"Как провести четыре часа?"

Глава 1

Только они встретились, как Марк, толстый, улыбчивый первокурсник в очках, позвал Машу отойти и поговорить. Перспектива драки была откровенно пугающей, но сама девушка как будто бы только этого и ждала, как голодные гости ждут, когда именинник нарежет торт. Они отошли от перекрёстка дорог и встали к пышным кустам акаций. Девушка Марка — Юля, низенькая, с тёмными волосами, маленьким носиком и карими глазками, тут же пошла за ним, по-детски пролепетала что-то о том, что не хочет расставаться с любимым. Но Маша крикнула: "Юра, не пускай!" — и Юра не пускал. Просто улыбаясь, расставил руки и придерживал девушку за плечи. Юля сопротивлялась слабо, и мне казалось, что всё это глупый сон, где все мысли перемешались в одно единое полотно, которое укрывает с головой. Всё это неправильно, оно цепляет и не даёт покоя. Марка вполне могли побить, плюнуть ему в лицо (или же наоборот), а его девушка, при всей своей любви к нему, сопротивляется нехотя. Будто бы знает, что надо, но сама не видит в этом смысла. Но нужно отдать ей должное. Когда Юрка чуть отходил в сторону или отвлекался, Юля бежала к любимому на полусогнутых ногах, очень быстро и тихо. Но парень ловил её за капюшон, и в очередной раз она упала. Посидела на земле, к ней подошли Марк и Маша, помогли подняться, и дальше мы шли все вместе, не вспоминая о неприятном разговоре.

Наша компания разъединилась возле забора. Илья и Юра пошли дальше по дороге, а все остальные — по тропинке вдоль высокой травы. Мы остановились возле каких-то бетонных плит и пары поломанных столиков, которые были усыпаны осколками бутылок и сигаретными окурками. Катя достала из кармана тонкую, гнутую в нескольких местах сигарету, а после поискала в другом кармане зажигалку. Прикурила и по какой-то нелепой привычке долго не гасила пламя, будто бы пытаясь сжечь сигарету. Курила, глядя в одну точку. Юля сказала, что она как-то не так прикуривает, но девушка лишь повела плечами. В Катину сторону косо смотрел Марк. А впрочем, у него была причина. Когда они встретились, Катя даже не соизволила с ним поздороваться или посмотреть в его сторону. Вид у неё был как у обычной пионерки, а сигарета в руках порвала последний красный галстук.

Подождав чего-то, мы двинулись дальше. В одном месте тропинка была преграждена поваленной берёзой. Мы с Катей и Машей перелезли через неё и специально остановились впереди, чтобы посмотреть на то, как эта толстая тварь со своей кроткой девушкой будет перелезать через эту преграду. Юля была пьяна, и это знали мы все. Но она была человеком тихим по натуре, и со стороны её можно было бы принять за трезвую. Марк остановился перед берёзой, как галчонок, который захотел плавать, но понял, что у него нет ласт. Он огляделся по сторонам, отдёрнул за руку Юлю, которая уже благополучно перелезла половину дерева, и учтиво провёл её между пнём и стволом, где незаметно проползла тропинка, а потом сказал нам: "Я бы перелез, но вот боюсь, что Юля может упасть".

Памятник бездомному — место, о котором я бы хотела упомянуть. Оно находится за холмом, который зимой представляет собой горку и является неотъемлемой частью нашего маршрута. На самом деле, это просто какая-то кирпичная будка, чуть больше автобусной остановки, где ни дверей, ни окон нет и никогда не было. На пороге её до сих пор валяется какой-то CD-диск, упаковка от которого ещё не совсем размокла от сырости, а вот содержимое было покрыто глубокими царапинами и плесенью. Видно, не судьба посмотреть нам чей-то "Выпуск 1980!". Внутри строения, на горе из всякого хлама и обрушившегося потолка, я нашла две рамки с фотографиями. На одной из них какие-то белые котята. Не чьи-то конкретные, а просто котята. А на второй, поменьше, — море. Тоже не конкретное море, например, в Сочи, а просто вода, пальмы и песок. Не думая ни минуты, я забрала всё это богатство с собой. Нет, сами фотографии мне не понравились, мне понравились рамки от них. Дома я вставлю в них добытую большим трудом фотографию Анфисы Горшенёвой.

Дождавшись, пока нелепая парочка догонит нас, мы двинулись дальше и через несколько метров вышли на дорогу. Здесь обычно ездят фуры, которые везут груз к деревообрабатывающему заводу. Создавалось впечатление, что эта дорога и сделана специально для них, потому что домов вдоль неё не было. По левую сторону обочины, в невысокой траве, истыканной перьями чаек, я нашла номерную наклейку. На мой голос откликнулись Маша с Катей, и обе хором завопили: "Подари!". Делать нечего, и я отдала номер тому, кто кричал громче всех, — Маше, при условии, что она сфотографирует меня с находкой. Мы втроём благополучно провели фотосессию на фотоаппарат, отобранный ранее у Ильи. Оказалось, что Марк нашёл ещё один номер, но только уже с другими буквами. "Сволочь толстая", — прошептала Катя, заглядывая в траву в поисках ещё одного номера.

Когда мы продрались через кусты к заводу пожарной техники, за забором послышался голос Ильи и чьё-то мычание. Заглянув в щель, мы увидели, что Илья сидит на камне, а рядом с ним шестиклассник Юра. Не мальчик, а идиот, и это слово описывает все черты его характера. В этом я окончательно убедилась в здании, когда он бил стёкла и станки первым, что попадало под руку, без особых раздумий и заботы о других. И я ненавидела его за это. Ненавидела то, что остальные считают его другом, и то, что я не могу взять его за шкирку и научить жизни.

Мы пролезли через щель между бетонным заводом и стеной, и нам открылось место, спрятанное от чужих глаз: огромный участок дороги, сквозь которую упорно пробивалась трава и белоснежные берёзки. Кое-где посреди асфальта образовались целые рощицы, прикрывавшие другие щели в заборе. На удивление, асфальт не стал выглядеть убого. Наоборот, меня не покидало ощущение того, что сейчас ему безумно хорошо в этом мирном союзе живой и неживой природы.

Не знаю почему, но Маше пришла в голову мысль о том, что мы должны идти быстрее. В данном случае "мы" — это я, Катя и Маша. И мы пошли, прижимаясь к стволам деревьев и по возможности срываясь на бег. Обогнув здание, мы пришли к скромной деревянной двери по левую сторону от забора. Она была подпёрта кирпичом, и мы бесцеремонно растворили её настежь. Мне всё ещё не давал покоя факт наличия в этих местах охранника. Несколько минут назад, в коротком разговоре о нём, Илья успокоил: "Если машины нет, значит, нет и охранника".

Мы прошли вперёд по коридору, остановившись в тёмной раздевалке. Она была похожа на кадр из американского фильма, если бы не кучка коробок из-под дешёвых сигарет и не разбросанные карты. Я взяла первую попавшуюся — джокер. В другой день я бы, наверное, подумала над мистическим смыслом этого, но сейчас мне было всё равно.

По многочисленным просьбам Маши мы вернулись обратно в огромный цех. Я отстала, свернув на одном из поворотов в какую-то комнатушку, похожую на что-то будничное, не рабочее. Там, на деревянных полках, я нашла много документов, часть из которых даже не была заполнена. На полу из интересного только длинные бумажки с надписями, например, номер телефона или какой-нибудь девиз: "Работаем отсюда и до обеда".

Я догнала Машу уже тогда, когда она почти скрылась за большим станком. Подошва кроссовок мягко прилипала к отсыревшим железным плиткам. Не знаю, какого цвета они были раньше, но сейчас рассыпчатый слой ржавчины сожрал всевозможные цвета. Я узнала эту плитку, правда, не знаю, какая в этом связь. Пару лет назад, когда папа привёз на наш огород металлоискатель, мы с братом шлялись по полям в поисках чего-нибудь. Мы искали старые монеты и интересные изделия, которые не сгодились бы на клад, но интересной безделушкой вполне могли бы стать. В один безумно жаркий день мне пришла в голову идея не идти с аппаратурой далеко, а начать раскопки на участке, который четверть века пустовал перед нашим домом. Там звенело всё: куда бы я ни навела датчик, писк металлоискателя не умолкал. Поначалу я находила консервные банки, а потом лопата глухо ударила в слой под дёрном. Мне пришлось раскопать несколько квадратных метров земли, чтобы наконец подцепить одну из плиток. Они представляли собой квадраты тридцать на тридцать сантиметров, с множеством дырок и согнутыми краями. Плитки были уложены плотно друг к другу, и сквозь отверстия пробивались корни травы, от этого копать было ещё тяжелее. Но всё-таки более ста штук я откопала и принесла в огород, а после мой папа сдал их на металлолом и купил кирпичей для строительства камина в беседке.

Но вернёмся в цех. Мы подёргали ручки дверей, и большинство из них были открыты, а остальные держались на болте и гайке, заменяющих замок. Их можно было бы раскрутить, но желания у нас не находилось. Когда мы были в какой-то тёмной пристройке с огромной дверью, то услышали снаружи голоса. "Наши идут", — сказала Маша и подозвала ребят. Какой-то идиот решил выламывать дверь вместо того, чтобы послушать Машу и узнать, где вход. Конечно же, тем идиотом был Юра. Он хоть и молчал, но это не мешало ему безумствовать. Я кричала что-то про то, что охранник заметит это и лучше бы нам не оставлять следы. Только через пять минут уговоров компания на улице двинулась к цивилизованному входу.

Когда они зашли, по всему цеху тут же разнеслись истошные вопли, противный смех и хлопки по металлу. Больше всего куражился Юра. Он отламывал от станков детали, кидал их в стороны и стучал железками по трубам. Когда его просили быть тише, он притворялся не только немым, но и глухим.

В углу, под огромным решётчатым окном, я нашла скелет чайки. Тельце её ещё было покрыто чем-то, что уже не имело формы, а череп оголился. Я смотрела на неё свысока, не смея присесть поближе и разглядеть.

"Кому нужен череп?" — этот вопрос висел в воздухе несколько минут. Потом Маша сказала: "Пойдёмте посмотрим, что интересного нам хотела показать Ира", и округлила глаза, увидев останки птицы.

В цехе поменьше Марк всё заглядывался на станки, а Маша искала какие-то резцы. Всё той же компанией из трёх девушек мы отправились на второй этаж. Там было светло и чисто, как будто бы всё здесь не заброшено, а закрыто на ремонт. Стены выкрашены в больничные светло-жёлтые цвета, а через окна стекают остатки солнечного света, которые уже не дойдут до первого этажа.

Мы поднялись на второй этаж и на третий. Это условные названия, потому что на самом деле первый этаж в высоту — четырёхэтажный дом. Каждая комната была нами изучена, в то время как остальная компания была где-то либо выше нас, либо под нами.

Но вот Илья успел меня напугать, а я его и Катю. В таких местах это происходит случайно: один человек подходит со спины и думает, что его прекрасно слышно, а другой — думает, что он здесь один. Следующая встреча с Ильёй произошла на самом верхнем этаже. Я стояла у окна, глядя на обрывки заводских труб, а он гулял по крыше. Полчаса назад я услышала эту простую фразу: "Давайте погуляем по крыше". Мне сперва не хотелось туда лезть. А вдруг нас увидят те люди, которые стоят сейчас возле здания напротив? Но соблазнительная близость крыши, на которую так легко залезть через разбитое окно... Но Илья, тихий, бледный, худощавый парнишка, который стоял здесь так спокойно, не оставляли выбора. Я положила фотографии на раму, и уже через несколько секунд мои ноги коснулись крыши. Первым делом я посмотрела направо. На противоположной стороне дороги, возле грузовиков, стояли люди. Я представила их первые и последующие мысли, когда они увидели нас. "Шпана", — прошипит чуть пьяный и злой водитель, жалея о том, что если кинуть камень, то он не долетит до нас.

Илья остался у окна, а я побежала вперёд — туда, где крыша волной уходит вниз, где, словно дорожные препятствия, торчат трубы и пробиваются к свету берёзы. Им не суждено прожить долго. Они просто исчезнут, когда жадные, слепые корни устанут вгрызаться в кирпич.

В двухстах метрах от нас виднелись девятиэтажки, такие знакомые, но вот тот ракурс, с которого я смотрела на них, был мне вновизну. К возбуждённым нервам подкрадывалось чувство, будто я из-за стекла смотрю на свой мир, будто всю свою жизнь не замечала того, что было так близко. И тогда мне хотелось понять всех школьников, которые гуляют по крышам в Ленинграде. Но, вспоминая потемневшие, обшарпанные стены невзрачного здания, на крыше которого я сейчас стою, мне не хотелось больше думать ни о чём. Просто есть вид — красивый вид отсюда, огромные белые чайки, набившие облака своим могильным пухом...

Я всегда считала, что чайки — это могильные птицы. Мама говорила мне так, и я считала так. Лет пять назад, каждое летнее утро мне приходилось просыпаться с рассветом. Почему? Не знаю. Но просыпалась я всегда спокойно, бодро. Просто сидела на кровати и смотрела по сторонам. Нельзя было будить родителей, и я забиралась на подоконник, наблюдая за тем, как над свежей вырубкой кружились эти страшные птицы. Они любили издеваться надо мной, любили подлетать близко-близко к окну, парить в нескольких метрах от него, смотреть глаза в глаза и улетать.

Я оббежала всю крышу, а потом, вернувшись к окнам, увидела Машу с Катей. Я перелезла с крыши в ближайшее разбитое окно и пошла по пыльным коридорам обратно в ту комнату, где оставила свои вещи. "Может, поискать хоть кого-нибудь?" — предложил голос из головы, но тут же перебил себя: "Невнимательная", — упрякнул всё тот же голос, когда мой взгляд зацепился за ещё одну лестницу вверх, которую я не заметила раньше. Она вела на ещё одну крышу — не цеха, а крышу над кабинетами. На ней не было труб, лишь ровные полотна полиэстра. Вот Илья помахал мне рукой. Он забрался сюда по вертикальной лестнице и ходил теперь из стороны в сторону с фотоаппаратом. Я обогнала его и одним резким, рваным прыжком оказалась на низкой полосе кирпичей на самом краю крыши. Меня чуть качнуло. Я посмотрела вниз: свежие листочки берёз, чистый, но морщинистый асфальт и тысяча осколков. "Бац!" — и к ним добавилась ещё одна горсть мутных, тонких оконных стёкол. Кто-то в кабинете подо мной разбил окно, должно быть, рюмкой, которая была там же. Я подняла взгляд выше, вгляделась в чёрные окна нашей пятиэтажки и отступила назад. "Не делай так, не пугай меня", — тихо сказал Илья, когда я шла по середине крыши.

Я спустилась на первый этаж и, к великой удаче, встретила там Машу. Она сказала мне: "Идём, здесь больше делать нечего". Тут же из цеха вышла Катя. Я для приличия подпёрла кирпичом дверь, и мы побежали кто быстрее до забора, пролезли в щель и пошли вдоль окон, обходя открытые колодцы. Сердце моё от волнения бешено колотилось до тех пор, пока здание не скрылось за кустами.

— Наверное, нужно остальным сказать, что мы ушли, — проговорила я, лениво оглянувшись.

— Разберутся, не маленькие, — буркнула Маша.

— Ты слышала, кто-то окно разбил? — спросила я, рассматривая фотографии в своих руках.

— Юрка, — ответила Маша, ласково улыбнувшись.

Мы присели на какой-то кирпичный выступ в траве на обочине и долго провожали взглядом фуры. Я успела разбить какую-то детальку, прихваченную с завода, и освободить катушку меди.

— Милиция поехала, — сказала Маша, улыбнувшись и указав в сторону какой-то серебристой легковушки.

— Да? — переспросила я, вглядываясь в уезжающую машину.

— Да. Это наша официальная версия, почему мы ушли. Скажем, что видели здесь полицейских.

Маша ненавидела Марка, и весь этот странный разговор и несвоевременный уход были посвящены именно его присутствию в компании, именно презрению Маши к нему. Катя встала на ноги, мы тоже поднялись и пошли до поворота к памятнику бездомному. Оглянувшись в последний раз, мы увидели оставшуюся компанию, которая неспешно догоняла нас. Мы не стали их ждать. Добрались до скамеечки, где курила Катя, и сели молча рассматривать свои победные трофеи. Я разматывала тонкие нити меди, а Катя держала в руках вертлявую катушку.

— О, вы уже здесь! — воскликнул Марк, медленно передвигая своими слоновьими ногами.

— А ты где думал? — небрежно сказала Маша.

— Я ногу чуть не подвернул, поэтому мы медленно шли, — промямлил парень.

— Почему вы нас не подождали? — мягко спросила Юля.

— Мы только на улицу вышли, как увидели, что милиция едет, ну и побежали скорее отсюда.

— А машина какая была? — поинтересовался Илья. Я уже хотела ответить по правде, что машина, которую мы приняли за милицейскую, была марки "Рено Логан", но опять заговорила Маша.

— Легковушка была, не помню какая.

— Рено? — спросил Илья.

— Да, — задумчиво ответила я.

Марк с Юлей устроились в траве, а Илья с Юрой принялись разжигать костёр на старом костровище. Я сонно посмотрела по сторонам и положила голову на колени к Маше. Она склонилась надо мной, заслонив своими золотистыми волосами тусклое солнце. Я закрыла глаза, и моё тело медленно отнялось: сначала лицо потеряло привычное строгое выражение, потом, словно ватные, опустились руки, выскользнул из пальцев моток меди, расслабились ноги, и наконец всё моё существо рухнуло в тягучий полусон. Я слышала со дна его всё: и как тихо разговаривают влюблённые, и как колышутся ветви ясеня, и как где-то вдали шуршат машинные шины.

Внезапный удар пронзил всю спину, потом резкой болью отдал в затылок и наконец разлился по всем конечностям. «Твари!» — разразился голос в голове. Он было подумал, что кто-то в шутку ударил меня, но когда боль стала нестерпимой, я открыла глаза. Возле меня на коленях сидела Маша, беспокойно вглядываясь в моё лицо. Что-то в ней встрепенулось, когда наши взгляды встретились. За ней в кругу стояли остальные ребята и тоже смотрели на меня. И тут я поняла всё: и почему они смотрят на меня сверху вниз, и почему руки мои лежат, раскинутые на асфальте, и что такое тёплое и густое течёт по моему затылку.

Я закрыла глаза, и боль покинула тело. Под веками поплыли дрожащие тени тонких белых стволов берёз, и наконец ко мне пришло осознание. Последним правдивым воспоминанием был грохот битого стекла. Тогда я не сделала шаг обратно на крышу, а полетела с неё, и моё жестокое, а может, и милостивое подсознание дорисовало картинку продолжающейся прогулки. То, как мы ушли. То, как вернулись поближе к дому и сидели у костра.

Глаза мне больше не открыть. Они теперь закрыты не только веками, но и чем-то густым, тёмным, страшным. Это почти что сон, и постепенно мне становится плевать на всё. На миг пересилив себя, я попробовала почувствовать хоть что-нибудь. Сознание и тут обмануло. Оно сделало вид, будто бы это очень важно — то, что на моей груди лежат две рамки. Я почувствовала их вес, их неудобное положение, то, как они мешают дышать. Сейчас это всё, что занимает меня.