In the name of the king...

Глава 1

"I'm the great Leviathan. Insatiable colossus

Titanic engulfer of lives. I reward you, absorb you

I'm the monstrous mouth that hungers for your awe

Immense construction of lies. I own you, disown you

I am life. I'm death. You empower me

I'm a mammoth king evoked, conjured by your dreams

Summoned by your fears. You need me, you feed me

I'm the imposing giant. Infallible dictator

My rules apply to all. You'll heed me, bleed for me

I am life. I'm death. I decide your fate

You empower me. You'd even kill for me..."

Meshuggah, "I am Colossus".

Один русский писатель сказал, что если бога нет, то всё дозволено.

Но куда более интересен вопрос — могут ли люди совсем обойтись без божественного?

Если они не видят его в небе или им запрещают смотреть в небеса — они начинают видеть их в тех, кто живёт на земле.

В тех, кто стоит над ними на такой недосягаемой высоте, что касается небес.

Но вот, что интересно — люди начинают требовать у них!

Именно что требовать, хотя их молитвы и выглядят как просьба, они подразумевают одно и тоже.

«Дай то, что я прошу, Бог, иначе я отдам свою преданность кому-то другому!»

Более того, обычные люди настолько не любят стоящих хоть на ступеньку выше них, что своих богов они просто ненавидят!

Они, в своём ничтожестве, начинают диктовать даже богам как им вести себя, переписывая священные писания и сказания.

Ужас перед равнодушием вселенной и необходимость родной и защищающей фигуры.

Шантаж любовью.

И злоба на строгого отца, не позволяющего им того, что хочется.

Совсем как дети, эти люди.

Дождь…. В нашей стране, что лежит средь влажных туманов и холодных морей, с самого начала мира, самого рождения нашего короля, идёт дождь.

И никогда не было ясного неба…

На самом деле это не так, иначе бы миллионолетний дождь смыл бы с фундамента из древних гнейсов, шпата и кварца на котором покоится могущество Метрополии не только тонкий слой плодородной почвы, но и мел — останки древних морей, песчаник и слежавшуюся, сплющенную под массой когда-то бывших здесь древних льдов древнюю глину и пыль.

И остались бы только голые камни — основательно обточенные дождевой водой.

Глупости, конечно. Конечно, когда-нибудь и это всё закончится... Но сейчас осень, ведь так? А осенью у дождей не бывает конца.

В самом деле, легко поверить, что этот дурацкий дождь идет уже целую вечность, когда на мокрых булыжниках видны выбоины от дождевых капель — такие широкие, словно бы в древний камень стреляли. Просто уже сотню лет, как здесь лежат эти камни и с неба без остановки, падали и падали, тяжёлые и крупные, как пули винтовок капли.

В одно место снаряд… То есть, капля не падает два раза. Верно? Но если пробовать, раз за разом -то ведь может что-то да получится? А дожди — бесконечны и у снарядов … То есть, у капель начиналось получаться — падать в одни те же места, выедая камень уличных растворенной угольной кислотой - совсем как химические снаряды выедают глаза… Выбивать воронки в камне - совсем как снаряды выбивают воронки в грунте.

О, король! Человек -один, стоящий надо всеми! Все мысли только что об этих проклятых снарядах!

Даже дождь за окном не даст мне забыть о них…

С «Глочестера», что стоит на верфях в Биркенхеде, при выгрузке боезапаса главных орудий, выяснилось, что пропали шесть шестидюймовых высокоразрывных снарядов и один бронебойный…

Почти пятьдесят два фунта взрывчатки.

Из-за них, этих глупых болванок, никому нельзя выйти из домов уже вторую неделю!

Еду нам приносят посыльные из лавок — в строго определенное время, утром и вечером. И даже врача вызвать нельзя… В комнате под нами двое суток кричала женщина — никто в целом доме спать не мог. Говорят, истекла кровью, а ребёнок умер, задушенный пуповиной. Я слышала, как об этом говорили женщины, пытавшиеся ей помочь…

Мертвая, она до сих пор лежит внизу, в залитой кровью постели.

Она и её малыш умерли потому что с «Глочестера» пропали шесть высокоразрывных снарядов и один бронебойный…

52 фунта взрывчатки.

Мимо окна, разбрызгивая лужи, пробежал патруль — в плоских касках и почти не мнущихся непромокаемых плащах.

Вдали раздались хлёсткие, бьющие по воздуху как огромная плеть, выстрелы винтовок.

И какое-то стрекотание, похожее на работу швейной машинки.

Биркенхед и Ливерпуль находятся в кольце войскового оцепления. Пропускать только машины с продовольствием — ящики взламывать, коробки рвать. Вскрывать штыками даже банки со сгущенным молоком. Обратно все машины должны идти пустыми… Даже армейские.

С «Глочестера» никого не пускать на берег. Почту не брать и выставить армейскую охрану. Солдатам - приказ стрелять без предупреждения...

Пропали шесть шестидюймовых высокоразрывных снарядов и один бронебойный…

Вдали, над городом, ложатся слоями тяжелые, похожие на броневые корабельные плиты, облака, сулящие ещё недели, годы, века, целые тысячелетия дождей.

Дождевые капли стучат по листу жести под обшарпанной рамой окна.

Мои замёрзшие пальцы стучат по белой краске подоконника. Я лежит щекой на подоконнике и глядит вдаль. Не очень веселое занятие, но других нет. На кухне холодно и я натягиваю длинные рукава кусачей кофты на синеющие ладони - так что из них видны только кончики пальцев и кутаюсь в тяжёлый мамин вязаный платок. Местами, на гладком толстом слое застыли твердые капли когда-то вязкой краски. Они впиваются в мою мягкую щеку потому лежать на нем не совсем удобно, но, в общем, всё равно. Я стучу обгрызенными ногтями, страясь попасть в такт барабанящим каплям.

Меня зовут Алиса.

Но врядли, в целом мире, кому-то это любопытно.

Стук-стук

Стучат капли по жести за окном.

Стук-стук.

Отвечают им мои пальцы.

Делать всё равно больше ничего. Ведь нельзя поиграть на улице…

Потому что дождь.

Никогда не прекращающийся дождь.

А дождь не прекращается потому что…

Солдаты расстреляли небо, вышедшее наружу, несмотря на запрет.

Солдаты будут стрелять и никогда уйдут из города потому что…

С «Глочестера» пропали снаряды.

Дождь выстукивает на жести, час за часом, одну и ту же надоевшую всем песню.

Снаряды… С «Глочестера»… Стоящего… У стенки…Завода… Кэммел Лэрд… В Биркенхеде…

Снаряды…

Напротив, под вывеской, видно едва заметный в вечернем сумраке и потоках воды огонёк — кто-то из них, прикрывая кончик ладонью и широкими полями плоского шлема от брызг и капель дождя, пытается раскурить зажатую в зубах самокрутку.

В ножнах, на поясе из темной кожи стягивающем его грязноватого цвета длинную шерстяную куртку с поднятым воротником, на боку, рядом с обоймами для винтовки, в тёмных ножнах с металлической оковкой, качается штык — наверное, раза в два длиннее кухонного ножа.

Я таких никогда не видела.

Я вообще раньше не видела солдат, но…

Он слишком огромен для того, чтобы нацепить на винтовку за его спиной — хотя, у него на поперечной перекладине было кольцо и значит он мог бы надеваться на ствол….

Ну, ствол круглый и кольцо же круглое, верно?

Наверное, так.

Нет, не место этому чудищу на стволе.

Неудобно.

Таким бьют, режут…

I was 17 years old in the military and was asked

“What is the spirit of the bayonet?”

The correct answer was,

“To kill, Sergeant.”

Штык в сильной руке солдата одним движением прокалывает мне щёку, выбивает несколько коренных и выходит с другой стороны. Он рвёт его на себя, разрывая щёку, превращая её в огромный, незакрывающийся рот - теперь я всегда улыбаюсь и, сквозь мою улыбку, видны кости челюсти…

Я зажмуриваю глаза и кручу головой изо всех сил, стараясь отогнать…

Но разве он пропадёт, если просто закрыть глаза?

Вот же - стоит передо мной.

Опять заносит руку.

Мокрый кулак с которого на мокрые обшлага и слегка съехавший смятый рукав из тяжёлой, напитавшейся водой шерстяной ткани течёт, понемногу, по капельке - вода … Бледные угловатые пальцы изо всех сил сжимающие почти чёрное от влаги дерево накладок. Дождевые капли разбиваются в мельчайшую водяную пыль или застывают слезами на направленном под углом лезвии.

Всего мгновение он медлит…

Нет, не медлит.

Штык, рассекая толстые струи ливня, уже давно рухнул вниз - это просто для меня время замерло.

С треском скорлупы калёного ореха раскалывается кость.

"A simple three step process:

One, block or parry the aggressors charge,

Two, quickly bring up the butt of your rifle

To smash him in the face, and

Three, bring down the bayonet into his chest..."

Он правша - значит, в этот раз, штык пробил мой левый висок

Узкое лезвие шириной всего дюйм, зато длиной все семнадцать проходит мою голову насквозь. Вминает осколки кости и клочья моих черных волос, что так любит расчёсывать мама, прямо мозг и выходит уже с другой стороны, где-то возле правого уха.

Меня убили за то, что с «Глочестера» пропали снаряды.

Этой ночью меня тоже убили.

Я, как и пасмурное небо над моей головой, во сне нарушила запрет выходить на улицу… Но ведь у шестилетней девочки не хватит сил поднять даже один снаряд для пушек крейсера! Патрульный мог бы просто наорать, дать пощёчину и отвести за ухо домой -где меня тоже ждала бы взбучка…

Но он ударил в живот и я, скорчилась, не в силах вздохнуть как от болезненного спазма в кишках, прижала ладони к ране, пытаясь схватить, и, зачем-то, удержать клинок внутри себя. Поскользнулась на мокром камне улицы, упала.

Измазанные в собственной, очень тёплой -особенно после ледяной дождевой воды, - крови ладони, даже сжатые изо всех моих сил не могли удержать внутри живота скользкое, мокрое лезвие. Я упала и больно ударилась затылком о бордюр -тогда я ещё могла ощущать боль.

Ещё девять, в таких же непромокаемых плащах с высоким воротом, закрывающим всё горло, появились перед моими глазами вдруг. Наверное, их шаги не было слышно из-за припустившего ещё сильнее ливня - а может, я не услышала чавкающие звуки шагов и звяканье снаряжения, занятая тем, что пыталась зажать рану. Не услышала из-за постоянного икания, когда выталкивала из себя какой-то странный, без конца выходящий откуда-то из груди воздух, мешавший мне сделать вдох…

У них не было лиц — или я их не видела в сумерках, за лившимися с полей плоских касок потоков воды.

Они не дали мне встать или отползти. Сначала каблук вдавил мою ногу до хруста, а потом они опустились на колени, прямо на влажный и холодный камень, рядом со мной - им это позволяли свисавшие до колен похожие на маленький шатёр накидки, - и по очереди, вонзил огромное, пробивающее маленькое тельце насквозь лезвие в мой живот. Дальше уже из никто из них ничего не ждал. Просто били, били, били… Пока боль перестала ощущаться мной, а удары заточенной стали я воспринимала просто как несильные толчки куда-то в живот.

"Watching and doing like a skilled professional soldier helped

Us become trained professional soldiers.

They taught us to kill,

The spirit of the bayonet".

Они били меня своими огромными штыками, до тех пор пока в окровавленные лохмотья не превратились не только данная мне мамой кофта и платье, но и живот - от ребёр до ног, - который теперь не будет таким же большим, как у мамы на фото.

Внутри у меня что-то влажно хлюпало с каждым ударом, изо рта летели крупные, чёрные в сумерках капли и что-то похожее на чернила смешивалось с ручьями дождевой воды. А они нависали надо мной били, били и били… Они не уставали, да и не могли устать.

Я слышала, как лезвие одного царапнуло о камень подо мной, наверняка затупившись - но они продолжали и холодная вода текла в моё выпотрошенное, но ещё теплое нутро с их касок и рукавов, что невольно высовылись под дождь из-под их грязно-зелёных прорезиненных накидок, казавшихся в темноте просто бесформенными тенями, как качающиеся ветки дерева…

О том, что меня убивали именно пришедшие в город солдаты я знала только по штыкам и заслонявшим покрытое тучами небо каскам -которые видела очень хорошо, несмотря на мрак.

В эту ночь я проснулась тяжело дыша, с крупными каплями пота на лбу и глядя в потолок чёрными провалами зрачков, занимавшими весь глаз без остатка.

В то, что до сих пор жива и я смогла поверить только, когда ощупала себя и убедилась, что вязаная кофта на мне цела и не была распорота ударами этих ужасных ножей.

Пули нельзя увидеть. Да и поверить в невидимое сложно.

А штыки — вот они. Качаются у каждого из них на поясе.

И что нож хорошо режет кожу и то, что под ней я знаю очень хорошо.

Уже много раз резала пальцы -когда помогала на кухне…

Всё, что потребуется! Если надо, то можете даже зарезать женщину! Ребёнка! Но пятьдесят два фунта взрывчатки должны остаться в городе пока их не найдут!

Что они могут сделать, когда у них на руках пятьдесят два фунта взрывчатки?!

Да что угодно!

Взорвать здешний штаб ВМС!

Разворотить двойное днище или машинное отделение «Глочестера»!

Еще есть береговая батарея. И если рванут её погреба…

Все снаряды разом.

Один с электрическим детонатором.

Выплавленный из корпуса тол…

И ещё… Забыла сказать! Рядом с нами Манчестер! Совсем рядом! Через Мерси… Или даже не надо пересекать Мерси -если ты на нужном берегу? Просто, на юго-восток, по дороге через Чилдуол? Всего тридцать миль…

Сущие пустяки на грузовике...

Говорят, тамошний дворец, так высок, что своими острыми шпилями достаёт до неба.

На его бесчисленные, тонкие как спицы шпили постоянно напарываются проплывающие тучи и никакой ветер не может сорвать их и они корчатся — на этих тончайших серебряных…

Там они и остаются, на этих шпилях, как насекомые на иголках не в силах слезть, истекая дождём. Это у нас дождь рано или поздно закончится, а с ним- уйдут и солдаты. А вот в Манчестере дождь не прекращается никогда. И всегда царят сумерки. Отчего, наверное, всегда грустно и нельзя выйти погулять. Бедный король… Ему всегда приходится рано ложится спать.

На закате и восходе шпили дворца сияют ярко-розовым, отражая лучи проливающего кровь солнца, а днём сияют как зеркало маяка — потому что они, выше любых туч и как и весь дворец, выкованы из самой чистейшей, отказывающейся ржаветь даже в вечных дождях Манчестера стали. Настоящей, серебристой, стали — такой, какую делают во всём остальном мире, а не нашей - поглощающего любой свет, твердого как камень черного сплава в котором урана больше, чем железа. Из него у нас делают всё, но какой же он...

Не нравится и всё тут!

Хоть и приходится каждый день видеть его и брать в руки...

Не хочу даже смотреть - та бы и зажмурила глаза!

А вот волшебная сталь королевского дворца похожа на лунный свет...

Можно ли этой взрывчаткой обрушить дворец?

Убить короля?!

Его многие пытались убить.

Немцы сбрасывали фугаски с “Хейнкелей” , сбрасывали парашютистов...

Убийцы несли яды.

Рыцари в железе брали дворец в осаду- когда он был ещё каменным и не таким большим как сейчас…

Но человек, что стоит надо всеми живёт уже тысячу лет. А может и больше.

И не умрёт никогда.

Король Георг вечен, как сама Британия! Всё пытались -и ни у кого не получилось!

И не получится!

Разве можно убить дух и тело самой славной и самой могучей страны на всём Диске?!

Да ещё когда его вдобавок защищает Ланкаширский- безусловно верный! - полк гвардии!

И потому ничего не получится у этих дураков и сейчас... Но кража снарядов с «Глочестера» — это пощечина армии и флоту!

Мама как-то сказала, что в ясную погоду шпили дворца можно увидеть даже отсюда. Наверное, сказала она это так, просто, чтобы занять меня. Но с тех пор я полюбила сидеть, глядя на восток, куда выходят окна нашей небольшой кухни.

Нельзя так просто приблизится к Манчестеру.

Непростой это город.

Но хотябы увидеть… Издали…

Очень-преочень хочется смотреть туда.

Почему?

Если бы у меня спросили я, наверное, не смогла бы подобрать слов для ответа.

Я, вообще, умею плохо говорить.

Тяжело этому научится, когда твой папенька - докер, изо рта у него несёт кислым запахом алкоголя, разговаривает он бранью, а мама работница с фабрики, тиха как мышка и старается вообще не открывать рот лишний раз.

Особенно, когда отец уже вторую неделю не может выйти из дому. Я-то знаю (Видела с лестницы), что он уже пытался пробится до бакалейной. Выскочил -и, конечно, нарвался на патрульного. Тоже одного, как и этот солдат под вывеской. Тот не стал вытаскивать из-за плеча длинную и неудобную винтовку, когда на него налетел дюжий мужик с кулаками, похожими на чугунные гири.

"Finally, only two guys were left in the pit.

One was a…. an… athlete.

The other was smaller but already had some military training

I thought the… athlete would win fairly easily.

I was wrong.

The smaller guy fought a defensive fight

Which frustrated the jock.

He took his stick like a baseball bat and swung for the fences

But he missed.

The military man executed a perfect vertical buttstroke series

Put him on his back and “killed” him".

Огромное лезвие на взлёте распороло отцу лицо, будто напополам, оставив глубокий, кровящий шрам - только чудом не задев глаз. И папа буквально отлетел назад, в дверной проём. Потому что ударить бы он не успел — штык, который следующим движением выбил бы папаше верхние резцы и закончил бы свой путь только пройдя его шею насквозь, с грохотом пробил захлопнутую перед ним дверь насквозь. И тут же, раскачавшись, легко вышел обратно. Отец сполз по стенке и долго сидел там, прижав ладонь к лицу. Потом поднялся наверх и долго орал на маму. Его рот наполовину заслоняла окровавленная ладонь.. Он страшно кричал и меж пальцев было видно его безумный, полный лопнувших сосудов, желтый глаз. Кричал - но не бил. Хотел — я видела как он хочет и единственная свободная ладонь, сжавшаяся в кулак дрожит в кармане его толстой, пропахшей потом, тёплой куртки. Но вытащить руку он почему-то не мог. Словно останавливало его что-то. Как если бы кто-то мог прийти и побить большого и злого отца.

Или заколоть.

Папа кричал и ему всё время не хватало воздуха.

Как если бы этот штык вырвали не из двери, а из его нёба. И горло, и рот ему сейчас заливала горячая кровь.

Он захлебывался в этой крови - которой не было.

Которую ему так и не пустил солдат.

Папаша не может купить выпивки и рыщет по дому как тигр по клетке. Лучше всего сидеть тихо, не шуметь и не попадаться ему глаза… Приняться за вязание. Или забраться с ногами на шатающуюся табуретку у окна и смотреть далеко-далеко.

Туда, где Манчестер.

И ни слова. Удивительно - как в этой тишине я вообще научилась говорить и в моей голове находятся хоть какие-то слова.

А не только о «Глочестере», джине и снарядах.

Солдат папа теперь не ругает.

Как и короля.

Я никогда в жизни не увижу ни дворец из стали, ни короля. Проживу обычную, скучную жизнь. Может, выйду замуж, как мама. А может и нет. Это тоже не так уж и плохо, наверное. Но точно знаю одно — до конца своих дней я буду смотреть на юго-восток. Мой взгляд вошёл в это бесконечно серое пространство неба и далёкое направление дороги на Чилдуол также прочно как гвоздь, вбивается в крышку гроба.

Почему?

Потому что там Манчестер.

Город, куда нельзя прийти просто так.

Это нельзя выразить словами, которых у меня всё равно равно нет .

Это ноющее, сосущее грудь чувство- как та необычная крупная птица, с сизым отливом, красивым изгибом шеи, что однажды прилетела и села к нам на подоконник.

У неё был красный клюв. Любопытные, глядевшие на меня — и совсем не испуганные глаза.

Хохолок и пышный белый хвост.

Она сидела и требовательно стучала по жести подоконника, требуя зерна -но даже если бы оно было у нас в доме, окно всё равно не открывалось. Только маленькая форточка сверху, до которой мне не дотянутся -и та забита тряпками…

Тогда птица прекратила стучать и просто стала смотреть мне в глаза. А мне нравилось разглядывать её в ответ.

Откуда она появилась? Леса вокруг давно исчезли от железных дорог и фабрик…

Внезапно, она вспорхнула и улетела.

Не помню куда она полетела, но… Неужели туда?

Я очень надеялась, что птица вернется. Целый месяц ждала её. Даже получила нагоняй за то, что стояла у окна и бездельничала.

Но птица так и не вернулась.

Должно быть, есть вещи, что случаются раз в жизни.

Король страшен. Я вижу возвышающегося надо мной великана, что загораживает половину неба. Он сидит там, на огромной темно-серой, похожей на камень туче — согнувшись и опершись подбородком на сжатую в кулак руку. На нём высокая фуражка и шинель -такие же, какие были на одном из офицеров, оравших на солдат на улице. Конечно, они должны быть на нём — ведь Его Величество тоже отдаёт приказы военным!

Его кожа серая -с неё смыли все цвета бесконечные дожди Манчестера. И с его рук, с ворота и рукавов, как с утопленника (Я видела, как доставали покойника из воды у причалов) не переставая льёт вода.

И… Ему скучно.

Он встает из-за горизонта, протягивает ладонь над городом. Она таких размеров, что он запросто мог бы ею схватить и поднять из воды злосчастный «Глочестер».

Он протягивает эту ладонь … мне!?

Я, —- как учили, —- прижимаю сжатый кулак к сердцу.

— Хайл, к-король… — шепчу, заикаясь — Хайл, человек! Один — стоящий надо всеми!

Все знают как положено приветствовать…

Огромная фигура останавливается, чем-то расстроенная или удивлённая. Дуют сильные ветра — и король исчезает. Высотные ветры рвут на куски просто огромное серое облако…

Самодельная сигарета гаснет -дождь всё же её замочил. Солдат, стоящий внизу громко чертыхается.

Я вздыхаю.

Из завесы тени переулка, ведущего к черному входу, заваленного всяким хламом, грязью и сломанными ящиками ко рту солдата протягивается ладонь и с силой вжимает его, такого страшного и сильного - в стену!

Синяя ладонь!

Как у утопленника!

Из тени появляется вторая рука и начинает бить солдата небольшим ножом в бока, выпуская тонкие струйки крови

Солдат пытается вырваться, колотит штыком что есть силы -но удары натыкаются либо на воздух, либо на кирпичную стену…

Кровь в человеке когда-нибудь да заканчивается — особенно, когда пробиты сотни мелких ран и нанесены они со знанием тела, во все крупные сосуды тела… Глаза закрываются, ноги не держат и тело становится похожим на кусок мяса… И шлепается ничком, в лужу- как мешок с тряпками. Плоский шлем звенит, совсем как жестяная тарелка и катится прочь…

Ритм дождя и ударов моих пальцев мгновенно стих.

Я, до полусмерти напуганная маленькая девочка, которую мама зовёт Алисой, отпрыгиваю от окна и вжимаюсь в облезлые обои. Моё сердечко колотится как у мелкой птички и я боюсь, что его стук услышат на улице.

Всё, что угодно — только бы меня не заметили!

Они- кем бы они не были эти люди в тенях с синими руками покойников, -именно они украли снаряды с «Глочестера»!

Я вижу их головы на поверхности ночной реки -и тень крейсера вдали…

Им не надо пересекать Мерси на пароме!

Им не нужен катр или паром - они проплывут под водой…

Они— кем бы не были! — уже здесь…

Пока солдат стоял напротив наших дверей — они не могли войти.

А теперь …

Я тихо дышу ртом и изо всех сил надеюсь вот-вот услышать выстрелы винтовок и грохот ботинок патруля.

— Нас не интересуют усилия полиции.

Именно это бросили в лицо Мелоуну эти идолы! А ведь именно архивом его управления пользуются военная полиция и армия!

И он знает этот город лучше их всех, вместе взятых!

— Благодарите, что на вас нашлось время. Больше на ваши звонки отвечать не будут.

-Если вы выйдете на улицу вновь, чем бы вы не руководствовались — вас убьют, как и всех нарушающих запрет Военного Комиссариата.

- Нет, личный состав не вернется на службу и оружие полиции будет заперто в оружейной до отмены особого положения. *Удар печати* Вас сопроводят на выход. *Удар печати* И до дверей *Шорох стального пера ручки на шершавом листе бумаги* Всего хорошего.

Останавливаться в коридорах штаба ВМС было нельзя — за Мелоуном шли двое болванов, каждый раза в полтора его выше и шире в плечах. И винтовки были у них в руках. Им совершенно ничего не будет, если они выстрелят ему в спину сейчас… Сейчас… Или сейчас…

Каждый шаг, каждый удар сердца, комиссар полиции думал об этих винтовках в руках солдат.

Лишь один раз он он позволил себе повернуть голову в сторону -мимо него даже не вели, а тащили, явно «готовя к допросу» уже не могущего стоять человека, чьё лицо было залито кровью.

Изредка останавливаясь, конвоиры погружали свои кулаки в его деформированное лицо и оно мялось как тесто.

Он остановился, разглядывая эту сценку, даже раскрыл рот, чтобы не то окрикнуть, не то спросить- и тут же получил чувствительный тычок кругляшом ствола в спину.

Он вспомнил о блестящих латунных гильзах и серых остроносых пулях. О том, как эти двое, когда он вышел из дверей кабинета, одним движением на двоих, с громким лязгом, зарядили своё оружие — и не стал искушать судьбу.

— Роберт Сисл, докер, - Читает с листа данные из архивов полиции строгий подтянутый человек в аккуратном кителе, стянутом на талии широкий, почти в ладонь, кожаным поясом. Форму на его фигуре, подтягивает и лишний раз подчёркивает его стройность идущий к поясу через плечо узкий ремешок. Он равнодушно отгораживается от окровавленного лица Сисла стопкой бумаг, — Не состоял… Не замечен… Не сочувствовал… Тридцать приводов за драку в пьяном виде… Но ни одного убийства… Женат… Насколько примерный муж -не сказано. Но наверняка, бьёт жену. Других развлечений у таких как вы, Сисл, немного… А впрочем, нам до этого нет дела — допрашивающий заталкивает бумаги в гранитолевую папку с пахнущей свежими чернилами надписью и, навалившись на стол и приблизив своё выбритое и пахнущее одеколоном лицо к опухшей морде Сисла, спрашивает, — Почти идеальный гражданин, не так ли?

Пошевелив губами и проглотив кровавую слизь Сисл задаёт вопрос:

— Значит, вы меня отпустите?

Всплеснув руками и откинувшись на спинку военный, с хохотом отвечает:

— Конечно, мой милый, конечно! Зачем нам задерживать такого хорошего человека?!

Сисл хмурится и шмыгает свернутым набок ударом кулака носом. Они оба знают, что он врёт. Побои служат тому явным доказательством. Эти слова для другого -всё-таки всколыхнуть на дне души надежду. И тут же напомнить ещё кровящими ранами и сломанными костями, что надежды нет и тут могут сделать с ним всё…

И сделают. И никуда его не отпустят.

— Объясните-ка нам кое-что — и можете спокойно идти домой.

— Что? — Сисл угрюмо звякает кандалами. Сейчас будет задан настоящий вопрос.

— Сначала — почему вы, несмотря на запрет передвижения для всех, кроме подразделений армии Е.К.В., оказались на улице. А потом вот это! — ничего не говорящий помощник подходит и передаёт офицеру большой пакет, а из него на стол, достают… Прямо поверх папки с досье Сисла шлёпается насквозь промокший плащ из тонкой черной ткани с капюшоном.

— Моя дочь больна, — Сисл смотрит на допрашивающего исподлобья, — Я шёл за врачом. Это дождевик.

Ведущий допрос тихо смеется. Он достаёт золотой портсигар, откуда достаёт самую обычную папиросу без фильтра. Закуривает, пуская в потолок струи дыма.

— Мой дорогой, -он обращается к Силу всё также ласково, — Вы считаете меня за дурака?

— Моя дочь больна, — упрямо повторяет Сисл, — И это дождевик.

Офицер делает последнюю затяжку, сминает недокуренную папиросу о металлическую столешницу — в замке на которой звенят звенья кандалов Сисла.

— Вы считаете меня дураком, — он встает и видно насколько он ростом превосходит арестованного. Тот пытается что-то сказать, но его уже не слушают.

— А я ведь был с вами любезен…- следует сильный удар в лицо

— Вежлив… — совершенно в духе не существующей на земле Альбии тысячу лет религии, Сислу влетает и в другую щёку. Его челюсти лязгают как железный капкан. Согнувшись, он плюет кровью на стальной лист.

— А вы… — ещё один боксёрский удар под нижнюю челюсть, заставляющий Сисла выплюнуть пару сломанных об верхнюю челюсть зубов. Докер открывает рот и хочет крикнуть, что всё расскажет, но следует разрывающий перепонку удар в ухо. Боль пронзает всё существо Сисла до мозга.

— Мы, кажется, не знакомы! Позвольте представится — Хорас Смит-Дорриен, капитан.

Удар слева, разбивающий губу и вбивающий верхний клык прямо в глотку Сисла.

— Назначен штабом Северного командования в Йорке. Следователь и ускоренный трибунал в одном лице.

О, он будет говорить! Просто, пока не готов.

Офицер хватает Сисла за грязные волосы, как нашкодившего щенка за шкирку

— Даже такой дурак как вы, Сисл, решивший обмануть спецкомиссара …

Шарах! Голова Сисла врезается в металл столешницы и заплывший глаз закатывается под рассеченную бровь

— … Не пойдёт под такой ливень в этой дерюге, которая сразу же промокнет. Вы одели бы плащ… Куртку… Что угодно - только не это.

Шарах! Ещё удар. Губы Сисла двигаются как у рыбы на прилавке.

— К вам на дом послали солдат. И знаете что? Сейчас я вас обрадую!

Шарах!

Следователь молотит Сисла об стол щеками -и больно, и сохраняет сознание, и без риска загнать кость носа в мозг (Чёртовы волокшие его дуболомы переломали ему морду!)

— Ваша дочь совершенно здорова, Сисл!

Шарах!

— Как и ваша жена! Кстати, Сисл! — Офицер изо всех сил дергает его колтуны, заставляя рабочего глядеть прямо ему в глаза -и перед слезящимися от боли глазными яблоками качается узкий треугольный кинжальчик.

— Это же твоё? Жалеешь, наверное, да? Не успел достать? А то бы точно отмахался… Нет, Сисл, ничего бы у тебя всё равно не вышло. Ты бы всё равно оказался здесь. Только его бы выбили из твоей же сломанной руки, а не нашли у тебя в ботинке при обыске.

Офицер облизывает высохшие губы и отпускает жирные, грязные колтуны Сисла. Брезгливо вытирает руку о бриджи.

— А ведь он совершенно не похож на ваши ножи — он берёт кинжальчик и пробует подушечкой пальца обколотое, но острое как бритва лезвие, — Те, которыми вы вскрываете друг другу брюхо. И лезвие-то какое интересное! Не кусок металла, не обычный сплав урана и железа, а… Обсидиан! Обколотый обсидиан! Как у пещерных людей! И ведь обсидиана в толще пород на которой лежит наша страна нет вообще! Откуда он у тебя, Сисл?

Он некоторое время молчит, давая докеру прийти в себя.

— Мы опробовали его на свиной туше. И — знаете что? Раны очень похожи на те, что были на трупах убитых солдат… И форма, и глубина. Сисл, ты теперь убийца. Тебя повесят. Пора начинать говорить.

И тут Сисл начинает смеяться. Да не просто смеяться, а дико хохотать во весь голос. Хохот из розовой щели в его давно нечёсаной, грязной, скатавшейся в дикие колтуны бороде. Хохот изо рта, где уже не хватает зубов. Хохот залитого кровью лица. Хохот налитых кровью глаз…

Офицер невольно отшатывается и начинает мигать глазами.

— А зачем… — хохочет Сисл, — Зачем мне что-то вам говорить, если я всё равно буду болтаться над кучей угля!

Следователь берёт себя в руки и морщится. Он допустил, чтобы его испугал какой-то работяга из бедных кварталов у которого и соображения-то с горошину!

-Тратить ещё на тебя уголь… —фыркает он , — Ты и так премило задохнёшься, просто поднятый на двадцать футов над водой, на стреле портового крана. Попрыгаешь со связанными руками — сам будешь просить, чтобы верёвка не оборвалась и не пришлось тонуть.

Наглость Сисла моментально исчезает, когда он слышит это. Его судьба уже закончена и совершенно ясна. Никто его даже не похоронит — Мерси вынесет его в Ирландское море, где его будут жрать акулы и русалки, легко отрывая от тела куски мягкой из-за долгого пребывания в воде плоти своими руками…

Он уже видел как белое мясо, без единой капли крови и лишенную красок кожу рвут синие руки с чёрными ногтями — и она хрустит как старая трава под ногами. Её выжимают, давая стечь пропитавшей безжизненные мышцы воде -и роняют в девичий рот морской трау. Красивый рот, ряды треугольных зубов, челюсть, что не соединена с черепом … Рот прекрасной девушки, схватившейся за плывущее по воде тело(так ей удобнее держаться на поверхности воды) распахивается пастью огромной хищной рыбины, уводящей вниз, в её желудок, словно спираль Ада Алигьери …

— Так какого чёрта… — он роняет голову на грудь, не закончив фразы.

Следователь молчит. Вот теперь его подопечный готов. Сейчас важно не мешать. Ещё чуть-чуть и он сам захочет …

— Может, потому что… — произносит свои первые слова дотоле безмолвный помощник, — Может, потому что ты предаешь … Корону? Своего… Короля?

Очень тяжело сказать такие слова. Все в комнате понимали, что именно так и обстоит дело- даже если Сисл, не убивал, а просто молчал о том, что знает. А должен ведь знать — ведь этот странный балахон… Да и нож тоже не простой. И ведь не просто так же он бежал от патруля и отбивался… Но одно дело знать — а другое дело сформулировать самую страшную мысль на свете, сказать её вслух.

Даже у ведущего допрос офицера, следователя и всесильного временного судьи капитана Хораса Смит-Дорриена застыли на языке все заготовленные заранее остроты.

Огонь вновь зажёгся в глазах Сисла, как в топке угольного парохода, такой, когда открывается заслонка -жаркий, на который невозможно глядеть.

— Я не предал Короля! — он кричит об этом брызгая кровью и с такой силой, что становится ясно — для него это очень важно. — Одно дело Корона -к чёрту её! Но короля…

— Не кажется ли вам, — потрясённый сказанным капитан снова обращается к к этому грязному грузчику на «вы» — Не кажется ли вам, Сисл, что сказанное вами противоречит друг другу?

Сисл поворачивается к своему мучителю. Он победил. Его повесят, но он победил. И пусть знают.

— Если вы бы знали… Если бы знали… То, что знаем мы…- ледяной отблеск в глазах Хораса, если и был замечен Сислом, то он принимает его за отражение мигающей под потолком электрической лампы в зрачке, — Вы бы использовали все запасы взрывчатки, что есть в арсеналах…

— Значит, ВАМ — капитан намеренно выделяет это слово. Пусть знает, что своей болтовней он окончательно выдал себя. Капитан старательно чиркает пером по бумаге, записывая что-то, — Нужен был всё-таки тол из снарядов. Зачем, Сисл? Взорвать крейсер? Убить короля? Кто вам платит? Коммунисты?

Тот взорвался. Даже дернулся в своих оковах, в попытке встать и достать капитана.

— Дурак! Ограниченный дурак! ТЫ, небось, до сих пор ищешь свои СЕМЬ снарядов?!

Временный следователь Северного Командования поднял голову от своих записей, совершенно не тронутый гневом докера.

— А что? ВЫ — он опять выделил нажимом это слово, — Украли не семь? А восемь? Или больше?

— Дурак! Дурак! — Сисл хохотал ему в лицо, вызвав замешательство адъютанта растопырившего руки и сделавшего шаг к столу, — Ограниченный дурак! Ты не понимаешь?! ИХ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ДВА! ТОЛЬКО ДВА!

Следователь складывает руки перед лицом, кладёт на них подбородок и смотрит на вопящего Сисла скучающим взглядом:

— Ну и куда ты дел остальные?

— ВЫ — выделенное уже Сислом слово служит местью Смит-Дорриену, — ВЫ УЖЕ ОПОЗДАЛИ! Мы уже взорвали пять из них!

Следователь молчит. Взрывов городе не было. Сисла поймали в рабочих кварталах. Но пусть говорит. Когда все молчат и тишина давит — очень хочется говорить…

— Вы даже не знаете, что наша Альбия, наш благословенный Остров Яблонь — всего лишь тонкая кожица на спине застрявшего на девонских отмелях до сих пор умирающего чудища… И пока до его мозга не добрались самые глубокие шахты, его можно разбудить!

Капитан пожимает плечами, достает новую папиросу, закусывает её и принимается щёлкать зажигалкой. Сквозь зубы он произносит:

— Мне всё это прекрасно известно, — кончик папиросы, наконец, начинает тлеть красным. Капитан с наслаждением им затягивается. Колючий дым от режет глаза всем в допросной — и сразу становится понятно, что в дорогом портсигаре лежат дешёвые «Вудбайн», — Скажите уже что-нибудь новое, Сисл. Причём тут снаряды? Чего вы хотите добится? Всего пятьдесят два фунта…

— Если знать… — Сисл закашлялся, — Если знать места … Глаз… Резонирующие полости… Оно услышит нас… Взрывы… Встряхнется… Поплывёт… Сбросит Альбию в море…

Капитан с насмешкой произнёс:

— И конечно же вам указали эти места… Одно —под килем «Глочестера». Второе... Скажем, в погребах зенитной двухорудийной пяти с четвертью дюймовой башни… И третье- конечно, в Манчестере. Угадал? Угадал. Ступайте со своими прожектами к русским, Сисл. Они оценят.

Тот словно бы вспыхнул, пытаясь доказать чопорному самоувереному дураку его неправоту:

— Вы, конечно, про них сразу вспомнили! Потому что такой же идиот как и они! Не видящий то, что перед носом! Синекожие уже выходили на сушу из моря… Они говорили с нами… Они знают точно- где надо рвать!

— Значит, вы всё-таки предаете Короля — уточнил капитан, — Несмотря на то, что вы сказали? Но не боитесь погибнуть в вашем потопе, а, Сисл?

— Я не предаю короля! -завопил он, — Не предаю! Это вы держите бога в стальной клетке! Приковали его к трону из песчаника! Я... Мы… Сметем их -и он, освободившись от оков, называемых Британией, станет тем, кем должен!

— Король именно потому и Король! — резко окрикнул предателя следователь, поставим точку в его безумном монологе, — Потому что никому ничего не должен! — и потушил эту папиросу о бумажную наклейку с его фамилией на папке, — И меньше всего — вам, Сисл! Но перейдём к более важным вопросам. Где боеприпасы?

Докера спросили ещё раза два или три

Но Сисл только крутил головой.

Он получил по морде несколько раз — но уже не желал говорить.

Выведенный из себя капитан Хорас схватил его толстое запястье -всё в уличной грязи.

— А вы ведь мне должны, Сисл — спокойно, даже дружелюбно сказал он, — За каждую минуту потраченного на вас времени.

Он прижал его ладонь к чёрной стали, - прямо как в секционной, -стола и, прежде чем арестованный понял, в его руках внезапно появился стандартный армейский штык образца 1907 года, заточка с одной стороны, глубокие долы, слегка скруглённый треугольник острия, как по линейке отрезанный прямым обухом. Самым кончиком его полуторафутового лезвия улыбающийся, сверкающий своими белоснежными зубами капитан Смит-Дорриен прикоснулся металлом к коже пальца, качнул головой, с сочувствием поглядел рабочему в глаза - и с очень большой силой надавил лезвием на сустав большого пальца Сисла. Раздался мерзкий хруст -и половина пальца отлетела. Боль дошла до мозга настолько не сразу, что загипнотизированный Сисл пару мгновений смотрел, как половинка пальца катилась по столу в сторону, оставляя за собой кровавый след, прежде чем заорать.

— Так где снаряды, Сисл? - повторил капитан вопрос, на случай, если вопящий от боли докер успел забыл о чём его спрашивали.

Тот только мотал головой. Из его глаз текли слёзы, но есть вещи, которых он не мог произнести просто физически…

Смит-Дорриен это понял, но всё же чирканул острием по указательному - уже по первому суставу…

А за ним отрезал и средний -целиком.

— Вы совершенно НЕРАЗГОВОРЧИВЫЙ, НЕКОМПАНЕЙСКИЙ человек, Сисл… — искренне он сокрушался, разговаривая с дрожащим от боли жестокой ампутации портовым рабочим, — Может, ВАШИ ДРУЗЬЯ… БОЛЕЕ ПРИЯТНЫ В ОБЩЕНИИ?

Где-то стена нерушима — а где-то готова дать трещину.

-Вам тяжело. Понимаю. Прервемся, — капитан Хорас встал, — Возможно, будет лучше отдохнуть. В КРУГУ СЕМЬИ- ЛУЧШЕ ВСЕГО.

Сисл ведь, действительно, туго соображал, а тут, когда он не мог поднять взгляд от медленно сочащихся кровью отрезанных пальцев - смысл слов допрашивающего его, доходил до него ещё медленнее, чем обычно.

— Жалоб на крики от ваших соседей нет… У вас трое детей умерло, а вы и жену не били. И от родившейся наконец дочки не отказались -несмотря на то,что это не сын и на вашу… Ваши доходы. Ждали ребёнка, значит… Вы всё-таки хороший муж и отец? Неужели, я ошибся? — следователь и трибунал Северного Командования в одном лице довольно оскаблился, — Давайте узнаем!

Капитан Хорас забарабанил кулаком по столу и крикнул конвою, что могут забирать:

— Не бить! Слышите?! Не бить! Прижечь! Перебинтовать! Устройте … Нашего гостя… Со всеми удобствами.

Когда вопящего и молящего не трогать его семью Сисла уволокли, адъютант, наконец, решил заговорить с капитаном Хорасом, укладывающим в папку рассыпавшиеся бумаги:

–А это правда… Всё то, что он говорил… Про спину чудовища? Вы сказали, что вам всё это всё давно известно…

Тот обернулся, и глянул на него с приподнятой бровью:

-— Не принимайте меня, молодой человек, за члена его идиотского тайного общества. Я просто пытался его разговорить, — он улыбнулся одним краем губ, — Да и если б это и было так, то нам бы с вами никто этого и подавно не сказал. Не того полета птицы.

— Верно! — адъютант улыбнулся в ответ, — Простите, глупость ляпнул.

У них обоих в этот момент проскользнула мысль о натянутости улыбки стоящего напротив.

— А жена его вам зачем? — спросил помощник, чуть помедлив, — Он же идиот и ничего больше не знает…

Лицо особого комиссара вмиг стало серьёзным.

— Даже если он не видел сами снаряды, — лицо капитана было похоже на летящий вперёд локомотив. В свете фар видно человека, но снижать скорость машинист не будет, — То он знает какие-то имена. А это уже сдвиг с места, где мы топчемся какую неделю… И так как речь идёт о безопасности особой десятимильной зоны вокруг Манчестера … Если понадобится, я вскрою кожу его жене, переломаю ей ребра у позвонков и заставлю этого дурака всласть полюбоваться на её бьющееся сердце… О! — он сжал кулаки и заскрипел зубами, — Я накачаю её таким количеством лекарств и морфия, что её сердце не остановится, даже когда я ей оттяну ребра и лёгкие! И биться оно будет долго! Я его дочери буду кожу с рук, а -потом и мышцы с костей снимать, если не заговорит!

Я почти не дышу — так страшно!

Прижавшись спиной к стене у входа в кухню, я слушаю разговор отца с незнакомым мне человеком

Уже за подслушивание разговоров взрослых можно получить подзатыльник. На меня могли бы так наорать…

На самом деле, мне плевать на то, о чём говорят папа и его гость.

Важно, что он пришёл в чёрном балахоне.

Именно в таком очень удобно укрываться в тенях…

Именно поэтому мне важно увидеть его руки.

Синие руки…

Одним глазом, так чтоб не скрипнула предательская половица - выглянуть за косяк…

Страшно, но надо.

Лицо пришедшего к ним не видно - он сидит в пол-оборота к двери и на нём чёрный капюшон, но жестикулирующие руки видно хорошо и они у него покрыты самой обычной кожей — все в мозолях, как у папы. Они и его чёрный балахон мокры как у утопленника — но в этом виноват дождь…

— Они схватили Сисла, — говорит ночной гость, — А значит, всё дело под угрозой…

Схватить кого-то в городе могут только солдаты. Но солдаты, даже если они приходят на улицы города из моих кошмаров, даже если они так страшны — служат моему хорошему Королю… Доброму королю… Королю из далекого и волшебного, железного города Манчестера… Пославшего птицу… Человеку, что стоит надо всеми! Неужели папа и этот человек в чёрном задумали что-то плохое?!

Руки отца и незнакомца начинают синеть в моих глазах.

Я их уже ненавижу.

Я знаю, что делать. Найти солдат и всё-всё рассказать о папе и его знакомом.

Даже если…

— Для этого ещё надо его сначала надо расколоть, -хмыкает отец, — А он парень - первый сорт! И...

— Если схватили — обрывает его незнакомец, — Значит, расколют. Действовать надо быстро. Последние снаряды, спрятанные в доках…

Снаряды!

Я, невольно, издаю тихий писк, и быстро зажимаю себе рот -но уже поздно. Они оборачиваются на звук, поняв, что их слышали.

Раздается звук отодвинутого табурета — отец встает идет к двери. Посмотреть —кто там.

"Finally, only two… were left in the pit."

В голове ребёнка под черными волосами, под расчесанными и заколотыми моей милой мамочкой волосами - всё смешалось в одно. Король, протянувший ей руку с небес… Отец и его синие руки. Гадость, что он и его гость хотят устроить моему Королю… И страх криков и трепки. Я уже ничего не слышу, что папа кричит мне в спину - только бегу изо всех сил. Только мелькают мои штопаные чулки, только взметается подол серого платья, только потрёпанные башмаки стучат по деревянным доскам пола...

Я успела…

Выбежав на улицу и присев за фонарным столбом, я стала невидимкой. Из моего рта вылетает пар, я сижу, скрючившись и дрожу под ледяной дождевой водой. Отсюда виден свет из открытой двери общежития, слышна ругань и то, как они зовут меня. Как отец сыплет угрозами и обещает выпороть, если я немедленно не покажусь…

Но они ничего не могут сделать..

Дождь много раз укрывал лица солдат, что подходили ко мне из дождя, чтобы убить за снаряды «Глочестера».

Сейчас дождь спрятал меня…

Расплёскивая холодную воду подошвами промокшей обуви я бегу…

Никто не кричит «Стоять!»

Просто гремит выстрел и пуля с треском откалывает кусочек стены совсем рядом с плечом. Кирпичная крошка до крови царапает мне щёку.

Быстрее!

Я думала, что всё будет проще. Если заметят - успею крикнуть. Солдаты не станут стрелять потому что я знаю и…

Но они просто стреляют по любой тени.

Быстрее!

Я тяжело дышу и холодный, влажный воздух обжигает моё горло.

Меня долго не замечали. И солдат у дверей моего дома не было…

Но, в конце концов, сколько монетка может падать загаданной стороной вверх?

Я бегу так быстро как могу.

Но, в конце концов, когда тебе всего шесть лет - можно ли бежать дольше огромного солдата с винтовкой наперевес?

И быстрее его?

Я испугана, моё сердце бьётся так сильно, что вот-вот сломает мои рёбра.

Следующая пуля взметает мои волосы и отрывает кусочек уха.

Я спотыкаюсь, падаю и тут же встаю как можно быстрее -пока меня не догнали.

И продолжаю бежать с рукой, приложенной к раненому уху, пытаясь задержать бегущий по левой щеке теплый ручеек крови.

Я ничего не могу сделать, кроме как …

Они увидят снаряды и всё поймут!

Но огромные ворота на складскую территорию оказываются заперты.

Конечно!

Я трясу их изо всех сил.

Мои слёзы и плач совершенно незаметны в дожде.

Спину, точно посередине, пронзает острая, холодная боль.

Мой живот становится спереди влажным и тёплым -и я боюсь взглянуть вниз.

Ноги стали мягкими как варёное мясо.В руках будто исчезли все кости. Не в силах не то, что стоять, но даже схватится за прутья, я сползаю на мокрый камень.

В плечо и под лопатку мне вонзаются ещё два лезвия -когда я протягиваю руку вперёд и вверх…

Я слышу как металл царапает камень подо мной

“What if the spirit of the bayonet is to protect and defend?

The country? … My life…?

What or who are we fighting for? “

Солдаты думали, что это было в последней, отчаянной попытке дотянуться до огромного висячего замка.

Ведь никто из них никогда не смотрел в небо.

Никому из них никогда не протягивали руку с облачных вершин…

Узри же меня, мой король!

Всё-таки есть вещи, что случаются два раза в жизни -если их заслужить.

Я улыбалась и было мне совершенно не больно.

Солдаты за мной дошли до складов.

До тех или нет — неважно.

Они должны сообразить, что бедная Алиса бежала сюда не просто так …

Всё перевернуть здесь вверх дном и, наконец, найти…

А значит - я, всё-таки, сказала им всё, что хотела.

И всё правильно.

Король берёт мою маленькую, — теплую и розовую, — руку в свою— огромную, холодную, — с которой течет вода.

Я смотрю в его лицо:

— Хайл… - я замёрзла и мой голос дрожит.

Небо вспыхивает ослепительным светом беззвучной молнии и, последним ударом…

"The first crack/thump of the first round fired at me

Told me the answer

We all must learn…"

…штык в руке одного из них пробивает мне затылок.