Из пепла и стали

Введение (Три немца)

Дым от сигарет висел над столом плотной пеленой, смешиваясь с терпким ароматом хмеля. За окном, освещая неоновыми огнями мокрый асфальт, капал мелкий ноябрьский дождь. Внутри пивной «Zum alten Fritz» было тепло и уютно. Завсегдатаи, в основном клерки из близлежащих министерств, лениво переговаривались, потягивая пиво из увесистых кружек.

Герр Шульц, низенький пухлый мужчина в очках, нервно теребил галстук.

Вы представляете, уехал! С женой, детьми, всей челядью! Говорят, через Италию, а оттуда прямиком в Йокогаму. И что он там забыл, этот Криг? - сокрушенно проговорил он, обращаясь к своим коллегам.

Да брось ты, Шульц, - махнул рукой высокий худощавый мужчина с проседью в волосах. - Чему ты удивляешься? Криг всегда был проворным малым. Учуял, откуда ветер дует, вот и рванул туда, где шелка завались.

Но Япония! Это же... варвары! - возмутился сидевший напротив Шульца коренастый мужчина с квадратным лицом.

Зато у них экономика растет как на дрожжах, - усмехнулся высокий. - А у нас? Инфляция, безработица, а всё из-за этих русских свиней...

Тише ты, Ганс! - шикнул на него Шульц, опасливо оглядываясь. - Ещё услышат...

А что услышат? - не унимался Ганс. - То, что после войны мы застряли в этой дыре, а эти самураи гребут деньги лопатой?

За столом повисла неловкая тишина. Все понимали, что Ганс прав. После победы над СССР прошло уже тридцать лет, но Германия так и не стала тем цветущим раем, который обещали на агитплакатах. Россия оказалась крепким орешком, и хотя Вермахт дошёл до Урала, партизаны не давали немцам покоя. А потом Япония...

Говорят, в «Союзе Российского Спасения» сейчас настоящая каша, - тихо проговорил Шульц, отпивая пиво. - Социалисты, демократы, даже какие-то черносотенцы...

Псы грызутся за кость, - презрительно фыркнул Ганс. - Пусть грызутся. Главное, чтобы в нашу сторону не смотрели.

Но даже он не мог не заметить, как потускнели глаза его коллег. Тень сомнения легла на их лица. Победа оказалась не такой уж и сладкой. И никто не знал, что ждёт их впереди.

Глава I (Человек с саксофоном)

Если не делать ничего плохого, Никому не сказать плохого слова — Наверно, будут любить

Холодный ветер гулял по каменистой пустоши, свистел в ушах, норовил заползти под поношенную куртку. Григорий ежился, кутаясь в воротник. Внизу, до куда хватало глаз, простиралась колючая проволока, тускло поблескивающая в свете полной луны. За ней – свобода. По крайней мере, так ему казалось.

Григорий был музыкантом. До войны играл джаз в клубах Свердловска, мечтал покорить Москву своим саксофоном. Но война все перечеркнула. Теперь Свердловск назывался Екатеринбургом и принадлежал Рейхскомиссариату Московиен, а джаз считался “дегенеративным” искусством.

После разгрома Красной Армии и падения Москвы остатки страны, не желавшие покоряться немцам, бежали на восток, создав на просторах Урала и Сибири Союз Российского Спасения. Но "спасение" оказалось призрачным. Вместо единого сопротивления – бесконечные партийные дрязги, дележка власти, интриги. Социалисты, демократы, даже проклятые фашисты – каждый тянул одеяло на себя. Музыкант, привыкший говорить языком музыки, чувствовал себя в этой грызне чужим.

И вот он здесь, перед границей с Японской империей. Поговаривали, что японцы, хоть и союзники немцев, более терпимы к русским, что там есть работа, а главное – свобода.

Григорий достал из кармана помятую листовку: "Переход границы – преступление! Нарушители будут расстреляны!". Он невесело усмехнулся. Легального пути в Японию не было. Союз, парализованный внутренними дрязгами, не мог договориться с японцами о пропуске беженцев. Оставался только один путь – нелегальный.

Григорию повезло: он нашел проводника – сухого старика с цепким взглядом, промышлявшего переброской людей через границу. “Музыкант, говоришь? - хмыкнул старик, разглядывая его саксофон. - Ну, музыка везде нужна. Может, и прокормит.”

Они пробирались по ночам, обходя пограничные патрули. Григорий смотрел на заснеженные перевалы, на огромное звездное небо и думал о том, что же ждет его впереди. Страх перед неизвестностью смешивался с надеждой.

Наконец, после недели пути, они достигли границы. Проводник быстро перерезал проволоку, и они осторожно, стараясь не шуметь, перелезли на другую сторону.

Ну, вот и все, - прошептал проводник. - Дальше сам. Удачи тебе, музыкант.

Григорий последний раз взглянул на темнеющие в дали горы Союза.

Глава II (Безымянный человек в очках)

Ветер трепал галстук Ямады, пока поезд мчался сквозь бескрайние просторы бывшего Китая. Сейчас, в 1978 году, этот кусок карты мира пестрел яркими пятнами марионеточных государств, послушно танцующих под дудку Японской империи. Впрочем, "послушно" было не совсем то слово. Вот и Гуйчжоу, куда направлялся Ямада, в последнее время все чаще путало шаги в этом танце.

Ямада был менеджером среднего звена в SONY - одном из столпов, на которых держалась вся экономика новой сияющей Японии. Сияющей снаружи. Внутри же, скрытая от посторонних глаз, шла война. Теневая война гиперкорпораций. И самым заклятым врагом SONY, его "естественным противником", как говаривали старые работники, был Panasonic.

Гуйчжоуская заноза начала мешать с, казалось бы, безобидного контракта на поставку телевизоров для правительственных зданий. SONY, естественно, выставила свою заявку. Но неожиданно, контракт уплыл к ним - к Panasonic.

Сначала на это не обратили внимания. Маленькая победа, ничего особенного. Но потом Panasonic начал получать все больше и больше контрактов. Дорожные камеры, оборудование для школ, даже музыкальные центры в домах партийной верхушки.

Ямаде, человеку подкованному, не нужно было объяснять, что происходит. Panasonic заводит друзей в правительстве Гуйчжоу. И это было опасно. Япония правила экономикой, но последним, что ей было нужно, это коррумпированные чиновники, плетущие интриги и разваливающие хрупкий порядок в своих вотчинах.

Именно поэтому Ямаду, специалиста по связям с общественностью, а по совместительству и по "решению деликатных вопросов", отправили в Гуйчжоу. Его задачей было выяснить, кто именно в местном правительстве пляшет под дудку Panasonic и сколько будет стоить вернуть им слух.

Поезд загрохотал на стыках рельс, проезжая мимо рисовых полей, где под палящим солнцем трудились крестьяне. Ямада смотрел в окно, но видел не их, а отчеты разведки, лица чиновников, фотографии роскошных вилл, случайно появившихся у тех самых чиновников.

В этой игре ставки были высоки. Речь шла не просто о прибыли. На кону стояла репутация SONY, а значит, и стабильность влияния Японии в регионе.

Ямада провел рукой по холодному металлу пистолета, лежащего у него в портфеле. Убеждать он умел. Но в этом мире иногда приходилось говорить и на другом языке - языке силы.

Глава III (Настоящий Джентельмен)

Туман, густой, как гороховый суп, привычно окутывал лондонский Ист-Энд. Кашель, доносившийся из ближайшей подворотни, казался Реджинальду таким же привычным элементом этого пейзажа, как и тусклые газовые фонари, освещавшие мокрый булыжник. "Лондон… Когда-то город джентльменов, а теперь – чахоточный старик в захватанном пальто", – подумал Реджинальд, поправляя лацкан собственного, безупречно сидящего пальто.

Он старался не выделяться на фоне понурых прохожих, но безупречная осанка и тщательно завитые усы выдавали в нем представителя другого мира – мира до войны, мира, где Англия была хозяйкой морей, а джентльмены пили чай в пять часов вечера.

Реджинальд свернул в узкий переулок, где находился паб "Tired Docker". Вывеска давно обветшала, и надпись на ней была еле видна. Это и нужно было Реджинальду.

Внутри паба царила привычная атмосфера уныния. За столиками сидели безработные рабочие, угрюмо потягивая эрзац-эль, а за стойкой, вытирая стаканы, стоял грузный мужчина с красным носом – хозяин заведения, бывший боксер по прозвищу "Кулак".

"Добрый вечер, Кулак," произнес Реджинальд, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком уж аристократично.

"Чего желаете, мистер?.."Кулак вопросительно посмотрел на Реджинальда.

"Смит, ответил Реджинальд. Джон Смит. Мне бы пинту вашего лучшего… он многозначительно закашлялся, эля".

"Сразу видно, джентльмен," хмыкнул Кулак, "лучшее не пьет, а то, что есть."

Он поставил перед Реджинальдом кружку с мутной жидкостью, и тот сделал вид, что с удовольствием ее отпил.

"Ужасно," прошептал он Кулаку, "но я же не за этим сюда пришел".

Кулак кивнул и, вытерев руки о фартук, скрылся за дверью в подсобку. Через несколько минут он вернулся и, кивнув Реджинальду, провел его в ту же самую подсобку.

Здесь, в полутьме, за столом, освещенным керосиновой лампой, сидело человек десять. Мужчины и женщины разных возрастов и сословий, объединенные одной целью – вернуть Англии ее величие. Это были члены тайного общества "Верная Армия Короля".

Реджинальд занял свободное место. На лицах собравшихся отражалась тревога.

"У нас проблема, – произнес мужчина с суровым лицом, сидевший во главе стола. – Наш человек в Берлине… он… больше не работает на нас.

По рядам прошел вздох. Реджинальд почувствовал, как леденеют его пальцы. "Неужели предательство?", – пронеслось у него в голове.

"Нет" коротко ответил мужчина "Его раскрыли и убили"

Реджинальд не ответил. Далее собрание было обычным, но именно тогда Реджинальд предложил план по восстанию, и его утвердили.

Глава IV (Уборщик)

Варшава, 1978 год. Город, одетый в серую униформу поражения. Шимон, сгорбившись под тяжестью лет и усталости, методично водил метлой по брусчатке. Листья, сорванные резким октябрьским ветром, кружились в странном вальсе, словно насмехаясь над тщетностью его труда.

Площадь Трех Крестов... когда-то сердце свободной Польши, теперь – безликая декорация для военных парадов Рейха. От былого величия остались лишь эти молчаливые каменные исполины, да и те исковерканы шрамами войны.

Шимон ненавидел эту площадь. Ненавидел за то, что она напоминала ему о несбывшихся надеждах, о сломленной воле народа, о его собственной беспомощности. С тех пор, как "Сыны Польши" – отчаянные парни, боровшиеся за освобождение страны – подорвали здесь немецкий грузовик, прошло уже почти двадцать лет. Двадцать лет, как он, сам того не желая, стал частью их плана.

Он ведь просто делал свою работу в тот день. Подметал мусор, мечтая о тарелке горячего супа и стаканчике самогона, чтобы хоть на время забыться. Взрыв прогремел неожиданно, оглушив, ослепив, сбив с ног. Очнувшись, Шимон увидел перевернутый грузовик, обгоревшие тела солдат Рейха... и брошенный недалеко от него ящик с инструментами.

Только потом, из шепотков соседей, он узнал, что в ящике была спрятана взрывчатка. Что "Сыны Польши" планировали все так, чтобы он оказался рядом в нужный момент.

Страх – липкий, холодный – поселился в его душе. Страх, что немцы узнают, что он был орудием в руках подпольщиков. Страх, что его заберут, будут пытать…

Но дни сменяли друг друга, недели складывались в месяцы, а за ними и годы. Никто не пришел за стариком-дворником. Только шепот о "Сынах Польши" все реже нарушал тишину, сменяясь рассказами о Союзе Российского Спасения - далекой стране, где якобы нашли приют остатки красной армии, где еще теплится надежда на реванш.

Шимон же продолжал мести площадь Трех Крестов, стараясь не думать о прошлом. О том, что его жизнь – всего лишь серая полоса между двумя взрывами: тем, что раздался двадцать лет назад, и тем, неизбежным, что ожидает его в конце. Он просто дворник, затерянный в лабиринте истории, не герой, не предатель. Просто человек, мечтающий о покое, который, кажется, не сужден ему обрести никогда.

Глава V (Журналист)

1978 год. Гонконг сочился запахами специй, пота и надежды. Томас, допивая свой переслащенный чай, смотрел на мутную гладь жемчужной реки. Он приехал сюда по заданию редакции, якобы для налаживания связей и написания статьи о "динамично развивающемся" Гуйчжоу, вассальном государстве Японской империи. На самом же деле всё было куда прозаичнее – Томасу, как и всем, было плевать на Гуйчжоу. Его задачей было выяснить, почему местное правительство, вопреки всем мыслимым и немыслимым законам рынка, благоволило Panasonic, а не Sony.

"Типичная корпоративная возня", – думал Томас, – "одни акулы грызутся за кусок пожирнее, а другие, поменьше, должны выбирать, к кому присосаться". Ему, повидавшему за свою карьеру и не такое, было абсолютно все равно, кто победит в этой войне брендов.

Гуйчжоу встретил его душным влажным воздухом и гнетущей серостью. Японские небоскребы, пронзающие хмурое небо, казались чужеродными элементами на фоне лачуг и трущоб, кишащих людьми. Смерть Ямады, менеджера среднего звена Sony, придала этому месту ещё более мрачный оттенок. Официальная версия – ограбление, но Томас чуял неладное. Слишком уж не вовремя случилось это убийство, как раз во время обострения борьбы между японскими корпорациями.

На официальных встречах с чиновниками Томасу приходилось изображать живой интерес к сельскому хозяйству Гуйчжоу и успехам в развитии текстильной промышленности. Но стоило диктофону выключиться, как вежливые улыбки сменялись равнодушными масками.

Томас решил действовать по старинке – через связи. Его информатором стал китаец по имени Линь, владелец маленькой лавки с ритуальными безделушками. За несколько пачек американских сигарет Линь открыл ему глаза на то, что происходило на самом деле.

Выяснилось, что за убийством Ямады стояла не Panasonic, как подозревал Томас, а местная китайская мафия, недовольная тем, что Sony зажимает им кислород, пытаясь установить монополию на электронику в Гуйчжоу. Panasonic же, наоборот, пошла на сотрудничество с мафией, обещая им свою долю рынка.

Томас, собрав достаточно информации, вернулся в Гонконг. Он отправил статью в редакцию, где, к его удивлению, она вызвала настоящий фурор. Оказалось, что история с убийством Ямады стала лишь верхушкой айсберга в противостоянии японских корпораций и китайской мафии, стремящейся вернуть себе контроль над собственной землей.

Томаса, к его неудовольствию, отправили обратно в Гуйчжоу, чтобы он продолжил расследование.

Глава VI (Герой справедливости)

Рим тонул не в воде, а в лучах закатного солнца и липкой духоте июля 1978-го. Комиссар Марко Росси, вытирая платком пот со лба, окинул взглядом место преступления. Улица Виа дель Корсо, обычно бурлящая потоком туристов и торговцев, сейчас была оцеплена карабинерами. Толпа глазела на распластавшееся на асфальте тело, укрытое белой простынёй.

"Ещё один," – обречённо подумал Росси, подходя к капитану карабинеров, молодому парню с прыщами на лице.

"Что известно, Луиджи?"

"Синьор комиссар," – вытянулся карабинер, – "Антонио Висконти, владелец ресторана "Улыбка Неаполя". Два выстрела в грудь, смерть на месте. Свидетелей нет, но нашли это."

Луиджи протянул Росси маленький, искусно сделанный из слоновой кости веер. На одной из пластинок красовалось изображение восходящего солнца, под которым вилась надпись иероглифами.

"Японцы?" – нахмурился Росси, узнавая эмблему Mitsubishi Heavy Industries.

"Полагаю, да, синьор комиссар. В последнее время японцы всё чаще появляются в городе. Говорят, они заключают крупные сделки с..." – Луиджи запнулся, бросая нервный взгляд на зевак.

"С кем, Луиджи?"

"С кем не следует, синьор комиссар," – прошептал карабинер.

Росси и сам догадывался, кто может стоять за убийством Висконти. Семья Висконти контролировала поставки оливкового масла в Рим, а в последнее время японцы проявляли повышенный интерес к итальянскому агробизнесу. Но что им нужно от мелкой сошки вроде Висконти?

В кармане завибрировал телефон. Звонил секретарь партии Христианских демократов, к которой принадлежал и сам Росси. "Не вовремя," – подумал комиссар, отвечая на звонок.

"Марко, как продвигается расследование?" – донёсся бодрый голос секретаря.

"Пока рано говорить, синьор Берлускони," – уклончиво ответил Росси.

"Слушай, Марко," – голос секретаря стал серьёзнее, – "Это дело может иметь… международные последствия. Японцы – наши важные торговые партнеры, ты же понимаешь? Нужно действовать деликатно."

"Конечно, синьор Берлускони," – процедил Росси, сжимая кулаки.

Закончив разговор, он посмотрел на тело Висконти. Деликатно? А что насчёт справедливости? Что насчёт того, что Италия, хоть и сбросившая оковы фашизма, всё ещё оставалась страной, где могущественные мира сего диктовали свою волю, скрываясь за ширмой хрупкой демократии?

Нет, Росси не был идеальным итальянцем. Он не закрывал глаза на коррупцию и несправедливость. Он верил, что даже в мире, где Германия диктовала свои правила, а Япония скупала Европу по частям, есть место для правды. И он найдет убийцу Висконти, даже если ему придется бросить вызов японской корпорации и собственной партии.

Глава VII (Человек с большой буквы)

Серое небо Московиена нависало над заснеженными улицами, словно стараясь раздавить замерзший город. С тех пор как железные орлы Люфтваффе опустили свои когти на Москву, прошло уже много лет, а город все никак не мог отогреться от ледяного дыхания поражения. По улицам, украшенными имперскими флагами с черными пауками-свастиками, сновали патрули в серой форме, говорящие на ломаном русском с сильным немецким акцентом.

Но даже в этом царстве страха и отчаяния, теплилась надежда. Надежда, воплощенная в фигуре одинокого человека. Его никто не знал по имени, но все звали просто - Человек. Высокий, с пронзительным взглядом серых глаз, он появлялся как будто из ниоткуда, всегда готовый протянуть руку помощи нуждающимся.

Он помогал старушке донести ведро с водой, чинил протекающие крыши выселенных поляков, давал ценный совет растерянному фольксдойче, сосланному сюда из самого Берлина за излишнюю любовь к шнапсу. Человек не делал различий между русскими, украинцами, немцами – для него все они были людьми, попавшими в жернова истории.

Слухи о нем расползались по Московиену быстрее, чем тараканы по грязным закоулкам. Одни шептались, что он - ангел, посланный с небес, другие - призрак павшего солдата, не нашедшего покоя.

Но для Краха Мазова, жирного, как рождественский гусь, гауляйтера Московиена, Человек был занозой в мягком месте. Его популярность среди простого народа раздражала чиновника хуже зубной боли. Мазов привык, что люди боятся его, как чумы, а тут какой-то "святоша" смеет подрывать его авторитет!

Однажды кто-то донес Мазову, что Человек открыто осуждает его новые драконовские законы. Этого гауляйтер стерпеть не мог. В тот же день Человека схватили и без суда и следствия приговорили к публичной казни.

В морозное утро на площади перед бывшим зданием Моссовета собралась огромная толпа. Люди молча, с застывшим на лицах страхом, смотрели, как на импровизированный эшафот вели Человека.

Он держался спокойно, словно шел не на смерть, а на встречу с давним другом. Перед тем, как накинуть петлю, он обвел толпу спокойным взглядом и тихо сказал: “Не бойтесь. Даже в самой темной ночи есть место для звездного света”.

И в этот момент, как вспоминали очевидцы, над площадью пронесся порыв ветра, разорвав серые облака. И в просвете, словно символ надежды, засияла яркая утренняя звезда.

На следующий день у подножия виселицы появились цветы. И хлеб. Много хлеба. Так простые люди прощались с тем, кто даже после смерти оставался для них Человеком с большой буквы.

Глава IX (Жаркий темперамент)

Соленый привкус крови во рту, саднящая боль в разбитой губе и тяжесть в груди – вот что ощущал Магомед, прижатый к грязной стене казарменного квартала. Над ним нависал верзила в серо-зеленой форме вермахта, ругаясь на ломаном русском, пересыпанном немецкими ругательствами. Магомед не понимал и половины, да и не хотел. Жар ярости застилал глаза, пульсировал в висках, заглушая всё, кроме звериного рычания, рвущегося изнутри.

Это была не первая стычка с "рейховскими псами", как их называли за спиной. Гордый и независимый, Магомед с трудом переносил гнетущую атмосферу оккупированного Грозного. Пять лет назад, после того, как рухнул Союз, а немцы дошли до Каспия, он с семьей бежал в горы. Отец, старый воин, участвовавший ещё в стычках с Деникиным, учил его стрелять и ненавидеть врага. Но горы не могли прокормить всех, и три года назад Магомед был вынужден вернуться в город, искать хоть какую-то работу, чтобы помочь семье.

Скрипнули тормоза, немецкий патрульный автомобиль остановился у тротуара. Двое солдат, брезгливо морщась, потащили дергающегося Магомеда к машине. Один из них, тот, что был ниже ростом, с садистским удовольствием ударил его прикладом по почкам.

"Вот же гад ползучий," – процедил Магомед сквозь зубы, сплевывая кровь на мостовую. Он знал, что этот инцидент не сойдет ему с рук. Рейховская полиция славилась своей жестокостью. Но даже перед лицом опасности он не мог заставить себя отступить, не мог проглотить оскорбление. Не такой он был человек.

В машине, пропахшей бензином и страхом, мысли метались в голове бешеной белкой. Что будет с ним? Отправят в лагерь? Убьют?

Неожиданно в голове всплыли слова отца, сказанные много лет назад: "Помни, сын, иногда нужно быть хитрее волка, чтобы выжить. Но никогда не становись шакалом. Своей жизнью можно пожертвовать, но не честью".

Магомед глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Он понимал, что ярость – плохой советчик. Нужно было думать, искать выход.

В этот момент машина остановилась. Дверь распахнулась, и Магомед увидел, что его привезли не в мрачное здание гестапо, а к небольшому, обшарпанному зданию на окраине города. Над входом висела вывеска с надписью на русском и неумело выведенной на немецком: "Полицейский участок".

"Похоже, мне повезло," - невесело усмехнулся Магомед, выходя из машины.

Глава IX (Мировой кулак революции)

Гавана пахла морем, сигарами и тревогой. Рауль, протирая пот со лба, двигался по коридорам дворца Революции, чувствуя, как влажный тропический воздух липнет к коже. Он спешил к Фиделю, зажав в руке конверт, от которого зависело будущее не только Кубы, но и, возможно, всего мира.

После победы Оси мир стал другим. Японская империя, этот "азиатский тигр", разрослась до невероятных размеров, ее экономика процветала, затмевая собой даже Рейх. Германия же, хоть и выиграла войну, оказалась под гнетом собственных амбиций. Её колонии, разбросанные по всему миру, требовали все больше ресурсов, а внутренние противоречия разъедали Рейх изнутри.

В этой ситуации Россия, загнанная за Урал, стала последним оплотом свободы, пусть и хрупким. Союз Российского Спасения, этот лоскутный ковер из идеологий и амбиций, с трудом сохранял единство. Социалисты, демократы, монархисты, даже остатки русских фашистов - все они отложили былые разногласия перед лицом общего врага. Но как долго?

Куба, этот маленький остров свободы, зажатый между хищной Японией и гниющим Рейхом, стала ареной борьбы за будущее. Japonófilos, опьяненные японским экономическим чудом, пытались сдать остров Стране восходящего солнца. Но народ Кубы выбрал другой путь. С помощью ЦРУ к власти пришли социалисты, а позже, в вихре революции, на сцену вышел Фидель. Че Гевара, прагматик и гениальный стратег, помог закрепить победу, проведя ряд успешных реформ на посту министра сельского хозяйства, прежде чем отправиться нести революцию дальше.

И вот теперь, спустя годы, от него пришло письмо.

Рауль, запыхавшись, ворвался в кабинет Фиделя. Команданте, как всегда, был погружен в работу, заваленный картами, докладами и пустыми кофейными чашками.

Фидель, у меня письмо, - Рауль протянул конверт. - От Че. И… - он запнулся, - и от ЦРУ.

Фидель, не меняясь в лице, взял конверт, вскрыл его и углубился в чтение.

Письмо было коротким, но ёмким. Че писал о невероятной возможности, о шансе нанести удар по Рейху изнутри, о союзе, который казался немыслимым - о сотрудничестве с русскими. ЦРУ, в свою очередь, гарантировало поддержку, как финансовую, так и военную.

Фидель поднял глаза на Рауля.

"Мировой кулак революции", - произнес он, усмехнувшись. - Кажется, Че снова задумал невозможное.

Глава X (Тигр африки)

Желтый "Мерседес" с трудом пробирался по разбитой дороге, поднимая облака красной пыли. Йозеф Кляйн, чиновник особо важных поручений из Имперского министерства колоний, с отвращением морщился, пытаясь смахнуть пыль с безупречно выглаженного мундира. «Африканский рай», - с сарказмом подумал он, глядя на проплывающий мимо выжженный солнцем пейзаж.

Цель его визита – Рейхскомиссариат Центральная Африка – должна была стать образцом эффективного управления и неиссякаемым источником ценных ресурсов для великого Рейха. Вместо этого, поставки древесины, каучука и алмазов за последний год сократились вдвое. До Берлина доходили смутные слухи о расточительности и странностях рейхскомиссара, но никто не решался открыто критиковать человека, лично назначенного фюрером. Этим человеком был не кто иной, как Леонард Конти – бывший лидер "Боевых союзов", известный своей жестокостью во время подавления коммунистического восстания в 30-х.

После нескольких дней изнурительной дороги Кляйн добрался до столицы колонии – пыльного городка, нелепо названного Нойберлином. Улицы были пустынны, если не считать патрулей аскари – местных жителей, завербованных в колониальные войска. Наконец, машина остановилась у массивных ворот, украшенных имперской символикой. Это был дворец рейхскомиссара.

Убранство дворца поражало своей роскошью: мраморные полы, тропические растения, фонтаны, драпировки из дорогих тканей. В огромном зале, больше похожем на тронный, Кляйна встретил сам Конти. Он сильно изменился: полысел, раздался вширь, а на лице застыла надменная улыбка.

«Добро пожаловать в мой скромный дворец, герр Кляйн», - пробасил Конти, пожимая руку чиновника. – «Надеюсь, дорога не слишком утомила вас?»

Кляйн, борясь с желанием съязвить, перешел к делу. Он говорил о сокращении поставок, о недопустимости подобной халатности, о необходимости… Конти слушал его с равнодушным видом, поглаживая огромного черного леопарда, дремавшего у его ног.

«Видите ли, герр Кляйн», - перебил его Конти, – «я пришел к выводу, что эти дикари не способны на эффективную работу. Они ленивы, глупы и суеверны. Я пытался наладить производство по-немецки, но это бесполезно».

«Но ведь ресурсы…» - начал Кляйн.

«Ресурсы?», - рассмеялся Конти. – «Да плевать мне на ваши ресурсы! У меня здесь свой рай. Я – царь и бог в этом забытом богом краю!»

В последующие дни Кляйну открылась неприглядная правда. Конти, упиваясь властью, превратился в карикатуру на колониального тирана. Он окружил себя роскошью, тратя казенные деньги на автомобили, электронику и экзотических животных, доставляемых из Берлина и Токио. Дни его проходили в охоте, пиршествах и странных ритуалах, которые он перенял у местных племен. Он считал себя новым божеством, африканским тигром, которому все дозволено.

Кляйн понимал, что необходимо что-то делать. Но что он мог сделать против человека, потерявшего связь с реальностью? Его доклад, полный гневных обвинений, скорее всего, просто проигнорируют в Берлине. Конти был слишком опасен, слишком непредсказуем.

Однажды вечером, сидя на веранде дворца, Кляйн увидел Конти, одетого в леопардовую шкуру. Он что-то шептал, обращаясь к закату, а в глазах его горел безумный огонь. В этот момент Кляйн понял, что Конти – не просто кор коррупционер, он – бомба замедленного действия, которая может взорваться в любой момент. Он хотел что либо предпринять но его вызвали в Берлин.

Введение (Начало проблем)

1978 год. Уже почти сорок лет как над Рейхсканцелярией в Берлине развевалось не красное знамя Победы, а штандарт с чёрным орлом. Сорок лет, как мир жил под гнётом Рейха, хоть и не такого уж и страшного, как о нем когда-то шептались. Экономика Германии, некогда локомотив войны, начала задыхаться. После смерти Фюрера в 53-ем и непродолжительного, но кровавого правления Бормана, бразды правления взял в свои руки генерал-фельдмаршал Роммель. Война для него была окончена, пришло время мира, пусть и мира победителей.

Герхард Шмидт, невзрачный мужчина средних лет, нервно поправлял очки, листая пожелтевшие бумаги. В архиве министерства внутренних дел Рейха всегда царила атмосфера спокойствия и отчуждённости от внешнего мира.

"Вот уже и сорок лет прошло, а мы всё копаемся в этом прошлом", - подумал Герхард, перебирая папки с грифом "Совершенно секретно". - "Как будто от этого что-то изменится."

Внезапно спокойствие архива нарушил топот тяжёлых сапог и громкие голоса. Дверь распахнулась, впуская группу офицеров СС в чёрных мундирах.

"Герр Шмидт," - ледяным тоном произнес офицер, стоявший во главе группы – "вы арестованы по подозрению в государственной измене."

Мир Герхарда рухнул. Он никогда не интересовался политикой, исправно выполнял свою работу и не мог даже представить, что может стать врагом Рейха.

"Но... но за что?" – только и смог выдавить из себя Герхард.

"Вы узнаете всё в своё время", - отрезал офицер. - "Следуйте за нами!"

В этот момент Герхард понял, что оказался втянут в водоворот событий, о которых даже не подозревал. По улицам Берлина уже шли колонны военной техники, в небе барражировали вертолёты. По радио передавали экстренное обращение министра пропаганды Йозефа Геббельса-младшего, который гневно вещал о заговоре бюрократов, пытавшихся подорвать могущество Рейха.

"Начало проблем", - подумал Герхард, садясь в чёрный автомобиль с рунами СС. Он ещё не знал, что хрупкое равновесие, на котором держался послевоенный мир, треснуло, и теперь его ждёт не спокойная старость в окружении пыльных бумаг, а борьба за выживание.

Глава XI (Человек с саксофоном, 2 история)

Токио сверкал огнями, как россыпь драгоценных камней, брошенных небрежной рукой на черное бархатное полотно ночи. Город манил, сулил несметные богатства и славу, но для Григория он оставался неприступной крепостью. Сбежав из Союза Российского Спасения, где его талант саксофониста ценили не больше, чем умение чистить выгребные ямы, он мечтал покорить Японию.

Ведь здесь, в стране восходящего солнца, джаз считался музыкой победителей, символом экономического бума и превосходства Японской Империи. Григорий часами пропадал в клубах, слушая, как ловкие пальцы японских музыкантов выводили на саксофонах замысловатые мелодии. Он верил, что его собственный талант, отточенный годами игры в прокуренных кабаках Владивостока, не уступает мастерству местных знаменитостей.

Однако реальность оказалась суровой. Двери клубов захлопывались перед ним, стоило устроителям услышать его акцент и увидеть документы беженца из СРС. "Нам нужен аутентичный американский джаз," - говорили они, словно не замечая огня, горевшего в глазах Григория, огня, который мог бы растопить ледяное сердце любого слушателя.

Он пытался играть на улицах, надеясь, что его музыка найдет отклик в душах прохожих. Но токийцы, спешащие по своим делам, бросали на него лишь равнодушные взгляды. Монеты, редкие и жалкие, падали на дно футляра для инструмента, как капли дождя в бездонную пропасть отчаяния.

Новости извне, доносившиеся обрывками из радиоприемников, лишь усиливали гнетущее чувство безысходности. В Рейхе бушевал пожар восстания. Бюрократы, уставшие от гнета военных, подняли головы, бросив вызов самому Роммелю. И пока мир с тревогой следил за схваткой титанов на западе, Григорий чувствовал себя песчинкой, затерявшейся в вихре истории.

Однажды вечером, измученный и подавленный, он брел по безлюдному парку. Звуки саксофона, доносившиеся из ближайшего кафе, заставили его остановиться. За столиком сидел японец, игравший ту самую мелодию, которую Григорий так мечтал исполнить на сцене.

Он подошел ближе, заслушавшись. Японец играл виртуозно, но в его музыке не было души, того самого огня, который пылал в сердце Григория. Собравшись с духом, он подошел к столику и тихонько спросил: "Можно?". Японец кивнул, уступая ему место.

Григорий взял в руки саксофон и заиграл. Ноты, словно капли расплавленного золота, лились из-под его пальцев, наполняя тихий вечер тоской, болью и надеждой. В них звучала вся его жизнь – побег из России, мечта о славе, горечь поражения.

Когда он закончил, наступила тишина. Японец молча смотрел на него, а потом неожиданно улыбнулся. "Ты играешь сердцем," - сказал он. "Но этого мало."

Григорий опустил голову. Он знал это. Япония не приняла его, не увидела его таланта. Возможно, ему суждено было остаться неприкаянным странником, человеком с саксофоном, чья музыка затерялась в шуме чужого города.

Глава XII (Настоящий джентельмен, история 2)

Заброшенный театр, некогда блиставший огнями и смехом публики, ныне навевал лишь уныние и холод. Стены его хранили отголоски былой роскоши, а сцена, на которой Реджинальд поправлял воротник свежевыглаженной рубашки, помнила иные времена – времена, когда над Лондоном не висел удушливый смог поражения.

Сегодняшний вечер был далёк от театрального блеска. Сюда, на окраину оккупированного Лондона, под покровом ночи пробирались люди с лицами, закаленными горем и надеждой. Сорок человек – костяк «Верной Армии Короля», последнего оплота непокорённого духа Англии.

Реджинальд, исконный английский денди, чьи манеры и безукоризненный стиль одежды казались неуместными в этом царстве теней, нервно перебирал пальцами по краю деревянного барьера. В воздухе витало напряжение, смешанное с запахом сырости и ожидания. Далеко на востоке, за пеленой смога, догорала заря, окрашивая небо в болезненный багровый цвет.

«Цвет крови», – подумал Реджинальд, вспоминая новости, принесенные связным несколько часов назад. В Берлине заговор, переворот, хаос. Вечный город, символ германского господства, сотрясался в лихорадке. Роммель, железный пес Гитлера, пал жертвой собственной стаи.

Эта новость, подобно грому среди ясного неба, всколыхнула сердца даже самых отчаявшихся. Угнетенный мир, казалось, на мгновение затаил дыхание, ожидая, что же будет дальше. На руинах Рейха, подобно хищным птицам, уже кружили стервятники – жадные до власти генералы и честолюбивые политики.

«Это наш шанс», – прошептал Реджинальд, поднимая глаза на собравшихся. – «Шанс, которого мы так долго ждали».

Лица, обращенные к нему, выражали тревогу, страх, но прежде всего – надежду. Надежду, теплившуюся в сердцах англичан все эти годы, надежду, которая, подобно хрупкому ростку, тянулась к свету сквозь толщу отчаяния.

«Братья и сестры!» – начал Реджинальд, и его голос, усиленный акустикой зала, эхом разнесся под сводами театра. – «Сегодня знаменательный день…».

Глава XIII (Верность идеалам)

Ветер, пропитанный солью и запахом тайги, трепал полы поношенной шинели Сергея. 1978 год. Столько лет прошло с тех пор, как над Кремлём взвился не красный, а зловеще-чёрный стяг. Сорок лет, как он, Сергей Петрович, рядовой Красной, а ныне уже и не знающей, какой – Армии Союза Российского Спасения, скитается по окраинам Родины, сражаясь за призрачную надежду.

Сергей сплюнул, отгоняя горькие мысли. "Надежду…" – хмыкнул он про себя. – "Какая к чёрту надежда…" Вокруг, в землянке, пропахшей дымом и потом, толпились такие же, как он, – остатки разбитых дивизий, бежавшие от германского "освобождения". Белогвардейцы, казаки, остатки разгромленных советских частей – все они оказались здесь, за Уральским хребтом, объединенные ненавистью к общему врагу.

Сергей оставался верен заветам Ленина. Даже сейчас, когда портреты вождя мирового пролетариата соседствовали с иконами и ликами царей, он свято хранил в сердце веру в идеалы мировой революции. Правда, революция эта приобрела странные очертания. С кем бок о бок приходится воевать! Белогвардейцы, ненавидевшие его больше, чем немцев, вчерашние кулаки, попы… Но и у них у всех была общая цель – Родина.

Последние новости с запада не радовали. Вчера по рации передавали о восстании в самом Берлине. Бюрократы, недовольные засильем военных, подняли голову. Эрвин Роммель, этот "Лис пустыни", ставший после смерти фюрера хозяином Рейха, оказался в шатком положении.

"Чёрт бы их всех побрал!", – подумал Сергей, – "Когда же наконец это наконец закончится?".

Он достал из-за пазухи потёртую фотографию. На ней – он, молодой, с горящими глазами, и девушка с длинной косой – его Наташа. Осталась ли она жива? Сможет ли он когда-нибудь вернуться в родную деревню?

Сергей не знал ответов. Но, несмотря на сомнения, он продолжал сражаться. Сражаться за право вернуться домой, за право на будущее, даже если оно представлялось ему сейчас лишь призрачной надеждой.

Глава XIV (Дезертир)

Ледяной ветер хлестал по лицу, забиваясь под воротник шинели и пробирая до костей. Фридрих стиснул зубы, стараясь не обращать внимания на холод. В конце концов, что такое мороз по сравнению с гнетущей бессмысленностью его положения? Он, потомок тевтонских рыцарей, блондин с глазами цвета стали, как и его предки, покорявшие эти земли, теперь сам был пленником бескрайних просторов России.

Правда, пленником по собственному желанию. Фридрих дезертировал.

"Трус", - шептал внутренний голос, но Фридрих отметал его. Нет, он не трус. Он устал. Устал от этой бесконечной войны, которая затянулась на десятилетия. Устал от вида обветренных лиц солдат, молодых парней, которые, как и он когда-то, верили в величие Рейха, а теперь лишь мечтали вернуться домой. Устал от лжи пропаганды, от пустых лозунгов, от удушающей атмосферы страха и подозрений.

Фридрих помнил, как все начиналось. Торжественные речи, ликующие толпы, обещания светлого будущего. Победа над Советским Союзом казалась тогда легкой прогулкой. Но "русский медведь" оказался живуч. Он истекал кровью, но яростно сопротивлялся, а потом и вовсе зарычал из далеких сибирских лесов. Вместо быстрого триумфа - десятилетия изнурительной войны, которая словно вязкая трясина засасывала все новые и новые силы.

А потом умер фюрер. Казалось, этому кошмару не будет конца. Но на смену одному тирану пришел другой. Борман, эта серая крыса, узурпировал власть, утопив страну в еще большей тирании. Фридрих, как и многие другие офицеры, вздохнул с облегчением, когда Роммель, "Лис пустыни", герой Африканской кампании, сверг Бормана. Но надежды на перемены быстро развеялись. Война продолжалась, а Рейх все глубже погружался в пучину коррупции и разложения.

Фридрих шел на восток, подальше от линий фронта. Он слышал рассказы о Союзе Российского Спасения, о "белых", "красных" и прочих фракциях, которые грызлись между собой за власть. Но Фридриха не интересовала политика. Он хотел лишь одного - жить. Жить свободно, без страха и принуждения.

Вдали показались огни деревни. Фридрих ускорил шаг. Голод и холод изматывали его. Он знал, что рискует. Русские могли схватить его, отправить в лагерь, а то и просто пристрелить на месте. Но у него не было выбора.

Подойдя ближе, Фридрих услышал звуки музыки и смеха. Из окон домов лился теплый свет. На мгновение ему показалось, что он вернулся в довоенную Германию, в свое детство, когда мир казался простым и понятным.

"Halt! Кто идет?" - раздался грубый окрик.

Фридрих вздрогнул. Перед ним стоял мужчина в заношенной шинели, с винтовкой в руках.

"Не стреляйте!" - выдохнул Фридрих, поднимая руки. "Я - дезертир. Я не хочу воевать".

Мужчина молча оглядел его с ног до головы. В его глазах Фридрих увидел ненависть и ... усталость. Ту же самую усталость, что испытывал он сам.

"Дезертир, говоришь?" - мужчина сплюнул. "Ну что ж, проходи. Только учти, у нас тут свои порядки. И свои демоны".

"Отвечай всегда живой!", - промелькнуло в голове полузабытое наставление. И Фридрих пошел навстречу своей судьбе.

Глава XV (Уставший король)

Нью-Йорк, 1978 год. Небоскребы, словно стальные гиганты, подпирали низкое, затянутое дымом небо. Эдуард, король без королевства, смотрел на этот мир из окна своего номера на 20 этаже отеля «Плаза». Мир, где Британия пала, а он, вместо того, чтобы вести свой народ, сбежал, как последний трус.

"Ваше Величество, - робко окликнул его Томас, личный секретарь, - Мистер Черчилль на линии."

Эдуард устало вздохнул. Черчилль... Неутомимый старик. Сколько себя помнил Эдуард, Черчиллю всегда было «что сказать». Особенно сейчас, когда старый лев, изгнанный из собственной партии, нашел приют в их «правительстве в изгнании».

"Соединяйте, - тихо сказал Эдуард, отворачиваясь от окна."

Прозвучал голос Черчилля.

"Ваше Величество, - прогремел его голос, - У нас есть шанс! Вы слышали новости из Европы?"

"Вы о путче в Берлине? – равнодушно спросил Эдуард. Он прочитал об этом в утренней газете. «Борьба за власть в Рейхе. Роммель низложен»."

"Это не просто путч, - отрезал Черчилль, - Это шанс! Народ Рейха расколот, армия деморализована. Союз Российского Спасения готов к наступлению."

"И что вы предлагаете? - Эдуард устало потер переносицу. - Высадиться на побережье с горсткой эмигрантов и провозгласить реставрацию монархии?"

"Не будьте таким циником, Ваше Величество, - Черчилль помрачнел. - Нам нужно действовать. Обратиться к народу Британии, к союзникам, доказать, что мы все еще сила, с которой нужно считаться!"

«Сила...» - горько усмехнулся про себя Эдуард. Какая он, к черту, сила? Кукла на троне, марионетка в руках политиков. Даже сейчас, в изгнании, он оставался лишь «живым символом», лицом на портретах, которые вешали на стенах во время редких встреч «правительства».

"Мистер Черчилль, - медленно произнес он, - Я ценю ваш энтузиазм, но давайте смотреть правде в глаза. Мир изменился. Британской Империи больше нет."

"Глупости! – рявкнул Черчилль. – Империя - это не просто границы на карте. Это дух, это воля к победе! И мы возродим ее из пепла, Ваше Величество! Я верю в это!"

Эдуард молча слушал. Веру Черчилля невозможно было не уважать. Но он сам… Он давно потерял веру. Веру в себя, в свою страну, в будущее.

"Я поговорю с премьер-министром, - наконец сказал он. – Мы обсудим ситуацию."

"Вот и славно, Ваше Величество, - лицо Черчилля как будто прояснилось на том проводе. – Я знал, что на вас можно рассчитывать."

Эдуард отключился и откинулся на спинку кресла. «Рассчитывать…». На него всегда все рассчитывали. Но никто никогда не спрашивал, чего хочет он сам.

Глава XVI (Неустрашимый)

1978 год. Пыльный ветер гнал по улицам Грозного обрывки газет с портретами фюрера, чьё имя, казалось, высечено на каждом камне этого оккупированного города. Магомед плюнул вслед очередному патрулю СС, чувствуя, как в груди вспыхивает привычная смесь ненависти и бессилия. Сегодняшний день не задался с самого утра, а драка с верзилой-эсэсовцем у чайханы лишь усугубила ситуацию.

В участке, пропахшем потом, страхом и дешёвым табаком, Магомеду пришлось несладко. Удар, полученный от эсэсовца, отозвался тупой болью в боку, а допросы, казалось, никогда не закончатся. Однако вместо очередного тумака, Магомед услышал приглушённый разговор на ломаном русском, доносившийся из соседней камеры.

"Сегодня ночью… Роммель… … не удержат…" - обрывки фраз, словно искры, разжигали в груди Магомеда огонь надежды. Он прильнул к грубой стене, стараясь разобрать слова. Говорили двое, и Магомед с ужасом узнал в них своих мучителей - эсэсовцев, что совсем недавно избивали его.

"Ты уверен, что казаки поддержат?" - прошептал один из них с явным украинским акцентом.

"Не сомневайся, Петро, - ответил второй, и Магомед узнал грубый говор земляка-ингуша, - все они ненавидят фюрера не меньше нас. Да и Роммель этот… Сколько наших братьев сгинуло в его африканских авантюрах!".

В голове у Магомеда завертелось. Эсэсовцы, говорящие по-русски? Заговор? Неужели слухи о том, что после войны немцы, не желая отправлять своих солдат в опасные колонии, вербуют в СС русских и украинцев, правда?

Дверь камеры распахнулась, и Магомед инстинктивно отскочил, притворяясь спящим. В проёме показался всё тот же верзила-эсэсовец, на этот раз с окровавленным лицом и автоматом в руках.

"Вставай, чеченец, - бросил он, - кажется, у нас общий враг появился".

На улицах уже гремела стрельба. Новости о перевороте, охватившем Берлин, о крахе режима Роммеля и восстании русских и украинских частей СС, распространялись со скоростью степного пожара. Магомед, сжимая в руках трофейный автомат, присоединился к восставшим.

В этот момент, глядя на горящее здание гестапо, он чувствовал, как поспешный вывод, сделанный им о своих мучителях, разбивается вдребезги, уступая место хрупкой, но такой желанной надежде. Надежда на то, что даже в самой кромешной тьме найдутся те, кто готов сражаться за свободу, даже если на их форме нашита чужая свастика.

Глава XVII (Самурай пойман)

Душа самурая - отточенный клинок, всегда готовый вылететь из ножен. Мир полон теней, и лишь бдительность - щит от тьмы.

Мадрид тонул в зное. Кондиционер в кабинете Мигеля работал на пределе, но прохладнее не становилось. Мигель, полковник контрразведки Иберийского государства, с раздражением отложил папку с докладом. Приток японских туристов в Лиссабон за последний год вырос в разы. На прилавках магазинов все чаще стали появляться японские электронные диковинки, да и на улицах мелькали блестящие авто последних моделей из страны Восходящего солнца. Все бы ничего, но правительство в Мадриде словно не замечало этого нашествия.

Сеньор полковник, у вас посетитель. Прервал его размышления молодой лейтенант, появляясь в дверях.

Кто там еще? Брови Мигеля сошлиcь на переносице.

Сеньор Фернандес, говорит, что у него важная информация. По поводу японцев.

Фернандес был мелким чиновником в португальском министерстве торговли, один из немногих информаторов Мигеля в Лиссабоне. Мужчина нервно теребил в руках шляпу, его взгляд бегал по кабинету.

Говорите, сеньор Фернандес. У меня мало времени.

Сеньор полковник, я ... Я узнал кое-что. Фернандес сглотнул. Японцы... Они ведут переговоры с... С некоторыми людьми из правительства. С теми, кто недоволен Мадридом.

Недовольны Мадридом? хмыкнул Мигель. В Лиссабоне половина чиновников спят и видят себя свободными от "испанских оккупантов". Что конкретно предлагают японцы?

Деньги. Инвестиции. Помощь в "восстановлении суверенитета". Фернандес заговорил тише, опасливо оглядываясь. Они хотят сделать Португалию своей базой. Говорят о создании военно-морской базы в Лагуше.

Мигель вскочил со стула. Японская военно-морская база в Лагуше? Это уже серьезно. Иберийское государство в случае войны окажется в тихианских клещах. Но зачем японцам это нужно?

Внезапно в голове всплыл полузабытый слух, который он слышал от коллеги из ОНГ. О том, что в Рейхе не спокойно. Что старый лис Роммель уже не тот, что раньше. Что в верхах зреет заговор. Неужели японцы решили воспользоваться моментом и урвать кусок пирога?

Спасибо, сеньор Фернандес. Вы предоставили нам ценную информацию.

Отпустив информатора, Мигель сразу же связался со своим начальством. Его догадки подтвердились. По последним данным, в Германии действительно произошел государственный переворот. Рейхстаг охвачен пламенем, а группа генералов во главе с неким Штрассером объявила об отстранении Роммеля от власти. Мир стоял на пороге новой войны.

И в этой ситуации появление японцев в Иберии приобретало совершенно иной смысл. Им нужен был плацдарм для атаки на ослабленный Рейх. А продажные чиновники из Лиссабона были готовы им его предоставить.

Мигель знал, что делать. Он соберет лучших людей, вместе они выйдут на след японских агентов и сорвут их планы. Он, Мигель, самурай контрразведки, не позволит чужакам вершить судьбу Иберии.

Глава XVIII (Петербуржцы)

Ветер с Финского залива гнал по Неве тяжелые, серые тучи, цепляясь за шпиль Петропавловской крепости. Сентябрь 1978 года выдался на редкость холодным, но еще холоднее было в сердцах петербуржцев. Город, переименованный немцами обратно в Санкт-Петербург, задыхался под пятой Рейхскомиссариата Московиен.

В полутемном трактире "Старый моряк", затаившемся в лабиринте переулков Петроградской стороны, за потрескавшимся столом сидели двое. Их лица, изрезанные морщинами, хранили память о прошлом, таком же далеком и недоступном, как и их родная земля.

Вот скажи мне, Николай, - начал бывший красноармеец Иван, постукивая по столу пустым стаканом, - чем тебе Ленинград не угодил? Город-герой, город-труженик! Фабрики дымили, рабочие трудились, строили светлое будущее. А что Петербург твой? Дворцы для паразитов да доходные дома для спекулянтов!

Николай, с седыми усами, закрученными на манер старых белогвардейцев, фыркнул, поправляя черную повязку на рукаве – дань памяти погибшим офицерам.

Светлое будущее?! Да видел я ваше будущее, Иван! В лагерях, на лесоповалах! – Николай нервно сжал кулаки. - А Петербург – это красота, это культура, это история! Город, где каждый камень дышит прошлым величием!

Величием для кого? Для царей, которые миллионы на войну бессмысленную гнали? – Иван с вызовом посмотрел на Николая.

Спор разгорался, как и сотни раз до этого. Их голоса эхом отдавались в полупустом трактире, где редкие посетители с опаской косились на спорщиков. Все знали, чем обычно заканчиваются эти словесные баталии.

Вдруг дверь трактира распахнулась, впуская порыв ледяного ветра и молодого парня в замасленных штанах. Он тяжело дышал, лицо его пылало возбуждением.

Старики! – выпалил он, хватая ртом воздух. – В Берлине путч! Генералы против Роммеля поднялись! Говорят, СС уже на улицах сражается!

Новости, подобно грому, раскатились по трактиру. Спорщики замолчали, забыв о своих разногласиях. На лицах людей появилась надежда – хрупкая, как первый весенний лед.

Иван и Николай переглянулись. Впервые за долгие годы их объединяло нечто большее, чем общая трагедия. Это была надежда на то, что хаос в Рейхе станет для Сопротивления шансом, что Россия, разорванная на части, вновь обретет свободу.

Петербург… Ленинград… - прошептал Иван, глядя в окно на хмурое небо. – Главное, чтобы наш дом, наконец, обрел покой. Чтобы дети наши жили в свободной стране.

Николай молча кивнул, соглашаясь с давним оппонентом.

Глава XIX (Добрые люди)

Пермь, 1978 год. Город, затянутый паутиной серых зданий Рейхскомиссариата Московиен, казался застывшим во времени. Над обветшалыми домами, украшенными лозунгами на чужом языке, висел тяжелый смог от бесчисленных фабрик, работавших на благо Рейха. Люди, одетые в серую униформу или штопаные пальто, спешили по своим делам, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

Но в это серое утро что-то изменилось. Семь фигур в черных рясах появились словно из ниоткуда на центральной площади. Молча они встали посреди площади, образуя круг, и начали петь. Низкие, протяжные звуки древних молитв, словно лучи солнца, пробились сквозь пелену отчаяния, окутывающую город.

Люди останавливались, привлеченные пением. Многие крестились, смахивая скупые слезы. Ведь эти монахи, с их бородами и длинными волосами, были похожи на пришельцев из прошлого, из той России, которая, казалось, исчезла навсегда.

Окончив петь, один из монахов, старец с пронзительным взглядом, обратился к собравшимся. Говорил он тихо, но его слова, полные боли и надежды, достигали каждого сердца:

"Дети мои, не отчаивайтесь! Господь видит ваши страдания, слышит ваши молитвы. Не теряйте веру, храните ее в своих сердцах, как храните память о Родине. Ибо вера и любовь – единственное, что может победить зло."

Монахи пробыли в Перми три дня. Они ходили по улицам, разговаривали с людьми, утешали скорбящих, исцеляли больных молитвой и прикосновением. Молва о них разнеслась с невероятной скоростью. К ним шли толпы людей, ища утешения, надежды, чуда.

И люди слушали. Слушали и верили. Ведь эти монахи, появившиеся так неожиданно, стали для них символом надежды. Символом того, что даже в самые темные времена есть место добру, состраданию, вере.

Никто не знал, откуда пришли эти монахи и куда они исчезли через три дня. Некоторые шептались, что это были ангелы, посланные Богом поддержать страждущих. Другие утверждали, что монахи пришли с Урала, из Союза Российского Спасения, где вера в Бога никогда не угасала.

Глава XX (Его имя Че Гевара)

Гавана встретила Че Гевару духотой и запахом рома. Город, который он когда-то освобождал от Батисты, плечом к плечу с Фиделем, теперь казался чужим. Слишком ярким, слишком беззаботным для человека, несущего на плечах бремя целого континента.

Встреча с Кастро проходила в полутьме кабинета, пропитанного запахом дорогих сигар. Фидель, постаревший, но все еще с пламенем в глазах, крепко пожал Че руку.

Знаешь, команданте, иногда мне кажется, что мы променяли одну клетку на другую, - прохрипел Че, опускаясь в кресло.

Тише, - Фидель приложил палец к губам и кивнул на неприметного человека в углу, лицо которого скрывал полумрак. - Знакомься, друг мой, это мистер Смит, он поможет тебе в твоем новом деле.

"Дело" - так они называли операцию "Медведь", амбициозный план ЦРУ по дестабилизации Рейха и освобождению России. Че, легендарный guerrillero, должен был стать искрой, которая подожжет пламя восстания на оккупированных территориях.

В порту их ждал потрепанный сухогруз под панамским флагом. В трюме, среди ящиков с оружием и медикаментами, прятались двадцать опытных бойцов, ветераны кубинской революции, готовые следовать за Че хоть в преисподнюю.

Пока корабль разрезал волны Атлантики, Че изучал скудные сводки о ситуации в России. После того, как Рейх начал гнить изнутри, по стране прокатилась волна восстаний. Партизаны, называющие себя "медвежатами", устраивали диверсии, взрывали мосты, нападали на патрули. Но им не хватало организации, единого руководства. Им нужен был лидер.

Высадка прошла на пустынном побережье Камчатки. Холодный ветер срывал с губ слова, а под ногами хрустел снег. Это была не солнечная Куба, это была другая война, другая реальность.

Вскоре к ним присоединился связной - молодой парень с пронзительными голубыми глазами и вытатуированной на предплечье звездой.

Товарищ команданте, - парень нервно сглотнул, - мы вас заждались. С вами весь Союз поднимется!

Че улыбнулся. В его груди, несмотря на холод и усталость, разгоралось знакомое пламя. Он шел нести свободу, а значит, он был на своем месте. Даже если это место находилось на краю света, в стране, охваченной пламенем восстания, имя которой - Россия.

Тем временем в Берлине, пока Че Гевара ступал на заснеженную землю России, назревал новый виток хаоса. Разложение Рейха достигло своего пика. Бюрократы, уставшие от диктатуры Роммеля, подняли восстание. На улицах столицы шли ожесточенные бои, воздух сотрясался от взрывов и выстрелов. Европа замерла в ожидании. Мир стоял на пороге новой войны, и Че Гевара, как и всегда, был в самом эпицентре событий.

Введение (Рубикон пройден)

Ганс нервно поправлял галстук, глядя на своё отражение в зеркале гримёрной. Отблеск от свастики на лацкане пиджака резал глаза. Раньше, ещё несколько месяцев назад, он не обращал на это внимания. Тогда новости, что он читал с таким энтузиазмом, были пронизаны величием Рейха, о грядущем экономическом чуде, о скорой победе Рейха над Японией в холодной войне.

Но всё изменилось. Сначала дошли слухи о беспорядках в Рейхскомиссариате Украина, потом о столкновениях с непонятным "Союзом Российского Спасения" где-то за Уралом. Власти, конечно, всё отрицали, называя это выдумками "проклятых англосаксов". Но Ганс чувствовал - что-то не так.

А потом грянул гром.

Восстание. Слово, от которого у каждого немца стыла кровь в жилах, теперь звучало на всех частотах. Чечня, Санкт-Петербург, Пермь, даже Минск! Карта Рейха пестрела красными точками, будто заражённая чумой.

И вот он здесь, главный диктор «Deutsche Wochenschau», должен рассказать о "незначительных волнениях", спровоцированных "кучкой марксистских террористов", которых вот-вот разгромят верные сыны Рейха.

"Лжёшь!" - прошептал Ганс своему отражению. Он видел кадры, присланные из Бюро. Союз, оснащённый, судя по всему, американской техникой, наступал по всем фронтам. Бои шли уже на окраинах Киева.

Дверь гримёрной открылась, вошёл режиссёр. На его обычно румяном лице застыла маска тревоги.

"Ганс, приготовься, скоро эфир. И ещё... Роммель будет выступать."

Сердце Ганса ёкнуло. Сам Фельдмаршал, герой Африки, гарант стабильности Рейха! Неужели всё настолько плохо?

Через несколько минут Ганс уже сидел за столом, ослеплённый светом софитов. Камеры включились.

"Добрый вечер, дорогие телезрители,” - произнёс он заученную фразу. "Сегодня в нашей программе..."

Голос Ганса прервал резкий сигнал. На экранах появился портрет Роммеля. Фельдмаршал выглядел постаревшим, измождённым, но его взгляд был твёрд.

"Немцы! - начал он хриплым голосом. - На нашу Родину обрушилась беда..."

Ганс слушал, затаив дыхание. Роммель говорил о предательстве, о трусости бюрократов, о том, что Союз, подпитываемый ненавистью и американским оружием, рвётся к Берлину.

"Но мы выстоим! - прогремел Роммель. - Мы разгромим врага, как громили его и раньше!.."

Его слова потонули в громе аплодисментов. Студийные техники ликовали, но Ганс видел в их глазах страх.

"Рубикон пройден," - прошептал он себе. "Обратного пути нет."

Глава XXI (Поднимается с колен моя Родина)

Туманный рассвет еле пробивался сквозь маленькое оконце, затянутое заиндевевшим целлофаном. В избе было тихо, только потрескивало в печи, да изредка скрипели старые половицы. Андрей очнулся на лежанке, пытаясь укрыться от холода, но сон уже пропал. Не давал уснуть тревожный стук в висках, да и предчувствие какое-то гнело душу, нехорошее. Встал, подошёл к окну, смахнул иней рукавом – за окном все та же бескрайняя тундра, только небо на востоке начало наливаться багровым огнём.

Вдруг тишину разорвала автоматная очередь, потом ещё одна, и ещё. Андрей вздрогнул, сердце бешено заколотилось. “Немцы!”, - пронеслось в голове. Уже который год этот страх сидел в нём, с тех пор как фашисты прошлись по Кольскому полуострову, сжигая и уничтожая всё на своём пути. Только и оставалась тундра неприступной крепостью для завоевателей, да и то благодаря лютому морозу и партизанам, что скрывались в её бескрайних просторах.

Андрей схватил старенькую двустволку – единственное оружие и память об отце, погибшем в первые дни войны. Дрожащими руками отодвинул засов и выскочил на крыльцо.

На улице уже собрались соседи, на лицах растерянность и страх. “Немцы, немцы идут!”, - крикнул кто-то, и по толпе прокатилась волна ужаса.

Но в этот момент из-за ближайшего холма показался человек в белой маскировочной форме, он что-то кричал, размахивая руками.

“Тихо, свои!”, - раздался чей-то голос. Человек подбежал ближе, и Андрей узнал в нём Василия, молодого охотника, что ушел в партизаны ещё два года назад.

“Свои, свои! – срываясь на хрип, кричал Василий. - Тула восстала! Питер восстал! Весь Союз поднимается с колен!”.

Андрей ошарашенно молчал. Восстание? Неужели? Эта мысль, которая ещё вчера казалась несбыточной мечтой, сейчас вдруг обрела реальные очертания. Он посмотрел на соседей - на их лицах уже не было страха, только удивление и какая-то робкая надежда.

Василий, тяжело дыша, продолжал: “Роммель слабее, чем кажется! В Рейхе хаос! Наш час настал!”

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок, а сердце забилось с новой силой. Он поднял руку, сжимая старенькую двустволку, и хрипло крикнул: “За Родину!”.

“За Родину!”, - гремело над заснеженной тундрой, эхом разлетаясь по бескрайним просторам. Впервые за долгие годы оккупации Андрей поверил, что мрак отступает, и скоро над его Родиной вновь засияет солнце свободы.

Глава XXII (Свободу немцам)

Бавария, 1978 год. Воздух был пропитан не только запахом хмеля и жареных колбасок, но и чем-то неуловимо тревожным, похожим на запах гари и пороха, доносящийся с востока. В пивной "У августинцев", под гул голосов и звон кружек, молодой токарь Франц Шмидт нервно теребил листовку в кармане.

"Рейх рушится под пятой коррупции и тирании! Роммель - марионетка в руках жирных бюрократов!" - кричали строчки, отпечатанные на дешевой бумаге. Франц, воспитанный на рассказах деда о свободной Германии, не мог не сочувствовать бунтующим. Тем более, что его собственная жизнь, как и жизни миллионов немцев, была далека от той идиллии, которую обещала партия.

Восстание началось внезапно, как летняя гроза. Сначала доходили только обрывочные слухи о забастовках шахтеров в Руре и волнениях студентов в Берлине. Потом новости стали поступать лавиной: Чечня в огне, русские танки пересекают границу Рейхскомиссариата Московиен, в Киеве и Минске бои на улицах. А потом вспыхнула и сама Германия.

Мюнхен проснулся от звука выстрелов. На Мариенплац толпа, скандируя "Свобода!", атаковала ратушу, где заседали чиновники Рейха. Франц, захваченный всеобщим безумием, присоединился к восставшим. Он видел, как из окон летят портреты Роммеля, как горит полицейский автомобиль, как кто-то поднимает над головой черно-красно-золотой флаг Веймарской республики, тот самый, забытый но такой близкий.

Восстание было стихийным, хаотичным, но от этого не менее мощным. Рабочие захватывали фабрики, крестьяне жгли налоговые декларации, студенты строили баррикады из книг и мебели. К восставшим присоединялись солдаты и офицеры вермахта, уставшие от бесконечной войны и коррупции.

Франц, вооружившись трофейным карабином, вместе с другими рабочими захватил радиостанцию. Впервые в жизни он взял в руки микрофон и на всю Баварию, захлебываясь от волнения, прокричал: "Братья! Сёстры! Восстание случилось! Пришло время вернуть себе нашу страну!"

В этот момент Франц понял, что пути назад нет. Он стал частью чего-то большего, чем он сам, частью борьбы за свободу, которая только начиналась.

Глава XXIII (Границы прорваны)

1978 год. Снег хрустел под сапогами егеря Шмидта. Он уже битый час торчал на этой проклятой вышке, наблюдая за бесконечной снежной равниной. За горизонтом, где-то среди заледенелых уральских хребтов, начинался Союз Российского Спасения - сборище недобитых русских, казахов, татар, мечтающих отомстить за поражение в войне.

Шмидт сплюнул. "Мечтать не вредно", - подумал он. Рейхкоммисариат Московиен уже тридцать лет был под пятой Германии. Русские смирились. Большинство, по крайней мере. Но слухи о восстании, шепотом передаваемые из уст в уста, не давали покоя даже самым преданным Рейху.

И вот, слухи стали реальностью. Сначала дошли вести о волнениях в Чечне, потом о перестрелках в Ленинграде, переименованном победителями в Санкт-Петербург. А сегодня утром по рации сообщили о полномасштабном наступлении Союза.

Шмидт впился глазами в бинокль. На горизонте показалась группа людей в белых маскхалатах. Это были не партизаны, которых время от времени ловили в лесах. Это были солдаты. Настоящие солдаты, с нашивками Союза Российского Спасения на рукавах.

"Achtung! Achtung!», - заорал Шмидт в рацию. – "Русские! Они идут!"

Ответ не заставил себя долго ждать. Загрохотали гусеницы, и из-за ближайшего холма выехал легкий танк Panzer IX, за ним – грузовик с солдатами Вермахта.

Шмидт прицелился из винтовки. Первая пуля настигла русского офицера. Вторая – сразила пулеметчика.

Но русские не дрогнули. Их было слишком много. Танк выпустил снаряд, разворотив немецкий грузовик. Пули свистели над головой. Шмидт чувствовал, как страх сковывает его движения.

Он менял магазин за магазином, отстреливаясь из последних сил. Вдруг, резкая боль пронзила его левую руку. Винтовка выпала из ослабевших пальцев.

Шмидт упал на снег. Перед глазами все плыло. Он был ранен. Смертельно? Возможно. В ушах звенело, но сквозь звон он услышал шаги. Тяжелые, размеренные. Русские.

Он закрыл глаза, ожидая последнего удара. Но удара не последовало.

«Не стреляй! Он безоружен!», - раздался над ним грубый голос с сильным акцентом.

Шмидт с трудом разлепил глаза. Над ним стоял русский солдат, молодой, лет двадцати, не больше. В руках он держал винтовку Мосина. Лицо солдата было измазано сажей и порохом, но глаза… В глазах Шмидта увидел не ненависть, а усталость. Усталость от войны, от смерти, от бесконечной борьбы.

«Война закончена для тебя, немец», - сказал русский, опуская винтовку. – «Ты ранен. Мы позаботимся о тебе».

Шмидт не мог поверить своим ушам. Русские никогда не брали пленных. Но этот… этот смотрел на него с какой-то странной жалостью.

"Почему?", - прохрипел Шмидт.

"Потому что так правильно", - ответил русский солдат, поднимая его с земли. – "Война не должна длиться вечно".

Глава XXIV (Сила белых воротничков)

1978 год. Запах цветущей сакуры смешивался с выхлопными газами новеньких "Тойота" на улицах Токио. Японская Империя купалась в лучах экономического чуда, но за глянцевым фасадом скрывались трещины. На континенте, в раскинувшемся от Рейна до Волги Рейхспакте, бушевало пламя восстания.

Новости из Европы напоминали сводки с фронта. Чечня, Санкт-Петербург, Пермь, Тула – эти названия, некогда обозначавшие на картах трофеи германского оружия, теперь стали символами народного гнева. "Сила, способная противостоять Рейху, нашлась не в танковых дивизиях, а в запылившихся кабинетах", – усмехнулся Акира Ямамото, глава клана Ясуда Дзайбацу, читая утренние газеты.

Его взгляд упал на фотографию генерала Хироши Танаки, героя Маньчжурской кампании, а ныне – ярого сторонника интервенции в Рейхспакт. "Глупец," – подумал Акира, откладывая газету. Война с ослабленным Рейхом сулила Японии лишь кратковременные территориальные приобретения, но грозила разрушить хрупкий баланс сил и дать Союзу Российского Спасения шанс вернуть утраченные земли.

В этот же день в роскошном кабинете генерала Танаки раздался звонок.

"Генерал, у меня для вас срочная информация," произнес взволнованный голос адъютанта. Ясуда Дзайбацу отзывает все свои инвестиции из военных проектов. Более того, они оказывают давление на другие корпорации, угрожая бойкотом."

Лицо Танаки побагровело от гнева. Ясуда действовали нагло, используя свою экономическую мощь, чтобы диктовать Империи свою волю. Но он не мог допустить, чтобы горстка дельцов диктовала внешнюю политику Японии. Генерал схватил телефонную трубку и набрал номер премьер-министра.

"Господин премьер-министр, вы должны немедленно остановить Ясуда! Они саботируют обороноспособность страны…"

"Генерал, – устало перебил его премьер-министр, "Я понимаю ваши опасения, но… Ясуда контролируют практически всю нашу экономику. Без их поддержки война невозможна."

Танаки бросил трубку, не веря своим ушам. "Белые воротнички" победили. Война, которую он так жаждал, не состоится. Не из-за танков, не из-за самолетов, а из-за денег и влияния.

Акира Ямамото, наблюдая за падением курса акций военных компаний, позволил себе легкую улыбку. В этом новом мире, где рушились империи, именно экономическая мощь стала решающим фактором. И Ясуда Дзайбацу были готовы воспользоваться ею сполна. Будущее принадлежало не генералам, а тем, кто контролировал потоки капитала.

Глава XXV (Настоящий джентельмен, 3 история)

1978 год. Свинцовое небо Лондона плакало дождём, будто скорбя о былом величии империи. Сорок лет назад, когда над Европой сгустились тучи войны, Британия, утомлённая внутренними дрязгами и экономическими проблемами, предпочла отсидеться за Ла-Маншем. Эта ошибка стоила ей свободы. Теперь Union Jack пылился в музеях, а над Тауэром развевался чёрный крест Рейха.

Но были те, кто не смирился. Кто хранил в сердце пламя былой славы. Реджинальд, денди до мозга костей, с тростью из красного дерева и неизменным моноклем в глазу, был одним из них. Потомок знатного рода, потерявший всё в вихре истории, он не пал духом. Реджинальд собрал вокруг себя горстку верных людей – ветеранов забытых войн, молодых идеалистов, романтиков, грезящих о величии Англии. Их называли "Верной армией короля" – ироничное название, учитывая, что король Георг VI, отрёкшийся от престола после оккупации, влачил жалкое существование в США.

Восстание вспыхнуло внезапно, подобно пожару в сухой степи. Сигналом послужил взрыв в штаб-квартире гестапо, устроенный верными Реджинальду людьми. Лондон вздрогнул. По улицам покатились грузовики с солдатами Вермахта, но было поздно. "Верная армия", вооружённая в основном охотничьими ружьями и коктейлями Молотова, уже контролировала центр города.

Реджинальд, безупречный в своём твидовом костюме, лично руководил обороной здания Парламента. Пули свистели над головой, взрывы сотрясали воздух, но он оставался невозмутим. Под градом пуль, он помогал раненым товарищам, подбадривал солдат, лично водил их в атаку.

Ведите себя достойно, джентльмены! – кричал он, отстреливаясь от наседавших немцев. – Покажите этим бошам, что значит быть англичанином!

Новости о восстании в Лондоне разнеслись по миру со скоростью лесного пожара.

Глава XXVI (Безликий Бюрократ)

1978 год. Эрвин Роммель, герой Африки, некогда символ надежды на прагматизм и порядок, превратился в заложника собственной власти, параноидально цепляясь за остатки былого величия.

Герхард, чиновник среднего звена в Министерстве Иностранных Дел, чувствовал, как гниет система изнутри. Когда-то он искренне верил в идеалы Нового порядка, видел в них залог величия Германии. Но годы шли, Рейхпакт, задуманный как союз свободных наций, всё больше походил на тюрьму народов. Бюрократия, призванная служить народу, превратилась в ненасытного монстра, пожирающего ресурсы и души.

Восстание началось внезапно, словно раскаленный клинок, пронзивший сердце империи. Чечня, Санкт-Петербург, Пермь, Тула – пламя непокорства охватило Рейхскомиссариаты. На востоке, Союз Российского Спасения, десятилетиями копивший силы, перешел в наступление. Даже порабощенная Британия, казалось бы, сломленная и униженная, восстала под знаменем давно забытой свободы.

Герхард, как и многие его коллеги, тайно сочувствовал восставшим. В хаосе первых дней путча он примкнул к заговорщикам, движимый не столько верой в успех, сколько отчаянием и надеждой на перемены. Вместе они свергли Роммеля, арестовав его в собственном бункере. Но триумф оказался призрачным.

Без железной руки фюрера, Рейх погрузился в бездну хаоса. Восстания вспыхивали с новой силой, на улицах лилась кровь, а вчерашние союзники по заговору грызлись за власть, как голодные псы. Герхард, оказавшийся в самом центре этого водоворота, с ужасом осознал, какую чудовищную ошибку они совершили. Он мечтал о лучшей Германии, о справедливом мире, но вместо этого обрек свою страну на новые страдания.

Стоя у окна своего кабинета, Герхард смотрел на пылающий город. В его руках был пистолет, последний аргумент в споре с совестью. Он думал о своей семье, о миллионах людей, чьи судьбы зависели от него. Что такое счастье? – промелькнуло в голове. - Мир? Порядок? Справедливость? Он так и не нашел ответа. Раздался выстрел. Еще одна жертва на алтаре истории, еще одна тень в бесконечной череде смертей и разрушений. Рейх, лишившись своего создателя и своего могильщика, продолжал свое стремительное падение в бездну.

Глава XXVII (Призрак старой войны)

Холодный ветер свистел в проемах разбитых окон ижевского завода, разбрасывая по полу снег и мусор. Мирослав Георгиевич, поежившись, плотнее запахнул потрепанную шинель, уже не греющую так, как в молодости. На его виске серебрилась седина, а глаза, видевшие ужасы гражданской войны и бегства, теперь отражали зарево пожара, охватившего соседний цех.

Он помнил, как в далёком тридцать девятом, бежал на восток, спасая семью от красных, как молил бога о чуде, когда немцы бомбили поезда с беженцами. Чудо произошло. Немецкие танки остановились на Волге, а Сталин, проклятый тиран, бежал в Сибирь. Тогда казалось, что вот оно – счастье: свобода от большевиков, возвращение на Родину. Но Рейх оказался не лучше. Новые хозяева, хоть и не трогали старых эмигрантов, но принесли с собой свои порядки, свою, чуждую славянской душе, дисциплину и порядок.

Мирослав никогда не думал, что будет воевать за Россию, за ту самую, от которой бежал. Но когда Союз Российского Спасения призвал всех русских людей к борьбе с общим врагом, он, не раздумывая, записался добровольцем. Его сыновья, рожденные уже в эмиграции, тоже встали в строй.

Сейчас, глядя на лица молодых солдат, освещенных отблесками пламени, Мирослав видел в них ту же решимость, ту же жажду свободы, что и у казаков Корнилова, у солдат Деникина. И он понимал, что счастье – это не покой, не сытость, не порядок, навязанный извне. Счастье – это право самому выбирать свою судьбу, самому строить свою жизнь на своей земле.

Бой за Ижевск был трудным. Немцы дрались отчаянно, защищая каждый метр оккупированной земли. Пули свистели над головой, минометы поливали позиции СРС градом огня. В этом аду Мирослав, старый солдат, не прятался за спинами молодых, а шел в атаку вместе со всеми.

Наконец, сопротивление немцев было сломано. И вот он, сладкий вкус победы, горький дым пожарищ, стоны раненых – и ни с чем не сравнимая радость освобождения.

Вечером, сидя у костра и прихлебывая из котелка горячий суп, Мирослав размышлял о том, что же такое счастье. Это не пункт назначения, а путь. Путь борьбы, потерь и надежды. Путь, который он выбрал сам. Путь, который, он верил, приведет его и его народ к свободе и процветанию. А пока - нужно было спать. Завтра предстоял новый бой, новая битва за право быть счастливым.

Глава XXVIII (Спокойствие)

Теплый римский вечер опускался на улицы, окрашивая старые стены в золотистые тона. В воздухе пахло цветущими апельсиновыми деревьями и свежим хлебом из пекарни на углу. Офицер полиции Марко Антонио Россетти, откинувшись на сиденье своего "Фиата", с наслаждением вдыхал этот аромат. Радиоприемник на приборной панели, настроенный на волну "Радио Свободная Европа", вещал о последних новостях с Восточного фронта.

"Сегодня утром силы Союза Российского Спасения освободили город Ижевск," – бодро рапортовал диктор с легким американским акцентом, – "Сообщается о массовом дезертирстве солдат Вермахта и народном восстании против нацистской администрации. По неподтвержденным данным, в рядах наступающих были замечены американские военные советники, а также… внимание… отряд японских добровольцев под командованием легендарного Че Гевары!"

Марко фыркнул. Вот уж не думал, что доживёт до того дня, когда американцы и японцы будут делить поле боя плечом к плечу, да еще и под красным знаменем с Че Геварой во главе. Мир явно сошел с ума.

Ещё несколько лет назад, до того как развалился Ось, а Италия присоединилась к Организации Независимых Государств, он считал, что счастье – это стабильность и порядок, которые несла с собой железная рука Рейха. Но видя, как гниет изнутри некогда могущественная Германия, как люди шепчутся по углам, боясь собственной тени, он начал сомневаться.

А теперь эта война... Война, которая все меняет. Война, в которой бывшие враги становятся союзниками, а угнетенные народы поднимаются на борьбу за свободу.

Марко остановился на светофоре и закурил сигарету. В свете фар промелькнул потрепанный плакат времен войны: "Viva il Duce!". Надпись исполосована старой краской, лицо Муссолини изуродовано чьей-то рукой. "Счастье...", – подумал Марко, выпуская в окно колечко дыма. – "Может быть, счастье – это просто возможность выбирать свой путь, даже если этот путь усеян терниями?".

Зеленый свет мигнул на светофоре. Марко завел мотор и тронулся с места, увозя с собой свой вопрос в лабиринт ночных улиц Вечного города.

Глава XXIX (Герой справедливости, 2 история)

Месяц назад в Риме произошло дерзкое убийство. Дон Антонио Висконти, глава могущественного клана, контролировавшего значительную часть поставок оливкового масла, был найден мёртвым в собственном кабинете. Убийство казалось делом рук дилетанта, но что-то не давало Марко покоя.

"Почему японцы?" – этот вопрос не отпускал его.

Официально "Mitsubishi Heavy Industries" интересовалась лишь расширением производства продуктов питания. Но интуиция старого полицейского кричала, что за всем этим стоит нечто большее.

Но благодаря находке Луиджи, молодого помощника Марко Росси, они обнаружили искусно сделанный из слоновой кости веер. На одной из пластин было изображено восходящее солнце, а под ним виднелась надпись иероглифами: «Mitsubishi Heavy Industries». Официально компания «Mitsubishi Heavy Industries» интересовалась только расширением производства продуктов питания. Однако интуиция старого полицейского подсказывала ему, что за этим стоит нечто большее.

С этого момента расследование вышло на новый уровень. Благодаря показаниям испуганной японки, работавшей служанкой в доме высокопоставленного чиновника "Mitsubishi", удалось установить, что убийство дона Висконти – лишь звено в цепи тщательно спланированных акций.

Японцы, пользуясь коррумпированностью чиновников и продажностью некоторых политических партий, готовили государственный переворот. "Mitsubishi" планировала установить полный контроль над итальянским агробизнесом, а дальше – над всей экономикой страны.

Рискуя собственной жизнью, Марко и Луиджи добывали улики: тайные счета в швейцарских банках, списки подкупленных политиков, планы захвата ключевых объектов инфраструктуры.

Тем временем волна восстаний, захлестнувшая Рейх, докатилась и до Италии. Народ устал от гнёта и мечтал вернуть себе свободу.

Рискнув всем, Росси передал собранные доказательства в Организацию Независимых Государств. Информация произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Переворот был сорван. Возмущение итальянцев предательством элит и вмешательством иностранцев вылилось в массовые протесты. Под давлением ОНГ и восставшего народа японская администрация была вынуждена покинуть Италию.

В тот день, когда над Римом вновь взвился зелено-бело-красный флаг, Марко Росси стоял на площади и смотрел на ликующие толпы.

Справедливость восторжествовала. И он, комиссар Росси, был счастлив прикоснуться к этому хрупкому, словно костяной веер, мгновению свободы.

Глава XXX (Справедливость восторжествовала)

1978 год. Карта мира, перекроенная стальными когтями Второй Мировой Войны, казалась вечной, как гранит. На ней Рейхпакт, подобно уставшему от собственного величия хищнику, раскинулся от Атлантики до Урала. Японский восходящий диск, ослеплённый экономическим чудом, властвовал на Востоке. А между ними, словно заноза в лапе медведя, – Союз Российского Спасения. Три десятилетия за Уральским хребтом ковались не только сталь и оружие, но и вера. Вера в то, что справедливость восторжествует.

И вот час настал. Словно прорвавшаяся плотина, восстание хлынуло на улицы Рейхскомиссариатов. Из уст в уста передавалось имя – Роммель. Старый Лис, некогда символ военной машины Рейха, пал жертвой собственных амбиций, попытавшись обуздать раздутое чудовище нацистской бюрократии. Ответом стали плаха для одних и пожизненное заключение в Норвегии для других, но пламя уже охватило Рейхпакт.

Чечня. Санкт-Петербург. Пермь. Тула. Минск. Киев… Список городов, охваченных пламенем восстания, рос с каждым часом, словно огненная стена, неумолимо приближаясь к Москве. Союз Российского Спасения, оставив в прошлом междоусобицы, двинул свои войска на запад. Уставшие от гнёта нацизма солдаты Вермахта либо дезертировали, либо, что случалось все чаще, переходили на сторону русских.

В бункере под Рейхскомиссариатом Московии царил хаос. Рейхскомиссар Шмидт, бледный и покрытый испариной, метался по карте, словно загнанный зверь. Доклады поступали один страшнее другого: Казань пала, русские танки на подступах к Москве, в городе начались массовые беспорядки.

"Все пропало! – простонал Шмидт, хватаясь за сердце. – Нужно убираться отсюда!"

Наспех собрав самое необходимое, он, под прикрытием верных ему эсэсовцев, бросился к аэродрому.

Тем временем на Красной площади, несмотря на комендантский час и угрозу расстрела на месте, собралась огромная толпа. Люди, как один, скандировали: "Россия! Свобода!". Среди них были и седые ветераны, помнившие ужасы войны, и молодежь, знавшая о ней лишь по рассказам.

Из репродукторов надрывалась бравурная немецкая речь, но её заглушали голоса тысяч людей, поющих "Интернационал". В воздух взметнулись российские знамёна – символ былой мощи и надежды на будущее.

Но как только начал взлетать самолет рванул и все в нем умерли.

Кажется справедливость восторжествовала.

Глава XXXI (И вновь Москва!)

Запах гари и пороха всё ещё висел в морозном московском воздухе, смешиваясь с ароматом хвои и мандаринов, припасённых к Новому году. Над Кремлём, омытым огнём восстания и штурма, реял не нацистский стяг, а бело-сине-красный флаг Союза Российского Спасения. Толпа ликовала, пела запрещённые песни, обнималась, плакала. После долгих лет оккупации Москва, сердце России, была свободна.

Сергей, в военной форме Союза, с трудом сдерживал слёзы. Всю свою сознательную жизнь, проведённую в эмиграции, он мечтал об этом моменте. Его родители, убеждённые демократы, бежали в США после поражения в Гражданской войне, не желая жить под пятой большевиков. Сергей впитал их боль, их надежду на возвращение. И вот он здесь, в освобождённом городе, среди бойцов, с которыми делил тяготы войны.

Вокруг бурлила стихия празднования. Сергей с трудом различал лица в пёстрой толпе – солдаты СРС в разномастной форме, перешедшие на их сторону немцы, оборванные, но счастливые москвичи. Вдруг его взгляд выхватил из толпы знакомую фигуру – бородатый мужчина в берете с красной звездой, с горящими глазами, что-то оживлённо говорил переводчику в очках.

"Че Гевара!", - пронеслось в голове у Сергея. Слухи ходили, что легендарный команданте, оплот сопротивления диктатуре в Латинской Америке, присоединился к Союзу. Говорили, что ЦРУ перебросило его сюда, чтобы помочь расшатать Рейх изнутри. И вот он здесь, в освобождённой Москве, символ борьбы за свободу во всём мире.

Сергей протиснулся сквозь толпу, стараясь подойти поближе. Он жадно ловил обрывки фраз, доносившиеся от Гевары: "…важно не останавливаться… борьба за свободу – это марафон… Россия покажет пример…". Несмотря на языковой барьер, энергия команданте, его вера в победу передавались всем вокруг.

В этот момент Сергей понял, что освобождение Москвы – это лишь первый шаг на долгом пути. Впереди ещё освобождение всей России, всей Европы от гнёта Рейха. Но сегодня, глядя на ликующих людей, на Че Гевару, символ несгибаемости, Сергей был уверен – справедливость восторжествует. Тирания падёт, и над свободной Россией взойдёт новое солнце.

Глава XXXII (Все в порядке)

Холодный ноябрьский ветер хлестал по лицу Герра Мишеля, пока он спешил по Унтер-ден-Линден. «Все в порядке», – твердил он себе под нос, пытаясь убедить себя в этом больше, чем замерзшие руки в карманах пальто. «Все в порядке». Фраза, ставшая мантрой, щитом от паники, охватившей Берлин.

Новости приходили одна страшнее другой. Сначала падение Чечни, потом слухи о восстании в Санкт-Петербурге. Союз Российского Спасения, этот реликт прошлого, будто восставший из пепла Феникс, прорвал границы Рейха. Неужели все жертвы, все эти годы борьбы были напрасны?

Приказ явиться в министерство пропаганды застал Мишеля врасплох. «Написать статью, успокоить народ», – прозвучало из телефонной трубки голосом, полным сдерживаемого ужаса.

Министерство, обычно оплот порядка и мощи Рейха, сейчас больше напоминало растревоженный улей. По коридорам метались чиновники с охапками бумаг, уборщики, позабыв о своих обязанностях, нервно курили у окна. Атмосфера была пропитана страхом и неопределенностью.

Новые правители, эти серые мыши, дорвавшиеся до власти, ничего не могли противопоставить надвигающейся буре.

Слухи расползались как тараканы: русские танки уже на улицах Москвы.

Мишель добрался до своего кабинета и бессильно опустился в кресло. Писать о том, что «все в порядке», было абсурдом. Он выглянул в окно. По улице, сбивая прохожих, промчался грузовик с солдатами. Лица их были мрачными, винтовки – заряжены.

«Все в порядке», – еще раз повторил Мишель, но голос его прозвучал неуверенно даже для него самого. Он понимал, что это ложь. Рейх рушился, как карточный домик, и ни одна газетная статья не могла остановить этот крах.

Глава XXXIII (Восстание ради свобод)

Сержант Рихард Шнайдер прижался к полуразрушенной стене пивной «Hofbräuhaus», сжимая в руках старенький MP-40. Уши звенели от грохота выстрелов и криков – смесь немецкой брани слилась в хаотичную какофонию. «Черт бы побрал этих бюрократов!», - подумал он, злобно сплевывая пыль. Еще неделю назад он маршировал в параде победы, а теперь вынужден отбиваться от озверевших толп, ведомых красным знаменем с серпом и молотом.

Мюнхен, гордость Рейха, превратился в поле боя. Баррикады из перевернутых машин и мебели перерезали улицы, украшенные теперь не имперскими флагами, а красными знаменами с серпом и молотом и бело-красно-белыми полотнищами демократов.

Все началось с России. Известие о падении Московиена прогремело как гром среди ясного неба. Затем, как под копирку, восстания вспыхнули в других Рейхскомиссариатах, сметая оплоты некогда могущественной империи. До Германии долетали лишь обрывки информации: падение Лондона, высадка американского десанта в Норвегии... А потом ад пришел и к ним.

Рихард и его товарищи оказались застигнуты врасплох. Восстание вспыхнуло внезапно, как лесной пожар. Толпы рабочих, студентов, простых горожан, уставших от тирании и бесконечных войн, хлынули на улицы. Ими руководили не только коммунисты из СРC, но и немецкие демократы, мечтавшие о восстановлении республики.

Теперь каждый, кто носил форму вермахта, стал врагом. Отряд Рихарда, отрезанный от основных сил, укрылся в полуразрушенной пивной. Их было всего шестеро, против сотни, если не больше, восставших.

"Патроны на исходе, герр сержант!" – крикнул молодой ефрейтор Мюллер, бледный, как мел.

Рихард оглядел своих людей. Усталые, грязные, с потухшими взглядами. Он и сам чувствовал, как тает надежда.

"Мы будем драться до конца," - прохрипел он, сжимая зубы. – "За Фюрера… за Рейх!"

«За Рейх… какой от него толк?», - мелькнула крамольная мысль.

Внезапно дверь пивной вылетела с треском, и в помещение ворвалась группа восставших. Рихард вскинул MP-40, но очередь прошила его грудь, бросив на стену. Мир вокруг потускнел, превратившись в кровавый туман…

Глава XXXIV (Ядерный вопрос)

Стальные пальцы сжимали край дубового стола, выдавливая на полированной поверхности полумесяцы. Генерал Вильгельм фон Штраусс, герой Африки, человек, которому сам Фюрер доверил бразды правления Вермахтом после смерти Роммеля, чувствовал, как холод ужаса сжимает горло.

«Русские в Киеве!» - эта фраза, брошенная бледным адъютантом, эхом отражалась в его голове. – «Рейхскомиссар бежал в Турцию!»

Штраусс провел рукой по седым волосам, словно пытаясь удержать мысли от разбега. Сначала восстание в Москве, потом – молниеносный марш русских на запад, мятежи в Англии, Франции, взрывы в Берлине… А теперь этот доклад.

"Что с американцами?" – прохрипел он, с трудом ворочая языком.

Высадились в Норвегии, господин генерал. Десант в Ставангере.

«Проклятье!» – прошипел Штраусс про себя. Пожилая волчица, которую считали давно издохшей, показала зубы. Организация Независимых Государств, этот жалкий выкидыш, эта тень бывшего величия, осмелилась бросить вызов Рейху! Итальянцы, проклятые макаронники, наверняка уже точат свои ножи, готовясь воткнуть их в спину.

Генерал поднялся, подойдя к огромной карте Европы, занимавшей всю стену. Красные флажки, обозначавшие очаги восстания, горели на ней, как погребальные костры.

Они хотят войны, – пробормотал Штраусс, проводя пальцем по линии фронта. – Что ж, они ее получат. Такой войны, о которой даже не смели мечтать!

Мысль о «чудо-оружии», которое так долго пылилось в бункерах, уже не казалась такой уж безумной. Ядерный огонь. Единственный выход. Единственный способ остановить этот хаос. Остановить красную волну, захлестывающую Европу. Спасти Рейх. Спасти себя.

Штраусс замер, глядя на карту. За пеленой ярости и отчаяния он все еще видел призрак сомнения. Но тьма, сгущавшаяся в его душе, не оставляла места для сомнений. Мир уже горел. Пришло время разжечь настоящий пожар.

Глава XXXV (Человек решающий судьбу мира)

Сердце Отто Бруннера колотилось как бешенное, дыхание сбивалось. Он только что получил приказ, которого боялся всю свою жизнь. Лицо на экране видеофона, бледное и напряженное, принадлежало самому рейхсминистру Вильгельму фон Штрауссу, главе временного правительства.

«Штандартенфюрер Бруннер, — голос Штраусса дрожал, — вы обязаны немедленно привести в действие протокол «Freiheit». Повторяю, протокол «Freiheit». Код подтверждения – Siegfried-Albion-78».

Бруннер похолодел. «Freiheit» – это не учения и не тренировка. Это кодовое название запуска ядерных ракет по заранее определенным целям на территории Союза Российского Спасения и Организации Независимых Государств. Это конец света, апокалипсис, призрак которого висел над миром последние тридцать лет.

Мысли лихорадочно метались в голове Бруннера. Все происходящее казалось нереальным, кошмарным сном. Еще несколько недель назад он был всего лишь начальником охраны заброшенного бункера где-то в Баварских Альпах, реликта давно ушедшей эпохи. А теперь от него, простого штандартенфюрера, зависела судьба всего человечества.

Сомнения терзали его. Рейх разваливается на части. Восставшие русские уже в Москве, американцы высадились в Норвегии, по всей Европе полыхает пламя восстания. Зачем Штраусс отдал этот безумный приказ? Неужели он решил сжечь весь мир, чтобы не достаться врагу?

Бруннер посмотрел на дату на старом настенном календаре – 23 февраля 1978 года. Нет, это не первое апреля, чтобы шутить такими вещами. Но что, если это ловушка? Провокация? Что, если Штраусс давно смещен, а приказ отдал самозванец?

Он включил скрытый передатчик, полученный им много лет назад от одного высокопоставленного офицера абвера. «Ворон – Соловью, слышишь меня?» – прошептал он в микрофон. Тишина. Бруннер повторил вызов. Опять ничего. Передатчик молчал. Либо «Соловей» давно мертв, либо произошло нечто страшное, и связи с внешним миром больше нет.

Он должен был действовать в одиночку. Решать за всех. Решать судьбу мира.

Бруннер медленно подошел к сейфу с красной кнопкой, которую ему ни разу не приходилось нажимать за все годы службы. Он долго смотрел на нее, а затем, собрав волю в кулак, резко отвернулся.

«Нет, - прошептал он, - это безумие. Я не стану палачом собственного народа».

В глубине души он понимал, что тем самым возможно подписывает себе смертный приговор. Но другого выхода он не видел. Мир сошел с ума, и он не хотел быть частью этого сумасшествия.

Бруннер вышел из бункера, оставив приказ Штраусса без ответа. Он не знал, что ждет его в этом новом, незнакомом мире, но он хотел верить, что у человечества еще остался шанс. Шанс, который он только что ему подарил.

Глава XXXVI (Берега Норвегии)

Ветер свистел в ушах сержанта Томпсона, пронося запах соли и дыма. Он приник к скале, морщась от холода, пробирающего сквозь форму. Внизу, на пляже, простирающемся до самого горизонта, разворачивалась сцена, которую он не забудет до конца своих дней. Десантные баржи, прорезающие серую рябь воды, оставляя за собой пенные шлейфы. Взрывы на берегу, окрашивающие небо в оранжевые и черные цвета. Крики людей, сливающиеся в зловещий гул. Норвегия встречала своих освободителей.

Год 1978. Прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как на обломках мира, охваченного пламенем войны, воцарился Рейх. Но вместо обещанного тысячелетнего порядка, гитлеровская империя медленно гнила изнутри, раздираемая коррупцией, паранойей и восстаниями. Смерть Роммеля, последнего оплота стабильности, стала искрой, которая разжигала пламя мятежей по всей Европе.

Томпсон, как и тысячи других американских парней, никогда не понимал, почему их страна так долго оставалась в стороне. Он вырос на рассказах о подвигах дедов, сражавшихся с нацистами, о героизме русских, о мужестве британцев. Теперь же, когда Рейх трещал по швам, а Европа, наконец, поднялась на борьбу, Америка решила действовать.

Десант в Норвегии был рискованным. Стратегически важная, она была ключом к контролю над Северной Атлантикой, но и неприступной крепостью, защищенной скалистыми берегами и верными Рейху войсками. Но разведка докладывала о массовых дезертирствах, о деморализации врага.

И действительно, сопротивление на берегу было слабым и неорганизованным. "Похоже, слухи о расколе в Рейхе – не просто пропаганда", – подумал Томпсон, укрываясь за дымящимся остовом немецкого автомобиля. В динамике рации трещал голос капитана: "Второй взвод, вперед! Занять высоту! Первый и третий, прикрывать!"

В хаосе боя Томпсон заметил группу людей в разношерстной форме, сражавшихся с отчаянием обреченных. "Это же… русские?", – удивленно прошептал он, узнавая белые полосы на их рукавах. "Что они здесь делают?"

Позже, когда дым рассеялся, а над освобожденным пляжем взвился американский флаг, Томпсон узнал историю этих бойцов. Это были солдаты "Союза Российского Спасения" – организации, созданной на руинах СССР, ведшей долгие годы партизанскую войну против Рейха. Пройдя тысячи километров, потеряв по пути братьев по оружию, они пришли в Норвегию, чтобы свести счеты с общим врагом.

Томпсон смотрел на измученные, но полные надежды лица русских солдат и понимал, что битва за Европу только начинается. Впереди их ждали новые испытания, новые жертвы. Но одно было ясно: Рейх обречен. Тирания, подобно раковой опухоли, отравлявшая мир, будет вырезана без сожаления. И на пепелище старого мира, политого кровью и слезами, возникнет новый, свободный.

Глава XXXVII (Самурай в Африке)

Ласковые волны Индийского океана разбивались о борт «Ямато», разрезавшего водную гладь на пути к берегам Африки. На капитанском мостике, устремив взгляд на горизонт, стоял генерал Иоширо Кунайо, его лицо, покрытое сетью морщин, оставалось неподвижным, как маска театра кабуки. Когда-то эти волны несли его к победам на Тихом океане, когда восходящее солнце Японии затмевало собой западные колониальные империи. Сейчас же 1978 год, солнце садится над искалеченным Рейхом, а ветер доносит отголоски хаоса из Европы.

Послевоенный мир рушился, словно карточный домик. Альянс Оси, некогда непобедимый, развалился под тяжестью внутренних противоречий. Экономика Японии процветала, в то время как на руинах Европы грызлись остатки былого величия Рейха. Гибель Роммеля, государственный переворот и восстания в рейхскомиссариатах – всё это предвещало скорый крах.

Для Японии это был шанс не только вернуть себе былую славу, но и обезопасить собственные границы от хаоса, грозящего захлестнуть весь мир. Целью Кунайо был Мадагаскар, жемчужина в короне Рейха, ключ к контролю над Индийским океаном. Генерал был уверен: захватив остров, он сможет начать наступление на другие африканские колонии, обескровив Рейх и обезопасив южные границы Японии.

Но Кунайо был не просто солдатом, он был стратегом. Он понимал, что грубая сила – это лишь половина успеха. Ему нужны были союзники, пусть даже и временные. Генерал планировал использовать хаос в Европе, чтобы найти общий язык с Союзом Российского Спасения. Их общая ненависть к Рейху могла стать той искрой, из которой разгорится пламя нового союза.

Кунайо представлял, как русские медведи, изгнанные из своих берлог, с яростью обрушатся на ослабевшего врага на западе, в то время как самураи Императора нанесут удар с юга. В этой игре не было места для сантиментов, только холодный расчет и стальные нервы.

Внезапно тишину на мостике нарушил голос связиста:

Генерал, сообщение из Токио!

Кунайо развернулся, его глаза сузились. Новости из столицы могли изменить всё.

Говорите, – коротко бросил он.

Император одобряет ваш план, генерал. Флот готов к высадке.

На губах Кунайо промелькнула едва заметная улыбка.

Отлично, – произнес он. – Передайте в Токио: солнце скоро взойдет над Мадагаскаром. И это будет восход Японской Империи!

"Ямато" продолжал свой путь, рассекая волны. Впереди генерала ждала не просто военная кампания, а игра престолов на обломках рушащегося мира. И Кунайо был готов играть до победного конца.

Глава XXXVIII (Новый год)

Кирилл Мухлов, токарь шестого разряда Уральского машиностроительного завода №2, аккуратно расставил на столе три граненых стакана, тарелку с нарезанной колбасой "Дорожной", банку консервированных огурцов и буханку черного хлеба. Часы с изображением мавзолея Ленина, привезенные ещё дедом из опустевшей Москвы, показывали без пяти минут двенадцать.

Год выдался, мягко говоря, бурным. Кирилл помнил рассказы отца о Великой Отечественной, но то, что происходило сейчас, превосходило все мыслимые пределы. Государственный переворот в Берлине, восстания в оккупированной России, падение Лондона, высадка американцев в Норвегии… Казалось, мир сошел с ума.

Союз Российского Спасения, этот островок надежды посреди оккупированной Родины, воспользовался моментом и начал наступление. Кирилл с замиранием сердца слушал сводки Совинформбюро, радовался каждому освобожденному городу, каждой победе. Москва, Ленинград, Киев… Родные названия звучали как музыка, вселяя в душу робкую надежду на возвращение домой.

Он включил радиоприемник "Урал-57" – подарок его очень хорошего друга. Из динамика полилась бодрая мелодия, сменившаяся знакомым баритоном диктора:

"Дорогие товарищи! Соотечественники! Приближается Новый, 1979 год. Этот год был полон испытаний, но и великих побед…"

Кирилл налил водки в стаканы – первый себе, второй отцу, третий – пропавшему без вести под Смоленском брату.

"…Слово предоставляется маршалу Советского Союза Георгию Константиновичу Жукову!"

Кирилл выпрямился, слушая хрипловатый голос постаревшего, но всё такого же бравого маршала. Жуков говорил о героизме солдат, о несгибаемой воле народа, о скорой победе. За ним поздравления произносили Дмитрий Язов – молодой, но уже закаленный в боях генерал, и другие видные деятели Союза.

После речей началась праздничная программа. По радио заиграла музыка – сначала бравурные военные марши, потом задушевные народные песни. Кирилл слушал, невольно вспоминая довоенные праздники, шумные застолья с родными и друзьями.

Он поднял стакан, чокнулся с фотографиями отца и брата, стоящими на старом буфете.

"За вас, мужики, – прошептал он. – За скорую победу. За возвращение домой!"

В этот момент Кириллу, как и миллионам других людей по обе стороны фронта, казалось, что этот кошмар скоро закончится. Что новый, 1979 год принесет долгожданный мир и возвращение к нормальной жизни.

Глава XXXIX (Флаг пал)

Холодный февральский ветер пронизывал Берлин насквозь. Флаг со свастикой, некогда гордо реявший над Рейхсканцелярией, был сорван и валялся в грязи, растоптанный гусеницами американских танков. 1979 год. Еще год назад казалось, что победа Германии в войне – это навсегда. Что новый порядок, установленный силой, будет вечным.

Но все рухнуло так же стремительно, как и было построено. Сначала смерть Роммеля, последнего героя, еще державшего в узде разлагающуюся империю. Потом этот дурацкий переворот, развязавший руки бюрократам. Как же ошибался Вильгельм, думая, что они смогут управлять страной! Эти крысы, прятавшиеся в своих норах, пока солдаты проливали кровь, оказались неспособны ни на что, кроме как разворовывать казну.

А когда грянул гром, когда русские прорвали границу и хлынули лавиной на запад, эти трусливые бюрократы просто разбежались. Одни бежали за границу, прихватив награбленное, другие попрятались по своим роскошным виллам, надеясь, что буря их минует.

И теперь вот – финал. Русские танки на улицах Берлина. Американцы, высадившиеся в Норвегии, рвутся к столице с севера. Вильгельм, запертый в бункере под Рейхстагом, чувствовал себя загнанным зверем. Он, простой клерк, волею случая оказавшийся во главе разваливающейся империи...

Ему предлагали бежать. В Аргентину, в Испанию, куда угодно. Но Вильгельм отказывался. Он слишком хорошо понимал, что его ждет там – презрение, забвение, а может, и суд. Нет, лучше умереть здесь, в Берлине, чем влачить жалкое существование предателя и изгоя.

Оставалась еще одна надежда – ядерное оружие. Вильгельм лично отдал приказ привести его в боевую готовность. Уничтожить всех – и врагов, и себя, и этот проклятый город. Но из бункеров приходили лишь уклончивые ответы. Одни говорили, что не будут выполнять преступных приказов. Другие просто молчали.

Вильгельм понимал – это конец. Его, назначенного главой правительства, никто не воспринимал всерьез. Он был никем – марионеткой в руках судьбы, которая уже сплела свои сети.

В тишине кабинета раздался выстрел. Вильгельм фон Штраусс, последний глава Третьего Рейха, пал на пол, сжимая в руке пистолет. Он предпочел смерть позору, крах своим иллюзиям – горькой правде поражения. Снаружи, в разрушенном Берлине, продолжался бой, но для Вильгельма все было кончено.

Его жизнь, как и тысячелетняя история Рейха, оборвалась в один миг, оставив после себя лишь дым, пепел и горький привкус несбывшихся надежд. На руинах старого мира рождался новый, но это уже была совсем другая история.

Эпилог

Весть о самоубийстве фон Штраусса, этого последнего защитника умирающего колосса, прокатилась по разобранному Рейху подобно похоронному звону. Для одних это стало символом неизбежного краха, для других – долгожданным сигналом к окончательному освобождению. Хаос, охвативший Германию, лишь усилился.

Американские войска, высадившись в Норвегии, стремительно продвигались на юг, встречая лишь разрозненное сопротивление деморализованных частей Вермахта. На востоке войска СРС, окрыленные чередой побед и жаждой мести, брали город за городом. Варшава, Минск, Киев – эти названия, всего несколько месяцев назад символизировавшие мощь Рейха, теперь стали вехами на пути несокрушимого освободительного марша.

В Берлине, некогда неприступном сердце грозной империи, царила атмосфера страха и неопределенности. Правительственные чиновники в панике покидали свои посты, пытаясь бежать на запад, к американцам, или на восток – навстречу неизведанной судьбе в руках СРС.

Среди этого хаоса, в бункере под развалинами Рейхсканцелярии, группа офицеров отчаянно пыталась связаться с оставшимися верными частями, чтобы организовать оборону. Но сигнал «Walküre», призванный спасти нацию, оставался без ответа. Рейх был обезглавлен, его тело разрывали на части внутренние противоречия и ненависть покоренных народов.

1 мая 1979 года передовые отряды СРС вошли в Берлин с востока, в то время как американские танки прорвали оборону на западных окраинах. В течение нескольких дней город, ставший символом германского могущества и жестокости, был охвачен ожесточенными боями. Разрушенные здания, полыхающие руины и стоны раненых стали эпитафией тысячелетнему Рейху.

С падением Берлина окончательно закончилась Вторая мировая война – самый кровопролитный конфликт в истории человечества, растянувшийся на долгие 34 года. Победа, однако, оказалась горькой. Европа лежала в руинах, миллионы погибли, еще больше были обречены на страдания и лишения.

В разрушенном мире началась новая эпоха – эпоха холодной войны между двумя сверхдержавами: Соединенными Штатами Америки и Союзом Российского Спасения. Мир оказался разделен железным занавесом идеологии, страха и взаимного недоверия.

Судьба же тех, кто выжил в этом аду, оставалась неопределенной. Им предстояло восстанавливать свои жизни на обломках старого мира, залечивать раны прошлого и искать пути к примирению.