Имперские записки

Глава 1

ПРИХОЖДЕНИЕ.

Отрешено государь сидел в своем кресле, подбитом бархатом, и размышлял о будущем своих народов. Желал он во чтобы то ни стало возродить величие былой империи, о которой он ни раз слышал и читал. Он помнил один из тех моментов, произошедших с ним давным-давно, когда впервые вошел в этот зал, будучи еще совсем молодым.

Тогда, один из придворных, сопровождавших его, рассказал занятную историю о предшественнике, который любил выходить через окно этого зала на крышу и гулять там, любуясь городом. Он, тогда пошутил, что прогулки те дорого обошлись императору.

И все же старость брала власть над ним, лишая не только сил, но и хорошего сна. Такими бессонными ночами он задумывался, что станется после него, лелея, однако мысли о великой империи. К несчастию его, не видел он, что присоединяя новые земли, в глуби же страны появлялись все больше те, кто тяготел от центра и хотел поскорее покинуть эту нарождавшуюся забытую империю. Это оставалось сокрытым для него.

Да и слуги не спешили огорчать государя.

«Все хорошо», - говорили они елейным голосом, принося бумаги о свершениях властей гражданских и военных.

И государь им верил, поскольку не мог уже не верить, ибо ставшее для него ярким светом Слово Божие осветляло все то, что находилось во мраке. Не знал он слов философа, говорившего, что равно не видно будет, как в темнейшей тьме, так и в светлейшем свете.

И мыслил такими ночами государь о Боге. Верил он в то, что исполняя волю Его, восстановив опору трона Господа, он сможет сидеть по Его праву руку, уступая, лишь может, Его Сыну.

Книг священных государь не читал. Был занят он делами государевыми, а религию познавал от Владыки, проводившего иногда с ним беседы, отвечающего ему на вопросы так, как государь слышать хотел. Ибо мыслил Владыка, что Бог делает Богово на небе, он же будет делать на земле так, как лучше будет Цезарю, ему и церкви. А жизнь на земле проста и во многом складывается из денег, что дарует государь.

***

В тоже время вернулась в свой дом с малого своего паломничества поседевшая от лет богомолка. Была она уставшей, однако первым делом решила воздать молитву во славу Господню.

Читая молитвы и не евши, чтобы иметь на утро исповедь, увидела она видение, будто перед ней разверзлось небо, а там, в синеве, не соприкасаясь с землей, парила огромная пирамида с каменной лестницей, ведущей к трону.

На троне этом восседала сама Богородица, а на ступенях возле ее ног лежал старец, узнаваемый богомолкой, старец сей не имел бороды, а от лица его исходил свет.

Увидев это, богомолка почувствовала, что последние силы покидают ее и, утратив всякую возможность двигаться, погрузилась в сон.

***

Встав ранним утром, пораженная видением богомолка заспешила в храм, чтобы попасть на первую литургию. Ей не терпелось рассказать об увиденном святому отцу, что мог бы ее исповедать и объяснить случившееся. Хоть и думала она уже о том, что приключилось с ней великое чудо.

Придя во святой храм, вместе со всеми прихожанами принялась она молиться той молитвой, что исходила от ее души. Чувствуя радость, она поспешила присоединиться к тем, кто готовился выстроиться уже в ожидании исповеди.

Выслушать сегодня приготовился святой отец с греческим именем, скрывающим в себе память языческой богини плодородия. Может и, не желая этого, был священник, однако весьма дороден и краснощек.

Скрестив руки и попросив у прихожан прощения, богомолка замерла в ожидании, когда будет приглашена к святому отцу. Тот поклонился ей и она подошла.

Начала она свой рассказ с паломничества, в которое отправилась для умоления своих грехов, о которых отец уже знает и, о которых она ему рассказывала не раз.

После, не скрывая трепет, перешла она к рассказу о видении, голос ее при этом дрожал, а на ресницах заблестели слезы, но не слезы скорби, а слезы радости от благоговения.

Священник внимательно ее выслушал и тихим шепотом попросил не рассказывать об увиденном никому. Богомолка закивала головой, сказав, что понимает.

Покрыв голову ее, святой отец перекрестил епитрахиль и вознес молитву об отпущении грехов.

ФЕДЬКА И ДЕМЬЯН.

Остановив телегу на вершине холма, Федька и Демьян встали покурить. Была мягкая осенняя погода, солнце не жарило, да и вообще скрылось за облаками. Насекомые-кровопийцы уже не беспокоили.

Раскуривая, Федька сплюнул:

- Развелось что-то черномазых, последнее время, прохода от них совсем нет, - начал он.

- Да уж, - затягиваясь согласился Демьян. – Баре, поговаривают, скажут так: «А какая нам разница, что тот чурбан, что этот? Наши-то еще и барагозят иной раз, мол, житья нет совсем, водки им по праздникам подавай, пожечь чего могут; а эти смирные, им сама работа за благо, да и плодятся они не хуже, чем наше мужичье-то».

- А вера-то как? Как вера?

- А что вера? Барам-то нашим, что Бог, что черт, одно знают – им лишь бы рубь с нашей спины получить, да молочка с яйками. А черная спина или наша трудовая – этим уж все равно. – ответил Демьян. – Нам с этими жить-то, не барам чай.

- Ну да, ну да. В мир с неохотой идут.

- Да в мир и кто побогаче, чем мы с тобой, с неохотой идут. Вон Ванька поднялся чуть, говорит, что вы, мол, как удавка на меня. Только чуть денежками разжился, так переделить все. В аду вас всех видел бы, говорит. А черных в мире нет, так и хорошо может. Смотри сколько едаков у них? У меня уж меньше.

- Может и так, - согласился Федька. -Так может гнать их? Землицы ведь мало.

- Да баре нас скорей в Сибирь отправят, чем этих. Мы то, что говорим? Земля того, кто пашет. А они? Чурбаны безмолвные. Им барин земельки подкинул, они и рады. Башмаки ему целуют. Да и средь наших такие есть… - Демьян вытряхнул прогоревший табак и принялся набивать сызнова.

- А в городе слышал? Желтые говорят. В столицу то их сколько свезли.

- Слышал-слышал, - затянулся Демьян. – Столица… Другое государство. С мальцом как-то были. Сено на рынок свезли. Он у меня грамоте чуть обучен. Не зря-таки в приходскую его у меня забрали… Так вот, - Демьян продолжил, - читает надписи всякие, рассказывает. Таблички висят по всюду и знаешь, что на них?

- Что?

- А вот крест даю. Баре на них пишут: «Крестьянам, желтозадым и чурбанам не входить». Вот так вот. Барам-то мы все на одно лицо. Им рублик бы.

- А нам то что? – спросил Федька.

- А что нам? Сено вон продавать… Да рублик от бар беречь.

ПИСЬМА.

Он сидел, затянувший мысль очередным вдохом сигареты, под бегущий ручьями гимн, расцветающей талой весны. Прекрасный Вагнер ласкал ухо его, как и пение птиц, что взносились к зданию старой серой витражной кирхе.

Перебирая мимозную бородку, что он в ленивой тоске не решился сбрить, размышлял он над мыслями тяжкими, что ранее государями его превозносились как светлые.

Под славный полет шмеля, тогда он выходил на площадь, провожая братьев своих в тот славный поход. Это та же кирхе, что серым, почти почерневшим лицом теперь взирала на него.

Он курил. Кофе его теперь было с пылью желудя. Он не сильно грустил по этому поводу, особенно прочитав письмо друга.

«Колона наша отправилась в тот южный городок, где рассчитывал я оправиться после той «ситуации», что писал тебе. Как вошли мы, страшный смерч пламени сокрыл несколько наших машин. Офицеры носились, ужаленные будто. За поэтичность прости. Писать иначе было бы слишком болезненно».

Другой друг его писал иное.

«Прости. Ты говорил прочитать этого Дмитрия… Не помню. Не хочу писать тебе, чтобы ты вновь не разрыдался (как мальчишка). Но все похоже».

Он разорвал эти письма. Мимоза усов покрылась позорной смолой.

КНЯЗЬ.

Мне принесли изделие, именуемое в нашем свете, как круассан. Вкусное и мягкое. Принесли на тарелке, покрытой ярко синей гжелью. Точнее принесла.

Марина; ее звали Марина. Она работала тут с семейством немцев, чей род происходил еще из крымской готской культуры. Во всяком случае, они говорили именно так.

На секунду я вспомнил один из цехов, где делали такую посуду. Мне запомнилось тогда, что краска, которой наносят узоры, имеет насыщенный серый цвет. Мне он тогда даже нравился больше, чем этот, посиневший.

- Виктор Николаевич! – окликнула она меня, словно вырвав из тихой комнаты.

- Frauleine? – попробовал я произнести что-то по-немецки, сетуя в глубине души, что не отдавал должного усердия языкам. Однако лицо ее подернулось румянцем.

- Frau, - поправила она меня. Я не знал… Слышал что-то, но не придал значения. Лицо мое сделало странный кульбит. Из радужного в озабоченное, а потом в дежурно вежливое.

- Прошу извинить, - сказал я. Сейчас мне хотелось чего-то отпить, а не этой мягкой бугристой булки. Однако я улыбался.

- Кофе, - сказала она. – Сегодня будет без молока, простите.

Лицо мое стало хмурым, я кивнул. Она кивнула в ответ и удалилась. Было бы забавным, если бы она подумала, что я расстроился из-за молока.

Забава… Не тот, пожалуй, случай, когда нравившаяся тебе девушка ушла под венец к другому…

Тут уж я не знал, что делать. Меня охватило неприятно чувство. Будто я упал затылком о землю и мурашки побежали внутри головы, а в носу послышался запах неудачи… Говорят, что это запах лопнувших сосудов… Запах крови… Что ж, это малая цена.

В душе начало расти смятение. Большой палец моей руки поглаживал указательный. Это секунды времени. Но я терял контроль. Я прикрыл глаза. Мне надо было срочно переключиться. И я смог. На секунду.

Напротив меня стоял мальчик в серой не по размеру кепке. Мой выручающий Гаврош. В руках у него был сверток бумаги, какая-то газета: «Козетта» - скаламбурил я на автомате.

Я подошел к мальчишке и всучил ему рубль. Он опешил. Газета не стоила тех денег, однако я был в том расположении духа, что готов был дать и десятку.

Очень странно, когда я поранен, из меня хлещет кровью добродетель. Раньте чаще меня!

И я взял газету… Господи, булка, Козетта… Что за страна? А, ведь, вспомните персонажа Рабле, что, развязав гульфик, помочился на господ с собора…

Но я взял газету, свернул ее в трубку, дубинку и как-то стал более уверен. Вернулся за стол. Я не раскрыл ее. Я ожидал.

- Ваш кофе, - подошла Марина. Я растаял. Сказал только что-то типа «Спасибо»… Отхлебнул… Возможно просто сам вид ее, влиял так на меня.

«Сосредоточься, тряпка» - колыхнулась во мне общественная шутка. Меж тем, Марина прибирала другие столики. Я хлебнул кофе вновь. Мне было странно ее позвать. Я впервые ощутил это чувство, когда ты равно хочешь видеть человека и боишься.

Ужасное противоречие.

Но я позвал.

- Марина, - сказал я не очень громко. Она подошла. Она не отзывалась сразу, как бы всегда выжидала паузу. – Марина, - я повторил. Она дотронулась до меня.

От этого я почти утратил контроль, мне было сложно поймать свой язык и что-то сказать. Пожалуй, я желал лишь одного, чтобы Марина дотронулась до меня вновь. Однако этого не происходило…

Мой разум несколько отделился от души и сказал мне: «Осторожнее».

Я не послушаюсь его.

- Расскажи мне… - сказал я, а потом дополнил, перебивая свою душу, - расскажи, как весело это было, расскажи, как ты счастлива!

СТАНОВЛЕНИЕ.

Пожалуй, что не было в этой темной тесной комнате никого, кроме него и черного кота, что спал на кровати подле. Он же сидел, под светом тусклого светильника и что-то писал, почесывая пальцем большой ноги голую икру.

Закончив очередное предложение, он потянулся и небрежно отбросил перо. Пробежав взглядом по листу, испещренному свежими еще дающими блеск чернилами, он одобрительно хмыкнул. Возможно, что завтра это уйдет в печать.

«Похоже, что я начинаю это понимать, Барсик», - сказал он, обращаясь к коту. Тот лишь повел ухом, отчего вид его стал несколько недовольным.

Снисходительно улыбнувшись, он продолжил: «Вот как тебе такое нравится? А? Небытие… - сказав это, он мечтательно посмотрел в потолок, - небытие, - повторил он. – Ведь, что это, по сути, такое? Я знаю пока о бытии. Знаю о ничто, но, что такое небытие?»

Писатель встал, окинул взглядом маленькую комнату, вмещавшую в себя стул, небольшой столик, за которым он писал, кровать, где сейчас дремал Барсик и тумбочку с примусом.

«Я могу думать о ничто и в этот же момент оно рискует стать бытием. Я могу наблюдать, как бытие становится ничто в своем прихождении, но что я могу сказать о небытии?

Быть или не быть? Be or not to be? Пожалуй, что небытие это такая форма, категория, о которой даже и помыслить нельзя. Что-то такое, что не может существовать, не может быть бытием ни при каких обстоятельствах.

Ведь вот бытие всегда превращается в ничто, а ничто в бытие. Но с небытием ничего подобного произойти не может. Я думал, что может быть небытие – это синоним ничто. Но нет же. Это отдельное и невозможное отрицание.

Ничто желудя дает бытие дуба. А небытие желудя? Дать не может ничего. Его и не было никогда. Никогда в этом мире. Ни подумать, ни пощупать нельзя и даже думая о том, что размышляю о небытии, я ошибаюсь.

Я бы мог бы сравнить небытие с черной дырой, что поглощает миры, но и это будет большой ошибкой. Все же небытие – это что-то за нашей гранью.

Похоже, Барсик, я готов пощупать это небытие, но своей головы мне больше не хватает. Пора, пора мне прочесть ту книжицу, что предлагал, мне Ганс…

Как я ржал над его попытками объяснить мне ее содержание. Все эти становления, прихождения. Эта его игра разума. Он злился тогда…

Прости уж, приятель, не злись. Теперь вот и я готов».

ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ.

- Павел Иванович! Павел Иванович! – послышался голос Даши, сопровождаемый беглым стуком в дверь. Павел Иванович спал, распластавшись на кровати в весьма беззаботной позе. Просыпаться ему явно не хотелось, поэтому, не открывая глаз, он делал вид, что ничего не происходит, в надежде, что Даша успокоится и уйдет. Однако этого не происходило, и она как заведенная продолжала стучать:

- Ну, Павел Иванович! Проснитесь! Андрей Петрович изволили приехать! Зовут Вас!

Приоткрыв один глаз, не отрывая головы от подушки, Павел Иванович подал голос:

- Ну что?

- Андрей Петрович приехали! – повторила Даша.

- Так пусть зайдет, в первой что ли? – проворчал Павел Иванович.

- Просил сказать, что ждет Вас.

- Скажи ему, что я голый и ждать ему придется долго, - съязвил Павел Иванович, - пускай заходит!

- Тьфу ты, - возмутилась Даша, однако спорить с упрямцем не стала.

То, что он был голый, Павел Иванович соврал, скорее наоборот, он был весьма неприлично одет для ночного сна. Закончив упражняться с пером глубоко за полночь, махнув сто пятьдесят крепкой для добрых сновидений, не расправляя постели и не снимая одежды, он плюхнулся на кровать, где минут через пятнадцать уснул.

Сейчас он был крайне недоволен своим вынужденным пробуждением. Окинув взглядом комнату и найдя Барсика, своего кота, Павел Иванович вздохнул: «Вот не дают же поспать». В дверь постучали.

- Открыто! – сказал Павел Иванович. В комнату вошел высокий мужчина лет тридцати пяти в черном костюме и тростью в руке, склонив голову набок, он с укоризной посмотрел на Павла Ивановича:

- Тебе доставляет это удовольствие? – спросил он. Павел Иванович пожал плечами, продолжая сидеть на кровати. - Ты же знаешь, что я не в восторге от твоей берлоги…

- Ну, извините, что причинил ущерб Вашему эстетическому вкусу, - съязвил Павел Иванович.

- Хорош, Паш, - сказал Андрей Петрович нахмурившись, - собирайся лучше! Столичные трактиры ждут нас.

- Оп, - удивился Павел, - это который час?

- Тот самый, - улыбнулся Андрей Петрович, - уж полдень на дворе, а Пашенки все нет, - скаламбурил он.

Павел Иванович рассмеялся:

- Давненько мы так рано не собирались.

- Может и не скоро соберемся.

- А что так?

- Поездка наметилась. – Павел нахмурился.

- Это куда?

- Потом… Собирайся! – Андрей Петрович сделал жест рукой, будто вырисовывая барашки в воздухе, наиграно поклонился и вышел из комнаты.

«Ну, уж ничего не остается, Барсик», - сказал Павел Иванович, обращаясь к коту. Тот лишь повел ухом.

Прищурив глаз и скривив лицо в выражении задумчивости, Павел махнул рукой, решив, что заправлять постель ему неохота. Сдернув со стула куртку, пошурудив руками в волосах, Павел Иванович поспешил на улицу.

У парадной стояла черная бричка, в которой в ожидании сидел Андрей Петрович, поигрывая тростью:

- Ты выглядишь, как черт, Паш, - с укором сказал он.

- Так не к барам ведь, Андрюш, - ответил тот, улыбнувшись.

- Меня тебе недостаточно? – ухмыльнулся Андрей Петрович. Павел пожал плечами, покачав головой.

- Давай-ка к Софочке! – крикнул Андрей Петрович вознице. Бричка тронулась.

- К Софочке? – удивился Павел Иванович. – Это туда, куда я думаю?

- Нет, Паш, - Андрей Петрович бросил снисходительный взгляд на друга, - Софочка это вдова, что содержит небольшую закусочную на границе округи.

- С рабочей ее части?

- С рабочей.

- А как-то мне кажется не по-пролетарски Вы выглядите, Андрей Петрович, не боитесь помятых бочков? – улыбнувшись, поинтересовался Павел Иванович.

- Ну, во-первых, там неподалеку сторожка городового. А во-вторых, разве ты не выручишь меня своими социалистическими россказнями в случае чего? – спросил Андрей Петрович.

- Выручишь, - вздохнул Павел.

Миновав мост через канал, бричка остановилась возле парадной двухэтажного здания, над входом в которое красовалась вывеска «У Софочки». На двери прибита табличка: «Здесь рады всемъ».

Андрей Петрович кивнул в сторону входа, предлагая Павлу Ивановичу войти первым.

- Ну как можно, Ваша светлость? После Вас! – наиграно сказал Павел, делая жест рукой.

- Фигляр! – ухмыльнулся Андрей Петрович.

Это была обычная рабочая забегаловка, отличающаяся единственное, относительной чистотой. Народа в ней практически не было: пара мещан; забежавший после каких-то дел, крестьянин. Вот в общем-то и все. Время же для рабочего люда еще не наступило.

Услыхав хлопок входной двери с кухни, навстречу гостям, поспешила выйти хозяйка, та самая Софочка, женщина лет сорока – сорока пяти в простом темном сарафане и фартуке поверх. Пока Андрей Петрович раскланивался перед ней, что ей явно льстило и вел краткую отвлеченную беседу, Павел Иванович прошел к столу, что находился в углу заведения.

- Андрюш, мне б пивка! – крикнул он другу.

- Простите моего приятеля, - сказал Андрей Петрович, обращаясь к Софочке, - он у меня, знаете ли, социалист, чуть невоспитан.

- Любите же Вы пошутить, Андрей Петрович, - улыбнулась она, - из провинции небось?

- А Вас не проведешь, - подмигнул Андрей Петрович.

- Пиво сейчас принесу, ступайте к приятелю, - сказал Софочка и удалилась на кухню.

- Что ж ты мне поговорить-то не дал? – возмущено спросил Андрей Петрович у Павла.

- Не наговорился? – спросил он в ответ. – Так наговоришься еще.

- Я ж говорил, что, возможно, не скоро.

- Так расскажешь?

Софочка принесла две больших кружки с пенным.

- Твое здоровье, Паш!

- От паши слышу, - попробовал пошутить Павел Иванович, сделав весьма недурной глоток. – Так что за поездка-то?

- За набором. В Серафимск, - нахмурившись ответил Андрей Петрович.

- Да уж, не близко, - присвистнул Павел, - но от границы-то далеко, чего хмуришься? Вдали от балов, да. Ну не на вечно ж тебя туда отправляют.

- Да вот, Паш, обычай в последнее время нехороший пошел. Кто собирает, тот и командует.

- Да ну брось. Набор дело долгое, там может и война окончится. Слышал же государя?

- Слышал, - мрачно сказал Андрей Петрович, - да только что-то мне подсказывает, что не окончится.

Ничего не ответив, Павел Иванович сделал несколько жадных глотков, осушив кружку полностью.

- Ну, тогда с тебя еще пиво, Андрюш… Пьем! – воскликнул он.

- Пьем! – повторил Андрей Петрович, - Софочка, еще пива!