Калорийные слова

Глава 1

Дневник

Это было не только моей проблемой. На самом деле, в нашем мире эта проблема всеобщей. И меня унижали не только дома — но и в школе, и в институте, и... Но обо всём по порядку.

Говорят, стихами сыт не будешь. Но в моей жизни всё случилось как раз наоборот.

Дело было в том, что так были устроены люди: каждое слово имело свой вес. Не воображаемый, а вполне себе ощутимый, реальный. Если проще: слова были калорийными. Учёные долго бились над загадкой человеческого обмена веществ, но наконец разгадали её: помимо генетики, гормонов и обычной еды на людей всегда влияло каждое сказанное ими слово. Открыли это давным-давно, даже раньше, чем додумались до таких вещей, как генетика и гормоны. Разумеется, это не могло не отразиться на нашей жизни — да и всей нашей истории.

Шуты всегда были толстыми и смешными, а ещё могли годами ничего не есть — выгода для королей-гурманов. В иные тяжёлые времена и правители могли вместо дорогого пира собраться на совет, обсудить ситуацию в стране. Крестьяне перебивались кое-как, делая посильный вклад в устное народное творчество... Но годы шли, шёл прогресс. Не мог ведь не идти.

И вот она я: живущая в начале второго тысячелетия нашей эры. Идущая в две тысячи каком-то-там-с копейками году в школу. Я всегда была худышкой: повезло с обменом веществ, да и дома особо разговаривать было не с кем. Мама всё следила за своей фигурой, изменившейся после рождения моего младшего брата, а папа постоянно был на работе. Читать меня научили очень рано, поэтому все наши беседы сводились к толстой тетрадке или, чуть позже, компьютеру, где мама всегда поражала меня своей скоростью печати.

В школе мне понравилось. Несмотря на давящую тишину в классах на уроках, мне нравились краткие чёткие понятные инструкции учителей, яркие презентации, проекты — и то, что учительница широко улыбалась и могла погладить меня по голове, если не желала тратить слов понапрасну. Мне было интересно играть с одноклассниками на переменах, бегать по школе, изучать новые книжки и вещи, а потом...

А потом у нас появилась новая учительница. Это была полноватая женщина постарше той, что приучала нас к кабинету и новым порядкам. И урок она начала с громкого приветствия — мы даже вздрогнули и почти испуганно уставились на неё. Домой она задала нам выучить наизусть стихотворение. Это мы все прилежно выполнили — учёба ещё была похожа на игру.

Но когда мы пришли на следующий день в школу, она сказала:

— Ну, кто первым выйдет прочитать стихотворение, которое я вам задавала вчера?

Мы переглянулись. Не у одной меня родители были сторонниками разумной, чистой, правильной речи. Девочки замотали головами, некоторые мальчики смутились. Тогда я подняла руку и вышла к доске. Помолчала. Учительница ободряюще мне улыбнулась и кивнула. Только после этого я сделала глубокий вдох и вслух начала читать выученное стихотворение.

И... вы бы знали, как мне это понравилось!

К следующему уроку я выучила ещё один стих, уже сама. Потом ещё и ещё; порой учительница задавала нам новые, а я уже знала их наизусть — тогда она принесла какие-то другие книги, которых не было среди наших учебников. Другие ребята тоже подтянулись. Мы занимались этим, наверное, где-то пару месяцев, пока кто-то из родителей не узнал о том, что учительница просит нас читать стихотворения на уроках вслух.

И поднялся шквал негодования. Несколько мам, собравшись вместе — чтобы не попортить себе одной фигуру длинным монологом, — написали грозное письмо и отправились на встречу с нашей учительницей и директором школы. Гнев их был оправдан: многие ребята с моего класса уже набрали несколько лишних килограммов. Только потом мы узнали, что заставлять нас читать вслух учительница не имела никакого права. Моя мама была среди тех, кто пошёл ругаться со школой — учительница тогда погрустнела, но, чтобы не потерять место, перестала заниматься с нами заучиванием стихотворений. Тем не менее, она сама читала нам их вслух на уроках — и это тоже не одобряли некоторые родители. Ведь учительница, по их мнению, должна быть эталоном, образцом, а не «расползшейся от врак клушей».

Но я скучала по тем урокам. И продолжала читать: учила стихи тайком, легко компенсируя монолог Татьяны отказом от шоколадки, которую раньше могла бы схрумкать в один присест. И всё шло хорошо, пока...

Пока не случился гормональный сбой. Я стала подростком. И вместе с новыми непонятными чувствами у меня появилось новое непонятное тело: буквально за пару месяцев меня разнесло на несколько десятков кило. Мама забила тревогу; брат же, наивная душа, поделился с ней тем, что я читала ему сказки на ночь. Даже папа отвлёкся от своей работы и потащил меня по врачам. Но так уже случилось; было поздно. Мне рекомендовали лекарства, диеты — и те, разумеется, не помогали. Я наладила гормональный фон, но не похудела — и мама, конечно же, быстро обнаружила причину: мои видео, где я записывала стихотворения и песни.

Гитару у меня забрали. Это не помогло. Мне запретили разговаривать с братом. И это тоже не помогло — ведь телефон у меня забрать не могли, а я продолжала украдкой читать стихи и записывать видео в свою творческую группу. Тогда-то, наверное, на меня в какой-то мере «забили».

Из моего первого болельщика мама превратилась в моего первого жестокого взрослого. Она постоянно делала мне замечания, если я брала настоящую еду — или даже просто садилась к ним за стол. Папа, вернувшийся на работу, неодобрительно качал головой, когда замечал меня в свои редкие выходные. Брат по мне скучал, но постоянные замечания в духе «с этой толстой лапой она тебе год писать будет, ты быстрее напечатай», в итоге заставили его прекратить попытки со мной разговаривать. Мама твёрдо решила не упустить хотя бы сына, поэтому стала заниматься с ним домашней работой с самого первого его школьного дня. Каждая минута теперь у него была расписана — ему просто некогда было заниматься всякими «глупостями» со мной.

Я лелеяла мечту. Она была простой: болтушка, влюблённая в книги, я представляла себя на сцене или перед кинокамерами. Казалось, иного пути нет: лишь актёрам в нашем мире было позволительно много говорить. Их обожали, их смелостью восхищались, а уж если актёрам удавалось ещё и держать себя в форме — им были готовы поклоняться, как богам. И я хотела прорваться туда, на этот Олимп. Потому — терпела немые переглядывания и насмешки в групповом чате от одноклассниц с точёными фигурками, перестала заглядываться на мальчиков с параллели и старших классов, и сосредоточилась на своей цели.

Мы с моей старой учительницей читали классиков. Я порой оставалась у неё ночевать. Мама высказывала самые мерзкие подозрения, но я отвоевала право ходить к учительнице и заниматься — в итоге однажды мама даже сходила со мной. Послушала, как мы беседуем о литературе, в том числе и на отвлечённые темы, и с отвращением что-то написала в своём телефоне. Мой вздрогнул в такт её шагам: она прислала сообщение, где разрешала мне оставаться в доме учительницы сколько угодно.

Я готовилась. Правда. Работала. В меня не верили. Родители закатывали глаза, когда снова слышали, как я репетирую. От их выразительного стука ладонью по стопке заброшенных школьных учебников по другим предметам у меня к концу школы уже дёргался глаз. Но я верила. Я бросила есть и начала бегать и делать упражнения, лишь бы как-то компенсировать свои бесконечные репетиции с утра до вечера. И...

Я провалилась. Не знаю, что именно меня подвело: одышка, влажные пятна на одежде или я просто переволновалась и плохо прочитала произведение на сцене. А может, от таких девчонок с мечтой педагоги уже просто устали. Но меня не приняли.

И я, сидя в коридоре нашего вуза, правда думала, что на этом моя жизнь кончена. Отстранённо думала о том, что умершая пару месяцев назад учительница умерла лишь потому, что мне было суждено провалиться — она не должна была этого видеть. Потом я злилась и думала о том, что если бы она оставалась жива, то смогла бы направить меня, отметить мои ошибки, которые я перестала видеть сама. Потом я безразлично подумала: что ж, теперь мне стоит замолчать. Я начну правильно питаться вместе с мамой, наконец стану ей идеальной дочерью, снова буду весить пятьдесят килограмм и тогда, может быть, она устроит меня куда-нибудь... К папе? Да, наверное, к папе. Мне стоит бросить свои глупые идеи, оставить стихи, предать то, что мне так нравилось, что связывало меня с той учительницей...

Я подняла голову. Посмотрела на дверь впереди. Нужно было встать, поднять свой немаленький вес и пойти на пробежку. Это мне и пришлось сделать. Я поднялась, побежала...

Очнулась, когда вошла в кабинет в незнакомом здании. На двери кабинета была табличка «Приёмная комиссия». Я помню только, что оставила там свои документы и грамоты.

Спустя несколько недель, когда я, задохнувшаяся после очередной изнурительной тренировки, сидела где-то в парке возле дома, мне пришло сообщение. Я была зачислена в вуз. В тот, куда меня привели мои сильные, пусть и толстые ноги. Тогда я вскочила и громко рассмеялась — это был первый изданный мной звук за целое лето. С того самого дня, как мне отказали в театральном.

И... вот она я. Живущая где-то в двадцатые годы второго тысячелетия нашей эры. Твёрдо стою на ногах — подтянутых и крепких, — возле школьной доски, где когда-то всё начиналось. Что ж, не так уж хорошо родители меня лечили, сама я справилась лучше. Ведь теперь без страха говорю тридцати ребятишкам:

— Знаете, что? — и их горящие заинтересованные глаза того стоят. — Давайте-ка выучим стихотворение?..