Интервью с бандитом

Глава 1

Я, сидя на карнизе обшарпанной многоэтажки в одном из злачных районов Роко-Ро, проматывала только что записанное интервью. Солнце уже скрылось, а вместе с ним отступила и дневная жара. Я уже неделю жила в этом городе и не вылезала из удобных шорт и маек, с нетерпением ожидая ночи.

А ведь на календаре канун Нового года.

Я прикрыла глаза, представляя родной Север. Улицы давно занесло снегами, подгоняемыми злым колючим ветром с полноводной реки Кедна. Свежо, морозно...

Вдохнув сухой ночной воздух, я закашлялась и поморщилась.

В Роко-Ро не то что свежестью, здесь даже мандаринами не пахло!

Я покачала головой и, поморгав, вновь посмотрела на экран. Искусственный свет слепил глаза. Хотелось отложить все в сторону и немного порефлексировать по поводу просранного светлого праздника, но увы и ах, на это банально не было времени.

Я перемотала запись в начало и нажала на воспроизведение.

– Привет, Джой! – мой закадровый голос непривычно высок из-за волнения. Для того, чтобы встречиться с этим человеком я прилетела на другой конец мира, в страну третьего мира, где балом десятилетиями правит голод и нищета. – Я могу тебя так называть?

В центре экрана и моего внимания мужчина лет тридцати пяти – тридцати восьми. Он белозубо улыбнулся и кивнул.

– Конечно, можешь, – на международном он говорил хорошо, но с сильным аройским акцентом. Для человека, посетившего разные страны и имевшим дело с разными национальностями, акцент говорил о многом. Навернаяка найдутся люди из моих зрителей, которые поймут, что Джой вырос не в Роко-Ро. – А как мне называть тебя?

– Мари, – слишком поспешно отозвалась я. – Мне нравится, когда меня называют Мари.

– Окей, Мари, – Джой развел руки и спросил: – Так что ты хочешь узнать?

– Расскажи о себе, – подсказала я. Мужчина чувствовал себя уверенно перед камерой, но явно не хотел сказать лишнего. Что ж – его право. – Я знаю, что ты родился и вырос в другой стране – но не знаю, как ты вернулся на историческую родину.

– Окей, – Джой покивал. – Я расскажу тебе это.

Я приблизила фокус камеры, снимая мужчину крупным планом.

На фоне видна часть потрясающего граффити – лицо Джоя. На рисунке кожа намного ровнее, а татуировки – ярче. В жизни мужчина не столь красив: старше, с неухоженной бородкой и уставший. Единственное, что неизвестный художник не смог сделать лучше – это глаза. Темно-карие, почти черные глаза мужчины лучились добротой и теплом. Такое очень сложно передать красками, как бы талантлив не был творец.

– Я был зачат здесь, на родине, – начал Джой. – Но тогда началась гражданская война и мои родители бежали в Ториту.

Я покивала, давая понять, что знаю, что такое Торита. Это островное государство популярно и любимо туристами. Там тепло, красиво и дешево – настоящий рай для экзотического пляжного отдыха.

– В Торите я и родился. – продолжил Джой. – Потом родители перебрались в Объединенную Кройту – она была единственной страной, массово принимающей беженцев.

Я вновь закивала. В начале четырехсотых годов Кройта была сильно заинтересована в дешевой рабочей силе, но спустя всего пару десятилетий технологии сильно изменились и страна оказалась переполнена мигрантами. Безработными мигрантами… Экономически невыгодными безработными мигрантами.

Джой откашлялся и пожал плечами.

– В Кройте нас определили в Аройту… Ну, знаешь, туда определяли всех беженцев: из Малайки, Рокто, Кейнтроу… Всех в общем, – мужчина вздохнул. – И все объединялись. Сколачивали банды.

Знаменитые банды Аройты… Про них снято множество репортажей, но тема все еще не изжила себя. Банды там организовывались и для того, чтобы защитить себя и своих близких и для того, чтобы зарабатывать – это всем давно известно. Кто-то осуждал, кто-то сочувствовал, кто-то ненавидел.

– Тогда казалось, что это единственный верный выход, – Джой коснулся носа, поморщился, натянуто улыбнулся…

Я чихнула. До сих пор помню как сильно свербило в носу и как было неловко. Человек тут душу передо мной раскрывает, а я… Да еще так громко получилось! Я едва не выронила камеру, пересматривая запись в первый раз.

– Прости, – мой сдавленный смущенный голос вызывал улыбку. – Я это вырежу.

– Окей, – мужчина расслабился и улыбнулся уже нормально. Я невольно разрядила обстановку, чем сейчас была незаслуженно горда. Джой продолжил: – В общем, я не горжусь теми временами, но мы делали все, чтобы защитить своих соотечественников. По итогу той жизни я оказался в тюрьме.

Джой ненадолго замолчал. Улыбка пропала с его лица. Я отдалила ракурс, показывая не только мужчину, но и граффити за его спиной – это должно было немного отвлечь зрителей.

– Когда шло расследование, выяснилось, что ни я, ни мои родители не имеют гражданства.

– Как так? – спросила я. – Тебе же было… Сколько тебе тогда было лет?

– Девятнадцать, – ответил Джой. – Мои родители не знали, что нужно делать гражданство. Они просто жили. Просто работали… Тогда все было не так, как сейчас. – Мужчина вздохнул и поджал губы, отведя взгляд. Я решила, что он вспоминал, как это было. – Мои родители конечно же сделали гражданство и живут в Кройте до сих пор, но меня после отбывания положенного срока депортировали в родную страну – в Рокто.

Я невольно вздохнула и это было хорошо слышно на записи.

Закон о депортации мигрантов, которые нарушили закон, действует до сих пор. Жители Кройта едва ли не визжат от восторга после принятия властями такой меры, а вот страны, в которые массово отправили бывших зеков, мягко говоря, негодуют…

– Я попал в одну из первых волн депортации, – пояснил Джой. – Нашу группу из пятнадцати человек привезли чартерным рейсом.

– Вы летели отдельно? – удивленно уточнила я. – На дирижабле?

– Да, в нашем распоряжении на целых шесть часов был личный дирижабль, – со смехом подтвердил он. – Но насладиться этим мы не смогли – мы были скованы по рукам и ногам. Выход из дирижабля в Рокте был больше похож на пытку – ни порог переступить, ни со ступеньки спуститься… Одному из парней пришлось прыгать со ступеньки на ступеньку, как малому ребенку.

Я не нашлась, как отреагировать, и просто промолчала. Любые мои слова прозвучали бы лживо.

Джой поднял на меня взгляд, грустно улыбнулся и продолжил, смотря прямо в камеру.

– Мы с ребятами перебрались в Роко-Ро и снимали крохотные квартирки в самых злачных районах. Там было дешево… Очень дешево. И именно там я почувствовал себя нужным кому-то.

Улыбка Джоя вновь изменилась. Стала мягкой, доброй, заботливой… и лицо его изменилось – из грубого и простого стало красивым. Таким Джоем хотелось любоваться.

Я приблизила ракурс.

– Не сразу, конечно, – тут же оговорился мужчина. – Сперва я был потерян и не знал, что делать. Никто не давал нам работы – да и не было ее считай. Люди голодали, страна никак не могла оправиться от последствий гражданской войны. У меня опустились руки…

Я не мешала ему. Видно, что Джой говорил это не впервые, но каждый раз он переживал те тяжелые года заново. От этого его история еще сильнее отзывалась во мне. Заставляла сочувствовать и сопереживать.

– Но я был не один, – мужчина немного лукаво посмотрел в камеру, отчего я в очередной раз не сдержала ответной улыбки. – Мои родители всегда поддерживали меня. Часто звонили. И всегда повторяли – занимайся хоть чем-то. Делай! Делай хоть что- то! Не сиди на месте! – Джой развел руками, показывая, что у него не осталось выбора. – И я их послушал. Я начал делать хоть что-то.

– И что же ты делал, Джой? – спросила я.

– Если честно, то всякую ерунду, – признался он. – Мы с ребятами сколотили здесь банду. Мы не умели жить по-другому.

Этот момент интервью мне запомнился особо. На записи не видно, но в этот момент я подняла на Джоя глаза и чуть заметно покачала головой. Понятно, что молодые парни, которых буквально выкинули на обочину жизни, наворотили много дел. Мой репортаж не об этом.

Джой дотронулся до носа и поморщился.

– Было тяжело… Но мы помогали друг другу чем могли. И именно здесь мы начали учиться хоть чему-то, – мужчина взъерошил волосы и со смешком добавил. – Я вообще мало что умею. Аройт научил меня стрелять, воровать и врать – а это не то, чем бы я хотел заниматься всю жизнь. Я вообще не понимал, чем бы хотел заниматься.

Джой прервался и прокашлялся.

– С Рамси я познакомился случайно, – мужчина немного резко перешел к рассказу о своих подопечных. – Ему было восемь и его родители угодили за решетку. Он остался один. Я не знал, как помочь ему, но очень не хотел, чтобы он скатился. Я помогал ему, чем мог: кормил, одевал, следил, чтобы он хоть иногда ходил в школу. Спустя время он стал брать с меня пример. – Джой с улыбкой провел рукой по коротким волосам. – Он стригся как я, одевался как я и даже стал называть меня батей. Он знал, что я никакой не отец ему, но так он проявлял свое уважение и привязанность ко мне. Мне приходилось следить за собой… Я перестал ругаться и бросил курить, лишь для того, чтобы не подавать ему дурной пример.

– Думаю, он это оценил, – вставила я.

– Еще как, – мужчина заерзал и я только при пересмотре заподозрила, что речь шла не о сигаретах. – Чтобы увлечь его чем-то, я начал заниматься с ним танцами – я научился этому в Аройте. И представь, как был удивлен, когда Рамси привел своих друзей?

Мы рассмеялись, будто это была шутка.

Но не думаю, что это смешно… В Роко-Ро, как и в Аройте, у детей почти нет развлечений и досуга. Взрослым некогда заниматься с ними: ребята предоставлены сами себе и лишь у редких счастливчиков есть такая роскошь, как телевизор. Они воспитываются улицей, придумывая себе занятия самостоятельно. И хорошо, что баскетбол, танцы и реп еще не изжили себя полностью…

– Очень скоро зала в моей квартире стало не хватать, – Джой почесал мочку и шмыгнул, смешливо поморщившись. – Мне пришлось искать помещение побольше. Еще через полгода – еще побольше. Еще через год мне вновь пришлось расширяться. Сейчас мы занимаем это двухэтажное здание, – мужчина развел руками.

Я отдалила ракурс, показывая, что зал, в котором беру интервью, и правда большой. К тому, же он был не один в здании.

– Это место никогда не бывает пустым. Идем, я тебе покажу.

Джой встал со стула и повел меня за собой. Мы прошли по коридорам и заглядывали в разные залы и комнатки. Жилые комнатки.

Я остановила воспроизведение, опустила камеру и неохотно поднялась с карниза. Для небольшой вставки нужно место с хорошим светом.

Устроившись под фонарем на живописно разрисованной лавочке, я навела на себя камеру и поправила ярко-малиновое каре.

– Ну что, ребята, – начала я, обращаясь к зрителям. – Думаю, здесь надо многое пояснить, – объектив камеры пришлось немного поправить, чтобы убрать блик. – Сперва хочу сказать, что гражданская война, от которой бежали родители Джоя, была одной из самых страшных в мире. Я не буду рассказывать ужасы, которые совершала выигравшая сторона с населением – такой контент просто не пропустят. Скажу кратко – всего за четыре года в Рокто уничтожили медицину и образование. Многие тираны направляли свою деятельность на то, чтобы население страны было необразованным, но только в Рокто это сделали самым ужасным образом. Они превратили школы в места заключений.

Я сглотнула и заправила прядь волос за ухо. Мне надо пару мгновений, чтобы собраться с мыслями. Более любопытные и настойчивые из моих зрителей сами найдут информацию о том, как население Рокты казнили за нарушение новых законов. Если смотреть взглядом человека развитой страны, то эти законы нелепы: в стране нельзя было говорить то, что власть не велела; нельзя было есть то, что власть не велела; нельзя было делать то, что власть не велела… Нельзя танцевать, нельзя читать, нельзя смотреть. Нарушил и становишься заключенным, которого пытали каждый день.

Я облизала губы и сглотнула, вспомнив картинки, найденные во всемирной сети. На остатки заключенных было страшно смотреть, как и на орудия пыток – ведь это были не какие-то специализированные устройства, а подручные средства, используемые в быту.

Я нахмурилась и, отогнав лишние мысли, продолжила:

– После свержения власти в стране была полная разруха, из которой население начало выбираться только лет пять назад. В то время как наша родина развивалась – здесь умирали.

Я прервалась, задумавшись, не перегнула ли. В Роко-Ро до сих пор вполне спокойно ели разных личинок, жуков, пауков и ящериц. В других странах все это считается экзотикой – пережитком прошлого – здесь же это обычный фастфуд. В горле невольно встал ком, от воспоминаний жаренного со специями жука, которого я съела вместе с хитиновым панцирем. С трудом проглотила, но съела, сдержав рвотный позыв. И только после неудачной дегустации гид пояснил, что панцирь и голову надо оторвать.

И ржал еще, гад.

Вздохнув, я продолжила:

– Те, кому сейчас за тридцать, должны помнить года, когда одна женщина из Рокты выступила с откровенным и сенсационным заявлением: она рассказала, как в возрасте двенадцати лет была насильно выдана замуж, а потом и вовсе продана своим мужем в бордель. Двадцатичетырехлетняя женщина рассказала, как она прошла через настоящее рабство. И это все случилось в наш высокотехнологичный век.

Я отвела взгляд от камеры и поморщилась. Рассказывать это было неприятно, но без истории о «спасительнице Рокты» дальнейшее повествование будет недостаточно полным.

– Эта история потрясла мир, – поджав губы, продолжила я, пока не до конца понимая, как передать смесь благородства с корыстью, которой пропитаны судьбы многих, хороших, в общем-то, людей. – Женщина, имени которой я не буду называть, организовала социальный фонд для помощи детям и женщинам из Рокты. В страну хлынули толпы добровольцев, которым стала не безразлична судьба никому ненужных детей. Они стали усыновлять сирот и уводить их с собой, стараясь подарить лучшую жизнь.

Подул ветер. Пыль в воздухе заставила закрыть глаза и рот. Последнее, к слову, во время. Следующую информацию надо было подать как можно более осторожно – уж больно много важных людей было замешано…

– Через пару лет выяснилось, что история, рассказанная женщиной из Рокто, оказалась обманом.

Я нахмурилась и вздохнула. Хотелось рассказать и про отмытые через фонд деньги, благодаря которым «женщина из Рокто» стала очень обеспеченной, но лучше постараться передать весь кошмар сложившейся ситуации другими словами.

– Мы все с вами взрослые люди и должны понимать, что рабство, унижения и торговля людьми – все реально – просто произошло это не с той женщиной, которая рассказывала об этом. Лично я не могу винить ее за обман – особенно зная, что были люди, которым фонд помог. Как оказалось, самое страшное заключалось не в этом. Самым страшным стало то, что нашлись люди, которые превратили искренне желание граждан других стран помочь в мошенническую схему.

Вот тут я сама себя загнала в тупик. Искать обтекаемые слова дальше было просто невозможно, как и долго молчать на камеру. Поморщившись, я решила, что пофиг, если канал забанят – расскажу, как было.

– Усыновление – дело не дешевое. В Рокто быстро нашлись люди, решившие заработать на этом. Приюты с сиротами появлялись каждый день, но дети, которые там содержались – сиротами не были. Их покупали. Покупали из бедных семей за один дройхт. За один. А оформление документов на опекунство стоило пять – семь.

Я вновь облизала губы, понимая, что теперь мой канал точно забанят. Я напрямую заявила, что каких-то пятнадцать лет назад в Ротко торговали детьми.

– Это быстро прикрыли, – сказала я, умолчав, что «быстро» в данном контексте весьма относительно. – Иностранцам запретили въезд в страну, поток денег прекратился. Но остались сиротские дома, – я отвела взгляд от камеры и глухо продолжила: – В общем, этих детей начали продавать хоть кому-то… На час, на день… На всю жизнь. Сок в Рокто тогда стоил три дройхты. Мясо – семь. А девочка на ночь – две.

Я поморщилась, все же умолчав о целом городе запретного удовольствия на границе страны. Сейчас этот город не существовал, но было время, когда туристы с больными наклонностями прилетали туда толпами.

– И именно потому такие люди как Джой – бесценны, – я отвела глаза и поморгала, уговаривая себя не разреветься на камеру. Слезам на уговоры было пофиг. Они скопились в уголках глаз и упали на линзы очков, мешая смотреть. Я подняла очки на макушку, стерла свободной рукой дорожку со щеки и невольно шмыгнула носом. – Это я вырежу.

Тихих шагов Джоя я не услышала, а из-за темноты и не увидела.

– Мари? – окликнул он меня. Я вздрогнула и быстро выключила камеру. Мужчина заметил мои слезы и присел на корточки. – Что случилось? Тебя кто-то обидел?

– Нет-нет, ты что? – улыбнулась я, быстро приводя очки в порядок. Благо платочек с собой был. – Я сама себя расстроила.

– Мне никогда не понять женщин. – Джой отошел, понимая, что я не нуждаюсь в утешении, и протянул руку. – Но я знаю, как поднять тебе настроение. Идем.

***

Место, в которое меня привез Джой, оказалось волшебным. На самом деле оно, конечно же, таким не было, но мне, пораженной первым впечатлением, казалось именно так.

Гремела музыка. Ритмичная. Бойкая. Самую малость злая. И такая зажигательная, что устоять на месте и не начать танцевальная было просто невозможно. От нее что-то вибрировало внутри, а дыхание перехватывало от восторга.

Местный диджей, обладательница задорного звонкого голоса, подбадривала народ изо всех сил и не давала скучать.

Я сразу же включила камеру, желая заснять это место. Джой вез меня на мотоцикле и сбавил скорость, когда понял, что я начала снимать.

Местный танцевальный конкурс проходил просто на улице: стены домов расписаны люминесцентной краской, из-за которой граффити выглядели нереально реалистично и ярко. Освещение тоже яркое. Ядовитое. Сперва даже хочется прикрыть глаза, потому что смотреть на всю эту красоту физически больно.

Людей я снимала дольше необходимого. Многие из них были ярко раскрашены. Девушки выделялись сильнее: они будто тропические бабочки приковывали взгляд своей красотой. Экзотической. Броской. Вызывающей… Парни в толпе терялись на их фоне.

Но только в толпе. Те, кто выступал на танцполе – были королями.

Улыбка не сходила с моего лица. Я едва сдерживалась, чтобы тоже не начать танцевать и с удовольствием все это снимала. Снимала людей. Снимала бесспорно талантливых танцоров. Снимала свою счастливую рожицу.

– Ребят, – обратилась я к зрителям, перекрикивая музыку. Благо, микрофон был близко ко рту. – Это просто нереальное место! – Я захлебывалась эмоциями. Челка прилипла к испарине на лбу, но у меня даже мысли не возникло, что я выгляжу как-то не так. Сейчас я чувствовала себя самой красивой. Самой счастливой. – Камера не передаст и малой доли того, что здесь происходит! Я даже слов не могу подобрать, чтобы описать это!

И вновь повернула камеру на сцену.

– Джой привез меня на танцевальный конкурс, где сегодня выступают и его ребята, – продолжила я рассказ о бандите из Кройта. – Его школа – крупнейшая в Роко-Ро. Он не просто учит детей танцевать, он заботится о них. Если у ребенка никого нет, он дает кров, еду и устраивает в школу. Деньги на все это Джой получает в том числе и с этих танцевальных конкурсов. На сегодняшний день его ребята знамениты не только в Рокто, но и во многих других странах!

Я перевела камеру на Джоя и невольно замерла – вид у мужчины был растерянный и грустный.

Я выключила камеру и невольно зацепилась взглядом за диджея. Девушка выключила музыку и вышла из-за пульта с микрофоном в руках. Она встала в середине танцплощадки – ее спешно освободили – и сказала что-то на местном наречии. Певучий грустный голос, большое количество гласных… Я не знала, что она говорила, но понимала, что новости не из приятных.

Веселье возобновилось с новой силой, несмотря на печальный инцидент. Я вновь отдалась музыке, включила камеру и продолжила снимать танцоров. Их шикарные выступления я планировала включить в репортаж лишь нарезками, а полные выложить отдельным видео.

Нередко моя камера поворачивалась к Джою. Он внимательно наблюдал за танцорами, но явно больше переживал за новичков. Некоторые из его ребят впервые выступали на конкурсе и мужчина волновался вместе с ними. Поддерживал их. Болел за них. Для меня это удивительно.

Победил один из парней Джоя. Я взяла крупный план, когда учитель и ученик вместе держали подарочный сертификат. Парень сиял. Улыбка его – яркая и щербатая – была полной противоположностью лица Джоя. Мужчина старался улыбаться, но у него не выходило. Слишком мрачен взгляд. Слишком напряжены черты…

Я не понимала, что происходит.

– Мари! – позвал меня Джой, когда шумиха после вручения награды немного утихла. От мужчины почти все отстали, намереваясь отпраздновать первую победу талантливого ученика. – Мне надо съездить в еще одно место. Надеюсь, ты не против?

Конечно, не против! Я хотела так ответить, но, глядя в серьезное лицо – не смогла. Постаралась улыбнуться – и тоже не смогла. Удалось лишь кивнуть.

Вновь ветер в волосах. В Роко-Ро откровенно пренебрегали безопасностью: никаких шлемов, никакой мотокуртки… Я чувствовала себя голой без привычной экипировки. На родном Севере я тоже нередко каталась пассажиром – но не так… Казалось, что Джой выжимал из байка максимальную скорость. От пыли слезились глаза. От скорости было нечем дышать. От поворотов кружилась голова. Я не была уверена, что смогу вновь сесть на байк, и считала секунды, надеясь, что это как-то приблизит окончание поездки.

Когда мы остановились, мне пришлось приложить усилия, чтобы не выдать своего страха. Будь я дома – устроила бы концерт с обвинениями и воплями. Но я в Роко-Ро – и здесь такое вождение нормально.

Стараясь успокоиться, я вцепилась в камеру. Почему-то именно фокус камеры всегда помогал мне вернуть душевное равновесие. Я становилась сосредоточенной, серьезной и собранной.

– Мы приехали в центр. Эта улица называется Молгоджа… Еще десять лет назад здесь находился один из самых бедных районов, но посмотрите, – я задержала камеру на чистой улице, на красивых двухэтажных домах и на машинах люксовых моделей, стараясь не придавать значение тому, что голос дрожит. – Сейчас в это сложно поверить. – Я перевела камеру на белоснежный тканевый купол, стоящий чуть в стороне от проезжей части. Именно туда направлялся Джой. Я за его широкими шагами не поспевала, а потому побежала, надеясь, что стабилизация камеры хоть немного сгладит качку. – Эта палатка называется майда. По Роко-Ро их множество. В майде отмечают праздники и свадьбы и, что самое удивительное, любой человек может зайти на торжество. Правда все вошедшие платят на входе…

Джой заплатил и я тоже потянулась за кошельком. Мужчина разгадал мой жест и накрыл руку ладонью.

– Тебе не надо платить, – он покачал головой. – Сегодня здесь собрались люди не для празднования – а для похорон. Для усопших у нас иные традиции.

Я опешила и прошла в майду, забыв выключить камеру.

Это отличалось от привычных мне похорон. Собравшиеся люди сидели большими компаниями за круглыми столами и веселились, провожая друга, товарища и брата. Они пили, играли в кости, смеялись… Лишь пара женщин рыдали у небольшого алтаря, в стороне от посторонних глаз.

Только чужие слезы привели меня в чувство. Я выключила камеру и убрала ее подальше.

– Ты можешь здесь снимать, – сказал Джой, когда я неловко присела на свободный стул рядом с ним. – Здесь тебя не осудят.

Может, здесь и не осудят…

Я вспомнила похороны бабушки и нахмурилась. Мне тогда было двенадцать – и это была первая смерть, которую я почувствовала.

Потом был дедушка. Двоюродный дедушка. Троюродная бабушка. Дядя… А ведь когда-то я считала, что беда всех больших семей – это выбор подарков на Новый год.

Разговоры местных мне были непонятны… Посидев с полчаса и помучившись муками совести, я все же включила камеру.

– Джой, – позвала я мужчину. Он не участвовал в разговоре и смотрел на плачущих женщин. – У вас принято провожать умерших смехом?

Джой впервые после того как сообщили о трагедии нормально улыбнулся. Да, улыбка эта была грустной – но не кривым подобием.

– Можно сказать и так, – ответил мужчина и потянулся за сигаретой. – Уходя, мы не хотим, чтобы наши близкие горевали. Мы хотим, чтобы они были счастливы. И мой ученик хотел бы этого.

Джой взял стакан с выпивкой и я отвела камеру, схватив предложенный мне стакан. Алкоголь был не крепким – не чета тому, что пьют дома на похоронах. Здесь явно не старались утопить печаль в вине. Низкий градус поддерживал веселье, помогал улыбаться и ослаблял тугую удавку на шее… По крайней мере, именно так я ощущала чужое горе.

– А расследование уже начато? – спросила я.

– Нет, – мне ответило сразу несколько человек, и я улыбнулась чуть шире, теперь точно зная, что многие из них знают международный.

– Но почему? – я посмотрела на мужчин поверх камеры, только сейчас подумав, что смерть могла быть ненасильственной. – Его же убили?

– На улице застрелили, – ответил один из незнакомцев, опустив глаза. – Обчистили и оставили.

– Не понимаю… – за ответом я невольно повернулась к Джою.

– Он просто умер, – ответил Джой, поймав мой взгляд.

– Да, он умер, – поддержал другой мужчина.

– Он умер, – повторил третий. И так сказали все за столом.

Я вновь убрала камеру и больше ее не доставала. Изредка попивая из стаканчика, я смотрела по сторонам и просто сидела подле Джоя, дожидаясь окончания столь странной панихиды. Я быстро поняла, что убийство на улицах Роко-Ро все еще обычное дело. Страшное. Печальное. Но обычное. Смерть здесь живет бок о бок с жизнью и люди считают это нормальным. Они привыкли, что любого могут застрелить за пару монет или телефон.

Для меня это было жутко.

Я подняла глаза на собравшихся людей и осмотрелась. Все веселились. Все, кроме матери и тетки. Что-то внутри меня противилось такому.

Майду мы покинули лишь спустя пару часов. Мы молчали. Я не знала, что сказать – да и не хотела. Джой тоже не был настроен на разговоры. Лишь у своей школы танцев он заговорил: рассказал, где я буду ночевать и выдал комплект чистого белья. Что ж… пусть у меня снят номер в отеле – сейчас мне туда не хотелось.

Я вернулась на крышу с камерой в руках.

Роко-Ро не сравнить с родным домом. Север сейчас запорошен снегом и переливается светом гирлянд. В Рокто новый год наступит лишь через два месяца. Улицы Роко-Ро тускло освещены, а граффити, которыми богат этот город, едва различимы и сливаются друг с другом. Яркое бескрайнее полотно… Выпрямившись, я навела объектив на себя. Челка прилипла ко лбу, но это не страшно – взлохматила немного волосы и сделала вид, будто так и должно быть.

– Ребят, я, если честно, не знаю, что сказать, и даже не уверена, что эта вставка войдет в выпуск. – Я перевела взгляд на город и начала говорить то, что думаю в этот момент: без прикрас и попыток сгладить действительность. – Меня приняли как родную – пустили в дом, познакомили с близкими… Наверное, в этом и заключается удивительное всепрощение местных жителей. Они прошли через жесточайшую гражданскую войну. Через голод. Через рабство. Через болезни и лишения. И не озлобились. Они продолжают называть друг друга братьями, зная, что половина населения страны виновна во всех бедах. Они простили. И они идут к лучшему. Города оживают и поднимаются с колен.

Я вздохнула, переварила все, что уже наговорила и невесело ухмыльнулась.

– Знаете, я хотела закончить свою речь красиво, восхваляя Джоя и его достижения, но передумала, – резкий порыв теплого ветра с пылью заставил прикрыть глаза. – Я приехала в Рокто в поисках героя нашего времени, но была совершенно не готова встретить его здесь – в этой стране контрастов, где жизнь стоит гроши, а смерть провожается смехом. – Я вздохнула и закончила: – Плохо это, или хорошо – не знаю. Я просто рада, что в Рокто все еще живет человечность.

Я выключила камеру, отставила ее в сторону и подняла глаза к небу. Луны не было, а звезды слишком тусклые, чтобы хорошо их разглядеть.

Репортаж получился тяжелым. То, что началось за здравие – закончилось за упокой, но у меня даже не было сил даже для того, чтобы поплакать. Перегорела, что ли?

Вряд ли…

Мне не хватало мандаринов. Запаха хвои. И кучи говорливых родственников…

Я достала из кармана телефон и посмотрела на время. По всему выходило, что дома сейчас около семи вечера – еще не поздно для звонка. Вошла в мессенджер и создала групповой чат с родственниками и друзьями, с теми по ком скучала. Мама с папой тут же ответили. Присоединилась сестра, двоюродный брат, бабушка… Подняла трубку заспанная подруга и серый от усталости друг. Это, конечно, не все, но многие – больше, чем я ожидала. Общий гул приветствий смешался в какофонию криков. От этих визгов стало тепло и спокойно… уютно.

Я широко улыбнулась, вглядываясь в лица родных. Молодое поколение искало выгодный ракурс, женщины прихорашивались и только баб Катя выделилась: старушка по привычке прижала телефон к уху.

– Машенька, ты чего звонишь-то? – обеспокоенно спросила мама.

– Соскучилась, – протянула я. – Вы там уже собираетесь на праздники?

– Да. Уже почти все приехали, – хмыкнул двоюродный брат Ванька. – Только тебя все не видать…

– Похвастаться звонишь? – пробурчал Дюша, друг со школьной парты. – Загоревшая, отдохнувшая… а говорила, что по работе уехала.

– Машка, ты где? – не скрывая любопытства, спросила баб Катя. – За границей что ли?

Я улыбнулась и покачала головой, игнорируя несколько сварливый тон.

– Да, за границей, но я здесь и правда по работе. Брала интервью у одного из удивительнейших людей нашей планеты, – сменила ракурс камеры, чтобы показать город с высоты многоэтажки. – Это место – совершенно потрясное… но Новым годом здесь даже не пахнет!