Иван-царевич и Серый Волк

Иван-царевич и Серый Волк

***

Над серебристым настом, огибая стволы деревьев мчалась платиновая позёмка. Я летел вместе с метелью, и серая шерсть сливалась со снежным посвистом ветра в единое целое. В зиму. И я, Серый Брат Бегущий Под Луною По Мирам, был частью этой зимы, этого Мира, лишённого не только Магии, но и Тепла. Я старался оживить этот мир своей Сказкой, согреть своим Жаром. Миру это было не нужно. Ему и так было неплохо. Мир не чувствовал, чего ему не хватает. Но я Оборотень. А Оборотень не просто тот, кто умеет изменяться. Оборотень, это тот, кто умеет изменять Мир. Совсем немного. Но в лучшую сторону. Согреть дыханием упавшую с ветки пичугу. Сбросить тяжёлую снежную шапку с усталой ветви. Так дереву легче, и тетеревам в сугробе теплее.

Но как ни приятно настраивать зимний лес на сказочный лад, как ни увлекателен бег наперегонки с ветром, я пришёл в этот Мир не за этим. Собиратели ищут людей. И не просто «прямоходящих приматов», а Творцов. И их творения. Или тех, кому тесно в Маленьком Мирке Обыденности.

Я сел и принюхался. Зимний ветер может рассказать о многом. Прошлой ночью сова закогтила беляка между двумя берёзами, подхватила, унесла. На снегу остались капли крови, которые слизала ласка. Старый лось рвал мягкими губами веточки ели. На наст осыпались иголки. От мороза треснул ствол старой осины. Хорошие запахи, живые. Так и должно пахнуть в лесу.

Лёгкий порыв ветерка принёс запах дыма. Спокойного дыма. Домашнего. Такой дым может родиться только в человеческом жилье. Конечно, не любой человек- Творец, но если просто сидеть в лесу, то никого одарённее ворона не встретишь. Но Собирателю не нужны вороны. Этого добра в Соцветии и без того на целый Мир Кутхов хватает.

Запах дыма и жилья вывел меня на берег озерца. Маленького, но глубокого, несмотря на лютую зиму оно так и не промёрзло до дна. Под старой елью темнел вход в землянку. Судя по запаху и дымку из открытого волоконца, хозяин был дома. Огляделся, втянул ноздрями воздух и вздохнул: ни селом, ни даже деревней не пахло. Всего одна убогая хижина, но для Собирателя важно не жилище, а жители.

Я принял человеческий облик, подошёл к грубой дощатой заслонке, постучал:

-Хозяева! Вы дома? - как любой вопрос из вежливости, он не нуждался в ответе в обычном понимании.

Внутри скрипнуло сухое дерево мебели, закряхтело, ляду отодвинули и из темноты хибарки показалось сморщенная харя с парой тревожных глаз над буйно разросшейся бородищей. Хозяин явно был не рад неожиданным гостям:

-Кого там ангелы несут?

-Человек перехожий. Пустите погреться?

-Зимой добрые люди по домам сидят! Одни шиши да тати шастают…- проворчал мужичонка, однако отступил внутрь, - Ладно, проходи. Но потчевать нечем, не обессудь. Не ждал я гостей.

Я ступил в сумрак, освещённый только крохотным огоньком в корявой курной печи. Грубо строганная лавка, такой же стол, пара чурбаков, лыковый короб, да тройка икон в красном углу — вот и всё убранство нехитрого интерьера.

-А дрова хоть есть? Я из тех гостей, что со своим припасом приходят.

Хозяин заулыбался:

-Ну, таким гостям всегда рады. Милости просим, добрый человек. А дрова, вестимо, найдутся, и горшок тоже! – и выволок из-под загнетки горшок-щанник.

Я чуть не хмыкнул: рачительный хозяин явно решил, что у захожего человека можно разжиться снедью на пару дней. Ну да ладно, моего не убудет. Выволок на стол нехитрый припас: пакет с комочками сушёного теста, смешанного с приправами и пеммиканом.

Хозяин недоумённо посмотрел на тёмно-бурую смесь:

-Это что же такое? Какая-то немецкая придумка?

-Можно и так сказать. Но для дороги- лучше не придумаешь.

Старик скептически покачал головой, но возражать не стал. Сладость халявы народ оценил задолго до того, как придумал само это слово.

Через несколько минут пламя уже весело билось о стенки нехитрого очага, тянулось к своду, к булькающему в горшке вареву. Мужичок, представившийся Христошей, нетерпеливо принюхивался:

-Долго оно ещё вариться будет?

-Не спеши, хозяин. Когда сварится- тогда сварится. Спешка нужна только при ловле блох.

Хозяин недоумённо уставился на гостя:

-А к чему их ловить-то? Нешто их тоже варить можно?

-Ну почему варить? Подковывать, - что ни говори, легко стать мудрецом-остроумцем, когда живёшь вне мира, в котором взялся хохмить. Даже бородатые шутки чужого времени сойдут на новые.

-Подковывать? – протянул хозяин, - А зачем?

-Ради чести державы, - пошутил я, но Христоша только недоумённо выпучил глаза. Юмор как одежда- не в своём времени в лучшем случае просто странен.

-Ага…А когда есть можно будет? Пахнет уж больно вкусно!

Откровенно говоря, запах был весьма посредственным. Какого аромата можно ожидать от походной еды? Съедобно, сытно и слава Магии.

- Погодите немного, уважаемый. Иначе слишком жёстко будет.

Наконец смесь допрела до готовности.

-Ну вот и готово! Ну, хозяин, где у тебя миски?

-А зачем миски? – бородач выхватил из мешочка на поясе ложку.

Меня чуть не передёрнуло. У Оборотней, конечно, иммунитет зверский, но хлебать варево из посуды, куда будет раз за разом нырять чужая, свежеоблизанная ложка? Увольте! Я Волк, а не свинья.

-И всё-таки лучше из отдельных мисок, - я достал из сумки стопку тарелок и походный столовый набор.

Мужичок удивлённо посмотрел на странного гостя:

-Слушай, парень, а ты не из немцев будешь? Что на Руси забыл-то? Соглядатель?

-Да полно тебе, уважаемый! Неужто лазутчик или проходчик так легко бы себя выдал? Зарок я дал, пока не поклонюсь мощам Московских святителей, Преподобного Сергия, и святых Иоанна и Никиты Новгородских, не есть вместе с праведными христианами. А так- оба сыты будем, и обет не нарушен.

-Ишь ты…- хозяин повёл бородой из стороны в сторону, - Суровый урок ты на себя взял… али согрешил крепко?

Я скромно развёл руками:

-Дело молодое, как без греха-то!

Ели молча, как было в то время принято. Я из тарелки, мужик из горшка. После трапезы хозяин расщедрился:

-Бражки не хочешь ли?

Я только головой покачал:

-Не могу… зарок.

Старик кивнул, но настаивать не стал.

-Ну а я оскоромлюсь…- и достал из-под лавки бурую корчагу, - А сейчас куда идёшь?

-В Новгород. На Москве и в Лавре, слава Господу, уже помолился, - и я обернулся в красный угол, и старательно перекрестился на всю тройку иконок: Спаса, Георгия и Христофора-псоглавца. Заодно и подмигнул «святому киноцефалу»- чует моё сердце, эта история без кого-то из наших (а то меня самого) не обошлась.

Старик выцедил свою бражку. Судя по запаху- крайне скверную: кроме вполне ожидаемого изопентанола и прочей дряни, чувствовалась даже примесь метанола. Не иначе, пойло из подгнивших диких яблок сбраживал.

-А сам ты, хозяин, почему в лесу поселился? - поинтересовался я, и от мужичка сразу повеяло такой тревогой, что и щенок бы учуял- не «поселился» в лесу хозяин, а прячется.

-Молитвой и пустынничеством спасаюсь, - перекрестился мужичок.

И ведь не врёт «богомолец», только что-то подсказывает, что спасается он не от грехов да соблазнов, а скорее от вполне земных недругов. Не он первый в бега подался, не он и последний. Кто на Дон бежит, кто в Литву или на Камень… а этот в лесу укрылся. А в бору бар нет, только волк-воевода.

Посидели, помолчали. Тревога из запаха хозяина исчезла. То ли потому, что гость больше не интересовался предысторией «пустынника», то ли благодаря хмельной бражке.

-А сам-то ты как в чащобе оказался?

Я развёл руками:

-Шёл в Новгород, думал по лесу спрямить, да заплутал. Не подскажешь, как к месту выйти?

-Отчего не подсказать… Сначала через озеро, потом по ручью до Прости, мимо имения Шубина до Волхова, а там и Новгород недалеко. На два дня конному. Это летом, если не гнать. А по такому морозу… можно и не дойти. А и дойдёшь, сказывают, в Новогороде Грозный Царь лютует, крамолу выводит, народ в Волхове топит.

-Ничего, бог милостив, доберусь, кромешникам не попадусь! – ну не объяснять же лесному схимнику, что для Оборотня это просто лёгкая прогулка, хоть зимой, хоть летом, а что до опричников, то это им повезёт, если со мной не встретятся.

***

Ручьи да реки- лучшие проводники. Тропки петляют, приметы переменчивы, а вода свой путь знает. Откуда ни иди вниз по течению, а до жилья доберёшься.

Запах гари я почуял сразу после впадения безымянного ручья в Прость. Плохой запах, злой. Не дымок лесного костра или домашнего очага. Даже не горький чад лесного пала. Хуже, гораздо хуже: удушающий дух пожарища, смешанный с ржавой сладостью крови и разодранной человеческой плоти.

Наверное, это и было имение того самого Шубина, о котором говорил лесной отшельник. Бывшее имение, а теперь- пожарище и руина. Здесь побывал враг. Совсем недавно. Не противник. Не хищник. Он убивал не для того, чтобы есть. Не в бою. Не ради добычи. Просто, чтобы уничтожить. Губил, потому что мог.

Ещё несколько часов назад это было небольшое селение: четыре избы, большой барский дом с дворовыми постройками и доской-качелями между двух сосен. Яркие, расписанные киноварью да ярь-медянкой, они оставались единственным живом пятном на фоне золы, копоти и серых тел. Человеческих, собачьих… Трёх конских туш да пары коровьих. Я обежал пожарище кругом: в имение вели следы десяти конных, и назад- тоже. Входные и выходные следы были практически одинаковыми. Если и грабили неведомые тати, то немного. Не за тем пришли, да и не грабители это были- убийцы. Следы конных вели вниз по течению Прости. До Волхова- почти день верхом. Значит, повстречаемся.

След всадников был чёткий и уверенный. Сначала, сразу после погрома, шли намётом, потом поостыли, вспомнили, что лошадок беречь надобно, шагом. Словно не с набега возвращались, а просто решили прогуляться по лесу. Разбойники так не передвигаются. И соседи, решившиеся на наезд против недруга- тоже. Неведомые супостаты ехали нагло, по-хозяйски, ничего не боясь, ветки кнутами сшибали. Знали, что никого страшнее и опаснее их вокруг нет и быть не может.

Когда стало смеркаться почуял стан бандитов. Сначала ветер принёс тёплую горечь дыма костра, сладковатый запах лошадей и кислый дух человеческих тел. Ещё через пару сот метров послышались голоса: гул человеческой речи, храп и ржание коней, позвякивание металла. Последние несколько километров бежал сторожко, волчьей рысью. Хорошо, собак у супостатов не было, а на храп жеребцов уже хлебнувшие какого-то пойла мужчины внимания не обратили. Сначала думал обойти поляну кустами, но приблизившись, почуял в какофонии запахов резкую ноту человеческого страха. Даже не страха – ужаса, чуть приглушенного усталостью. Так может пахнуть только обречённый на смерть. Тот, кому в Жизни нет места. Я скользнул в тень под высокие кусты на краю поляны, замер. Ветер в морду, кони не почуют.

Уши медленно поворачивались, ноздри раздувались. Звуки и запахи сплетались в единый узор, и он мне решительно не нравился. Почти все тени у костра пахли не только силой и агрессией, но и тревогой. Кроме одного парня, который чувствовал себя по-хозяйски. Вопреки возрасту. Этот высокий, ещё не переросший некоторую угловатость юнец по-барски покрикивал на челядь:

-Эй, Федька, скоро ли каша сварится? Жрать хочу!

-Не гневайся, Государь Иван Иванович, немного осталось. Если угодно, пока хлеба подам, ещё луковица есть и сальца немного.

-Хитёр ты, Федька! Думаешь мне голод перебить, чтобы самому больше варева досталось?

-Да что ты, Царевич, разве решился бы твой холоп…

Сановный юнец только хохотнул в ответ:

-Хитёр ты, Федька, и все вы Сицкие такие. Мягонькие до скользкие. Как есть друзья ситцевые!

-Да что ты Иван Иванович, какие мы «ситцевые». Наше прозвище от ситного происходит. Верны мы, как хлеб! - отозвался второй приспешник.

-Ну да, «ситные». Кто ухватит, тот и ест! - хихикнул парень постарше с только-только пробивающейся бородкой.

-Да уж не Годуновы, - не остался в долгу Федька, - Это ты с Бориской такие, всем угодить норовите. Да и что с вас взять, с худородных!

-Не родовиты, да верны!

-Цыц, пёсьи дети! Хватит лаяться! - вскинулся тот, кого звали Иваном Ивановичем, - Вы лучше за кашей следите!

Я невольно ухмыльнулся: ай да Иван Царевич… Молод да когтист. Хотя, и от него тревогой несёт. Не так сильно, как от прочих, но нюх Оборотня не обманешь. Есть и над ним кто-то, пострашней да позубастей. Но настоящим ужасом пахло только от одного из свиты. Я принюхался, выделяя из всех запахов один, самый пронзительный. Он шёл от маленькой фигурки, скорчившейся чуть в стороне от ватаги. Похоже пленник. Вернее, пленница.

Федька тем временем ещё раз перемешал варево в котле:

-Ну вот и готово! – прислужник отошел к лошадям, вернулся с большой миской, начал накладывать, судя по запаху, ячневую кашу, сдобренную копчёной свининой и топлённым гусиным жиром. - Сейчас подам, государь Иван Иванович!

-Вот ещё! А девку мы зачем захватили? Пусть она и подаст, как положено, и поцелуем подсластит…

Ватага захохотала:

-И то верно! Эй, красавица, вставай, хватит кукситься! Подай угощение государю! - и тот, кого Федька называл Годуновым подошёл к полонянке, - А ну вставай, а то за косу!

Запах ужаса от девчонки ударил с такой силой, что у меня шерсть дыбом встала, а в глотке заклокотало. Ну не люблю я, когда здоровенные бугаи над девушкой издеваются. Сразу просыпается злость и зверское желание порвать чью-нибудь наглую глотку.

-Вставай, ёнда! – и холуёк пнул девчонку сапогом.

Только сделав первый шаг я осознал, что встал и шагнул к ватаге. В облике Ликантропа. С оскаленной пастью и лапами, на которой выросли когти длинной с ладонь справного мужика:

-А ну, не трожьте девушку, тати баслайные, бзыри окаёмные!

Шайка опешила. Наверное, не часто на них из тёмного леса выскакивало с ругательствами зверообразное чудище. Первым очухался Иван Иванович:

-Ты на кого голос поднимаешь, чёрт нерусский? Я Иван Иванович, сын Ивана Васильевича, Великого Государя, Царя и Великого Князя всея Руси!

Я прищурился:

-Царевич, значит? Это хорошо! Царевичи, они вкусные, с малолетства сладко кормлены.

Ванька выхватил из-за кушака здоровенный пистоль и завозился с пороховницей стремительно скатываясь от «царевича» в состояние «дурачка». Причём, дурачка злого и напуганного. Рассыпая порох, наконец набил своё оружие, пальнул. Я хорошо видел, что пуля пролетит мимо, но всё равно протянул руку, поймал свинцовый шарик и швырнул в сторону стрелка. Вместе с щедрой порцией страха.

Магический ужас накрыл шайку. Отважные воины метнулись к коням. Жеребцы с ржанием понеслись вниз по течению, кто под всадниками, кто сам по себе.

На поляне осталось двое: остолбеневший Ванька да застывшая от ужаса девчонка. Собрал весь страх девчушки и выплеснул на ошалевшего царёныша. Тот икнул и осел на снег, глупо лупая выпученными глазищами.

Вот и хорошо, продолжим воспитание наследника престола. Я осторожно прикоснулся когтём к богатой бобровой шубе:

-Ну, царевич, признавайся, в каком виде ты вкуснее? Паренный, или жаренный… а может лучше в фарш порубить для кулебяки или векошника?

- Ик!- сказал наследник престола.

-Не ешь его, дядя Волк! - заступилась девчушка, - Он хоть и злой, но царевич. А царевичей есть нельзя: Государь осерчает.

-Да что мне, Зверю Лютому, ваш человеческий царь? Я ему присягой не присягал, клятвою не клялся, обетом не обещался!

Наследник престола, осознав, что мученический венец к нему гораздо ближе, чем царский, начал усиленно креститься, но я вздохнул, и перешёл к роли Благородного Мудрого Зверя:

-Ну да ладно… Благодари красную девицу… пожалуй, не стану тебя есть… как бы не стошнило потом.

Ванюша закивал так, что я испугался, как бы бедолага башку себе не свернул.

-Но раз тебя мы есть не будем, то остаётся только каша. Ну, Ванюша, будь вежливым, угощай девушку.

-Я царский сын, а не подавальщик!

-Да не надо, дяденька Волк, не заставляй его.

-И то верно,- согласился я, - Ещё уронит, киселяй.- и сам наложил в серебряную миску каши, потом подобрал оброненную царевичем ложку, отёр о подкладку его же шубы и вручил девушке. Оставшееся в казанке, сунул царскому отпрыску вместе с черпаком, заодно снижая уровень ужаса в мозгах аборигена до уважительного страха:

-Лопай, боярин!

-Я Великий Князь! - обиделся царевич

-Значит жри величественно!

Пока Ванюша царственно, как только мог, давился кашей, я попытался выяснить у девушки, как она оказалась в разбойничьей шайке:

-Как зовут тебя, красавица?

-Арина… Шубины мы.

-А я Серый. Вот и познакомились. И как же ты, Аринушка, попала в лапы к этому сквернавцу?

Ванька возмущённо оторвался от каши:

-Я не сквернавец, а царский сын!

- Жуй, молча. Нужно будет- спрошу! Так что с тобой стало?

-Да если бы только со мной! - в глазах девчушки блеснули слёзы, - Они на наше имение наехали. Кричали, что батюшка- царёв изменщик. Всех поубивали. И папеньку, и маменьку… и дворовых… даже скотину побили… А меня… этот сказал: на потеху…

Я распрямился, почувствовал, что глаза у меня уже не янтарём, а огнём наливаются. Подошёл к царевичу, не сдерживая хриплого рычания:

-На потеху, говоришь… Ах ты стервь… паршивец…

Ванька разом уронил и черпак, и котелок, бухнулся на колени:

-Прости, батюшка Волк! Не со зла… по глупости…

-Она же дитя ещё!

-Да какая она дитя? Девка уж…

- Дрянь! - рявкнул я,- Пусть Рок держит тебя подальше от детей! Без срока и времени!

Рявкнул и осёкся: почувствовал: выскочила из меня какая-то сила. Волшебство. Понимаю, в мире без Магии, моё чародейство полной силы не имеет… ну да аборигенам и осьмушки с головой хватит… Нехорошо это… Хотя, если правду говорить, Ванька получил по заслугам. Только неизвестно что…

Я сел прямо на снег, чувствуя, как из души медленно вытекает гнев. Густой, жгучий, как кровь или пламя. Наконец горячая пелена в глазах начала редеть.

Подонок, уткнувшись мордой в снег, продолжал что-то скулить, но мне он был совершенно не интересен.

-А скажи мне, доченька, у тебя ещё родичи остались? Есть куда податься?

Девчушка потупилась, голосок стал ещё тише:

-Никого нет. Был батюшкин брат, Иван Шубин, но его ещё осенью вместе с семьёй казнили. Оговорили, будто против Государя злоумышлял. Но только неправда это всё!

-Ясно… Значит идти тебе некуда?

Девчушка обречённо кивнула.

-Ну а со мной пойдёшь?

-Куда?- удивилась девушка, - В тёмный лес? Так не живут люди в чащобе…

-Ну, во-первых, живут… а во-вторых почему именно в Лес? В Мирах Соцветия стран много!

-Господин Серый, а как же я?- встрепенулся Ванька.

-А ты, царевич, мне ни к чему. И другим Мирам не нужен. Ступай к батюшке, да передай, что Серый Волк велел всыпать тебе по первое число. Розог, или чего там у вас принято, для воспитания щенков-неслухов.

-Так зима же… и конь убежал… не дойду я…! - заныл царевич.

-Не дойдёт,- вздохнула Арина,- Замёрзнет. Дяденька Волк, а ты не можешь колдануть, чтобы он сразу в Новгороде оказался? Хоть плохой он, да всё живая душа. И царский сын. А я с тобой уйду. Ты не думай, я и варить умею, и стирать, и прясть и ткать… Отработаю за добро твоё, Дяденька Волк!

-Слишком уж ты добрая, Аринушка… Он, сквернавец, тебя не жалел. Ну да ладно, будь по-твоему, - и я обернулся Большим Волком,- Полезай на спину, красавица, отнесём бобыню поближе к жилью.

***

Арина обвела взглядом собравшихся вокруг неё слушателей: Волчат, Лисят, да замерших в своих кронах Дриад и продолжила сказку:

«И сказал тогда Серый Волк Ивану Царевичу:

-Вижу я, что ты, парнишка ещё глуп и до возраста не дошёл, вот и творишь всякие непотребства: то Жар-Птице из хвоста перья выдёргиваешь, то Кощеевы наущения слушаешь. Есть у меня Вода Правды-Истины, выпей-ка ты её, недоросль, полный ковш Неба Синего, наберёшься ума-разума.

А вода та для разумного слаще мёда цветочного, а для глупого- горше хрена чесночного. У Ивана Царевича из глаз слёзы ручьём, из носа сопли ключом, но Серый Волк жалоб не слушает, знай льёт ему в рот Воду Правды-Истины. Всё до капельки заставил выпить, да и ковш потом облизать сухо-насухо.»

-И что потом? Поумнел Иван Царевич?- неторопливо перебила рассказчицу юная Лисичка.

-Не сильно, - вздохнула Арина Михайловна, известная во всех Мирах Соцветия Сказочница, - Но хоть на человека похож стал…

-А я думал, все сказки должны хорошо заканчиваться, - разочарованно протянул один Волчонок.

-А она хорошо и закончилась. Если бесноватый дуболом в простого дурачка превратился, это и есть наилучший конец для сказки. Добрым Мудрецом его никакое чудо сделать не может.

Примечания:

Кутхи- Боги-Вороны в мифологии народов Севера. Творцы и, одновременно, трикстеры.

Волоконце- окно для выхода дыма в строении, которое отапливается по-чёрному.

Ляда- (устаревшее)- «Дверь»- заслонка, не укреплённая на петлях.

Камень- устаревшее название Урала.

Христофора-псоглавца - В России иконы с изображением святого Христофора с пёсьей головой (киноцефала) были запрещены только в 1666–1667 годах.

В Новогороде Грозный Царь лютует- зима 1569-1570 годов- Новгородский Погром Ивана 4-го. Первая крупная операция, в которой участвовал Иван сын Ивана 4-го. Историки отмечают, что после Новгородского похода Иван Иванович ненадолго попадает в немилость, но чем сын Ивана Грозного провинился перед отцом неизвестно.

Сначала ветер принёс тёплую горечь дыма костра- в зимнем лесу даже обычный волк может почуять запах за 7-9 километров, за 3-5 километров- услышать человеческую речь. Ёнда – (устаревшее)- шлюха, развратница.

Тати баслайные- (устаревшее)- ближе всего к современному понятию «гопники» или «отморозки»

Бзыри окаёмные-(устаревшее)- ближе всего к «фраеры приблатнённые» на воровском жаргоне.

Киселяй- (устаревшее)- неловкий, нерасторопный человек.

Стервь-(устаревшее)- буквально: внутренности падали, плохой человек.

Бобыня-(устаревшее)- чванливый и никчёмный человек.