно такую же плоскую картонную коробку, аккуратно положенную на верхнюю перекладину калитки, что и в прошлый раз.

Сердце ёкнуло.

Опять. Наглее, циничнее — на этот раз, не где-то в станице у магазина, а прямо так, у дома.

Я осторожно, без лишних движений, пригляделся. Никого вокруг. Тишина. Птицы щебетали в саду, словно бы ничего не произошло и не было никакого напряжения в

Развернул листок. На этот раз был русский машинописный текст, сухой и безэмоциональный. Видно было, что писали его либо под диктовку, либо по каким-то инструкциям.

«Товарищ Громов. Ваше бездействие говорит само за себя. Двое суток истекли. Материалов по проекту 'Бастион» мы не получили. Ваши намерения, если они и были, выглядят несерьёзными. Вы либо неспособны, либо неискренни с нами. Или же, вы передумали. И то, и другое и третье нас не устраивает.

Однако мы склонны дать вам ещё один, последний шанс. Возможно, первое задание было слишком амбициозным. Мы готовы к диалогу. Сегодня, в 10:00, на старом мельничном складе на северной окраине вашей станицы. Приходите один, оружие ни к чему. Наш представитель будет ждать вас для беседы. Только разговор. Никаких ловушек, никаких обманов. Это шанс всё исправить и доказать свою полезность. Не упустите его. Время истекает'.

Я мрачно усмехнулся. Всё было прозрачно, как стёклышко. Только разговор. Классика. Сначала дали невыпонимое задание, при этом прекрасно понимая, что сроки слишком сжатые. Наблюдали за мной. Естественно, ничего не получив, они сделали жест доброй воли — мол, последний шанс. Но у меня не было выбора. Игнорировать — значило дать им понять, что игра окончена по моей инициативе. Зато тогда уже их следующий шаг был вполне предсказуем — переход к прямым угрозам и действиям. Квартира в Батайске…

Я вернулся в дом. Лена стояла у печи, помешивая что-то в кастрюле.

— Максим, что-то случилось? — спросила она, мгновенно считывая моё состояние.

— Ничего серьёзного, солнце, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но мне нужно ненадолго отлучиться. По служебной необходимости.

Я подошёл к ней, взял за руки.

— Слушай, пока меня не будет, сходи к тёте Маше, к соседке. Побудь у неё, поболтайте. Хорошо? Отец ещё не вернулся?

— Нет, он сказал, что задержится, помогает Семёнычу на элеваторе с ремонтом, — ответила она, всматриваясь в моё лицо. В её глазах читалась некоторая тревога, но и доверие. — Ты скоро?

— Да, максимум часа два. Обещаю. Дома одна не оставайся, хорошо?

Она кивнула, без слов обняла меня, прижалась щекой к груди.

— Возвращайся скорее, — прошептала она. — И не торопись. Ты на УАЗ-е поедешь или пешком?

— Да, на машине. Ну, чтобы зря времени не терять, — выдохнул я, целуя её в макушку.

Я вышел из дома, сел в только недавно отремонтированный УАЗ Михаила Михайловича. Ключ был в замке зажигания. Двигатель завёлся не с первого раза, но тем не менее. Тронувшись с места, я вырулил на пустынную улицу и направился к северной окраине станицы. У меня при себе был пистолет «Макарова» — на всякий случай.

Старый мельничный склад представлял собой полуразрушенное кирпичное здание, которое по углам уже начинало обрастать молодой зеленью. Рядом — пустырь и редкий перелесок. Жители сюда не ходили, чего тут делать? Это идеальное место для незаметной встречи. Ну или засады. Впрочем, я не видел здесь посторонних. Только одна машина — уже хорошо мне знакомая. Нива.

Я припарковал УАЗ в пятидесяти метрах, за пригорком, и пешком двинулся к развалинам.

Он уже ждал на месте. Стоял у полуразрушенной кирпичной стены, курил. Это тот самый человек, что и ранее был за рулём «Нивы» — среднего роста, крепкого телосложения, в простой рабочей одежде, но с какой-то неуловимо чужой собранностью в позе. Славянское лицо, но взгляд бегающий, нервный. Увидев меня, он резко затушил сигарету.

— Громов, почему опаздываете? — спросил он по-русски, с лёгким, почти неуловимым акцентом.

— Я на часы не смотрю! — сдержанно, но жестко ответил я. — Не думал, что буду говорить с завербованным! А что, хозяева ваши не приехали? Испугались?

— Не ерничай, Громов. Это ни к чему. Мне поручено выяснить твои мотивы, — начал он, слова звучали как-то заученно. — Почему человек с твоей репутацией, можно сказать, герой, вдруг заговорил о сотрудничестве с иностранной разведкой? Причем, можно сказать с потенциальным врагом, против кого ранее вел собственную войну. Доверия к тебе сейчас нет, сам понимаешь. Но тем, кто меня прислал — ты очень, очень интересен. После всего, что ты натворил в Португалии, после той истории с генералом КГБ, с тобой еще хотят вести диалог. Ты должен объясниться.

Я сделал пару шагов ближе.

— А сам-то чего завербовался? — поинтересовался я. — Что тебя не устраивало, а?

— Это не важно.

— Ну, конечно… — покачал я головой. — Это же другое…

Кругом было тихо, слишком тихо. Ни птиц, ни звуков. Засада? Вряд ли это возможно. Да и ни к чему — чуйка не то, чтобы звенела, но все-таки она давала понять — что-то происходит. Что-то скрытное. И этот человек вёл себя слегка странно.

Он почти не смотрел мне в глаза, его взгляд постоянно скользил по моему лицу, потом куда-то за мою спину, к станице. Он нервно покусывал губу, пальцы непроизвольно постукивали по бедру. И главное — он слишком часто, почти через каждые двадцать секунд, бросал взгляд на свои часы. Не на то, что я скажу, а на время. Как будто ждал какого-то сигнала, или отсчитывал минуты до какого-то события.

Это было странно.

Мозг, заточенный на анализ видимых деталей в поведении противника, почти сразу забил тревогу. Это не была сосредоточенность на важном разговоре. Это была нервозность человека, который уверенно выполняет роль приманки. Отвлекающего манёвра. Черт возьми, он же тянет время. Причем, неумело.

Осколки мозаики сложились в ужасающую картину. Да они заранее и не ждали, что я сорвусь искать для них какие-либо материалы по «Бастиону». Это была часть плана, проверка на послушание, на готовность прыгнуть по их команде. Я не прыгнул. Значит, перешли к плану «Б». Ко мне пришли не для того, чтобы вербовать. Меня хитроумно выманили оттуда, где я должен быть. Отвели от дома под выдуманным и одновременно важным предлогом, на который я клюнул. Меня отвели от Лены, которая осталась дома одна. Без отца и без моей защиты!

— Ты! — яростно прошипел я, глядя на противника. — Стой и не двигайся!

Я оглянулся на свою машину.

Но вдруг «завербованный» выхватил пистолет и попытался направить на меня, но получилось как-то неумело — ствол едва не вылетел из его

— Громов, не дури! — воскликнул он. — Ей не навредят!

— Ты серьезно думаешь, что я вас не остановлю⁈ После такого, я вас на куски порву! — сухо усмехнулся я, а затем ловко качнулся, выхватил из кармана свой «Макаров» и совершил почти не прицельный выстрел.

Пуля попала ему в бедро, отчего тот взвыл от боли, потеряв равновесие и выронил пистолет. Я подскочил ближе, пнул противника ботинком в живот. Потом еще раз. Откинул оружие в сторону.

— Вот и все! — напряженно хмыкнул я. — Вместе с тобой до станицы сейчас прокатимся! Думаю, ты уже знаешь, зачем именно, а?

Ледяная волна мурашек прокатилась по спине. Всё стало на свои места: его нервные взгляды на часы, тревожные взгляды в сторону станицы. Он ждал, когда его напарники закончат работу. Тянул время. Ждал, когда они заберут её, чтобы перейти к следующему этапу.

— Ты не представляешь, во что ввязался! — морщась от боли, процедил завербованный. — Громов! Тебя же в порошок сотрут! Там такие люди…

Я не дал ему договорить.

— А я любопытный! Значит, они уже у моего дома? — резко, сквозь зубы, бросил я. — Уже все сделали, да?

Его глаза на мгновение округлились от неподдельного удивления и страха. Маска спала. Однако, отвечать он не стал. Только истерично засмеялся.

Я бросился к своей машине, грубо толкая пленника, хромающего и спотыкающегося, противника впереди. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди, не от бега, а от нарастающей, всепоглощающей ярости и ужаса. Недооценил. Проклятие, как же я мог так недооценить их! Мать они тронуть не решились — слишком далеко, слишком проблемно. А вот похитить беременную жену в глухой станице…

Я буквально впихнул в кабину пленного, а затем и сам влетел в кабину, с силой повернул ключ в замке зажигания. Двигатель, будто чувствуя мою нервозность, завёлся с первого раза. Я вырулил на дорогу и нажал на газ до упора. Двигатель заревел, машина затряслась, набирая скорость. Пыльный шлейф поднялся за нами.

Дорога до дома промелькнула в адском тумане из обрывков мыслей и леденящего страха. Я представлял самое худшее. Молился, чтобы Лена послушалась и ушла к соседке. Умолял судьбу, чтобы я ошибся.

Но она не пошла.

Я влетел во двор, не выключая двигателя. Дверь в дом была распахнута настежь. Та самая дверь, у которой она стояла, провожая меня.

— Лена! — истошно закричал я, выскакивая из машины.

В доме царил чуть ли не хаос. Стол перевёрнут, стулья повалены. На полу — разбитая тарелка, рассыпанная крупа. Следы борьбы. Недолгой, отчаянной. На полу, у печки, валялся её платок, книга, которую она читала за завтраком.

Ни криков, ни звуков в ответ. Только гулкая, зловещая тишина и запах чужого присутствия — терпкий, чужой одеколон. Запах пота.

Я метнулся по комнатам, заглядывая в каждый угол. Пусто. Её нигде не было. Только в спальне, на полу у кровати, я увидел белый прямоугольник конверта, положенный на самое видное место.

Руки дрожали, когда я разрывал бумагу. Внутри — белый листок, и на нём — всего несколько строк, нацарапанных от руки печатными русскими буквами, неровно, словно в спешке:

«Громов, если хочешь получить её обратно живой, будешь делать то, что мы скажем! Без глупостей! Теперь игра идёт по нашим правилам. Завтра в девять утра, будь у телефонного аппарата на переговорном пункте. Все поймешь!».

Конверт выпал у меня из пальцев. В ушах зазвенело, в висках застучал тяжёлый, яростный пульс. Ярость, чёрная, всепоглощающая, поднялась из самой глубины, сжимая горло, наполняя мышцы свинцовой тяжестью и нечеловеческой силой.

Они посмели тронуть её… Применить силу…

Ну, Вильямс, тварь! Я же теперь не успокоюсь, пока не найду тебя и не отправлю туда же, куда ранее отправил младшего брата! Сукин сын, это его рук дело! Больше не кому устраивать такие похищения…

Они думали, что взяли верх? Что, захватив её, поставили меня на колени? Они думали, что теперь я буду послушной пешкой, которая будет ждать их звонка, выполнять их приказы.

Глубокий, хриплый вдох наполнил лёгкие. От ярости у меня в глазах потемнело.

Они ошиблись. Страшной, смертельной глупостью.

Они развязали не войну нервов и шантажа. Они развязали войну на уничтожение. Ту самую войну, в которой у меня не было правил, не было запретов, не было жалости. Ту войну, где я был не пешкой, а молотом.

Я посмотрел на открытую дверь, на пустой дом. Тишина вокруг больше не была зловещей. Она была звенящей. Звенящей от одного, чёткого, выжженного в сознании решения!

Я не поеду на переговорный пункт завтра в девять. Я не буду ждать их инструкций. У меня есть их человек.

И он мне всё расскажет.

Охота началась. Снова. Но на этот раз у меня не было никаких ограничений. Никаких правил. Только ярость человека, у которого забрали самое святое!

Возможно, они ещё не успели покинуть станицу…

Глава 20

Решительные меры

Я торопливо выскочил из дома, сердце бешено колотилось о грудную клетку.

Эмоции захлестнули меня, но усилием воли я вновь взял их под контроль. Нужна холодная голова, чего зря паниковать⁈ Правильные решения принимаются трезво, а не под разогретыми эмоциями!

Остановился. Осмотрелся.

Взгляд автоматически сканировал двор, деревянный забор, грунтовую дорогу. Почти сразу я заметил и свежие, глубокие следы от шин, явно не от нашего «УАЗа». Они шли прямо к воротам, разворачивались тут же, на мягкой земле, и уходили в сторону выезда из станицы. Широкий смазанный протектор, явно не грузового автомобиля, но и не легковушки. Что-то потяжелее. Возможно, «Волга». Может, тоже «Нива». Иномарка вряд ли, слишком заметно. Если в такой глухой станице появляется представитель не советского автопрома, это сразу привлечет много ненужного внимания. А похитителям это ни к чему. Другое дело — крупный город, там все куда проще. И затеряться тоже.

— «Успели уехать. Но куда?» — мысль запоздало пронеслась в голове, факт налицо. Сколько прошло времени — пять минут или тридцать. Почему Лена не ушла? Не успела, вернулась по каким-то причинам?

Не знаю. Скорее всего, они ворвались в дом, когда я только-только отъехал от ворот. Выходит, караулили меня. Ждали удачного момента.

Из кабины УАЗ-а донесся приглушенный, но настойчивый стон, а затем сбивчивый поток матерной брани. Раненый, видимо приняв какое-то свое решение, решил навести шуму, чтобы привлечь к себе побольше внимания. Что бы это ему дало — не понятно.

Его голос,

— Громов, сука! Я же так кровью истеку! Ты… Ты совершил ошибку, выстрелив в меня! Да ты, ты ничего не понимаешь… Я же сотрудник при исполнении, а ты… Не будешь делать то, что тебе сказали, твою женщину на куски порежут! Это серьезные люди…

Я резко обернулся. Рванул к машине, рывком распахнул пассажирскую дверь.

Он полулежал в неестественной позе, скорчившись, прижимая ладонь к окровавленному бедру. Крови натекло прилично, но не смертельно. Лицо у него было бледным, перекошенным, но в глазах все еще горела тупая, животная ненависть. Сложно сказать, кто он такой… Для меня — однозначно предатель. Человек низких моральных принципов, такие нигде не нужны. Никто не заставлял его идти на государственную измену, а какая бы ситуация с ним не произошла, все можно решить. Но предательство, да еще когда ты человек системы, особенно сейчас, когда Союз обретает независимость… Выгнать его со страны, пусть валит к тем, кому продался… Но там такие тоже не нужны!

Его крик, его угрозы — все это было сейчас непозволительной роскошью. У меня не было на него ни секунды.

— Заткнись, гнида! — рыкнул я, но он, захлебываясь собственной яростью и страхом, не унимался.

— Они её уже взяли! Слышишь? Увезут ее далеко! Ты опоздал, герой недоделанный. Что, теперь ты не такой крутой, а? Ты даже не знаешь, что дела…

Я не стал слушать дальше. Не было времени на дискуссии. Чисто, технично, без лишнего замаха — короткий удар основанием ладони, чуть пониже виска. Его голова безвольно дёрнулась, глаза закатились, и он обмяк, грузно сполз вниз бесформенной кучей. Мразь продажная.

Повисла тишина. Только тяжёлое, моё собственное дыхание и далёкий лай потревоженных собак.

Теперь надо было спешно анализировать то, что произошло. Куда они могли поехать? Станица — это вовсе не город, тут не так уж и много мест, где можно затаиться. Что касается дорог, то здесь — только три основных выезда. Один — на трассу в сторону Астрахани. Второй — в сторону райцентра, через поля и пастбища на восток. Третий — тупиковый, к старому элеватору и речному затону. Сильно обмелевшему, а местами вообще почти пересохшему.

Мозг работаллихорадочно, анализируя и отсекая маловероятное.

Затону? Нет, слишком заметно, да и воды там сейчас мало, не уплыть. Даже на легком моторном транспорте — пять человек это не мало. В райцентр? Там слишком много людей, лишние глаза — а Лена не будет сидеть спокойно. Ее сопротивление наверняка привлекут ненужное внимание, а этого похитителям точно не нужно. Им так же не нужно, чтобы с ней что-то случилось. По крайней мере до определенных пор. Ведь это дело непростое, всего не учтешь. Особенно на чужой земле. Не думаю, что за этим стояли наши люди, завербованные американцами — это уже перебор! Значит, агенты ЦРУ тоже здесь! Вильямс перестраховался…

Держать ее здесь, в станице тоже не будут — местные жители друг друга знают, мало спят и все видят. Кто-то бы точно увидел бы подозрительное. В любом случае, обращаться за помощью милиции я точно не буду. Это бесполезная трата времени. Особенно сейчас, пока есть следы…

Значит, наиболее вероятный путь один — на трассу. К порту. Быстро доехать до асфальта, раствориться в потоке машин, а дальше — либо в самом деле в сторону порта, либо куда-нибудь вглубь области. Там в степях затеряться в общем-то не сложно, дорог полно.

Черт возьми! Она же беременная!

Не дай бог они что-то сделают и пострадает здоровье будущего ребенка! Я их под землёй достану, найду и в порошок сотру! Гарантированно! Никакой пощады! Вильямс, сука!

Постепенно эмоции отступали, однако я продолжал анализировать. Для вывоза женщины пределы Союза нужен был либо порт, либо глухая граница. Просто так систему не обойти. Каспийское море — всего в ста километрах отсюда, к юго-востоку. Это самая простая возможность покинуть территорию СССР. Но «морем» долго, а вот «воздухом» удобнее всего. У них наверняка все было подготовлено для этого заранее. Пока не знаю, как… Ну, ничего! Любую проблему можно решить и я это сделаю!

Однако, на ум пришла и другая дельная мысль. Для подготовки, где-то здесь, поблизости, у них должна была иметься точка — заброшенный дом, сарай, ферма… Что угодно! Что-то временное, что не привлекает лишнего внимания!

Я прыгнул за руль, взревел движком. Рванул с места, поднимая за собой шлейф пыли.

Объезжал окраины, смотрел на следы на грунтовках — уже ничего не разобрать. Дождя не было пятый день, почти везде все высохло. Одна улица, другая, третья. Заглянул и к старому элеватору — ни души, только ветер гулял среди старых конструкций. Отчаяние начинало подбираться холодными щупальцами к горлу. Пустота, раздражение и отчаяние начало разъедать изнутри — ведь случившееся только моя вина. Не доглядел, слабо проконсультировал. Я машина войны, могу нападать давить и убивать, но все просчитать и защитить других — проблематично… Такой уж я, все исправить невозможно.

Меня очень тонко обвели вокруг пальца — сделали явный акцент на квартире матери в Батайске. Усыпили бдительность, переключили внимание. Ведь когда мы были на рыбалке, Лену могли украсть, но не сделали это, только ещё больше укрепив мое личное мнение о том, что супругу они трогать не станут. Побоятся. Ничего на это не указывало. И ведь я перестраховался, отправил ее к соседке. Но они либо не успела, либо вообще не пошла, нарушив мое указание… Я виноват в том, что ее… Каково ей сейчас — вломились неизвестные, похитили… Везут куда-то! Мужа нет, отца тоже, а помощи ни от кого не добьешься!

Я злился, бил кулаком по рулю. На обратном пути к дому, я увидел Михаила Михайловича. Он одиноко шёл по обочине, неся в руках какой-то брезентовый мешок. Увидев знакомый несущийся по дороге «УАЗ», он сначала остановился, а потом резко замахал свободной рукой, привлекая мое внимание.

Мне не было смысла скрываться. Все уже произошло.

Я сбросил скорость, а потом дал по тормозам. Остановился напротив.

Лось прикрыл глаза от поднятой пыли, подошел ближе.

— Максим, ты чего так носишься⁈

А потом взгляд его упал на переднее пассажирское сиденье, где в неестественной позе лежало бесформенное тело завербованного… Хрен его знает, кто это такой! Кого там ЦРУ-шники вербовали для своих гнилых дел, мало кому известно.

— Так! Что случилось? — голос Лося пока был спокойным, но в нем уже зазвучала тревога. Он подошёл еще ближе, заглянул в салон,

— Беда, товарищ прапорщик! — глухо произнес я.

Вот он, страшный момент истины. Скрывать нельзя, лучше все подать так, как есть.

Сказать, что из-за особенностей моей службы, из-за призраков прошлого, в нашу новую жизнь вломилась самая настоящая война. Локальная. Но все равно жестокая. И что теперь его дочь, его беременная дочь, в руках у тех, для кого человеческая жизнь советского человека — разменная монета. Да что там монета, просто пустота. Если они едва весь Союз не перетрясли, то судьба всего одной молодой девушки их вообще не волнует. Она — чуть ли не идеальный инструмент, чтобы воздействовать на меня так, как нужно им. Слова застревали в горле, комом, но их нужно было выговорить.

— Михаил Михайлович… — голос мой звучал хрипло и чуждо. — Это… мои враги! Те, кто охотится за мной. Они… они давлением выманили меня. А Лену… они похитили Лену. Пока меня не было. Дома никого нет.

Лось смотрел на меня мрачным, но спокойным взглядом. В нем была какая-то особая боль и тоска, сдерживаемое раздражение, даже тихая ярость. Но он не сорвался. Молча забрался в машину, бросив свой мешок в салон.

— Рассказывай! — глухо произнес он. — По пути.

Мы тронулись с места. направились к дому.

Я говорил как есть, без прикрас. Про предупреждения Кикотя. Про письма в коробках, про «Бастион», про встречу на руинах мельницы. Про встречу, ее итоги. Про пустой дом, перевёрнутую мебель и конверт с угрозами. Про следы от шин на дороге. Про свой просчет — оставил ее без защиты, зная, что вероятная угроза ходит рядом.

Говорил искренне, через зеркало заднего вида периодически глядя ему прямо в глаза, не скрывая ни ярости, ни вины, которая начинала разъедать меня изнутри. Я был готов к любому — к крику, к обвинениям, к удару.

Лось слушал. Не перебивал. Выражение его лица медленно менялось. Морщины вокруг глаз и рта стали глубже, жестче. Но в его взгляде не было ни паники, ни истерики. Была какая-то страшная, сосредоточенная ясность.

— Выходит, похитили, — произнёс он тихо, не как вопрос, а как констатацию. И в его голосе прозвучала не вина, адресованная мне, а холодная, зреющая ярость. — В моём доме, средь бела дня… Мою дочь!

Мы остановились возле дома. Я вцепился в руль так, словно это была ниточка, ведущая к похищенной супруге. Паники не было, но в голове вертелась какая-то отрешенная пустота.

Лось снова посмотрел на тело в машине, потом на меня.

— Вот что… Я ни в чём тебя не виню, Максим! Случилось, значит случилось. Судьба такая. Но теперь будем её возвращать. Вместе. Нужно начинать с беседы вот с этим, — он кивнул на пленного. — Он должен что-то знать!

Я вытащил «завербованного» из машины, волоком затащил внутрь двора. Втащил внутрь крытого сарая и бросил на пол. Ударил ботинком точно под ребра — чтобы быстрее приходил в себя.

Он глухо застонал, с трудом приходя в себя. Лось принёс ведро ледяной колодезной воды и опрокинул на него сверху. Тот захлебнулся, закашлялся, глаза его помутневшим взглядом метались по деревянным стенам, цепляясь за наши лица.

— Просыпайся, тварь, — проговорил я, присаживаясь на корточки перед ним. Голос был низким, ровным, но в нём слышалось стальное напряжение. — У тебя всего один шанс избежать мучений! Говори, кто это сделал? Сколько их было? Куда могли ее повезти⁈

Он попытался что-то буркнуть, скривился от боли в ноге.

— Не… не знаю я толком… Мне только сказали ждать тебя, тянуть время… — он снова закашлялся, но получилось очень фальшиво.

Лось, не говоря ни слова, наступил ботинком на его раненое бедро, рядом с пулевым отверстием. Не давя с силой, но тем не менее прижимая туда, где сидела пуля. Тот истошно взвыл.

— Не знаешь? — спросил Михаил Михайлович так же тихо, как и я.

— А откуда же ты знал, что нужно тянуть время, глядя на часы? Ждал сигнала? Какого? От кого? Где они базировались перед операцией? Здесь, в станице. Где? Говори, ты кусок продажного дерьма!

Несколько минут таких убеждений довольно быстро сломали его волю. Физическая сила при допросе — вещь избитая, классическая, но именно она и дает нужные преимущества. Боль можно терпеть, но лишь определенное время. Есть предел, у всех он разный. Ломаются все, рано или поздно. Издеваться над ним мы не собирались, нам просто нужна была информация.

Он не был фанатиком, не был готов умирать. Это был простой наёмник, ради чего он творил то, за что ему платили…

— Ладно… Ладно, чёрт! — выдохнул он, весь в поту. — Дом… старый дом рыбака, на самом краю, у камышей, перед выездом к затону. Раньше их там было… четверо. Трое американцы, один наш, русский. Туркмен. Не считая меня. Жёсткие. Профессионалы. Американцы. Они знали русский, но между собой говорили на английском. У них там была рация, оружие, деньги, припасы… Они ждали моего сигнала, что ты уехал. Потом должны были… забрать её и ждать дальнейших указаний. Я не знаю, куда потом! Клянусь! Мне больше ничего не сказали… Только не бейте больше!

— Тот дом. Покажешь нам дорогу, — глухо приказал я, поднимаясь.

Мы погрузили его обратно в «УАЗ», он, скуля, указывал направление. Дом действительно оказался именно там, где я и предполагал — на отшибе, в полуразрушенном состоянии, окружённый зарослями лозы и молодого камыша. Подъехали с тыла, вышли бесшумно. Но тишина вокруг была мёртвой. Слишком мёртвой. Внутри было пусто.

Войдя внутрь с готовым к стрельбе «Макаровым», я понял — мы безнадежно опоздали. В единственной жилой комнате на полу валялись окурки импортных сигарет, пустые консервные банки с американской маркировкой, обрывки какого-то плотного упаковочного материала. В углу стояла печка-буржуйка, в ней — пепел от сожжённых бумаг. На столе разобранный автомат, одна граната. Запах пота чужаков был ещё силён.

Лось осмотрел небольшой дворик, нашёл свежие следы от другой машины — более тяжёлой, возможно, микроавтобуса или «рафика». Они уехали. И взяли Лену с собой. Скорее всего, так все и было.

— Значит, не здесь, — хрипло произнёс Михаил Михайлович, пнув пустую консервную банку. — Увезли. И быстро. Словно знали, что у них совершенно нет времени.

Мы обыскали все. Ни записок, ни намёков. Зато у входной двери,

Сердце ёкнуло. Это была связь. Единственная ниточка.

Мы вернулись в наш дом. Пленного снова бросили на пол, связали ему руки. Теперь он был практически не нужен. Все, что он знал, мы уже выжали. Его дальнейшей судьбе не позавидуешь. Я взял конверт.

— Буду звонить, — сказал я Лосю. Тот молча кивнул, его лицо было похоже на барельеф из гранита — непроницаемым и твёрдым.

На переговорном пункте было пусто. Я набрал номер, слушая долгие гудки. Наконец, на той стороне сняли трубку. Молчание.

— Говорите, — произнёс я по-русски.

Ответ прозвучал не сразу. Но зато на почти чистом, лишь слегка искаженном английском. Голос был мужским, средних лет, без эмоций.

— Старший лейтенант Громов? Похвально, что вы вышли на нашу точку! Что же, чтобы не тратить зря время, предлагаю перейти к делу… Вы проигнорировали наши условия. Мы это предвидели. Кстати, с вашей супругой все в порядке, будьте уверены. Но это пока. Все зависит от вас. Она наша страховка.

— Где она⁈ — выдавил я, сжимая трубку так, что пальцы побелели.

— Уже далеко от того места, где вы сидите. Вы увидите её, когда выполните наши требования. Но теперь правила изменились. Мы больше не верим в ваше желание сотрудничать. Встречи ни к чему не привели. Вам нужно доказать серьёзность намерений лично мне. Вы приедете. Один. Без сопровождения ваших товарищей из КГБ или ГРУ. Если заметим хоть тень слежки, хоть один посторонний сигнал — всё. Вы её больше не увидите. Понятно?

— Куда нужно ехать? — глухо спросил я, чувствуя, как холодная пустота заполняет всё внутри.

— Сирия. Знакомая вам страна, не так ли? Южные провинции. Координаты вы получите позже. Точка сбора — небольшой арабский городок, под названием Абу-Танф. У вас семьдесят два часа, чтобы добраться. Мы будем ждать. И она тоже. Только вы, без оружия. И помните — вы нам нужны живым. Не нужно глупостей. Ее жизнь зависит от вашего поведения.

Связь резко прервалась. Я стоял, прижав трубку к уху, в котором гудела тишина. Абу-Танф.

Это название ударило в память, как удар током. Не просто географическое название это было место. То самое место, в подвале которого, в 2024 году, я накрыл своим телом гранату. Там, в моей прошлой, несостоявшейся жизни, она оборвалась взрывом гранаты. Там я погиб. Спас гражданских, а себя не сумел. А потом попал сюда, в свое же молодое тело, но уже с другими эмоциями. Другими знаниями и опытом.

Теперь они звали меня на чужую территорию. Те земли как раз контролируются оппозицией, которую поддерживает Америка. На место моей прежней гибели. Ирония судьбы была чёрной и беспощадной. Это был не просто капкан. Там меня и ликвидируют, а затем и Лену. Если она еще жива и все это не кованая пустая игра…

Я молча посмотрел на Лося.

— Значит, за границу. В Сирию, — глухо, без тени сомнений, произнёс он. — Оружие. Нужно серьёзное оружие. И снаряжение. У меня кое-что есть, но старенькое. Калаш с Афгана, патронов немного. Не думал, что ещё пригодится.

— Старых стволов мало, — отрезал я. Мысли уже работали, выстраивая план. — Нужно современное, надёжное. И средства связи. И документы. И канал. Деньги. Люди.

— В станице есть один, — хрипло сказал Лось. — Отставной прапорщик, как и я. Только со связи. Подрабатывает тем, что сбывает списанное барахло. У него можно найти и «Мухи», и СВД старого образца, и даже пару гранат РГД. Но всё это — хлам. Для такой работы этого мало. Но через границу такое протащить непросто…

— Меня такое и не устроит, — твёрдо сказал я. В голове уже складывалась картина. — У меня есть… контакты. Но до них нужно добраться. И нужно сделать это быстро, тихо, без шума. Мы не можем обращаться к официальным лицам — это сразу станет известно. Тем более, мой бывший командир дал понять, что план нужен иной. Он не сможет помочь.

— А что этот… Как его там? Кикоть!

— Не вариант!

Я посмотрел на связанного пленного, который беспомощно лежал на полу, испуганно наблюдая за нами.

— А с ним что намерен делать? — спросил Лось, следуя за моим взглядом. — Ликвидировать?

— Он нам больше не нужен, — тихо ответил я. — Но и отпускать нельзя. И сдавать — значит, поднимать официальный шум, который свяжет нам руки.

Мы помолчали. Ответ висел в воздухе, тяжёлый и неотвратимый. Лось понимающе кивнул. В его глазах не было осуждения. Была только та же сосредоточенная решимость. Он прожил слишком долго, чтобы не понимать правил войны, которая пришла к нему на порог.

— Я разберусь, — глухо произнёс он. — Ты думай о главном. Как мы поедем? Как проберёмся?

— Сначала — оружие и информация, — сказал я, глядя в окно, где сгущались вечерние сумерки. — У меня есть контакты, но не здесь. Нужно лететь в Сирию. Человек, который, возможно, поможет там. Нужны надёжные проводники, нужны деньги. Нужна легенда.

Я повернулся к Лосю. Его фигура в потрёпанной телогрейке, его спокойное, но серое лицо были сейчас самой надёжной опорой в этом рушащемся мире.

— Михаил Михайлович, ты точно готов на это? Это не Афганистан. Это другая страна, другая война. И шансов вернуться…

— Она моя дочь, — перебил он меня голосом, не терпящим возражения. — Один ты не справишься! Больше ничего не обсуждаем. Говори, что делать первым делом?

Глава 21

Фортуна

Я молча закинул рюкзак на плечо.

На душе было тяжело, старался ни о чем не думать.

Прапорщик Лось стоял у двери, внимательно проверяя личные вещи, деньги и документы. Оружие мы брать не стали, лишь у меня в кобуре скрытого ношения был «Макаров» с одним запасным магазином. Глушителя, правда, к нему не было, но это не так уж и важно.

Небритое лицо Михаила Михайловича было каменным, но в глазах решительно горел тот самый огонь, который был мне хорошо знаком. Последний раз я видел его тогда, когда мы прорывались из окружения на румынском бронетранспортере к афгано-пакистанской границе. Тогда была настоящая мясорубка, но мы выбрались, благодаря героическим советским летчикам, что подоспели к нам на помощь.

Однако

Плана у меня не было. Пока что. Я просто намеревался добраться до ближайшего военного аэродрома и там договориться, чтобы нас «подкинули» до Сирии. Но таких связей и знакомых у меня не было. Впрочем, когда это моя импровизация меня подводила?

— Всё, — твердо произнёс Лось, возвращая меня к реальности. — Пора выдвигаться!

Мы уже двинулись к выходу, когда снаружи послышался негромкий, но хорошо различимый скрип. Этот звук скрипнувшей калитки — как своеобразный сигнал, что кто-то вошел внутрь двора. Обычно соседи так не делали.

Я быстро обменялся взглядами с Михаилом Михайловичем, почти бесшумно выхватил из кобуры «Макарова» и снял его с предохранителя. Лось молча кивнул, отошёл в тень прихожей, намереваясь оценить обстановку из окна.

Что-то снаружи глухо стукнуло. Раздались приближающие шаги. Потом воцарилась тишина.

— Все нормально, свои! — раздалось с внешней стороны двери. Голос был знакомым.

Я легонько толкнул дверь ногой, затем выглянул и сразу же опустил пистолет. На пороге стоял майор Кикоть. Он был в потрёпанной клетчатой рубашке, старых спортивных штанах и кроссовках. На лице чекиста застыло тревожное выражение, словно он чего-то опасался.

— Отбой тревоги! — негромко произнес я Лосю, одновременно убирая ствол в кобуру. — Что ты здесь делаешь, Виктор?

Взгляд майора на мгновение зафиксировался на моем лице, затем быстро скользнул к появившемуся в проходе прапорщику, опустился к рюкзакам у наших ног.

— Вижу, куда-то собрались? — спросил он тихо, без предисловий. — И судя по всему, не на прогулку! По соседям слухи поползли — машину у вашего дома чужую видели, шум. Догадался я, что по твою душу, Громов!

— Верно. Ты опоздал, Виктор, — жёстко сказал я. — Все уже произошло. Лену похитили. Война с Вильямсом началась.

— Уверен, что это война⁈ — отрезал он, шагнув внутрь и прикрыв за собой дверь. — Скорее, это ваши личные «качели», причем первый шаг предпринял он. А как по мне, это непрофессионально.

— Именно так. Но ты не ответил на мой вопрос… Что ты здесь делаешь сейчас? Мы же уже все решили ранее!

— Хочу помочь. Долг — долгом. Участвовать в твоей войне я не собираюсь, но некоторую помощь оказать всё-таки могу. Известно, куда ее забрали? Она еще здесь, в Союзе?

— В Сирии! — помедлив, коротко отрезал я. — Сейчас все упирается во время!

— Ясно, нужен транспорт? — пробормотал Кикоть, затем выдержав паузу, продолжил. — У меня под Астраханью есть один хороший человек. Бывший офицер военно-воздушных сил, а теперь подполковник в отставке. Давно уже. Но у него остались хорошие связи и я знаю, что он многие вопросы может решать. Сможет вам помочь с транспортом, перебросить туда, откуда будет проще двигаться дальше. Без лишних вопросов.

Лось нахмурился, изучающе вглядываясь в лицо Кикотя.

— Почему вдруг? — выразительно спросил он. — Ты же сказал, что не хочешь ввязываться во все это! Какая твоя заинтересованность?

— Никакой. Я ни во что и не ввязываюсь, — сухо парировал Кикоть. — Я даю вам информацию. А что вы с ней сделаете, уже ваше дело. Громов, считай, что я возвращаю старый долг. Частично.

Он быстро вытащил из кармана мятый листок, положил на лавку, расправил и что-то там написал. Протянул мне.

— Вот адрес. Его зовут Владимир Семёнович. Скажете, что от меня. Он поймёт.

— Что это за место?

— У него дача под Астраханью, недалеко от моря. Там тихо. Контакт надежный. Наверное, лучше будет если я ему позвоню, предупрежу. Сэкономите время на подготовку. Как будете подъезжать к городу, прозвоните мне сюда на переговорный пункт. Это примерно, часа два с половиной займет. Я буду ждать на месте. Кстати, вам сроки какие-то обозначили?

Я кивнул, но отвечать не стал. Смысл? Кикоть и так уже много знает. Не дай бог пустит слух в КГБ, мной заинтересуются еще больше. Судьба Лены комитетским совсем не интересна, для них она она просто повод. Именно поэтому я и решил действовать сам — ни ГРУ, ни КГБ моей инициативы действовать в одиночку, да еще и радикальными мерами не одобрило бы. И не разрешило. Я действовал на свой страх и риск. Странно, что Виктор этому способствовал.

Взял бумажку, сложил и аккуратно сунул в нагрудный карман.

— Спасибо за помощь, Виктор…

Майор немного помедлил, будто хотел сказать что-то еще. Затем повернулся и направился к выходу, но уже на пороге замер.

— Громов, — произнёс он, обернувшись через плечо. — Там, куда вы собираетесь… Ты же понимаешь, что вас уже ждут? И это не какие-нибудь полудикие душманы! Это такие же подготовленные люди, как и ты. Только с другой стороны. Они знают, что ты придёшь. Знают, что за похищение супруги ты их на ремни порежешь! Они будут готовы. Там наверняка уже приготовили ловушку, причем не для пешки, а для ферзя!

— Знаю, — глухо ответил я. — Теперь моя очередь, мой ход.

Он коротко кивнул, вышел со двора и скрылся так же бесшумно, как и появился.

Мы с Лосем молча взвалили рюкзаки в кузов «УАЗ-а», завели мотор. Двигатель чихнул, затрясся, но всё-таки завелся. Раненого мы просто высадили. Что с него взять? Не убивать же. А в милицию не отдашь — много вопросов неудобных появится.

Отъезжая, я взглянул на пустой дом, на забор, прикрытую калитку. Сердце сжалось холодным комом. Мы оставляли здесь не строение и забор — оставляли мирную жизнь. Чтобы вернуть её, нужно было пройти через мясорубку. И черт его знает, что нас ждет впереди. Пока что, никакого плана у меня не было. Были лишь его наброски.

Дорога до Астрахани была практически пустой, заняла почти два с половиной часа. Ехали молча, почти не глядя друг на друга. Каждый был погружён в свои мысли, в свои расчёты. Я продумывал маршрут, варианты действий, слабые места. Лось, судя по его сосредоточенному лицу, делал то же самое. Разница лишь в том, что Михаил старый солдат, который брал автомат и шел в атаку, а я… А я немного другой закалки. Человек импровизации, с особыми навыками.

Да, пока что у меня не было никакой информации относительно того, какими силами располагал противник, как окопался и какую ловушку мог мне подготовить. Тот факт, что полковник Вильямс

Без нормальных разведданных никакого плана не составить. Да вообще ничего нельзя сделать.

Но у меня в памяти еще были обрывки воспоминаний по Абу-Танф. Из прошлой жизни. Ведь именно там проходила та специальная операция, где я ценой своей жизни спас гражданских заложников. Как назло, мало что помнил. Но пока было рано об этом думать. Главное, чтобы вообще все получилось и я успел. Здесь нужна большая удача, поскольку задача, что стояла передо мной — невероятно сложная. Да что там, практически невозможная!

Любая переменная могла все сорвать.

По пути мы остановились у будки таксофона на въезде в Астрахань, связались с Виктором. Его голос в трубке был ровным, деловым — сугубо привычка КГБ-шника.

— Громов, я договорился. Можно сказать, вам повезло. Владимир Семёнович согласился помочь. Не просто так, но это не твоя проблема. У него уже есть вариант с транспортом. Рейс на Грозный, в Ханкалу. Оттуда, своим ходом до учебного военного аэродрома «Калиновская». Там, раз в три дня формируют спецборт для сирийских курсантов, возвращающихся домой с учебы. Сегодня такой день. Куда именно летит борт, узнаете уже на месте. Вас впишут в список как сопровождающих. Вроде все, дальше сами.

Я коротко поблагодарил, положил трубку.

Система, даже полуофициальная, благодаря обширным связям — работала. Конечно, не так, как в двадцать первом веке, но нужные люди были и тогда. Естественно, подобное не афишировалось и просто так на них не выйти. Кикоть, несмотря на всё своё отстранение, всё ещё умел дергать нужные ниточки.

Дача подполковника оказалась аккуратным бревенчатым домом на берегу Волги, буквально в десяти километрах. Сам хозяин — крупный, седой мужчина с спокойными глазами бывшего военного — встретил нас на крыльце, не задавая лишних вопросов. Понимал, что раз обратились — значит приспичило.

— Что бы там у вас ни случилось, меня это не интересует! — сразу заявил он. — Если Виктор попросил за вас, значит на то есть веская причина. Думаю, вы понимаете, что если что-то пойдет не так, вы меня не знаете, а я вас?

— Разумеется!

— Хорошо. Так, рюкзаки бросьте в гараж. Через двадцать минут выезжаем. У меня Волга почти готова. Надеюсь, оружия с собой нет?

— Нет! — твердо ответил я. Про пистолет упоминать не стал.

В гараже пахло бензином и старым маслом. Пока мы грузились, Владимир Семёнович коротко объяснил схему:

— Значит, слушайте внимательно… Через полчаса в Ханкалу отсюда вылетает гражданский АН-24, вы в списке пассажиров. Перелет не займет много времени. Как только сядете, вас встретит мой человек, довезёт до Калиновской. Там тоже уже всё согласовано — вы инструктора по летной подготовке, ясно?

— Ясно!

— Дальше… Борт АН-12 вылетает прямиком в Дейр-эз-Зор завтра в два часа утра. Это примерно часа два с половиной, максимум три. По прилету в Сирию, вы сами по себе. Там ни с кем не разговаривайте особо, как попали на борт тоже молчите. Но не думаю, что такая ситуация вообще возникнет. Вопросы?

Вопросов не было. Все предельно ясно.

Я слегка удивился тому факту, что подполковник оказался человеком дела — просто взял и организовал то, что нам было нужно. Без лишнего шороха и шума. Все строго по делу. Я знаю, такие люди были и в Союзе, и России «лихих девяностых». И в двадцать первом веке. И пусть, это не совсем законно, пусть не по-советски, главное — это работало. А сейчас меня не волновало ничего другого, кроме здоровья Лены и ребенка. Проблему с Вильямсом нужно решить раз и навсегда.

Пока что всё шло нормально — быстро, гладко. Это слегка настораживало. Но, видимо нам благоволила сама судьба. Фортуна тоже была на нашей стороне.

Дорога до Ханкалы, пересадка, тряский «УАЗ-ик» до аэродрома Калиновская — всё слилось в один долгий, напряжённый этап. Мы почти не спали, ели на ходу, молчали. В Калиновской нас действительно встретил сухощавый капитан с бесстрастным лицом, проводил на «бетонку», где уже стоял заведённый АН-12 с опознавательными знаками ВВС Сирии.

— Садитесь в хвост, не отсвечивайте, — коротко бросил он. — В Дейр-эз-Зоре вас снимут до прохождения контроля, так что проблем быть не должно.

Полёт занял чуть более двух с половиной часов.

Я сидел на холодном металлическом сиденье, прислушиваясь к рёву двигателей, и думал о Лене. Где она сейчас? Все ли с ней в порядке? Мысль о том, что они могут причинить ей вред, вызывала такую волну слепой ярости, что пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.

Лось, сидевший рядом, казалось, читал мои мысли. Он положил тяжёлую, грубую ладонь мне на плечо, сжал. Без слов. Этого было достаточно. Долетели нормально, сели без проблем.

В Дейр-эз-Зоре нас, как и обещали, вывели через служебный выход, минуя паспортный контроль.

Вроде бы только шесть утра, а уже в такое время нам в лицо ударил сухой жар сирийского ветра. Воздух пах пылью, перегретым машинным маслом и дымом. Это чувство было мне знакомо до боли.

До Абу-Танфа отсюда — примерно шестьсот километров через пустыню и полуразрушенные дороги. Собственно, здесь и через тридцать лет ничего не изменится. Будет все та же война, все та же разруха. А страдать будет только простой народ.

За триста долларов мы взяли в аренду потрёпанный пикап у местного молчаливого араба. Выдвинулись в сторону исторического центра САР города Пальмиры, ехали почти без остановок. Пустыня мелькала за окном однообразным, выжженным полотном. Где-то вдалеке иногда виднелись столбы дыма — результаты стычек с оппозицией, которую правительственные войска президента Асада никак не могли додавить до победного конца. Партизанская война, во всех ее проявлениях.

Добрались без проблем. Пару раз нас останавливали на пограничных постах, но мое удостоверение советского офицера ГРУ везде служило пропуском. К советским военным здесь относились с уважением — помнили, что именно СССР выстроил на территории САР систему ПВО, а так же поставлял военную технику и гуманитарную помощь.

Мы угрозы не представляли. Тем более, никакого оружия с собой не везли.

А вот во время вынужденной остановки на северо-восточной окраине Пальмиры меня ждал приятный сюрприз.

Я вышел из машины, чтобы купить на местном рынке воды. А она стояла у большой палатки, торгуясь с каким-то бородатым арабом за новенький японский магнитофон.

Черт возьми, это же Лейла! Сотрудница афганской разведки ХАД, а по совместительству еще и снайперша, которая не раз приходила на выручку ко мне и группе «Зет», помогая выбираться из самых гиблых ситуаций в Афганистане в восемьдесят седьмом и ранее. Боевая, но при этом молодая и умная девчонка хорошо знала цену молчанию и умела добывать информацию там, где другие пасовали. Не зря ее ненавидел оппозиционный генерал Хасан…

Последний раз я видел ее на последнем задании, когда был тяжело ранен. С тех пор, ее судьба была мне неизвестна.

Наши взгляды встретились совершенно случайно. Сначала в её глазах мелькнуло искреннее удивление, затем недоумение, а потом быстрое, профессиональное оценивание.

— Максим Громов? — тихо произнесла она по-русски с лёгким акцентом. — Это действительно ты? Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть в Москве!

Собственно, перед Лейлой у меня не было секретов. Ей можно было доверять.

Я коротко, без лишних деталей, объяснил всю ситуацию. Говорил о похищении, о Вильямсе, о Абу-Танфе. Лейла слушала, не перебивая, её лицо оставалось невозмутимым, но в глазах я увидел знакомую смесь холодного анализа и готовности к действию. Она знала, что значит, когда война начинает цеплять родных…

— Абу-Танф, — повторила она задумчиво. — Это плохое место. И ситуация у тебя, Максим, плохая. То, что люди из Америки жену забрали — это низко, нечестно. Ты правильно сделал, что прилетел решать проблему. Но это опасно. То место контролируется одной из оппозиционных группировок. Американцы там чувствуют себя хозяевами.

— Знаю! — вздохнул я. — В этом-то и проблема. А ты-то как оказалась в Сирии? До Афганистана отсюда как-бы, далековато! Путешествуешь, что ли?

Она помолчала, глядя куда-то в даль пустыни.

— Нет, Максим. Я здесь на специальном задании, уже второй месяц. Перенимаю опыт наших союзников, по новому направлению. Общаюсь с советскими военными. Ты про беспилотную авиацию что-нибудь слышал?

Еще бы я не слышал. И видел и многократно наблюдал в действии. Вообще, без преувеличений, БПЛА — это будущее, за которым стоят большие возможности. В 2024 году, в Сирии мы уже широко использовали как разведывательные беспилотные летательные аппараты, так и ударные. Особенно эффективно они сочетались с артиллерией, если, конечно, взаимодействие хорошо отработано.

Но в 1988 году ничего подобного еще не было. Вернее, летательные аппараты в которых человек уже не нужен, были, но в совсем другом исполнении. Крупные, громоздкие. С пульта, конечно же, оператор дроном тогда не управлял. И слова такого тогда не было.

Концепция только зарождалась. Жаль, что потом на долгое время развитие этой отрасли попросту заглохнет.

Еще в конце семидесятых появились «Стрижи», «Ястребы» и другие, в их автоматическую бортовую систему управления вводились полетные данные, после чего машина взлетала, летела по намеченному маршруту, снимала видео или делала фото, затем возвращалась и шла на посадку. Либо отстреливалась капсула с пленкой и аппаратурой, а остальное просто падало и разбивалось. Пленку снимали, подготавливали и воспроизводили. На это уходило немало времени и часто, обстановка уже успевала незначительно измениться. Да и дорогое это было удовольствие.

— Да, знаю…- отозвался я. — Слышал и видел их в действии. Так ты учишься на оператора? Или участвуешь в обеспечении?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответила Лейла. — Я вроде советника. Вчера из Союза привезли новую партию… Это не то чтобы тайна, но не для чужих ушей. Я как раз отвечаю за перевозку и обеспечение. В содействии с правительственными войсками Сирии мы везём их с Дейр-эз-Зора на базу «Т-4», в Тиасе. Это недалеко отсюда. Будем проводить испытания.

Сирию я знал достаточно хорошо. Много где довелось побывать, поэтому представлял маршрут Лейлы. Ничего фантастического в этом не было — Советский Союз действительно отправлял партии таких машин в Сирию, но все это были специальные программы, о которых мало кто знает. Специалисты тоже были. Вполне возможно, что Лейла одна из таких — ХАД мог отправить ее по договоренности с сирийским правительством. Но меня не это сейчас интересовало. Однако сам факт упоминания про беспилотную авиацию, натолкнул на дельную, даже дерзкую мысль…

— Лейла, а что будет, если один из комплексов случайно пропадет? — негромко, осторожно, произнес я. — Временно, конечно же.

Да, с моей стороны это наглость. По сути, я предлагал ей украсть и использовать в личных целях одну единицу дорогостоящей техники. Это можно было расценить по-разному.

Она посмотрела на меня понимающим, но слегка взволнованным взглядом. Задумалась ненадолго, закусила губу. Оглянулась назад.

Там, на окраине города стояло несколько грузовиков, накрытых брезентом. Это были светло-коричневые советские «БАЗ-135МБ» с пусковыми капсулами, внутри которых размещались «Ту-143». Дальше виднелась заряжающая машина, топливозаправщик, автокран. Хорошо было видно и охрану. Видимо эта остановка была у них временной.

Не совсем понятно, в чьем ведомстве была эта автоколонна. Но это и не важно.

— Слушай, ну… — наконец ответила она. — Ведь отрабатывать практические навыки можно же не только на аэродроме, как считаешь? Например, в полевых условиях?

Я чуть улыбнулся. Лейла меня поняла правильно.

— Я здесь не самая старшая, но могу поговорить. Думаю, можно что-нибудь придумать. Попросить от лица советской разведки. У тебя удостоверение с собой?

— Конечно.

Если зарядить «Рейс», проложить правильный маршрут, можно отправить его к Абу-Танф, чтобы тот оценил обстановку, снял материалы, затем вернулся. Ну а там по результатам съемки можно хотя бы иметь представление, что и как. Это отличная возможность провести воздушную разведку. Незаконная, конечно… Но это возможно, благодаря Лейле.

Вот только это не так-то просто. Все это один большой комплекс, единое целое. Просто взять одну пусковую нельзя. Нужно было использовать все. То есть, нужно было задействовать всю автоколонну. А это, мягко говоря, сложно.

— Я попробую тебе помочь, Максим! Мне есть за что тебя благодарить… Во многом благодаря тебя, в Афганистане теперь спокойно. — ответила она, глядя мне в глаза. — Но это очень серьезная авантюра. Подобное может обернуться проблемами. И… Тебе понадобится не только разведданные. Нужен кулак, которым придется бить наверняка!

— Будет! — твёрдо сказал я. — А все проблемы я решу!

Конечно же она догадалась кого я имел в виду.

— Хорошо. Тогда, как в старые добрые времена? Группа «Зет»?

— Да, парни где-то в окрестностях Дамаска.

К счастью и с этим проблем не возникло, поскольку в одной из машин автоколонны имелся спутниковый телефон. Ну, как телефон — комплекс спутниковой связи, в виде двух чемоданов и метровой параболической антенны. Громоздкая, капризная и дорогая аппаратура.

Пока Лейла ушла к начальнику автоколонны, я достал листок с контактом, что дал мне Игнатьев, набрал номер. Несколько долгих гудков, и на том конце сняли трубку. Голос был сонным, хриплым, но я узнал его сразу.

— Шут, это Громов!

На той стороне воцарилась секундная тишина, затем послышался шум, будто человек резко вскочил с места.

— Макс⁈ Чёрт возьми, откуда⁈ Ты где⁈

Глава 22

Затишье

— Я в Сирии. Времени у меня в обрез, так что скажу прямо — мне нужна помощь!

В то время, учитывая технический потенциал, чтобы перехватить разговор по спутниковому телефону, нужно было сильно постараться. Очень. Тем более здесь, в богом забытой арабской пустыне, где не было практически ничего и требовалось учитывать множество факторов… И тем не менее, многие моменты я намеренно опустил — все расскажу только при личной встрече. К Шуту и остальным доверие полное, учитывая все наши боевые операции и тот факт, что половина моих ребят была у меня на свадьбе гостями, а заодно и телохранителями. Непростая тогда история получилась.

— Так, ага… — задумчиво отозвался Корнеев. На несколько секунд повисла напряжённая пауза. Очевидно, Шут торопливо соображал, что можно сделать и какие могут «прилететь» риски за самодеятельность. — Добро, Гром! Какого характера помощь нужна?

— Сначала встреча…

— Не вопрос! Мы в гарнизоне уже третью неделю киснем, ждём дальнейших указаний от вышестоящего. Назначенный командир пятый день в отрыве от подразделения, я временно за старшего остался. Сейчас наших подниму, будут рады тебя видеть! Проблемы появились?

— К сожалению, да.

— Говори, куда выдвигаться?

— Через два часа я буду на развилке у населенного пункта… Эль-Карьятейн! Предлагаю встретиться там, как раз расстояние не очень большое и доберёмся туда примерно одинаково. Кстати, со мной Лейла. Помнишь такую?

— А то! — в голосе Паши послышались теплые интонации. К Лейле были чувства, но проявлять их он почему-то так и не решился.

— Сможете добраться?

Из динамика послышался громкий неестественный шум — видимо Корнеев разворачивал бумажную карту, чтобы понять, где этот самый Карьятейн находится и как до него добираться, с учетом их текущей точки дислокации и общей обстановки по республике.

— Сможем! — послышался его уверенный голос. — Наше пребывание здесь никем особо не контролируется, поэтому проблем не будет. Не должно быть. Если что, мы просто патрулируем район по вводной. Насколько все серьезно?

— По шкале от одного до десяти, будет одиннадцать!

Шут засопел, явно что-то прикидывая.

— Ясно, Гром! Э-э… Там на окраине есть старая каменоломня, в двух километрах к востоку. Большое плато. Там должно быть тихо.

— Хорошо. Только Паша… Мне нужны все вы. Возьми Дока, Герца, Смирнова и всех, кто остался в составе. Будет к вам огромная просьба. Суть расскажу на месте.

Я прекрасно понимал, чем чревата моя дерзкая авантюра. Что парням светит за то, что я подтягиваю их к решению своей проблемы на уровне, который попросту не приемлем. Вообще. Проблемы личного характера разведка естественно не решает, тем более в чужой стране.

Грубо говоря, сейчас я просил своего друга, сослуживца и временно исполняющего обязанности командира разведгруппы дать команду своим подчинённым незаконно покинуть гарнизон и без согласования с руководством, отправиться в пустыню. И опять же, это в чужой стране. Я прекрасно понимал, что их ждёт, если ситуация выйдет из-под контроля и мы устроим на территории дружеского СССР государства локальный военный конфликт… Но больше мне положиться было просто не на кого!

— Понял тебя, Гром! Самарина только нет, он в госпитале. — ответил Шут. Чувствовалось, что хотя Корнеев и рубаха-парень, но понимает, что им за это может прилететь. Вплоть до увольнения со службы и ареста. Моя инициатива, это не то что не по уставу, это грубейшее нарушение всех возможных правил. Но с другой стороны, это не СССР, ситуация может возникнуть разная. Выводы делать сложно. Прямого контроля сверху нет, а штаб в Дамаске — это так, сегодня связь с ними есть, а через пять минут может и не быть. И само собой, мне нужно минимизировать их прямое участие. Только поддержка.

К тому же, пока что я просил его только о встрече, а остальные вопросы об участии группы «в деле» решим уже после…

— Оружие, какое-то снаряжение нужно? — Паша думал стратегически, потому и вопросы задавал правильные. — У нас тут всего полно — сирийцы щедрые ребята, да и наши не скупятся. С февраля Советский Союз официально перевооружает правительственные войска республики, так что сам понимаешь… Оружия на складах достаточно. Есть все, вплоть до новеньких «Винторезов». Гранаты, рации, пулеметы, гранатомёты. С транспортом пока не очень, но я что-нибудь придумаю.

Я ещё по дороге к Пальмире приблизительно прикинул, что может понадобиться при контакте, а что — лишний груз.

— Бери всё, что можно применять издалека и желательно тихо. Особенно СВД-ки с глушителями и патроны к ним. Маскировку. Дым.

— Серьезная заявка! — заметил Шут, после чего добавил. — Все, до встречи через два часа!

Связь прервалась. Я вернул трубку в чемодан, облегчённо выдохнул — еще одна опора появилась. Теперь важно понимать конкретику другой — Лейла и ее возможности. Она вернулась через несколько минут, её тёмные глаза блестели от азарта и напряжения.

— Не поверишь, но я договорилась, — тихо сказала она, оглядываясь. — Командир колонны — капитан Зухрейн. Старый арабский пес, всю жизнь здесь воевал, учился в Москве, понимает всё с полуслова. Я ему сказала, что советская контрразведка просит понаблюдать за военным объектом в отдаленной зоне. А из-за срочности, ни с кем согласовать операцию просто не успели. А поскольку район Абу-Танф контролируется врагом, он только за. Сказал, что если это для операции против «исламистов» — он согласен и окажет содействие. Но при условии, что техника вернется целой!

Отмечу, что в сирийской армии бардак был всегда. Причем это реальный бардак, не имеющий ничего общего с нашей армией, как бы это ни звучало. Я лично неоднократно видел, как при построениях многие сирийцы приходили по принципу «как есть».

— Вернётся, — пообещал я, хотя внутри всё сжалось. Риск был колоссальный.

Беспилотный Ту-143 это совсем не те БПЛА, что вовсю будут использоваться в будущем. Здесь все намного примитивнее и сложнее одновременно. Чтобы его запустить нужно много дополнительного оборудования, техники, топлива и прочего. Предполетная подготовка, опять же. А зона действия аппарата не может превышать ста восьмидесяти километров, что не так уж и много. Нам достаточно развернуться в пятидесяти километрах от Абу-Танф, чтобы запрограммировать маршрут и запустить «Рейс» к цели. Вот только я сильно сомневаюсь, что американцы не заметят гудящий в воздухе аппарат. Вильямсу будет совсем несложно сопоставить мое появление на точке и пролет «наблюдателя» там, где они вообще не летают. Сбить его это уже другой вопрос — сложно, но можно.

Капитан Зухрейн Аль-Манси подошел ко мне. Обратился ко мне на ломанном русском.

— Старший лейтенант Громов? Я тебя знаю. Не спрашивай, откуда. Просто знаю. Я рискую помогать вам, но Лейла говорит, что дело важное и оно направлено против моих врагов и американской разведки? Что именно мне нужно для вас сделать и сколько времени это займет?

— Часов пять, не больше. Скажу честно, у нас с вами сейчас общий враг, но у меня к нему накопились свои собственные, личные счеты! Мне необходимо понять, чем располагает враг и как он укрепился на точке.

— Это можно. Но потом мы уедем, у меня есть свои указания! Омар, подойди сюда!

К нам подошел молодой сириец, лет двадцати пяти. Я частично понимал язык, поэтому обратился к оператору напрямую.

— На какой высоте он может летать, чтобы не засекли?

— Ну, тут много от чего зависит! — так же криво ответил он. — Вообще, от двухсот метров и до километра, но мне доводилось летать и в пределах пятидесяти метров от земли.

— Так низко не нужно. Засекут, могут и сбить. Работать с пятисот метров возможно? Снимки будут хорошими?

— Конечно.

— Отлично! — я посмотрел на капитана Зухрейна. — Тогда выдвигаемся?

Честно говоря, я не понимал, почему он согласился помогать. Ладно Лейла и Шут, тут все понятно. Но Зухрейн это совершенно чужой человек — его все это волновать вообще не должно. И тем не менее, он согласился, узнав, кто я…

Автоколонна, тронувшись, быстро оставила окраины населенного пункта позади. Километров сто двигались с максимальной скоростью — дороги позволяли. Затем, свернув с основного маршрута, мы остановились на плоском, безжизненном плато, затерянном в пустыне. Идеальное место для временного развёртывания. Неподалеку располагался городок Эль-Карьятейн, но туда мы даже не заезжали. Я попросил капитана проехать чуть дальше, к старым каменоломням за чертой Эль-Карьятейн. Зухрейн согласился.

Пока сирийские солдаты и специалисты вкалывали, устанавливая и готовя комплекс к работе, я наблюдал за их действиями и одновременно ожидал появления группы «Зет».

Белый с красными полосками «Ту-143 Рейс» лежал на пусковой установке внутри капсулы, похожий на огромную, стремительную торпеду с небольшими крыльями. Техники возились вокруг, проверяя системы, заправляя топливо. Командир расчёта, молодой сирийский офицер с умными глазами, что-то объяснял Лейле на ломаном русском. Рядом спорил Омар.

— Программа полёта закладывается с земли, — переводила Лейла. — Маршрут строим по точкам. Он взлетит по катапульте, пройдёт по заданному пути, снимая панораму на аэрофотоаппарат, и вернётся сюда. Парашютная посадка. Всё просто.

— Примерно представляю, — отозвался я. Всё было сложно, дорого и капризно. Один сбой — и дорогостоящая техника превратится в дымящийся металлолом в сирийской пустыне.

Я набросал примерный маршрут: старт, выход к Абу-Танфу, несколько кругов на средней высоте над городком и аэродромом, затем — обратно. Омар кивал, вбивая координаты в громоздкий пульт управления.

— Высота? — спросил он через Лейлу.

— Минимально возможная. Чтобы разглядеть каждый дом, каждую огневую точку.

— Нет! — прервал я. — Как и договаривались, работаем на высоте не менее пятисот метров.

Он что-то невнятно пробормотал, но согласился. Через сорок минут всё было готово. Раздалась резкая команда, и катапульта с грохотом выбросила «Рейс» в вечернее небо. Беспилотник, гудя турбиной, быстро набрал высоту и скрылся вдалеке. Самое трудное ожидание началось сейчас.

Мы с Лосем и Лейлой отъехали на пару километров до нужной точки встречи в старой каменоломне. Минут через десять я наконец увидел их. Из-за скалистого выступа выполз потрёпанный «БТР-70» с сирийскими опознавательными знаками и в песчаной расцветке.

Остановился.

Из него высыпали знакомые фигуры в светлом камуфляже. Шут — Паша Корнеев, теперь был лейтенантом, но всё такой же как и раньше, с вечными искорками озорства в глазах. Док — не высокий, но крепкий, с внимательным взглядом медика. Связист Герц, молчаливый и надежный, уже осматривал периметр, прикидывая, где лучше разместить связь. Смирнов, как всегда, за рулем. А с ними ещё двое — новые для меня ребята, но по выправке было видно, что прошли примерно те же курсы подготовки, что и мы ранее.

Куда делся Дамиров, Гуров, Ромов — я не знал. После того, как взяли генерала Хасана, а меня тяжелораненого определили в госпиталь, группа вновь претерпела изменения. Дорина тоже не было, наверное летал где-то. Игнатьев предупреждал, что после Афгана многое изменилось, вплоть до вышестоящего командования.

— Макс, ёлки-палки! — Шут первым подскочил ко мне, схватил в охапку, похлопал по спине. — Соскучился, командир! Думал, ты там в Москве ордена получаешь, а оказывается, что в песках вертишься!

Крепко поздоровался со всеми прибывшими боевыми товарищами и друзьями. Лося и Лейлу первоначальный состав тоже знал, поэтому встреча прошла без неудобств.

— Не до орденов, Паш, — я отстранился, посмотрел на всех. — Спасибо, что приехали, мужики. Если бы не сложная обстановка, я бы ни за что не стал вас дергать, но у меня связаны руки… То, о чем я вам расскажу, и попрошу, это не должно никуда уходить. Только между нами.

— Гром, ближе

Мы уселись в тени скалы. Я кратко рассказал им всё, начиная от той операции в Атлантике и ликвидации Калугина, до своего возвращения и письма с фотографией двери квартиры матери. Акцент сделал на похищении Лены, на звонке и встрече в Абу-Танфе, вплоть до полёта «Рейса». Говорил сухо, по-военному, но каждый чувствовал ледяную ярость, стоящую за словами. Лену знали почти все — большая часть парней была на моей свадьбе, видели ее лично. И она их знала.

Лось сидел рядом, его каменное лицо было непроницаемо, только кулаки на коленях медленно сжимались и разжимались. От него сейчас мало что зависело — воевать старыми методами с сложившихся условиях совершенно не эффективно.

Когда я закончил, воцарилась тишина. Её нарушил Шут, присвистнув.

— Хреновая история! Значит, этот Вильямс — брат той самой свиньи, что мы брали ранее? Решил отомстить, получается? А он вообще понимает, с кем связался и что у нас за похищение родных делают?

— Я этого не знаю. Но, думаю, он примерно догадывается на что пошел. И само собой речи ни о какой вербовке уже не идёт. Вряд ли меня намерены отпустить живым. И Лену тоже. Это билет в один конец.

— Ну, ну… Это мы еще посмотрим, — хмуро добавил Док, доставая бумагу из планшета. — Данные с самолета разведчика будут весьма кстати, это ты хорошо подсуетился, Гром! Без воздушной разведки действовать вслепую — просто глупо. А раз всему виной американцы, то тем более. Сколько раз мы уже с ними пересекались?

Это знали все. ЦРУ много раз переходило нам дорогу. В Афганистане, Пакистане, Сирии…

Вдруг вдалеке послышался нарастающий гул. Мы все выскочили из укрытия. В небе, над горизонтом, показалась маленькая точка. «Рейс» возвращался. Через пару минут, пролетев над нашими головами, сто сорок третий устремился к тому плато, где был развернут весь комплекс.

Там хлопнул вытяжной парашют, и беспилотник, плавно покачиваясь, пошёл на посадку в центре плато. Техники бросились к нему.

Ещё примерно час ушёл на извлечение кассеты с плёнкой и её срочную обработку в отдельном грузовике — передвижной лаборатории. Наконец, нам принесли увесистый рулон свежепроявленных аэрофотоснимков.

Я поблагодарил капитана Зухрейна, после чего они начали сворачиваться. Лейла, естественно, предпочла остаться. Мы разложили их на деревянном стенде в тени, у бронетранспортера.

Крошечный городок Абу-Танф предстал перед нами как на ладони.

Четыре квартала глинобитных и каменных домов разных форм и размеров, частично обнесённых невысокой, но крепкой стеной. Узкие улочки, площадь. На восточной окраине размещался тот самый военный аэродром Думейр. На нем, с южной стороны стоял вертолет — вероятно на нем прибыл Вильямс и остальные. Хорошо была видна малая взлётная полоса, ангары, казармы. Самолётов не было — у оппозиции такая техника не водилась.

В центре размещалось что-то вроде трехэтажного особняка поблизости от ангаров, с укреплениями на подходах. Я смутно узнал это место — неподалеку от него, в подвале я погиб в прошлой жизни.

Анализ и изучение обстановки не занял много времени.

— Так, ну… Картина более-менее ясна, — я ткнул пальцем в увеличенный снимок. — Вот главное здание. Окна заколочены досками, двери забаррикадированы. Повсюду укрепления. Много огневых точек, есть техника. Охраны — человек тридцать-сорок. Может больше, может меньше. Патрули по периметру. Скорее всего, Лену держат где-то под трехэтажным зданием. Там есть какой-то подвал, или, возможно, бункер.

— Аэродром тоже под контролем оппозиции, — добавил Лейла, стоявшая рядом. — Но эти, — она показала на снимки солдат в современной камуфляжной форме. — Это не сирийцы. И не местные исламисты. Профессионалы. ЦРУ. Их человек десять.

— Эти самые опасные! Вильямс притащил их для своей собственной охраны, они могли долететь до точки из Израиля.

— Какой у нас план⁈ — хрипло произнёс Лось. — Берём штурмом, ликвидируем всех и забираем Лену?

— Нет, — я покачал головой. — Штурм здесь не приемлем. Как только начнется шум, Лену сразу убьют, а сам Вильямс сбежит. Нет. Они ждут именно этого. Ждут, что я приду к ним сам, полный ярости и злобы. Что полезу напролом. Они могут давить на меня — сделают больно Лене, заставив меня принять их самые невозможные условия. А потом убьют обоих. Нет, нужно сыграть по их правилам, но со своими условиями.

Все замолчали, вглядываясь в снимки. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты. Упор на скрытность. На удар издалека. На одновременную работу всех. Но только тогда, когда я увижу ее живой…

— Предлагаю следующий план действий… Мы используем фотографии с «Рейса» для точного позиционирования точек нахождения врага. Там около тридцати бойцов оппозиции и не менее десяти американцев. Вильямс притащил их как страховку для себя, сомневаюсь, что они тут официально. Стало быть, не важно кто они и зачем… Понимаете? Их можно бить наверняка! Это враг!

Все переглянулись. Раньше открыто бить по иностранным спецслужбам как-то не приходилось.

— Да, я знаю о чем вы думаете! — твердо произнес я. — Это прямая провокация к военному конфликту двух крупнейших держав. И ничего хорошего в этом нет. Но та операция в Атлантике открыла мне глаза и научила одной важной вещи — если мы не готовы, то противник как более чем готов убивать нас. Советских людей. Без колебаний. В этом вся разница.

— Он прав! — заметила Лейла. — В Афганистане они делали то же самое!

Шут кивнул. А я продолжил:

— Далее, мы делимся на снайперские пары. Шут и Лейла, как лучшие стрелки, занимают позиции на склоне вот в этих холмах, в километре от аэродрома, с наветренной стороны, чтобы пыль и мираж скрывали ваши перемещения. Вильямс наверняка будет наблюдать. У вас будут СВД с глушителями для того, чтобы работать эффективно. Но сначала туда нужно добраться незаметно… Док и Герц, вы с этой стороны, среди равнины. У вас естественного укрытия почти не будет. Поэтому упор на маскировку.

— Не вопрос! Маскхалатов хватит на всех!

— Я тоже пойду! — громко заявил Лось. — С СВД обращаться умею, стреляю хорошо! Я по китайцам стрелял, когда вы все ещё на горшки в детском саду ходили…

— Шут, сколько у вас винтовок с собой? — спросил я.

— Семь штук. Все с глушителями. Боезапаса достаточно.

— Хорошо! — я вновь посмотрел на Михаила Михайловича. — Но расстояние в полтора и два километра для СВД это не мало. Работать сложно. Не каждый стрелок

— Разберемся как-нибудь! — ответил тот.

— Ладно! Парни, а у вас как со стрельбой? — я посмотрел на новых бойцов группы «Зет».

— Без проблем! — в один голос ответили те. Корнеев ранее представил их как Крота и Бизона. Оба старшие сержанты.

— Бизон и Крот, вы в паре с севера. Тут какие-то камни и валуны лежат — сможете работать оттуда?

— Конечно!

— Михаил Михайлович, вы с ними. Итого, семь стрелков. Это не оригинально, зато такого противник точно не ждет. При удачном раскладе, выкосить всю охрану можно за две-три минуты.

План начал вырисовываться более ясно. Но дыр ещё хватало. Было неясно, заподозрили ли американцы полет разведчика…

— Гром, про концентрированный снайперский огонь, в общем-то, понятно… — осторожно начала Лейла. — Но сам-то ты что будешь делать?

— Я сделаю всё, как от меня требуют! В оговоренное время я один, без оружия, лишь с одним пистолетом под одеждой, появляюсь на виду у их наблюдателей на окраине Абу-Танфа. Демонстративно подаю сигнал, подтверждаю своё прибытие. Затем иду к ним. Меня не станут убивать, я нужен Вильямсу живым. Потребую от него доказательств, что Лена жива и что с ней всё в порядке. Если все будет происходить внутри здания, то там действую сам по обстановке. Поднявшийся внутри шум — это прямой сигнал для вас начинать работу! Если же это происходит снаружи, то просто наблюдаете. Определяете порядок устранения целей. Опять же, как только начнется мясорубка, а я уведу Лену в безопасное место, открываете прицельный снайперский огонь. В первую очередь, по людям Вильямса. Они самые опасные. Исламисты сами разбегутся, когда поймут, что их методично уничтожает невидимый враг, а американские кураторы потеряют контроль…

Все молчали. Шут покачал головой.

— Макс, это не план… Один ты там в проигрышной позиции! Едва дернешься, как охрана Вильямса из тебя решето сделает!

— Возможно… Но это мы ещё посмотрим! У меня есть кое-какая идея. Дымовые шашки имеются?

— Да, этого добра в БТР-е хватает.

— Отлично, мне нужна пара штук с собой. Как только станет безопасно, мне нужен транспорт. Найду его там. Помните, сами в город не лезьте, не хватало ещё вам под пули лезть!

— А вот тут Гром, ты не прав! — заметил Герц. — Если ситуация потребует, то мы полезем куда угодно и твоего разрешения нам не нужно! Ты больше не командир, эти американцы уже в край задрали…

— Парни, это же не ваша война… — попробовал возразить я и осекся. Ну да, кому я это говорю?

Мне больше нечего было добавить. Ветер гулял по каменоломне, шелестя песком о брезент. Все молчали, обдумывая предстоящий штурм. Снимки лежали перед нами, немые свидетели укреплённого лагеря, где держали самое дорогое для меня. И для Лося.

— Тогда нужно начинать! — первым нарушил тишину Лось. Его голос был твёрдым, как гранит.

— Поддерживаю, — кивнул Шут. — Играем на их поле, но со своими фигурами и по нашим правилам!

План был дерзким, почти безумным. Но иного пути не было. Впрочем, у меня же всегда так.

— Значит, решено. — сказал я, чувствуя, как ярость и страх сплавляются внутри в единую, стальную решимость. — Час на подготовку и я выдвигаемся…

* * *

Уважаемые читатели, 14 том закончен! Переходим на следующий вот сюда: https://author.today/work/550663 Не забудьте поставить лайк на новой книге. Спасибо)

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14