Имя

Глава 1

С востока жахнуло жаркой волной и без того сухого и горячего воздуха.

— «Солнцепеки», — спокойно и тихо сказал Ежи. — Жгут бирнамов, их там целая роща наступает от Ельни.

Ежи сидел на станине «Рапиры», и дрожащими пальцами сворачивал самокрутку. Самокрутка сворачиваться не хотела, обрывок тетрадного листа, исписанный мелким убористым почерком, словно пытался доказать, что рукописи не горят. Егор без особого интереса следил за борьбой своего польского тезки с непослушной бумажной змейкой.

Их сводная бригада занимала позиции над Днепром у железнодорожного моста возле Добромино. Смоленск еще держался, бойцы батальона РХБЗ на контрольно-пропускных пунктах при помощи монахов смоленских и вяземских монастырей смывали активную пыль с автобусов и машин беженцев с востока. Редкие случаи появления живещей в самом городе пресекались силами мобильных патрулей.

Егор вспомнил, как впервые увидел живещь. Зашел утром в комнату к дочке, чтобы разбудить её в садик, а она уже не спала. Перед ней на кровати танцевала кукла, самая обычная Барби. Вот только Дашка не смеялась, а, отгораживаясь от взбесившейся игрушки нательным крестиком, свободной рукой сосредоточенно вытаскивала из бедра глубоко засевшую вилочку из игрушечного набора…

Егору тут же захотелось курить. Он похлопал себя по карманам. Всё. Сигареты кончились, придется смолить махорку.

— Jerzy, bracie, daj papier, chcę palić. — У них была такая игра. Ежи старался говорить с Егором по-русски, а Егор, в свою очередь, по-польски.

Ежи, улыбнувшись, кинул Егору остаток растрёпанной тетрадки. Егор помнил, откуда она взялась у поляка. Когда они еще выдвигались из района сосредоточения под Оршей, сразу за Шуховцами увидели как на встречке блестящая на закатном солнце фигура советского солдата превращает старую BMW в кучу металлолома ударами приклада огромного ППШ. «Медного» разбили несколькими очередями из автоматической пушки, но спасти водителя бумера не удалось. Пожилого очкарика похоронили прямо там же, у обочины. Поляку приказали найти документы, чтобы было что написать на могиле, и он нашёл. В портфеле, кроме документов, были какие-то мелочи и вот эта тетрадка. Ежи, страстный курильщик, уже прикончил свои сигареты, и очень обрадовался тетрадке.

«Теперь мы её быстрее скурим», — подумал Егор, и потянул было страницу, чтобы оторвать, как взгляд его зацепился за текст. Почерк был мелкий, плотный, неудивительно, что Ежи даже не пытался читать что там написано. Егор вчитался.

… настиг Голема.

Когда огненный столп отплясал над тесными улочками Старой Праги, рабби Лёв устало всплеснул руками и медленно побрёл в сторону Староновой синагоги. Только тогда из-под полуразрушенной стены выбрался покрытый пылью молодой человек и бросился к недвижной уже гигантской фигуре цвета запекшейся крови, и принялся беспорядочно шарить руками в груде осколков пережженной глины. "Где же он, где же Шем?" — бормотал он. Но что, скажите, могло уцелеть в этом пекле?!

"Ничего, даже отраженной силы тетраграмматона хватит надолго", — тихо проговорил юноша, и принялся сгребать в мешок прах и обломки поверженного голема. Бурый порошок осыпался струйками, собираясь в островки, еле заметно текущие обратно к куче. Взвалив плотно набитый мешок на плечо, юноша направился к Пороховым воротам. Он уходил из Праги, юный и ещё никому неизвестный Джузеппе Бальзамо, пока еще не заслуживший прозвища Сизый нос.

Его там, за воротами, ждали сотни лет блестящих авантюр и страшных неудач, тысячи знакомцев и незнакомцев. И веселый, но бедный флорентиец Карло Коллоди, чья пишущая машинка, так похожая на шарманку, помогала ему заработать пять-шесть сольди на пополнение коллекции кукол дель арте. И восторженный русский барчук, Толстой, кажется, у которого Джузеппе скрывался от царской полиции; намазанная в шутку бурым порошком садовая статуя, наверное, еще долго будет пугать деревенских детей. И швейцарский доктор, Виктор, с зубодробительной фамилией... как он визжал, перекрывая грохот грозы, увидев вставший с прозекторского стола труп. И американские реднеки, ворчащие: "Безродные евреи, orphan jews". Их от ранчо могли отвадить лишь ожившее пугало, да чучело медведя.

Все это впереди, а сейчас мысли Джузеппе занимал магистериум, ведь чтобы купить графский титул, нужно золото…

* * *

Пушка подпрыгнула на сошниках в последний раз, и замолчала. Глаза у Егора слезились, в голове звенело, активные наушники ни к черту не помогали. Ежи он оттащил к пустым снарядным ящикам и уложил на плащ-палатку. Поляк хрипло, с присвистом, дышал, но в сознание не приходил.

Бирнамы прорвались к самому мосту и кидались оттуда шпалами и скрученными кусками рельсов. Фугасы кончились через двадцать минут боя, последним бронебойно-зажигательным Егор выстрелил на тридцатой. Теперь оставалось только молиться. Егор лег на землю и посмотрел в небо, по небу бесшумно, работают наушники все-таки, проплыло звено «Аллигаторов», с направляющих сорвались дымные стрелы «Вихрей». Егор прикрыл глаза, вздохнул, и достал тетрадку.

… да еще, быть может, Николас Фламмель.

Описывать перипетии жизни графа Калиостро у меня нет никакого желания, да и без меня её достаточно полно исследовали.

Могу лишь сказать, что последний раз Джузеппе Бальзамо видели живым в 1916-м году, у реки Соммы, когда он прятался с одним британцем, лейтенантом-связистом, от осколков германских снарядов в дупле старого вяза.

От полного мешка к тому времени осталось немного. Знающие люди поговаривают, что Джузеппе замешал остатки порошка в некое подобие крема и всегда носил его с собой в круглой коробочке из невероятно чистого золота. Но даже знающие люди не могут сказать какими извилистыми путями коробочка эта оказалась в России. Скорее всего, привез ее из Англии Чуковский, бывший там в 1916-м в составе делегации Государственной Думы. На знакомство Корнея Ивановича с содержимым коробочки указывают появившиеся в 1921 и 1925 годах "Мойдодыр" и "Федорино горе". Как коробочка оказалась в Москве, и какую роль сыграла в судьбах Елены Сергеевны Шиловской и ее будущего мужа, — вообще дело темное.

* * *

Из госпиталя Егора отпустили почти сразу. Лёгкую контузию можно пережить на ногах, ожоги на ладонях промыли и замазали какой-то дрянью, а в остальном жив-здоров. Ежи умер, так и не придя в сознание. Их заслон под прикрытием авиации и тяжелых огнеметов отвели к самому Смоленску, а по наступающим бирнамам отбомбились термобарическими КАБами. На горизонте в дыму и пепле еще что-то шевелилось, но это уже не была сметающая всё на своём пути зелёная стена.

«Идёт-гудёт зелёный шум…» — невесело пошутил Егор. «Да, Николай Алексеевич, хорошо, что вы не дожили до наших дней. Небось, “Зеленый шум” стал бы стихотворением ужасов.»

Шел восьмой месяц Обороны.

Началось всё в Москве. Как потом установили, метростроители повредили какой-то ужасно старый и ужасно глубокий колодец, и оттуда активная пыль попала в грунтовые воды. Первые живещи были маленькими — критической активности не набиралось, и безобидными, но потом… После оживления «медных» и первой большой крови, беженцы ломанулись из Москвы, разнося на шинах и одежде активность. Когда установили причину, было уже поздно. Пали Рязань и Воронеж. Устояли поначалу Владимир и Вязьма, вовремя додумались подключить монастыри к Обороне. Как оказалось, молитва и святая вода здорово помогают при дезактивации. Но весной пошли первые бирнамы. Поначалу, когда их были считанные единицы, их называли то энтами, то хуорнами, но когда в путь двинулись целые леса, Шекспир окончательно победил Толкина.

Несколько слов о ложных связях

Многие, может быть, укорят меня за то, что не упомянул я в строках своей джузеппианы такие, казалось бы, несомненно подходящие к теме её, произведения Пушкина, как "Каменный гость" и "Медный всадник". Что же, спешу вас разочаровать: Александр Сергеевич и граф Калиостро никогда не виделись и не разговаривали друг с другом. В годы жизни Пушкина граф действительно краткосрочно пребывал в Санкт-Петербурге, но Александр Сергеевич эти дни проводил в Михайловском своём имении. Тогда, спросите меня вы, откуда же Пушкин взял эти потрясающие воображение образы статуи Командора, пришедшей мстить Дон Гуану, и несущегося за бедным Евгением сквозь волны наводнения памятника императору? Всё очень просто. Свои впечатления от встречи с великим мистиком пересказал Пушкину во время их недолгой дружбы Адам Мицкевич. Он-то как раз и встретился с графом в день, предшествующий Великому наводнению 1824 года. Об этом событии сам Мицкевич пишет в стихотворении "Олешкевич" («Oleszkiewicz»), входящем в «Ustęp» – дополнении к поэме "Дзяды". Приведем отрывок:

"Один посмотрел в его лицо, узнал и крикнул: «Это он!». — «Кто ж он?..». — «Поляк, художник, Но его правильнее называть кудесником, Потому что он давно отвык от красок и кисти И только Библию и Кабалу изучает И, говорят, даже разговаривает с духами». Художник между тем поднялся, сложил свои бумаги И сказал, как бы говоря с самим собой: «Кто доживет до утра, тот будет свидетелем великих чудес, То будет второе, но не последнее испытание: Господь потрясет ступени ассирийского трона, Господь потрясет основание Вавилона, Но третьего не приведи, господи, увидеть!»"

Эту ночь знаменитый польский поэт провел в разговорах с графом, который представился ему польским художником Олешкевичем. А на следующий день случилось самое страшное наводнение в истории Петербурга.

Сложно сказать, оживлял ли граф статую Петра, или воображение поэта дорисовало образ по следам ночной беседы. Историю эту Пушкин узнает в 1826 году, в Москве. И уже в 1830 появятся "Маленькие трагедии", а в 1833 и "Медный всадник".

* * *

Трое стояли на стене Смоленского кремля. Егор, командир бригады и митрополит. Лицо комбрига было усталым, осунувшимся. Митрополит вчитывался в тетрадку, шевеля губами, будто проговаривал прочитанное.

— Ветер, — сказал комбриг. — Ветер на город — это плохо, он разносит пепел.

— И что нам делать с тетрадкой? — спросил Егор.

— Не знаю.

— И я не знаю, — вдруг сказал митрополит. — Если здесь всё правда, то можно ожидать каких угодно гадостей.

— Например?

— Откуда я знаю?!

Зазуммерила рация комбрига.

— Пункт – первому, приём.

— Первый слушает.

— Движение с юга, до трехсот человек.

— Первый принял. Продолжайте наблюдать. Отбой.

Митрополит нахмурился.

— Что у нас на юге?

— Польское кладбище, — прошептал Егор. Он хорошо это знал, Ежи похоронили там позавчера.

— Господи, помилуй! — выдохнул митрополит.

— Отче наш, — проговорил Егор, — Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…