Именем Революции

Часть первая

Максимилиан Жирнов

Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Крылья Родины. Глава 1. Вынужденная посадка

Правый двигатель оглушительно грохнул и застучал. Из-под капота повалил пар. Очевидно, лопнувший шатун пробил водяную рубашку. Самолет задрожал, словно испугался чего-то страшного, неизбежного и неотвратимого.

Я перекрыл топливный кран, вывернул штурвал и вдавил левую педаль, выправляя нарастающий крен. Горизонт выровнялся. Но все равно я не смог преодолеть стремление машины к земле. Видавший виды бомбардировщик ТБ-1 — летающая лаборатория — не желал лететь на одном моторе даже пустым, не то, что с бомбами и заправленным под завязку. Стрелка высотомера медленно, но верно, поползла влево. Жаркий южный ветер дунул в лицо.

Лосев — заводской инженер, сидевший в передней кабине на месте штурмана, принялся готовить бомбы к сбросу. Я глянул через борт вниз: под крылом среди крымской степи то и дело проплывали хутора и села. Что, если взрывная волна снесет дома и поубивает людей?

Забыл сказать: на ТБ-1 — открытая кабина. Командиру вперед из нее видно плохо, вправо — ужасно, зато влево кое-что можно разглядеть. Увы, приказал долго жить именно правый мотор. Теперь я могу разворачиваться только вслепую. Пересесть бы на пустое место второго пилота, но управление бросать нельзя. Впрочем, сейчас есть дела поважнее.

Я нагнулся и прокричал:

— Вадим Петрович! Отставить! Люди внизу!

— По инструкции с бомбами садиться нельзя! Я жить хочу!

— Я приказываю!

Лосев не ответил. Я достал из портупеи наган:

— Застрелю! Идите ко мне и садитесь на место второго пилота!

— С ума сошел? Я доложу главному!

И все же Лосев подчинился. Он поднялся в кабину и сел рядом со мной. Черные усики на белом от ужаса лице казались нарисованными углем.

— Смотри за местностью! — приказал я. — Ищи подходящую площадку!

Инженер застыл, точно парализованный. Трус. Толку с него никакого. Придется выкручиваться самому.

Бомбардировщик тянуло к земле. Вот только сесть было некуда: под крылом — хутора и овраги. Загремишь в такой — и обломки разлетятся от Джанкоя до Евпатории.

Я немного опустил нос ТБ-1 — так лучше видно, да и скорость выше. Но ничего подходящего мне на глаза не попадалось.

Только спустя несколько минут я отыскал единственную пригодную для посадки полоску земли между извилистой речкой и оврагом. Слишком узкую и слишком короткую полоску.

Ленточка, привязанная к штырю на широком носу бомбардировщика, трепетала наискось от направления полета. Но времени на разворот против ветра не оставалось. Придется садиться как есть.

Я убрал газ и выключил зажигание. Надрывный рев единственного мотора стих. Скорость упала. Вот-вот машина свалится в штопор.

Удерживая бомбардировщик шестым чувством, я осторожно подвел его к земле. Высота метр, полметра… Самолет перемахнул овраг. Сегодня удача была на моей стороне: колеса коснулись травы точно за его обрывистым краем. Я нажал на тормоза. ТБ-1, подпрыгивая, прокатился до реки и остановился на берегу. Кабина повисла над водой. Еще пара метров — нас бы уже ничего не спасло.

Вместо бомб взорвался Лосев:

— Летающая лаборатория! Новые взрыватели! Как тебе это нравится? Так и гробануться могли! Да еще ты! Бомбы бросать нельзя… Люди внизу. Что ты за них впрягся? Запомни: они тебя не пожалеют. Да разве объяснишь такому… Ты один, как перст. А у меня жена, дети…

Я терпеливо выслушал его тираду и приказал:

— Колодки под колеса подложи. Не то еще съедем в воду. Купание, как говорит наш врач, самолету противопоказано.

— Что? А… да. Сейчас.

Лосев полез в штурманскую кабину. С минуту он возился, потом спрыгнул на землю и доложил:

— Готово!

Теперь и я мог спуститься сначала на крыло, а потом по выдвижной лесенке на траву. От самолета пахло бензином и горячим металлом. Обе «палки» — двухлопастные винты — застыли неподвижно. К счастью, нигде не было видно ни огня, ни самой маленькой струйки дыма. Кажись, обошлось…

Впрочем, у аварий есть и другая сторона. Если расследование покажет, что виновен летчик, ему пропишут конкретного дрозда. Вплоть до увольнения с авиазавода. Со мной однажды это уже произошло — когда-то меня с позором выгнали из военно-воздушных сил…

В реке журчала вода. Рыба плеснула хвостом и ушла на глубину. Сейчас бы развести костер, взять удочки да наловить рыбы. Сварить ухи — и в палатку, на боковую. Мечты, мечты, где ваша сладость? Сейчас самое время для испытательных полетов и отпуск заводскому летчику никто, разумеется, не даст. Даже один нерабочий день выбить — и то проблема.

Я вытащил из штурманской кабины кусок брезента — чего только не найдешь в самолете, постелил его на землю и улегся в тень от крыла. Но долго отдыхать мне не дали. Сначала инженер бросил мне полетный журнал и успокоился, лишь когда я черкнул в него несколько строчек о происшествии.

— Кто пойдет в село сообщить о случившемся? — Лосев показал на карте наше местоположение. — Радиостанции у нас нет.

Интересно, зачем он мне об этом напомнил?

— Командир должен оставаться возле самолета. Так что ты. Больше некому.

— Хорошо.

Разумеется, Лосев даже не думал двигаться с места. Я услышал стук ботинок по гофрированной обшивке крыла, потом возню в середине фюзеляжа. Очевидно, инженер снимал с бомб взрыватели.

Чуть позже, когда я задремал, раздался стук копыт и звонкий мальчишеский голос выкрикнул:

— Эй, летчики! Вы где?

Я с неохотой вылез из-под крыла. Передо мной верхом на самой унылой лошади в мире, восседал тощий паренек, с ног до головы покрытый серой крымской пылью. Если бы не сверкающие белки глаз, я подумал бы, что к нам на огонек заглянула статуя.

— Тебя как звать, друг?

— Иван я, — с достоинством ответил паренек, глядя с раскрытым ртом на застывший у реки бомбардировщик. — Лемешев.

— Скажи мне, Ваня, у вас в селе телеграф есть?

— Где ж его сейчас нет, дядя?

Иван вполне мог бы прибавить что-то вроде «ты из царских времен, что ли, заявился?» Но он промолчал.

Тогда я написал записку: «Совершил вынужденную посадку в трех километрах к югу от села Аблеш. Экипаж жив. Передал Вихорев».

— Значит так, друг. Ты временно поступаешь на службу Рабоче-крестьянской Красной армии. Приказываю отвезти эту записку на телеграф. Пусть отправят сообщение… они знают, кому.

— Слушаюсь! — выкрикнул Иван.

— Не «слушаюсь», а «есть». Темные дни миновали, к нашему счастью.

— Есть!

Иван взял записку и ударил клячу голыми пятками в бока. Лошадь, к

Я снова прилег под крыло. На этот раз мне удалось подремать двадцать минут.

— Товарищ летчик! — раздался знакомый звонкий голос. — Ваше приказание выполнено! Телеграмма отправлена!

— Благодарю за службу! — я неохотно поднялся на ноги. — Можешь быть свободен.

Но Иван не уходил. Он так и продолжал стоять столбом, держа лошадь под уздцы и поедая бомбардировщик восторженными глазами.

— А можно мне… в кабину? — прошептал он.

— Да запросто. Вряд ли в этой рухляди остались какие-то важные секреты.

Я помог ему залезть на крыло и сесть на пустое место второго пилота. Сам я занял командирское кресло.

Иван сидел тихо, боясь шелохнуться.

— Что ты такой несмелый? Берись за штурвал. Не бойся, не улетим! Поверни его вправо. Глянь на крыло. Что ты видишь?

— Какая-то железяка выскочила.

— Правильно. Это элерон. Когда он поднимается, крыло опускается. И наоборот. Так летчик наклоняет самолет вправо и влево. А если потянуть штурвал на себя, то поднимется руль высоты. Тогда самолет пойдет вверх…

С полчаса я объяснял, как управлять самолетом, и какие приборы нужны в полете. Иван схватывал все на лету. Так мы сидели, пока вдалеке, на дороге, не показались два армейских грузовика-«трехтонки» и легковая машина. Я помог Ивану выбраться из кабины.

— До свидания, друг. Захочешь стать пилотом, обращайся за рекомендацией. Меня зовут Алексей Вихорев. Можно просто Леша.

— Я запомню, — серьезно сказал Иван. — Пока! Спасибо… дядя Леша.

Когда-нибудь я стану дедушкой и меня все будут звать дедушка Леша. Но пока и такой титул сойдет.

Лошадь с маленьким всадником исчезла в клубах пыли.

Я забрался в штурманскую кабину и разбудил Лосева.

— Ремонтная бригада едет! Даже две, кажется. Иди, встречай.

Инженер тут же выскочил из самолета и, размахивая руками, бросился к грузовикам. Я же, безо всякой задней мысли, лег под крыло на брезент и задремал. Кажется, из старшего летчика я превращаюсь в сонную тетерю.

Меня разбудило прикосновение чьих-то рук. «Жаль его. Такой молодой» — сказал кто-то шепотом. Я открыл глаза и пошевелился. Медсестра — мне показалось, самая красивая девушка на свете — шарахнулась в сторону, как комсомолец от британского шпиона.

— Вы живы? — воскликнула она.

— Вроде как. Правда, теперь я в этом не совсем уверен.

— Раз шутите, значит, живы!

— А что случилось? — надеюсь, я не выглядел в ее глазах полным идиотом.

Медсестра протянула мне телеграмму. На приклеенных к бланку бумажных лентах было черным по белому выведено: «Совершил вынужденную посадку… Экипаж жив. Погиб Вихорев. Передал телеграфист Сомов».

Вот так вот! Передо мной были бессильны зной, пыль и отказ двигателя, а какой-то почтовый чиновник «убил» меня одним росчерком пера.

Я взял медсестру за руку:

— Тебе не кажется, что для покойника я слишком свеж и бодр? Разве что немного сонный.

В ответ она посчитала мне пульс и достала из чемоданчика прибор для измерения давления:

— Товарищ летчик, давайте проверим ваше состояние. Должна же я что-то написать в…

— В заключении о смерти?

— Тьфу на тебя, клоун! — рассердилась медсестра. — Попрошу больше так не шутить, товарищ Вихорев. Называйте меня на «вы». Мы не настолько близко знакомы, чтобы фамильярничать.

— Это нечестно. Ты знаешь обо мне все, а я не знаю даже твоего… вашего имени, товарищ медсестра.

— Марина Владимировна, — сухо ответила она.

— Можно не так официально? С врачами нужно дружить…

Договорить мне не дали. Один из заводских рабочих прокричал в наш адрес:

— Сестричка! Товарищ летчик! Отошли бы в сторонку. Сейчас бомбы выгружать будут.

Я хотел взять у Марины ее медицинский чемоданчик, но девушка холодно отстранилась, и, не оглядываясь, зашагала к легковому авто. Я бросился за ней.

Вдруг на моем пути вырос невзрачный человек с фотоаппаратом — новомодным малоформатным ФЭДом.

— Подождите! Стойте, товарищ летчик! Марина Владимировна, задержитесь на минуту!

Он, не спрашивая разрешения, «щелкнул» нас по отдельности на фоне бомбардировщика. Потом поставил девушку рядом со мной и сделал еще один снимок.

Незнакомец начал фотографировать самолет и след, оставленный шасси. Зачем-то он измерил шагами расстояние между оврагом и рекой и произнес, как бы про себя:

— Такого просто не может быть… Не поверил бы, если бы рассказали… — и вдруг опомнился: — Вы свободны, товарищ летчик.

Я проводил Марину до автомобиля — неуклюжего ГАЗ М-1.

— Фотографироваться вместе — плохая примета, — сказала она почему-то с грустью в голосе. — Не быть нам вдвоем.

Марина села на заднее сиденье. Рядом с водителем устроился невзрачный человек с фотоаппаратом. Мотор затарахтел, и машина поплелась к проселочной дороге. Я же вернулся к самолету.

Меня встретил недовольный Лосев:

— А ты что не уехал?

— Кому-то надо перегнать самолет обратно на аэродром.

— Завтра. До темноты мы не успеем исправить поломку… Вот что. Сейчас в село пойдет грузовик. Там и переночуешь.

— В грузовике?

— В селе, юморист. У телеграфиста Сомова. Собирайся, давай.

Все, что у меня было с собой — револьвер, положенный командиру, и планшет с картами. Так я и поехал. Правда, меня напрягали пять бомб в кузове, но что они могли сделать без взрывателей? Как можно догадаться, ничего плохого. Иначе я бы не писал сейчас эти строки.

Переночевал я без приключений, не считая того, что телеграфист отчаянно храпел. Не в силах этого выносить, я ушел на веранду и лег на тахту. Ночь была теплая, и мне все-таки удалось выспаться. На свежем воздухе.

Утром все тот же грузовик доставил меня обратно к самолету. Бомбардировщик отремонтировали, вытащили на дорогу и развернули носом против ветра. Отсюда мне и предстояло взлететь.

Лосев занял место штурмана. Я поднялся в кабину, пристегнулся и прочитал контрольную карту. Техник показал мне один палец. Я крикнул:

— От винта!

— Есть от винта! — ответил техник.

Я нажал кнопку стартера. Правый — отремонтированный — двигатель чихнул, окуталсядымом и заработал. Ветер отнес черное облако назад. Техник показал два пальца.

— От винта!

— Есть от винта!

Второй двигатель уверенно заурчал. Техник вытащил колодки из-под колес. Удерживая машину на тормозах, я дал полный газ. Винты превратились в прозрачные диски. Трава пригнулась от упругих воздушных вихрей.

Как только я отпустил педали, освобожденный от груза бомбардировщик промчался по траве, легко оторвался от земли и ушел в небо. Я набрал тысячу метров. Под крылом вновь поплыла крымская степь: пятна зеленой и жухлой травы, овраги, реки и поселки.

За ветровое стекло задувал ветер — теплый и сухой. Будь сейчас морозная зима где-нибудь на севере, мне пришлось бы надеть маску из

Лосев притих в своей кабине. Инженер не спал: он то и дело давал указания относительно собственно полета. В остальном же мы не разговаривали. Мы и без того никогда не были друзьями, но теперь, кажется, и нашему сотрудничеству приходит конец.

Впрочем, штурманом Лосев был отменным. Минута в минуту мы вышли к железной дороге — прямо по курсу блеснули рельсы. Паровоз, выбрасывая из трубы черный дым, тянул за собой вереницу пассажирских вагонов. Теперь не заблудимся.

Полет проходил гладко, без проблем или происшествий. И все же я обрадовался, увидев перед собой ровное летное поле евпаторийского аэродрома. Кто знает, что придет в голову обиженному на меня Лосеву? Вот возьмет и заглушит оба мотора… Но инженер задумал подлость не в воздухе. Он решил достать меня на земле.

Глава 2

Вы свободны, товарищ Вихорев!

Меня никто не трогал ровно три дня после происшествия. Конечно, я приходил с утра на аэродром, но никаких заданий мне не давали. Я слонялся туда-сюда между цехов, а вечером ехал к себе в общежитие. Как выяснилось, дальнейшие испытания взрывателей поручили другому летчику. Меня это не устраивало, и я пошел прямо к директору завода.

В кабинете собралось целое совещание: лично самый важный начальник, его зам, главный инженер и генеральный конструктор бомбардировщика, на котором я летал — Андрей Николаевич Туполев. Когда он приехал? Да кто его знает? Большой человек — сегодня здесь, завтра там.

Туполев выглядел строго и сурово, как царский офицер на параде. Проницательный, даже пронзительный взгляд его глубоко посаженных глаз ясно говорил: если ты прокололся — держись. О пощаде можешь и не мечтать.

Руководители были в строгих костюмах, при галстуках, и я в рабочих брюках и робе почувствовал себя как сантехник на дипломатическом приеме.

— Товарищ Вихорев! — воскликнул директор, увидев меня. — Вы-то нам и нужны. Заходите. Мы как раз обсуждали, что делать с вами дальше.

— А что такого случилось? — я совершенно растерялся.

— Сначала создаем себе трудности, а потом героически их преодолеваем, да? — продолжал напирать директор.

Я перестал что-либо понимать в принципе.

— О чем вы говорите?

— О том, как ты гонял двигатели на взлетном режиме, пока один не отказал. Вот докладная.

Я прочитал отпечатанную копию документа — без подписи. Но мне и так стало понятно, чьих это рук дело.

— Лосев наябедничал? — вырвалось у меня.

Директор забрал у меня бумагу.

— Это не имеет значения. Комиссия, обследовав самолет, согласилась с докладной. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Двигатели были на номинале. За температурой я следил. Оборванный шатун — производственный дефект. Или, может быть, некачественный ремонт.

— Учитывая твою репутацию, к Лосеву доверия больше! — директор хлопнул по столу и повернулся к Туполеву. — Верно, Андрей Николаевич?

Генеральный конструктор примирительно сказал:

— Давайте пока не будем развешивать ярлыки. Алексей Васильевич, почему после отказа двигателя вы не вернулись на аэродром?

— Потому что ваш самолет на одном моторе с полной загрузкой не жужжит и не летит! Бомбить своих же граждан я не собирался.

— Вы руководство по летной эксплуатации читали? Там черным по белому написано: самолет способен лететь без снижения при отказе любого из двигателей, — Туполев смотрел на меня свысока, словно барин на провинившегося крепостного. Казалось, он вот-вот назначит мне сто ударов плетьми.

— Представьте себе, читал. Вот только бомбардировщик не умеет читать, в отличие от меня. Ему наплевать на буквы в умных книжках. Поэтому он «сыпется» вниз. Особенно в жару. Вашему самолету нужны двигатели мощнее. Например, «Испано-Сюиза 12». Или «Мистраль Мажор».

Не стоило так дерзить генеральному, но мне уже было все равно. Выговор — так выговор. Пусть и строгий.

Директор посмотрел на Туполева. Тот едва заметно кивнул. Главный инженер повторил этот жест.

— Придется нам с тобой расстаться, — скучно сказал директор. — Такие летчики нашему заводу не нужны. Пиши заявление по собственному желанию. Скажи спасибо, что не уволили по статье за несоответствие.

Мне показалось, что рухнул мир.

— Постойте… но ведь я заранее предупреждал: в такую жару лететь нельзя.

— Мне не докладывали.

Директор посмотрел на зама и главного инженера.

— Нам тоже, — одновременно ответили оба.

— Решение остается в силе. Возьмите в отделе кадров «бегунок». Вы свободны, товарищ Вихорев!

Я не помнил, как добрался до отдела кадров. Что ж. Пусть увольняют. Может быть, меня и простили бы, признай я вину и согласись с решением комиссии. Но я не буду стелиться и юлить перед начальством. Лосеву подобное поведение больше подходит.

Мое увольнение заняло ровно один день. Видимо, от меня — строптивого испытателя с «особым мнением», давно хотели избавиться. Что ж. Так тому и быть.

Я решил пару дней переждать в общежитии, а потом уже ехать домой в Рыбинск. Может быть, там найдется какая-нибудь работенка для отставного летчика? Но события повернулись так, что я сорвался с места, словно новейший истребитель. Причиной тому была телеграмма. Я получил ее чудом, лишь потому, что вернулся вовремя. Опоздай я или приди раньше хоть на час — моя жизнь пошла бы совсем по-другому.

На вахте, за массивным дубовым столом, сидела Дарья Ивановна — старушка в круглых очках. Кажется, до революции она была служанкой у князей Нарышкиных. Это наложило отпечаток на ее манеру общаться.

Я взял ключи, и побежал было к себе в комнату, но Дарья Ивановна меня вежливо остановила:

— Алексей Васильевич! Вам телеграмму принесли. Вот прямо перед вашим приходом. Я расписалась. Так, конечно, не положено. Только уж больно мальчишка торопился, вот я и…

— Где она? Телеграмма, в смысле?

Дарья Ивановна принялась шарить по ящикам стола.

— Куда же я ее дела? Только что была здесь.

— Потом занесете!

— Подожди… Нашла, кажется!

Я взял в руки бланк с приклеенной лентой. Каллиграфическими буквами было выведено: «Товарищу Вихореву по возможности прибыть Москва, Ходынское поле, ЦКБ-39. Спросить Томашевича».

Кто такой этот Томашевич и зачем я ему понадобился, оставалось только гадать. Но не использовать шанс — преступление. И я побежал собираться. Разумеется, стоило пошевеливаться, но и пороть горячку тоже ни к чему. Ночь я провел в комнате общежития, а утром, чуть свет, сдал ключи, выписался и рванул на вокзал.

— Молодежь… — пробурчала мне вслед Дарья Ивановна. — Кругом все носятся, носятся, как будто им скипидара под хвосты налили. В наше время все было чинно и благородно…

Я не стал ждать трамвай — все равно он ходит раз в

Мои восторги разбились о суровую реальность, когда я вошел в вокзал — одноэтажное деревянное здание с зубчатой аркой над входом.

— Билетов до Москвы нет, — сочувственно сказала девушка на кассе. — Может быть, завтра появятся? Но я не обещаю. Сейчас курортный сезон. За ними еще ночью занимают.

Разочарованный, я пошел прочь. Ноги сами принесли меня на сортировочную станцию.

С главных путей готовился к отправке товарняк — пара десятков крытых вагонов, цистерны и платформы с металлическими трубами. Паровоз шипел, пыхтел и плевался паром. Раздался хриплый, басовитый гудок, провернулись колеса и поезд начал набирать ход. Я запрыгнул на единственную тормозную площадку в середине состава и постарался прикинуться ветошью. На меня никто не обратил внимания. Так я и покинул Евпаторию.

Поезд набрал ход и, стуча колесами, покатил по перешейку между озером Сасык и Евпаторийской бухтой. Стояла тихая погода. Невысокие волны плескались о берег. Жаль, мне так и не удалось искупаться. Но, в конце концов, я приехал в Крым не развлекаться на курорте. Для летчика возможность подняться в небо важнее сосен на морском берегу.

Куда ехал поезд? Спросить, что ли у машиниста? Вряд ли он будет рад незваному гостю. Скорее всего, его полную народных выражений речь не напечатают в газетах. Мне оставалось только ждать. И когда побережье осталось в стороне, и вокруг раскинулась степь, я вздохнул с облегчением. Значит, поезд идет на восток и на север, а не на юг, в Севастополь.

Четыре часа пролетели незаметно. Поезд остановился в Джанкое — набрать воды. Ко мне на площадку забрался хмурый тип с презрительным взглядом и противной ухмылкой на лице. Мятые серые брюки, поношенный клетчатый пиджак и кепка, лихо заломленная набекрень, выдавали в нем опытного уголовника. Не сказал бы, что мне польстило такое соседство. Но делать нечего. Придется мириться.

— Куда путь держишь? — наивно спросил я, надеясь завести знакомство.

— С какой целью интересуешься? — вопросом на вопрос ответил попутчик.

— Да просто так. Меня Алексей зовут.

Я не ждал ответа от собеседника, но тот неожиданно произнес, не подавая руки:

— Проныра. Вдвоем веселее, да?

— Наверное.

Больше мы не обменялись ни словом. Я сел на площадку, привалился к стенке вагона и, кажется, задремал под стук колес. Если бы меня не разбудил внезапный паровозный гудок, то до Москвы я бы так и не доехал. Все произошло после того, как поезд по насыпи пересек Сиваш и помчался среди полей, засеянных рожью и пшеницей.

Хриплый рев локомотива разорвал дремотную пелену. Прежде, чем окончательно проснуться я приоткрыл один глаз и увидел, что мой попутчик целит мне в голову здоровенным гаечным ключом. Когда рука двинулась вперед, я немного отклонился в сторону. Звенящий удар пришелся в ограждение тормозной площадки. Ключ упал на пол.

Поняв, что его раскусили, Проныра бросился в атаку. Он схватил меня за лицо и попытался выдавить глаза. Я зажмурился, перехватил цепкие, сильные руки и ударил врага под дых. Проныра раскрыл рот, но остался на ногах. Несколько секунд мы боролись. Потом мне удалось оттолкнуть бандита к краю площадки. Он наклонил голову, готовый вновь броситься на меня. Тогда я сцепленными в замок руками врезал ему под подбородок. Проныра оступился и полетел в пространство между вагонами. По ушам резнул короткий вопль и все стихло.

Я провел рукой по лицу — на пальцах осталась кровь. Бандит изодрал мне щеки. К счастью, до глаз он все-таки не добрался. Иначе прощай, полеты.

Полчаса я без сил валялся на тормозной площадке. Теплый ветерок обдувал ссадины и ушибы. Мне стало не по себе: все-таки я первый раз в жизни убил человека. Правда, он хотел убить меня — свидетели таким мерзавцам не нужны. И все же трудно было смириться с тем, что произошло.

Зато возможные неприятности с милицией меня совершенно не волновали: вряд ли кто-то будет всерьез расследовать гибель уголовника под колесами поезда. Смерть Проныры, скорее всего, посчитают несчастным случаем — не удержался на тормозной площадке и свалился на рельсы. Дело закроют и отправят в архив. И все же на всякий случай я подобрал тяжелый гаечный ключ, завернул его в бумагу и положил к себе в чемодан.

В конце концов я решил: жизнь летчика, пусть и воздушного хулигана, гораздо ценнее для Родины, чем жизнь уголовника. «Именем Революции!» — сорвалась с моих губ формула борьбы с врагом. Это меня немного успокоило. Я сел на ступени и твердо решил, что на ближайшей станции куплю билет и поеду как положено, вторым или третьим классом. Ну ее к лешему, опасную железнодорожную романтику.

Глава 3

Не было бы счастья…

Поезд пришел в Мелитополь незадолго до полуночи. Состав медленно вполз на станцию, освещенную электрическими фонарями. По обеим сторонам путей ярко сверкали городские огни. Мирная картина счастливого советского настоящего — пока еще не идеального, со своими достоинствами и недостатками. Нужно приложить немало усилий, чтобы проложить путь в светлое будущее… что-то я размечтался.

С небес на землю меня спустил властный голос:

— Гражданин! Пройдемте!

Я огляделся. Четыре милиционера в новой синей форме — по два с каждой стороны состава готовились взять меня под руки и отконвоировать в отделение. Не было никакого смысла сопротивляться. Я сдался без боя. Ночь мне пришлось провести в одиночной камере бывшей царской тюрьмы.

Утром меня отвели на допрос. В просторном кабинете за столом сидел цветущий здоровяк в пиджаке. На столе перед ним лежали моя летная книжка, телеграмма из Москвы, гаечный ключ Проныры и папка с бумагами. Черный телефон с изогнутой трубкой был готов в любую минуту взрезать тишину кабинета трелью звонка.

— Следователь Авдеев Федор Сергеевич, — представился милиционер. — Что можете пояснить по вашему делу, товарищ Вихорев?

— Я убил человека и готов понести наказание, — я не стал юлить, как и подобает советскому гражданину.

Авдеев скривился, точно выпил стакан лимонного сока и указал на гаечный ключ:

— Рецидивист, вор и душегуб Павел Сергеевич Прохоров, он же Проныра, получил свое. На его руках кровь двух десятков человек. Этим самым ключом он убивал таких же безбилетных пассажиров, как ты. Убивал не из-за их пожитков, а просто из удовольствия. Милиция нескольких областей сбилась с ног, пытаясь его найти.

— По-моему, нож куда сподручнее, — ввернул я.

— Нож всегда вызывает подозрение, особенно финка. Гаечный

— Кто же он?

— Помощник машиниста. Ты жив только благодаря ему. Он видел, как Проныра достал железяку и дал гудок. Как оказалось, вовремя. Повезло тебе, что бандит решил провернуть свое грязное дельце в кривой, а не на прямом участке пути. Ты думал, машинисты не знают о безбилетных пассажирах? Все они знают. Только смотрят сквозь пальцы. А вот мы так смотреть не станем! Почему, ты, летчик, поехал на поезде «зайцем»?

— Билетов не было. Я торопился. Вы же видели телеграмму.

Авдеев поднял трубку телефона, приложил ее к уху, зачем-то на нее посмотрел и положил обратно. Потом он достал из папки лист бумаги и взял «вечную» ручку.

— Рассказывай, как оно все было. Да с подробностями. Я должен дело закрыть.

Почти час следователь мучил меня расспросами. Наконец он протянул мне лист бумаги:

— Прочитай и распишись.

Я, не глядя, поставил подпись. Авдеев неожиданно рявкнул на меня:

— Дурак! Я же сказал: прочитай! Внимательно! Запомни: никогда ничего не подписывай, не читая. Знаешь, друг, я хотел отпустить тебя прямо сейчас. Но теперь придется наказать. За глупость… Бойчук! В камеру его!

В кабинет ввалился дюжий милиционер. Меня вернули обратно в «одиночку». Я представлял себя революционером, задержанным царской охранкой и готовился произнести пламенную речь. Но все оказалось куда прозаичнее, чем я себе воображал.

Суд состоялся на следующий день и занял ровно пятнадцать минут. В моей нелегальной поездке усмотрели мелкое хулиганство и приговорили к общественным работам на двадцать четыре часа. Три дня я усердно подметал улицы и обрезал кусты под строгим милицейским надзором. Такая «трудотерапия» меня не очень-то радовала, но по крайней мере на это время мне был обеспечен и кров и стол. Пусть и скудный.

На четвертый день мне вернули мои вещи — все, кроме гаечного ключа Проныры и вышвырнули вон.

— Будут трудности с билетами, заходи. Помогу, чем смогу. На железной дороге всегда есть резерв, — напутствовал меня Авдеев. — Только больше не катайся на товарных поездах. И всегда читай, что подписываешь.

Я покинул здание тюрьмы. Со вчерашнего дня заметно похолодало. Накрапывал мелкий дождь, собираясь в лужи на мостовой. Дул резкий, противный ветер. Капли воды летели прямо в лицо. Мне приходилось то и дело вытирать их рукавом. В такую погоду лучше путешествовать в нормальном крытом вагоне, а не на тормозной площадке товарняка.

Я уныло побрел на вокзал. У платформы готовился к отправлению пассажирский поезд. Ни на что особенно не надеясь, я бросился к билетным кассам.

Все-таки Мелитополь — не курортный, а, скорее, промышленный город. Я без труда купил билет во второй класс — в моих руках оказался коричневый картонный прямоугольник с отверстием посередине. После такой покупки денег у меня осталось всего на несколько дней. Но я все же надеялся, что в Москве произойдет какое-нибудь, пусть самое маленькое чудо. Забегая вперед, скажу: оно все-таки случилось. И не в последнюю очередь благодаря моей задержке в Мелитополе.

Проводница прокомпостировала билет. Я поднялся в вагон, вошел в свое купе и растерялся от неожиданности: три свободных места занимали девушки — две миловидных, похожих друг на друга брюнетки и рыжеволосая зеленоглазая красотка в домашнем халате. Она показалась мне не то кошкой, не то тигрицей.

Девы ничуть не смутились ни моего общества, ни моей разодранной физиономии. Наверное, они решили, что я поссорился с любимой. С кем, как говорится, не бывает?

Бросив на меня беглый взгляд, девушки продолжили беседу. Я забрался на верхнюю полку и отвернулся к стене.

По составу пробежала дрожь. Вагон дернулся и покатил, набирая ход толчками в такт шатунам паровоза. Мелитополь остался в прошлом.

Брюнетки вели разговор на какую-то биологическую тему. Я с трудом понимал, о чем речь и честно попытался заснуть. Но спор все разгорался, и звонкие реплики обрушивались на меня сверху, эхом отскакивая с потолка.

— Давайте спросим у кавалера! — бесцеремонно заявила брюнетка номер один — с простым кольцом на среднем пальце. — Как ваше имя, рыцарь?

— Алексей, — ответил я, не слезая со своего места.

— Значит, Леша? Меня зовут Роза. А это моя сестра Клара…

— Хорошо хоть не Даздраперма, — вырвалось у меня.

При всем моем уважении к Советской власти, все эти Октябрины и Владлены заставляли меня издевательски хихикать. Впрочем, если с какой-нибудь Гертрудой или Кимом я мог бы разговаривать без смеха, то Ленинида или Трудомира могли довести меня, тренированного и в целом невозмутимого летчика, до истерики.

Девушки рассмеялись.

— Среди нас таких нет, — весело ответила рыжая, сверкая искорками зеленых глаз. — Меня зовут Полина.

— Зовут Зовутка, — ехидно прокомментировал я и перешел на «ты». — Так что ты меня хотела спросить?

— Это они ученые, — Полина ткнула пальцем в подруг. — А я всего лишь извозчик.

— Шофер, что ли?

— По небу летаю, пассажиров катаю. Ничего не слышал о первом в Советском Союзе женском экипаже?

— Ничего. Я всего лишь бухгалтер. В самолетах не разбираюсь. Вот арифмометр «Феликс» — это все мое.

Бухгалтером на заводе по выпуску авиационных двигателей была моя мама. Она часто брала меня на работу еще ребенком, и я с интересом крутил ручку счетной машинки, разглядывая мелькающие в окошках цифры.

— Тебе не кажется, что сводить дебет с кредитом — не мужская работа?

— Кто-то должен и этим заниматься. Я ж не говорю: летать — не женское дело…

Наш разговор прервала Роза:

— Все-таки разрешите наш научный спор, бухгалтер! Просто наугад скажите, могут ли в живой клетке существовать носители информации?

— Понятия не имею. На мой взгляд, ерунда какая-то!

— Вот! И академик товарищ Лысенко, опираясь на учение Ламарка, так же говорит.

Клара тут же пошла в атаку:

— А профессор Вавилов считает, что именно в клетке содержатся гены, на основе которых происходит развитие организма. В конце концов, Вейсман отрезал мышам хвосты. И бесхвостую породу мышей так и не вывел.

— А что ты скажешь о превращении озимых сортов пшеницы в яровые?

Клара и Роза прекратили спор и уставились на меня, как на светило в области биологии.

— Не знаю. Может, ваш Вейсман или как там его мало хвостов отрезал? Наверное, человеческая жизнь слишком короткая, чтобы заметить изменения. Вот если бы прошла пара-тройка тысяч лет, что-то, может, и получилось бы. Впрочем, я думаю, все тоньше и точнее.

— Поведай нам свои соображения, — Клара ухмыльнулась.

— Надо не отрезать хвосты, а отбирать в потомстве особей с самыми короткими хвостами и

— Гениально! — воскликнула Роза. — Что на это скажешь?

Вместо сестры ответил я:

— Скажу, что устал и хочу немного поваляться в тишине. Последние три дня выдались у меня очень уж насыщенными.

— Ой, простите. Мы больше не будем.

Девушки начали спорить шепотом. Они шипели, точно разъяренные змеи. Не знаю, как у них дело не дошло до драки, но мне они больше не мешали.

Поезд мчал среди полей, засеянных молодой пшеницей. Казалось, им не будет конца. Только к вечеру, возле Белгорода, за окном потянулись меловые горы, покрытые проплешинами зелени. Город оправдывал свое название.

Спорщицы угомонились и заснули. Клара и Роза тихо посапывали на нижних полках, уткнувшись носом в подушки. Только Полина покинула купе, выпила чай и полуночничала в коридоре. Я немного помялся и решил поговорить с девушкой. Исключительно на рабочие темы.

Несколько минут я стоял у окна рядом с ней, потом решился:

— Ты Москву хорошо знаешь?

— Как свои пять пальцев. Я там родилась. Только я не знакомлюсь в поездах, — тут же «отшила» меня Полина.

— Поздно. Мы уже познакомились. Вот что значит — не отставать от подруг.

— Ты прекрасно понял, о чем я.

— Да понял. У меня к тебе просьба… безо всяких глупостей.

— Вот как? Раз так, слушаю.

Полина строила из себя неприступную и суровую даму. Что ж. Тем интереснее с ней общаться. Главное, вовремя увернуться, если врежет.

— Вопрос такой: мне нужно Ходынское поле. Только я не знаю, где оно находится — никогда не был в Москве…

— Интересная заявка, — перебила меня Полина. — Зачем?

— Хочу на работу устроиться. В контору требуется бухгалтер.

— А я думала, собрался учиться летать. Комсомолец — на самолет! Слышал такой лозунг?

— Вот еще! Во-первых, я всю жизнь беспартийный, а во-вторых, боюсь высоты.

Оба утверждения были правдой. Никто бы меня не загнал на колокольню или на вышку для прыжков в воду. Самолет — другое дело. Там высота не чувствуется. Просто отдаляется земля и все становится маленьким, как на диораме.

— А почему не вступили в комсомол? — голос Полины прервал поток моих мыслей.

— Поздно уже. А тогда… да как-то не сложилось.

Не буду же я говорить, что меня вычеркнули из списка из-за пары фигур пилотажа. Строевому летчику запрещено пороть отсебятину. Уставы — наше все. Может быть, для кого-то их соблюдение было нормой, я же всегда стремился заглянуть за горизонт — вытянуть из машины все возможное и немного сверх того.

Я взял девушку за горячую руку:

— Так ты мне поможешь? Мне нужен провожатый. Не то еще окажусь в Кремле. Сомневаюсь, что в ЦК есть свободные вакансии.

Полина, не улыбнувшись, разжала мои пальцы. Девушка оказалась на удивление сильной.

— Помогу. Если ты больше не будешь приставать.

— Я постараюсь. Но обещать не могу. Ты очень красивая и обаятельная. Как солнце над аэродромом, — лучшего я придумать ничего не мог.

— Попробуешь — останешься один. Только и всего.

Девушка вернулась в купе. Я последовал за ней, залез на свою полку и уснул.

Где-то посреди ночи я проснулся. Полина посапывала, откинув простыню. Голая нога свешивалась в проход.

Я не выдержал и провел рукой по гладкому, как шелк, бедру. Оно того стоит, даже если я получу в пяткой в челюсть.

— А я уж думала, ты так и будешь дрыхнуть, бухгалтер, — прошептала Полина. — Полезай ко мне. Только тихо

Я не заставил себя упрашивать. Так мы, бесшумно, дали друг другу немного блаженства. Может быть, это было и неприлично, зато я после короткого любовного приключения спал без задних ног до самой Москвы.

Глава 4

Годен!

Поезд, извиваясь змеей, пробирался по сплетению путей Курско-Нижегородского вокзала. Я во все глаза смотрел в окно на воспетые Есениным изогнутые московские улочки. С Полиной я был честен: мне действительно раньше не доводилось бывать в столице. Вот моя краткая биография: летное училище, потом назначение в часть под Брянском и, наконец, авиаремонтный завод, откуда меня выкинули коленом по мягкому месту.

Я никогда не считал себя сельским мужланом: Рыбинск все-таки город. Это позже я узнал: для москвичей все, что находится за железнодорожным кольцом — деревни большего или меньшего размера. Исключение делается разве что для Ленинграда или, в простонародье, Питера.

Зашипели тормоза. Вагон качнулся и остановился. Роза и Клара сорвались с места, точно с низкого старта.

— Пока, девочки! — успел я крикнуть им вслед.

Мы с Полиной покинули вагон последними. Никто из нас ни словом не обмолвился о нашем ночном деле. Как будто ничего и не было. Для здоровья полезно, конечно. Но не более того.

— Предлагаю погулять по городу, — сказал я, разглядывая белокаменное с квадратными башенками здание вокзала. — Для меня здесь все в новинку. Хочу, чтобы стало в старинку.

Я и в самом деле раззявил рот на московские чудеса. Мой родной Рыбинск выглядел на этом фоне захолустным рабочим поселком. Но Полина повергла мои прекрасные мечты в прах.

— Некогда прохлаждаться, — отрезала она. — У меня предписание, а нам и так с пересадкой ехать. Потом будешь наслаждаться стариной.

С юмором у Полины, похоже, было не очень. Впрочем, свои шутки и прибаутки я и сам не всегда понимал.

Москва оказалась шумной и людной. Сверкающие автомобили, автобусы, троллейбусы и трамваи сновали по улицам. Людской поток исчезал в метро — транспортный монстр поглощал пассажиров, чтобы потом выплюнуть их в другом районе столицы.

Все же мы ехали не в час пик, и трамваи ходили полупустые. Москвичи выглядели довольными и счастливыми: чувствовался трудовой подъем и здоровый энтузиазм. Куда бы я ни кинул взгляд, везде меня встречали улыбающиеся, радостные лица. Я со своей кислой и небритой миной смотрелся точно сотрудник похоронного бюро, не к месту приглашенный на свадьбу. Когда, образно говоря, «висишь в воздухе», трудно веселиться.

Но что не в силах передать ни фотографии, ни путеводители — это размеры Москвы. Город показался мне огромным. Расстояния здесь не то что в Рыбинске: мало того что мы только до точки пересадки катались на трамвае двадцать минут, так еще и пешком к другой линии шли столько, что еще немного и я бы свалился без сил прямо на тротуар. Шучу: я немного запыхался, только и всего.

Зато Полина шагала бодро, не снижая темпа. Похоже, для нее такие переходы были привычным делом. Мое состояние не укрылось от ее глаз.

— Утомился, бухгалтер? — весело спросила она. — Бегай по утрам. И закаляйся. Если будешь все время сидеть на

Мне очень хотелось сказать «кое-что еще стоять не будет», но я сдержался. Все-таки безвылазно торчать в конторе — не мой принцип. Мне куда больше по душе кабина самолета. Вот только Полине об этом лучше не знать. Не то еще рассвирепеет, узнав про обман, да расцарапает мне лицо не хуже покойного Проныры.

Пока я размышлял да раздумывал о смысле жизни, трамвай прибыл на место. Мы с Полиной сошли в дорожную пыль и направились к открытым воротам.

На территорию аэропорта пропускали свободно, зато у проходной КБ — нескольких зданий, окруженных забором с колючей проволокой — дежурил красноармеец. Полина, со своим предписанием, прошла беспрепятственно. Готовый пропуск уже ждал ее.

— Пока, бухгалтер! — помахала она мне рукой на прощанье. — Удачи!

— А вам кого? — спросил красноармеец.

Я показал ему телеграмму:

— Мне нужен Томашевич. Скажите ему: прибыл Вихорев по его вызову.

Красноармеец поднял трубку и несколько минут кому-то звонил. Явился начальник караула и сообщил мне:

— Вам повезло, товарищ Вихорев. Томашевич вчера вернулся. У него совещание с главным, но он готов принять вас. Кабинет номер двадцать два.

Спустя несколько минут я, размахивая пропуском, точно красным флагом, поднялся на второй этаж администрации конструкторского бюро и робко постучал в лакированную дверь кабинета с указанным номером.

— Войдите, — ответил мне знакомый голос.

Я последовал указанию и от удивления заморгал глазами. На диване у стены сидел тот самый невзрачный человек, который фотографировал меня, Марину и бомбардировщик после вынужденной посадки. А за письменным столом расположился круглолицый мужчина с умными добрыми глазами и выражением лица, присущим, скорее, деревенскому священнику, чем легенде, которую знает вся страна. Оказалось, со мной хочет побеседовать сам «король истребителей» — Николай Николаевич Поликарпов.

— Здравствуйте, — промямлил я, ковыряя носком ботинка паркет.

— Садись, не стесняйся, — Томашевич подвинул мне стул. — Сигарету не желаешь?

— Не курю, извините.

— Хорошо. Ничего себе у тебя физиономия. Кто это постарался?

Я, не щадя себя, рассказал все об убитом Проныре и о трех днях отработки на благо Мелитополя. Теперь, наверное, не стоит и мечтать о работе в конструкторском бюро короля истребителей. Вряд ли ему нужен хулиган и преступник.

Как выяснилось, у Поликарпова было другое мнение.

— Честность — лучшая политика, — главный посмотрел на Томашевича, потом снова перевел взгляд на меня. — Тебя уволили с авиазавода, я правильно понимаю? За что?

Снова я выложил всю подноготную, без утайки, не упоминая, однако, фамилий, кроме Туполева. Поликарпов хитро прищурился:

— И ты не знал, что в жару лететь нельзя?

— Знал. Я предупреждал начальство. Сам ходил к заместителю. А потом на совещании вдруг выяснилось, что я наплел небылиц. Ничего как бы и не было.

— Наивный юноша. В таких случаях надо всегда писать бумагу и заверять ее у секретаря. Тогда у тебя будет козырь в рукаве. Алексей Васильевич, встаньте, пожалуйста, на середину кабинета. Дмитрий Людвигович, измерьте его.

Я, в очередной раз обалдевший от изумления, поднялся. Томашевич подскочил ко мне с рулеткой.

— Рост метр семьдесят, — бросил он главному. — Ровно метр семьдесят. Талия, ширина плеч, объем груди…

— Вес? — спросил Поликарпов.

— Шестьдесят пять килограммов, — ответил я. — Недавно взвешивали на заводе.

— Вы ведь истребителем раньше были, так? На каких машинах летали?

— «Авро-504», «Фоккер Д-7», И-3, И-5…

— Годится. Как со стрельбой? Воздушной, я имею в виду.

— Был лучшим снайпером полка. Могу стрелять через оптический «Альдис», кольцевой прицел и новые коллиматоры. Могу и вовсе без всего, навскидку. Мне все равно, — я не хвастал и не преувеличивал. Просто сообщал факты о себе.

— Еще лучше. Дмитрий Людвигович, позовите шеф-пилота. Будет упираться, скажите, у него вылет. Тут же примчится.

Томашевич вышел. Спустя несколько минут он вернулся в сопровождении коренастого человека с мужественным, немного суровым лицом с широко расставленными глазами и оттопыренной нижней губой. Так за один день я встретил вторую легенду: летчика-испытателя Валерия Чкалова. Правда, знаменитый пилот немного разочаровал меня. Я всегда представлял его богатырем-гигантом, а он оказался ниже меня ростом! Вот что делает правильная точка съемки. С другой стороны, будь Чкалов здоровенным громилой, кабина истребителя оказалась бы ему тесной. Вряд ли его допустили бы к полетам.

— Проверьте его, Валерий Павлович. Курица или орел, — Поликарпов неожиданно достал из стола шлем, летные очки и перчатки.

— Прямо сейчас? — Чкалов совершенно не удивился указанию начальства.

— А чего тянуть кота за хвост? На вылет. Не смею задерживать, Алексей Васильевич.

Я немного растерялся:

— Подождите! А погода?

Поликарпов пришел в восторг:

— Вот это, я понимаю, научный подход!

Главный конструктор позвонил метеорологам, черкнул на листке несколько слов и цифр и протянул сводку мне:

— Довольны, Алексей Васильевич?

— Вполне.

— Жду вас снова в своем кабинете.

Мы с Чкаловым спустились на летное поле, и пошли к ангару, возле которого техники готовили к вылету У-2 — учебный биплан. Ученик и инструктор размещались один за другим в двух открытых кабинах. Машина тихоходная, но маневренная и простая в управлении. Одним словом, лучший выбор для проверки новичка на вшивость. Правда, с тем же успехом Поликарпов мог бы попросить меня покататься по кабинету на трехколесном велосипеде.

Знаменитый летчик оказался неразговорчивым. Он молча указал мне на переднюю кабину, сам же занял место в задней, инструкторской. Я пристегнулся, проверил, свободно ли ходят рули, включил зажигание и крикнул:

— Контакт!

— Есть контакт! — ответил техник.

— От винта!

— Есть от винта!

Техник взялся за лопасть, провернул винт и отскочил в сторону. Мотор чихнул, фыркнул черным дымом и затарахтел, как швейная машинка. Меня всегда забавлял звук мотора М-11: казалось, самолет, весь опутанный тросами управления и расчалками, латает сам себя прямо в полете.

Получив разрешение, я повел У-2 на взлет. Прямо со стоянки, не выруливая на летное поле. В зеркале я увидел, как лицо Чкалова вытянулось. Держись, друг. Сейчас я тебе покажу, как я умею.

Я немного прижал машину к земле, набрал скорость, потом лихо увел ее ввысь в боевом развороте и заложил такой вираж, что У-2 встряхнуло. Самолет попал в собственное завихрение воздуха. Чкалов расплылся в улыбке и поднял большой палец.

Я ушел переворотом к земле, набрал скорость и пошел на «мертвую петлю». Одну, другую, третью… Потом бочка, иммельман, снова петля… Земля сменялась небом, мир крутился вокруг нас, воздух шипел и свистел в крыльях и бил в лицо, задувая в кабину. Каково вам, Валерий Павлович? Гигиенический пакетик не желаете?

Но при всех тех выкрутасах, что самолет вытворял по моей воле, я не забывал об осторожности и ни разу не покинул пределы аэродрома.

Чкалов жестом приказал идти на посадку. Я рассчитал так, чтобы самолет завершил пробег точно у того ангара, откуда мы вылетели. Я перекрыл топливный кран, и наступила тишина. Прибежали техники и подложили колодки под колеса. Только тогда мне разрешили выбраться из кабины.

Я стоял на нетвердых ногах. От радости хотелось петь. Мир вокруг расцвел. Все казалось радужным и ярким. Правда, мои восторги немного поумерила реплика механика, сказанная нам с Чкаловым в спину.

— Еще одного безумца нашел наш Николай Николаич. Жаль паренька. Убьется ведь.

Поликарпов и Томашевич так и сидели в кабинете. Чкалов снова показал большой палец:

— Годен! — пробасил летчик. — Наш человек!

— Да мы и сами все видели, — оживился Поликарпов. — Теперь я понимаю, за что вас, Алексей Васильевич, выгнали из военно-воздушных сил.

— За что же? — прошептал я. Слова главного конструктора прозвучали для меня ударом похоронного колокола по всем моим надеждам.

— За талант. Вы чувствуете машину, как самого себя. Теперь представьте, если кто-нибудь из строевых пилотов насмотрится на вас и начнет вытворять в небе то же, что и вы. До несчастного случая недалеко. Но нам нужны новаторы и экспериментаторы. От воздушных хулиганов тоже не откажемся, — улыбнулся Поликарпов. — Алексей Васильевич, заполняйте анкету, пишите заявление и проходите медкомиссию. Возьмем без испытательного срока. У вас есть, где остановиться на ночлег?

Пришлось признаться, что мне даже некуда пристроить свои вещи.

— Это мы решим. Дмитрий Людвигович, займитесь, пожалуйста.

Томашевич знал свое дело. Моя анкета еще лежала на столе у главного, а я уже получил ключи от комнаты в общежитии рядом с аэродромом. Комнатка — маленькая, но чистая, пусть кухня и санузел общие. Что еще нужно холостяку?

Разумеется, сидеть я не стал, а вернулся в аэропорт — просто посмотреть на самолеты. Вдруг кто-то схватил меня за руку. Я обернулся и увидел Полину. Ее глаза восторженно сверкали, рыжие волосы пламенели в лучах заходящего солнца.

— Ты видел сегодня, как летал Чкалов? — набросилась на меня девушка. — Никогда не думала, что У-2 на такое способен. Это же великий летчик! Пример для всех! Вот каким надо быть!

— А… нет. Не видел ничего. Слышал, как что-то тарахтело и только, — солгал я на голубом глазу. — Я заявление писал, да дела принимал в администрации. Мне не до летунов.

— Надо же быть хоть немного мужчиной! Что ж ты такой тюфяк?

— Тюфяк Тюфякович. Пойдем лучше, поужинаем где-нибудь. Мне летная столовая не положена.

Полина, естественно, отказалась.

— Не могу. Завтра мне лететь. Выспаться надо.

Она оставила меня одного. Я не стал ее задерживать. Полеты — дело святое.

Глава 5

Смертельный штопор

Утром меня вызвали на медкомиссию. В который раз я убедился: Москва полна неожиданностей. Не то, что мой родной захолустный Рыбинск, где все идет своим, единожды заведенным порядком. Не сказал бы, что провинциальная жизнь приводила меня в восторг, но и потрясения каждый день — это слишком для моей ранимой психики. Ага, кто бы говорил — особенно будущий летчик-испытатель новейших истребителей.

Я вошел в кабинет. Председательствовал пожилой мужчина в белом халате и с зеркалом на лбу — кажется, кандидат медицинских наук. Я не запомнил его фамилию. Зато помощницей у него была та самая Марина Владимировна, что так страстно желала переместить меня на три метра под землю. Я все же надеялся успешно противостоять ее планам. Конечно, все там будем, но, хотелось бы все же немного покоптить белый свет. Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно… за жизнь, короче. Так, кажется, говорил один писатель. Я читал его роман в журнале.

— Жалобы есть? — мягкий голос доктора вернул меня с небес на землю.

— Какие жалобы могут быть у покойника? — вырвалось у меня.

— Как так? — удивился доктор.

— А вот у нее спросите, — я кивнул на Марину. — Да здоров я. Ничего не болит, зрение стопроцентное. В отличие от Николая Островского.

— Вот я тебя сейчас спишу подчистую, юморист. Будешь в ресторанах выступать вместо полетов. Давай сюда руку.

Я, естественно, прикусил язык, хотя он у меня так и чесался выдать что-то вроде «сейчас, только отстегну и сразу дам».

Доктор измерил давление. Марина ткнула мне в палец острой железякой и взяла пипеткой немного крови. Стандартная процедура.

— Всем бы такое здоровье, — выдал заключение доктор. — Предварительно напишу «годен», а там, как анализы покажут. Никаких сюрпризов не должно быть.

— Спасибо…

Я глянул на Марину, и у меня перехватило дыхание. Девушка уже во второй раз показалась мне самой настоящей русской красавицей — огромные глаза, тонкие губы, прямой нос, длинные, до плеч, волосы собраны в хвост. Колпак с красным крестом нисколько не портил Марину, правда, придавал ей суровый и неприступный вид.

— Ну что же вы стоите? — смутилась она и вздрогнула, точно от электрического разряда. — Вы свободны.

— Что ты здесь делаешь?

— Работаю. Я старший фельдшер и вы, летуны, у меня на контроле. Никто не отвертится, — ответила Марина. — Идите же.

Я покинул кабинет. Томашевич ждал меня в коридоре.

— Все в порядке, — бодро отрапортовал я. — Годен летать по небу. И даже выше.

— Тогда идем. Займешься наземной подготовкой.

Мы пошли к ангару, ворота которого выходили на летное поле. Вдруг откуда-то из дальнего, углового кирпичного здания послышался надрывный вой. Он становился все громче, выше и перешел в пронзительный свист — от него заныли зубы. Хотелось зажать уши руками. Ужасающий шум продолжался несколько минут. Потом свист стих, перешел обратно в вой и смолк.

— Что это? — спросил я, потрясенный увиденным, вернее, услышанным.

— Наше будущее, — коротко ответил Томашевич. — Пока занимайся настоящим.

В ангаре нас ждал новейший истребитель-биплан И-15 — значительно улучшенная версия знакомого мне И-5. Путевку в небо ему дал знаменитый Чкалов.

Истребитель только что поступил на вооружение и, как любая новая техника, страдал детскими болячками. Видимо, мне предстояло заняться их лечением.

— Это твой, — Томашевич хлопнул на крыло тощую папку. — Вот инструкция. Изучай. Полетишь сразу, как только утвердим твое назначение.

Я погладил нижнее крыло толстого, лобастого, на вид неуклюжего истребителя с торчащими снизу шасси в обтекателях. Мне захотелось вот прямо сейчас запустить мотор и пойти на взлет прямо из ангара. Но я взял себя в руки, забрался в кабину и принялся изучать бумаги, сверяясь с арматурой кабины — расположением приборов, переключателей и рукояток. Работы мне хватило до самого вечера.

На следующий день я

Случайно я столкнулся с Мариной, и она одобрила мои занятия:

— Ты, часом, не с братьями Знаменскими собрался состязаться? Дело хорошее. Только не переусердствуй.

Я взял девушку за руку — горячую и нежную. Нас обоих словно пронзило током.

— Приглашаю тебя в ресторан поужинать, — произнес я.

— После твоего первого полета, — глаза Марины вспыхнули. — И первой зарплаты.

— Хорошо. А может…

Она приложила палец к моим губам:

— Не торопись. Всему свое время, — и ушла, оставив меня одного.

На четвертый день ветер унес тучи. Сквозь белые, пушистые облака выглянуло солнце. Старший техник Грехов — тощий человек лет сорока пяти, пригладив пышные усы, сказал:

— Вас Дмитрий Людвигович ждет. Самолет готов.

Явился Томашевич с планшетом. В бумагах было написано «полет по кругу, проверка управляемости». Но я-то знал: этот вылет не для самолета. Это меня проверяли на способность летать. И я не подвел.

Техник помог мне надеть парашют. Он обязателен: это не только средство спасения. Без него на истребителях летать, конечно, можно, но трудно и неудобно — запросто можно заработать синяк во все мягкое место. Кресло пилота — это жесткая металлическая чаша, куда, собственно, и кладется ранец. На нем, как на упругой подушке, и сидит летчик. За спиной парашюты у десантников и спортсменов. Последние всегда на виду — о них пишут, о них делают сюжеты для кинохроники. Летчик-истребитель такой чести удостаивается редко, отчего у обывателя сложилось стойкое, но неверное убеждение: парашют всегда надевается на спину.

Техник же застегнул на мне ремни и отбежал от самолета. Я включил зажигание и крикнул:

— От винта!

— Есть от винта!

Я нажал на кнопку стартера. Мотор — на этой машине импортный «Циклон», чихнул и заработал, зарычав девятью новенькими цилиндрами. Техник вытянул из-под колес колодки. Я вырулил на полосу и дал полный газ.

Двигатель взревел во все шестьсот лошадиных сил. Машину немного повело в сторону, но я быстро дал ей понять, кто здесь хозяин. Нечего брыкаться!

Самолет поднялся в воздух. Я набрал высоту и полетел по кругу, не нарушая задания. Может быть, я и воздушный хулиган, но точно не самоубийца. Ни к чему выделываться на незнакомом самолете.

Правда, я все же делал горки и небольшие, пологие развороты. И уже на посадке я, что называется, почувствовал машину. Мы с ней стали одним целым.

Когда я заглушил мотор, в кабину заглянул Томашевич.

— Ничего не заметил? Самолет устойчив?

— Летит как паровоз. По рельсам.

Лицо Томашевича разочарованно вытянулось.

— И ты туда же. Слово в слово за Чкаловым повторяешь. Строевые летчики жалуются на неустойчивость. Две аварии было из-за этого. Ладно. На пилотаж слетаешь? Нужно проверить управление и штопорные характеристики.

Вот так вот. Во втором полете — и пилотаж. Доверяет Поликарпов своим летчикам, что сказать.

Я взлетел, набрал высоту, переворотом ушел к земле и начал с упоением выписывать в небе бочки, петли, иммельманы и виражи. Самолет ходил за ручкой, как привязанный. Маневренность изумительная. Правда, в кабине не было авиагоризонта, но И-15 не летают в облаках или ночью. Зато есть «пионер» — указатель скольжений и поворотов. Во время любых моих маневров шарик и стрелка оставались в центре. Если бы на приборной панели стоял стакан воды, из него не пролилось бы ни капли.

— Ха-ха! — самодовольно сказал я истребителю. — А если вот так?

Я сбросил скорость, перевернул машину вверх колесами и резко отдал ручку от себя и влево, прижав правую педаль. Самолет перекувыркнулся через голову, крутясь по всем трем осям.

— Ну ты даешь! Да ты просто зверюга!

Кому я это сказал? Себе или самолету? Может быть, Поликарпову? Наверное, все-таки последнему. Только настоящий гений мог придумать такое чудо, как И-15.

И все-таки машина показала скрытое коварство. Я забрался высоко в небо и начал проверку на штопор. Сбросил газ, дождался, пока крылья потеряют опору в воздухе, и нажал на левую педаль — она управляет рулем направления. Самолет, вращаясь, помчался к земле. Инерция прижала меня к борту. Один виток, другой, третий…

Я отдал ручку управления от себя и снова нажал на педаль — теперь на правую. Она не поддалась. Черт! Заклинило!

Счет шел на секунды: высота быстро падала. Земля не ждет. Она твердая, если кто не знает. Очень не хочется встречаться с ней таким вот странным образом. Во всей этой истории был лишь один положительный момент: я точно знал, что больно мне не будет. Раз — и все, как говорят доктора, когда делают пациенту укол.

Я начал бить по педали ногой. Кажется, она чуть-чуть сдвинулась, но не более. Я глянул вниз: левая педаль согнулась и заклинила перекладину. Я, пытаясь ее разогнуть, бросил управление, уцепился за нее обеими руками и рванул раз, другой, третий… Что-то хрустнуло, и педаль осталась у меня в руках. Перекладина теперь ходила свободно!

Земля была уже совсем рядом: я видел, как от ветра дрожит трава и, кажется, разглядел ужас на лицах инженеров и техников.

Высоты мне хватило впритык. Машина прекратила крутиться, опустила нос и набрала скорость. Я едва успел увернуться от выросшего у меня на пути ангара. Потянул ручку на себя, развернулся, приземлился и зарулил на стоянку. Томашевич набросился на меня, едва я вылез из кабины.

— Плохо же тебя учили в части. Из штопора выходить не умеешь.

Я протянул заместителю конструктора отломанную педаль:

— А это вам подарок от известной балерины Галины Улановой. Крутился, как она! Сломал каблук.

Томашевич побледнел и сглотнул слюну.

— Извини… Был не прав.

— Нужно сделать толкатели толще. И наварить два штыря. Тогда ничего не сломается, даже если заводской брак будет, как сейчас.

— Хорошая мысль. Обязательно учтем…

Томашевич не договорил. К ангару со всех ног бежала Марина с фельдшерским чемоданчиком в руках. Интересно, куда она торопится? Здесь еще одна авария произошла?

Марина растолкала техников, которые почему-то больше интересовались отломанной от самолета железякой.

— Пропустите меня! Он жив? Ранен?

Девушка бросилась ко мне и стала ощупывать всего, с ног до головы. Она делала это профессионально или с какой-то другой целью? Потом когда-нибудь спрошу.

— Да цел я, цел. Мне медицинская помощь не нужна. Впрочем, она бы мне не понадобилась, даже если бы

— Почему? — Марина посмотрела на меня с недоумением.

— У тебя есть способности лечить мертвецов?

— Дурак! — вскричала она и тут же бросилась мне на шею. — Ты же в самом деле мог погибнуть!

— Все обошлось, — я прижал ее к себе. — Так мы идем в ресторан?

— Отпраздновать твое чудесное спасение?

Я пожал плечами:

— Издержки профессии. Не последний раз такое, я думаю.

Марина взяла меня за руку исключительно с медицинскими целями: она считала мой пульс.

— И ты не боишься?

— Только дураки или лгуны говорят, что не боятся. Но там, — я ткнул пальцем вверх, — некогда переживать. Надо действовать. А после драки, когда все закончилось, что зря беспокоиться? Поздно лапками перебирать. Так мы идем в ресторан?

— Наверное…

Этот неопределенный ответ можно было приравнять к «да». Как и любая женщина, Марина ничего не обещала. Вот только сходить в ресторан нам не удалось ни в этот день, ни даже на неделе. Томашевич так и не выдал мне аванс.

Глава 6

День без происшествий

Денег моей не очень скромной персоне не полагалось, зато на следующий день, когда мой — теперь уже мой — И-15 отремонтировали, мне выдали новое задание. Вернее, целых два. Ради этого Поликарпов пригласил меня к себе в кабинет и удостоил, как говорят в старых романах, личной аудиенции.

Я вошел и поздоровался.

— Доброе утро, Алексей Васильевич, — как всегда интеллигентно приветствовал меня главный. — Вам сегодня нужно пролететь по маршруту Мытищи, Пирогово и обратно. Лететь нужно как можно ниже, по возможности не поднимаясь выше ста метров над поверхностью. Видите ли, мы поставили на И-15 новые топливный насос и нагнетатель. Мощность двигателя должна вырасти, а расход топлива сократиться. Это нужно проверить. Пока на малых высотах.

— Понятно. Я могу приступать к выполнению?

Поликарпов поднял руку:

— Подождите. Это было простое задание. А есть еще сложное. К нам прилетают репортеры снимать киножурнал о работе нашего бюро. Нужен летчик для репортажа…

— … и пилотажа, — я не удержался от реплики, пусть перебивать главного выглядело крайне невежливо. — Чкалов же есть.

— Наша легенда, понятное дело, не отвертится, — Поликарпов печально улыбнулся. — Еще репортерам нужен кто-то из новичков. Свежая кровь, как они говорят. И этот человек должен будет провести с Валерием Павловичем учебный бой. Справитесь, Алексей Васильевич?

— Я готов. Действительно: не может же Чкалов сражаться сам с собой.

Поликарпов стал серьезным:

— Верно мыслите, Алексей Васильевич. Идите, готовьтесь к вылету.

— Один вопрос: когда приезжают репортеры?

— Завтра. Для меня самого это сюрприз.

Я, не прощаясь, оставил Поликарпова одного в кабинете и направился к ангару. Погода стояла отменная: на небе ни облачка, видимость, как говорят летчики — миллион на миллион. Легкий теплый ветерок задувал с запада.

Техники уже приготовили И-15 к вылету и вывели его из ангара. Биплан ждал меня, задрав нос к небу в своем стремлении ввысь. Вот только без человека в кабине пока еще ни один самолет не взлетел. Но, говорят, некоторые приземлились.

Испытательный вылет — это не развлечение и не игра. Летчик должен строго выдерживать режимы, иначе получит пинок от начальства и вылетит с аэродрома впереди собственного визга. Поэтому первым делом я изучил выданную мне техником Греховым бумагу и карту с планом полета. И только потом надел парашют, забрался в кабину и пристегнулся. Прозвучала знакомая команда «от винта», я вырулил и пошел на взлет.

Теперь, выставив на двигателе нужные обороты, я мог позволить себе похулиганить. Ниже ста метров над поверхностью нужно лететь, говорите? Будет вам ниже ста метров! И я снизился до верхушек деревьев и помчался на скорости триста километров в час.

Бреющий полет — это особое удовольствие. Для меня, по крайней мере. Тем более что я впервые летел так низко на столь быстром истребителе. Ощущение скорости щекочет нервы, душа поет, а глаз выхватывает отдельные детали из общей кутерьмы и мешанины. Вот прямо впереди показалась рощица, а вот уже видна деревня — несколько маленьких домиков у проселочной дороги. Стадо коров — белые пятна на зеленом ковре, я облетел стороной. Конечно, у меня руки чесались похулиганить — свернуть и напугать пастуха, но эта мысль пришла в голову поздно. К этому времени И-15 летел над железной дорогой — рекомендованным ориентиром.

По путям, дымя, уныло плелся паровоз с пассажирскими вагонами. Наверное, курьерский до Ярославля. Навстречу ему двигалась электричка — три вагона с красной звездой на квадратной, словно обрезанной, кабине. Если откажет мотор, можно приземлиться возле Лосиноостровской, поваляться на травке и доехать на поезде. Правда, Томашевич будет ворчать.

Оба состава промелькнули один за другим за несколько мгновений. Ничего странного: в секунду И-15 пролетает почти сто метров. Жаль только, со временем летчик привыкает к скорости, и движение кажется не таким быстрым.

Над Мытищами я поднял истребитель чуть выше и развернулся на Пирогово. Спустя несколько минут я перепрыгнул строящуюся плотину — рабочие махали мне руками, взял обратный курс и помчался домой, огибая холмы и «перепрыгивая» мосты и деревни. Обзор на И-15, конечно, не очень — мешает лобастый двигатель воздушного охлаждения, но я к этому привык еще во время армейской службы. Я точно знаю, куда и как смотреть, чтобы увидеть то, что нужно.

Наконец впереди показалась Ходынка — мой аэродром. Зеленое ровное пятно, с одной стороны ограниченное подступающей городской застройкой, с другой — засеянными рожью полями с серыми пятнами деревень.

На посадку заходил пассажирский самолет — три мотора, прямоугольное крыло над остроносым фюзеляжем. Винты на малом газу вращались так медленно, что я мог разглядеть лопасти. Самолет коснулся травы и покатил к аэровокзалу. Я сел вслед за ним.

Томашевич ждал меня у ангара.

— Я могу еще полетать? — нахально спросил я. — Для тренировки. Захотелось что-то.

— Как только мы сделаем все замеры и зальем в бак топливо. Главный лично разрешил.

Пока техники возились с машиной, я думал о предстоящем бое. Конечно, моноплан И-16 — скоростной самолет. Уйдет на вертикаль — не догонишь. Зато биплан И-15 маневреннее на горизонталях. К тому же есть одна особенность, которая Чкалову не на руку: двигатель моего истребителя на полторы сотни лошадиных сил мощнее мотора чкаловской машины. В общем, прорвемся.

Техники дали отмашку. Я взлетел и первым делом пронесся низко над гражданским лайнером. Пламенно-рыжие волосы Полины я увидел сразу — девушка, глядя на мой истребитель, стояла у крыла своего самолета. Надеюсь, она меня не узнает в шлеме и летных очках. Не то получится

Несколько пассажиров остановились у аэровокзала и задрали головы. Хлебом они, видимо, насытились, зато явно хотели зрелищ. И они их получат!

Набрав скорость, я боевым разворотом увел машину на высоту, потом полупетлей бросил ее к земле и начал выписывать в небе все, что мне взбредет в голову — от иммельманов до косых петель и нисходящих бочек. Ребенок не крутит в руках игрушечный самолетик так, как я трепал настоящий истребитель. Наверное, с земли это выглядело улётно во всех смыслах: ни один зритель не покинул аэродром. Не каждый день можно посмотреть воздушный парад одного самолета.

Под конец я прошел над летным полем, едва не задевая винтом траву, взмыл в небо в полупетле и вновь выполнил ту странную фигуру пилотажа, когда самолет крутится одновременно по трем осям. Никто пока не придумал ей название.

Покачав на прощанье крыльями, я пошел на посадку.

— Впечатляет, — сказал мне Томашевич. — Главный просил передать: на сегодня хватит. Отдыхай. Завтра нам всем придется поработать на прессу. Сам Михаил Кольцов приедет, говорят.

— Большая шишка, — съязвил я. — Постараюсь не ударить в грязь лицом.

— Ты лучше подумай, на каком вираже тебя «съест» Чкалов, — Томашевич ответил колкостью на колкость. — У тебя нет никаких шансов против него.

Это я знал и так, но сдаваться — не в моих правилах. Буду трепыхаться до последнего. Авось удастся сбить молоко в масло.

Томашевич пожал мне руку, состроил серьезную, озабоченную физиономию, развернулся и зашагал прочь. Через несколько секунд он скрылся в глубине ангара. Я же переоделся в обычные брюки, рубашку и легкую куртку, и направился к аэровокзалу. Полина была там. Она сидела в комнате для пилотов и заполняла полетный лист.

Я нахально ввалился внутрь:

— Привет, апельсинка.

Полина подняла голову:

— Ты табличку на двери видел? Бухгалтерам сюда нельзя, — в ее голосе слышались шутливые нотки.

— Я ненадолго. Пришел спросить, как ты. Как полеты.

— Поставили на местные линии. Катаю пассажиров. Ты все-таки не хочешь пойти в летную школу?

— Нет. Зачем? — почти искренне спросил я.

— Хотя бы принести пользу стране. Здоровый парень, а сидит в конторе и перекладывает бумажки.

— Кто-то же должен и накладные заполнять. Не всем же витать в облаках.

Полина махнула рукой. Похоже, она отчаялась меня переубедить.

— Только что кто-то такое вытворял, мои пассажиры глаз оторвать не могли.

— Да, я слышал, что-то тарахтело. Но мне не до того. У меня отчет на носу. Ты знаешь, что завтра прилетят бумагомаратели? Репортеры там, фотографы всякие.

— Я даже слышала, завтра состоится учебный бой между Чкаловым и каким-то новичком.

— Откуда?

— Так я же буду журналистов катать, пока Чкалов будет гонять по небу молодняк.

У меня появился еще один стимул бороться до конца. Я хотел еще что-то спросить, но тут в пилотскую комнату ввалился техник Грехов. Его усы грозно топорщились. Вот сейчас он скажет, что меня ждет лично Поликарпов. Тогда Полина обо всем догадается и…

— Тебя там обыскались, а ты лясы с девицами точишь.

— Где? В канцелярии? — съехидничал я.

— В бухгалтерии, — Грехов невольно меня поддержал. — Срочно, кассир ждать не будет.

— Пока, — бросил я Полине и вслед за техником вылетел из кабинета.

Оказалось, мне выписали аванс. Сумма оказалась вдвое больше, чем я рассчитывал. Теперь есть на что пригласить Марину в ресторан!

Глава 7

Победителей не судят

Летчики живут в общежитии редко. В основном там размещают технический состав — механиков, мотористов, слесарей и электриков. Я же, пусть и относился к элите авиации, до собственного жилья пока не дорос. Правда, я все же мог, вернее, обязан был пользоваться летной столовой на аэродроме — не хватало еще, чтобы в полете со мной случилась маленькая неожиданность — и мог не стоять в очереди на общую кухню хотя бы с утра. Сама же компания веселых молодых людей меня нисколько не раздражала.

Напротив, за пару дней я стал для них своим в доску, и, бывало, травил авиационные байки в своей издевательской манере. Меня узнавали и пытались пропустить побриться к умывальникам. Я же вежливо отказывался и вставал в конец очереди. В конце концов от механиков зависит, как закончится мой полет — мягким касанием колесами травы аэродрома или рубкой крыльями деревьев в ближайшем лесу. Я никогда не преуменьшал значимости дела простых авиационных работяг, и всегда прислушивался к их советам. Возможно, поэтому и жив до сих пор.

Отстояв очередь, я побрился, умылся и побежал на аэродром, в летную столовую. Потом, позавтракав «от пуза», направился к ангару.

Техники уже выкатили чкаловский И-16 — скоростной моноплан с убирающимися шасси и таким же лобастым, как у моего И-15, профилем. Возле аэровокзала готовился к взлету пассажирский самолет с журналистами. Полину — в шлеме и летном комбинезоне — я заметил издалека и, прикинувшись ветошью, постарался обойти ее по широкой дуге. К счастью, летчица не заметила меня: осмотр двигателей важнее праздношатающегося по рулежке «бухгалтера».

Я быстро сменил дешевый костюм на летный комбинезон, и надел шлем и очки. Теперь меня узнают разве что родная мать и Поликарпов. Шутка, конечно. Впрочем, шеф действительно распознал меня сразу. Он беседовал с Чкаловым, но, заметив меня, жестом подозвал к себе. Я подошел и пожал обоим руки.

— Готов? — спросил Поликарпов. — Не переживаешь?

Я пожал плечами:

— Чего волноваться? Мы же не взаправду драться будем. Подумаешь — двадцать минут позора.

Чкалов расхохотался и хлопнул меня по плечу:

— Ты там не поддавайся в небе. Не жалей меня. По гамбургскому счету будем драться.

На самом деле меня разбирал азарт. Мне очень хотелось показать Чкалову: я кое-чего да стою там, в небе. Так альпинист чувствует себя перед восхождением на неприступную вершину. Возможность есть, и ее надо использовать.

Пришли оператор с помощником, и принесли здоровенную кинокамеру на штативе. Как выяснилось, нашу с Чкаловым схватку будут снимать не только с воздуха, но и с земли. Похоже, кино — хлопотное дело. Я, раскрыв рот, чуть не съел оператора глазами. Киносъемка мне показалась куда сложнее, чем любой, даже самый трудный в управлении, самолет.

Наконец лайнер поднялся в небо. Я же занял место в кабине своего биплана.

— От винта! — крикнул я, включив зажигание.

— Есть от винта! — ответил техник.

Двигатель заработал. Самолет напрягся, подрагивая, точно боевой конь в ожидании сражения. Он меня не подведет.

Я хорошо видел, как Чкалов забирается в кабину, крутит головой по сторонам и запускает мотор. И-16 взревел, разбежался и оторвался от земли. Следом пошел на взлет и

Мы набрали высоту, разошлись почти на километр, как нам приказали, и ринулись друг на друга. Уже с первых секунд мне стало ясно: Чкалов — выдающийся мастер пилотажа, но никудышный боец и так себе стрелок. Он творил совершенную дичь — зачем-то пошел на вираж, мне наперерез. Силуэт его И-16 быстро рос в перекрестии оптического прицела.

Еще на сближении, с двухсот метров, я, признанный воздушный снайпер полка, влепил бы ему в мотор пару десятков пуль. На этом наша схватка и закончилась бы, не успев начаться. Если бы, конечно, мои пулеметы были заряжены.

Увы, по регламенту, составленному какими-то любителями боев в стиле Первой мировой войны, я должен был зайти Чкалову в хвост. Да сейчас время скоростных машин, а не тихоходных трипланов!

Пятнадцать минут мы с Чкаловым выписывали в небе иммельманы, бочки, «горки», полупетли и перевороты. Ни один из нас не мог одержать верх: у каждого самолета были свои преимущества и недостатки. И-16 — скоростной, И-15 — маневренный. И у меня, и у Чкалова машина стала продолжением нас самих, частью тела. И оба мы решили идти до конца.

Неожиданно мы оказались друг напротив друга. Чкалов смело пошел мне прямо в лоб. По дурацкому регламенту тот, кто отвернет, считается сбитым. И я сжал зубы, заставив себя держать ручку управления неподвижно.

Мы сближались со скоростью почти восемьсот километров в час. При таком столкновении обломки наших истребителей будут собирать по всей Москве. О том, что останется от наших тел, не хотелось и думать. Перед глазами почему-то встало грубоватое лицо Полины в летном шлеме. Она вытирала слезы с глаз. Ее скорбь по Чкалову выглядела искренней и неподдельной.

«Раз… два… три…» — сосчитал я и в последнюю секунду поднырнул под И-16. Чкалов же свечкой взмыл в небо — пошел на вертикаль. Его самолет описал кривую и рухнул сверху, разворачиваясь в мою сторону. Большая ошибка! Я взмыл в боевом развороте, потом положил машину в глубокий вираж — горизонт встал дыбом — и всего за один виток оказался у Чкалова на хвосте меньше чем в полусотне метров за ним. И-16 заметался в перекрестье оптического прицела. Но стряхнуть меня знаменитый летчик больше не мог никак. Будь это настоящий бой, Чкалов горел бы на земле.

Мы приземлились один за другим. Чкалов — первым, я же выполнил «бочку» — переворот через крыло, в знак победы и только тогда притер истребитель к траве. Поликарпов — как всегда невозмутимый — ждал нас у ангара.

Чкалов не казался расстроенным. Когда я вылез из самолета, он схватил меня за руку и рванул так, что чуть не вывихнул мне плечо. Кто бы мог подумать, что в этом невысоком человеке скрывается такая силища?

— Хорошая у нас смена, а? — улыбаясь, бросил он Поликарпову. — Ловко он меня… А теперь, воин, говори, что не так.

Несколько минут я рассказывал Чкалову о его ошибках, потом, глядя летчику-легенде прямо в глаза, сказал:

— Извините уж…

— Победителей не судят! Идем сдаваться репортерам.

К нам спешил невысокий, тщедушный человечек в кителе, бриджах и высоких черных сапогах. Его вытянутое лицо было мрачным, недовольным, суровым и неприветливым. Глаза настороженно смотрели сквозь линзы круглых очков. Я начал беспокоиться, что не так, но позже вспомнил фотографии в газетах и сообразил: у него всегда такой странный взгляд.

— Михаил Кольцов, — репортер словно сплевывал слова сквозь зубы. — Вы не снимете очки? Мне нужно вас сфотографировать.

«Идите вон Чкалова снимайте», — я чуть было не послал знаменитого журналиста подальше, но быстро сообразил, что врагов такого ранга лучше не наживать. Пришлось выполнить его просьбу. Эх, пропала моя конспирация.

Кольцов несколько раз щелкнул затвором лейки.

— Как вам удалось победить самого Чкалова? — задал он ожидаемый вопрос.

— Я мухлевал, словно карточный шулер. У меня на самолете мотор на полторы сотни сил мощнее. Да и маневренность у И-15 выше, чем у И-16. Восемь секунд полный вираж — это не мыльные пузыри через соломинку пускать.

— Должно же быть еще владение машиной, знание ее характеристик, талант, наконец? — не унимался Кольцов.

— Если бы у меня этого не было, то вряд ли бы меня позвали к Поликарпову работать, не находите, Михаил Ефимович?

— Так бы сразу. А то — «мухлевал». Не преуменьшайте свои заслуги. А теперь расскажите о себе. Вы из рабочих?

— Скорее, из интеллигенции. Отец — инженер на авиамоторном заводе в Рыбинске. Мать — бухгалтер. На том же заводе. Да я и сам научился дебет с кредитом сводить, прежде чем поступил в летную школу. Представляю себе заголовок «бухгалтер одержал победу над известным летчиком в воздушном бою».

По губам Кольцова пробежала усмешка. Журналист продолжил «допрос». Мы беседовали еще минут пятнадцать. Потом Кольцов оставил меня в покое и направился к Чкалову.

«Туда тебе и дорога» — мысленно напутствовал я Кольцова. Сам же бочком, пока меня никто не заметил, прокрался в раздевалку.

— Вы куда, Алексей Васильевич? — остановил меня Поликарпов. — У вас еще два полета сегодня. Нужно уточнить кое-какие характеристики истребителя. Техники уже приготовили машину.

Летать — это я всегда готов. Что может быть прекраснее того чувства, когда ты или висишь высоко в небе или мчишься над самой землей? Это наивысшее блаженство для летчика. Жаль только, топливо быстро заканчивается — сто семьдесят литров И-15 хватает всего на час полета. Тогда приходится приземляться. Летчик из небожителя вновь становится обычным земным человеком.

Я бегом бросился обратно в ангар. К моему неудовольствию, оператор так и не убрал свою камеру. Я взлетал под ее равнодушным стеклянным оком.

Два моих вылета прошли обыденно, без сучка и задоринки. Все, что мне оставалось — запоминать и записывать показания приборов, в основном обороты двигателя, скорость и высоту. Вдоволь накувыркавшись в небе, я посадил машину, переоделся и пошел в… бухгалтерию. Расписываться за премию — Чкалов постарался. Вот не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

Глава 8

Случай в ресторане

На следующий день моя кислая мина уныло глядела с передовицы газеты «Правда». «Покорителей пятого океана» любили, о них писали, их достижения удостаивались первых полос главных в стране изданий. Так я, победив Чкалова, в одночасье стал звездой если не всесоюзного, то всероссийского масштаба. Вот только Полина, к моему искреннему изумлению, об этом так и не узнала. Как я позже выяснил, она не выписывала и не читала «Правду». Полина признавала только «Труд». Именно в этой газете обо мне почему-то забыли.

Некоторое время я был занят

Только в конце августа в бесконечной летной страде наступил перерыв. Вот тогда я и вспомнил, что перед Мариной у меня остался небольшой должок.

— Не прошло и года, как настало время выполнить свое обещание, — сказал я ей во время предполетного медосмотра. — Приглашаю тебя в ресторан. Не в «Асторию», конечно.

— Завтра вечером? — Марина посмотрела на меня исподлобья и покраснела.

— Именно. Никаких больше «потом». Ты мне нравишься. Я бы хотел… позже скажу, чего.

Марина и вовсе залилась краской:

— Ты мне тоже нравишься, если честно. Но твоя работа… Когда ты в небе, я места себе не нахожу.

Для меня это стало неожиданностью. Считая мой пульс, Марина выглядела совершенно спокойной. Ее пальцы — горячие и немного влажные — не дрожали.

— Ольга Эразмовна… жена Чкалова как-то справляется. Привыкла. И ты привыкнешь.

— Я попробую. Ты иди, летай.

Прежде чем направить свои натруженные ступни в ангар, я заглянул к Поликарпову. Тот заполнял бумаги с довольным выражением на умном круглом лице.

— Здравствуйте, Алексей Васильевич! — главный конструктор протянул мне руку. — У вас какие-то вопросы?

— Дайте нам с Мариной один нерабочий день в счет обычного, по расписанию. Завтра. Хочу ее пригласить в ресторан. Программу испытаний я выполнил. Осталась мелочь.

Поликарпов взглянул на меня хитро, с прищуром:

— Отдыхайте, Алексей Васильевич. И не по расписанию, а дополнительно. Я распоряжусь. Новая программа пока не утверждена — экспериментальный образец проходит статические испытания. Потом получите назначение.

Как это все было не похоже на авиазавод. Там бы меня долго расспрашивали и, скорее всего, отказали бы. Туполев любил мариновать летчиков, даже если им нечего было делать. У Поликарпова же все решилось быстро и без лишних вопросов.

Когда я, поблагодарив начальство, выходил из кабинета, главный конструктор остановил меня:

— Есть хороший и недорогой ресторан в трех трамвайных остановках отсюда. «Три медведя» называется. Очень советую.

— Еще раз спасибо, Николай Николаевич.

Я покинул кабинет и побежал к Марине сообщить ей хорошую новость. Она только что не бросилась мне на шею:

— Значит, завтра идем?

— Гуляем! Встречаемся завтра в три часа у ворот аэропорта.

— Идет! — весело воскликнула Марина.

Ровно в три часа я прибежал в условленное место. Костюм… не такой паршивый, как моя штатная одежда, мне одолжил знакомый механик — он был одного со мной роста и телосложения. Критически оглядев себя в зеркало, я сказал:

— Шпана какая-то уголовная.

— Напротив! Щеголь. У меня вкус что надо.

— Ладно, сойдет. Благодарствую.

Марина опаздывала. Я нервничал и ходил взад и вперед — от ворот аэропорта до трамвайной остановки. Прошло пятнадцать минут… и вдруг я увидел ее. Сердце остановилось на секунду, потом бешено заколотилось. Дух захватило.

Марина не шла — она словно плыла по воздуху. Голубое вечернее платье облегало ее, подчеркивая скромные, но привлекательные формы. Слегка подведенные глаза и едва заметно накрашенные губы будоражили воображение. Волосы, обычно собранные в пучок, волнами рассыпались по плечам. Когда она успела сделать прическу?

Я сглотнул слюну и несмело шагнул навстречу девушке. Марина взяла меня за руку, посчитала пульс и сказала:

— В таком состоянии я бы тебя в полет не выпустила.

— Да я бы и сам не полетел… Никогда не видел тебя такой.

— Привык к белым халатам и летным комбинезонам, да?

— Именно. Идем же. Машины у меня нет, придется добираться на гремящей повозке с электрическим мотором.

Мы сели на трамвай. Всю нашу поездку на нас глазели и мужчины, и женщины. Первые — завидовали мне. Вторые… наверное, тоже мне, если учитывать вечное женское соперничество. От этих пережитков людей не могла избавить даже счастливая жизнь в советском обществе. Впрочем, здоровая конкуренция никому не мешала.

Наконец трамвай подкатил к нужной остановке. Я первым сошел на асфальт и подал руку своей даме. Марина легко спрыгнула на землю и указала на стенд с газетами. Там маячила моя кислая физиономия. Теперь понятно, почему пассажиры трамвая чуть не съели меня глазами.

— Сегодня ты во всех газетах, а завтра тебя сминают и выбрасывают в мусорную корзину. А то и еще чего похуже, — философски заметил я.

— Сик транзит глория мунди, — вставила Марина.

— Мунди… что? — латынь я не понимал. Не врач же. И даже не фельдшер. Всего лишь скромный «бухгалтер».

— Так проходит земная слава, — перевела она. — Пользуйся, пока можешь.

Плоды известности мне довелось пожинать уже через несколько минут, когда я отыскал ресторан — он занимал первый этаж бывшего купеческого дома. Внутри висели копии картин известных художников. Ладно там «Утро в сосновом лесу» Шишкина — это я еще мог понять, пусть и медведей на ней четыре, а не три, как в названии ресторана, но васнецовское «Побоище Игоря Святославовича» никак не укладывалось в голову. Я хотел поделиться культурологическими наблюдениями с Мариной, вот только так и не успел.

Мои размышления прервал управляющий:

— К сожалению, свободных мест нет… но для известного летчика всегда найдутся! — он указал на столик у окна. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Мы последовали совету управляющего. Официант принес меню. Я заказал отбивную с жареной картошкой, форель, помидорный салат и апельсиновый сок, Марина — жаркое, тот же салат, что у меня плюс бутылку шампанского. Блюдо под названием «дичь» мы гордо проигнорировали.

Некоторое время мы мило беседовали в промежутках между едой. Марина рассказывала мне о себе, а я слушал ее, развесив уши, как и положено уважающему себя кавалеру.

Наконец настало время шампанского. Я залпом выпил бокал и… ничего не почувствовал, кроме ударивших в нос пузырьков. Алкоголь никогда не веселил меня, он словно протекал насквозь. Что пришло, то и ушло — никакого взаимодействия с организмом. Как итог, я понятия не имел, зачем люди пьют и курят.

Вот и сейчас я, совершенно трезвый, глядел на Марину. Она тоже смотрела мне в глаза и, казалось, чего-то ждала.

— Выходи за меня замуж, — сказал я. — У нас будет хорошая семья.

— А ты соверши подвиг, — хитро прищурилась девушка. Вот ее шампанское, похоже, разобрало. — Настоящий подвиг. И тогда я сразу стану твоей. Обещаю.

— Заметано! Ловлю тебя на слове.

Взгляд Марины изменился. Похоже, она заметила кого-то в зале. И этот «кто-то» ей не нравился.

— Что не так? — забеспокоился я.

— Не думала его здесь увидеть.

— Думаю, он не стоит внимания. Скорее всего, твой приятель тебя даже не заметит.

Но я ошибался. Через несколько минут после нашего разговора к нам приблизился подвыпивший тип — широкоплечий и коренастый. Сразу видно, медбрат.

— Кого я вижу! — вскричал он. — Маринка, ты, что ли? Пойдем, выпьем. Оставь задохлика в покое. Он тебя не стоит. Я — вот настоящий мужчина! Ты достойна меня!

— Я тебе уже три раза сказала «нет». Разве непонятно? — спокойно и с достоинством произнесла Марина.

— Да брось! Все будет, как я хочу!

— По моему, девушка тебе уже отказала. Что непонятного? — вмешался я. — Друг, вали допивай свое красное, сухое или что там у тебя.

— А ты вообще заткнись… летун знаменитый! — Серега схватил Марину за руку и выдернул ее из-за стола. — Идем танцевать!

— Пошел вон, урод…

Я встал и, надеясь еще решить дело миром, сказал:

— Отпустил ее. Быстро. Не то я тебя здесь закопаю.

Серега расхохотался и вдруг ударил Марину в лицо. Она вскрикнула и упала.

— Вот и отпустил. И что ты мне сделаешь?

Я врезал Сереге прямо в челюсть. Он устоял на ногах и в ответ со всей дури стукнул меня в глаз. Я успел увернуться: летчик без хорошей реакции долго не летает. Удар пришелся по касательной, но все равно в глазах засверкали искры. На секунду все потемнело и тут же прояснилось.

Серега вновь замахнулся. Я пнул его в живот ногой и сложенными в замок руками ударил снизу вверх под подбородок. Мой соперник упал спиной на чей-то столик, сметая на пол тарелки и бокалы.

— Убью, тварь! Обоих убью! — Серега вынул нож — финку с длинным лезвием, и бросился вперед.

Дело приняло смертельный оборот. Я схватил стул и, что есть силы, ударил врага по голове — сейчас не до ненужного рыцарства. Или он меня, или я его. Серега рухнул на пол. Я с размаха опустил стул на руку с зажатым в ней ножом. Хрустнуло предплечье. Только тогда я смог отбросить финку в сторону. Поднимать оружие я не собирался: не хватало оставлять где попало свои отпечатки пальцев.

Вот теперь посетители ресторана зашевелились.

— Ты убил его! — угрожающе воскликнул кто-то.

Серега сел, потянулся к ножу, взвыл, придерживая сломанную руку, и повалился на бок, закатив глаза. Жить будет. Значит, не все так страшно, как кажется на первый взгляд.

Марина бросилась ко мне, но я отделался только синяком и ссадиной под глазом — даже взятый в аренду костюм не порвал.

— Сереге помощь оказывай… фельдшер. Клятву Гиппократу давала? Тогда вперед и с песнями!

Мой совет опоздал. Появилась милиция — как обычно к шапочному разбору. Зашумел мотор «скорой помощи». Серегу унесли на носилках. Мы с Мариной в кузове воющей коробкой передач «полуторки» поехали в управление НКВД. Там нас разлучили: меня втолкнули в кабинет к следователю, Марину оставили в коридоре. Следователь — молодой человек в словно прилипшей к телу кожанке, начал меня допрашивать — вежливо и аккуратно. Кажется, он тоже видел мой портрет в «Правде».

— Виноват, — повторял я. — Готов понести наказание. Ущерб оплачу.

В конце концов, умаявшись, следователь приказал отвести меня в камеру.

Глава 9

Тайна особого цеха

Я улегся на койку и, кажется, уснул. Меня разбудил лязг засова. В камеру, потрясая завернутой в бумагу финкой, влетел разъяренный следователь. Глаза его гневно сверкали, точно посадочные фары пассажирского самолета. Интересно, сколько мне дадут? Или я отделаюсь условным сроком?

— Тьфу! Гордец! Почему ты мне о ноже не рассказал? Почему не пояснил, что заступился за девушку?

— Эх… А я только начал привыкать к новому жилью, — я не смог удержаться от ехидства.

— Домой иди, — раздраженно бросил следователь. — На суд вызовем повесткой. Потерпевшим будешь, ясно? Твои действия квалифицирую как необходимую оборону. Покушение на убийство — это не шутки.

Марина ждала меня в коридоре — она так и сидела в участке все два часа. Синяк на ее скуле наливался густым сине-фиолетовым цветом.

— Тебя выпустили? — воскликнула она.

— Тебе к врачу нужно, — вместо ответа сказал я.

— По-моему, он уже здесь, — шутливо ответила Марина. — По крайней мере, фельдшер. Идем ко мне. Я сделаю тебе и себе… нам… свинцовую примочку.

— И познакомишь с родителями, надеюсь? — подколол я подругу. Теперь я уже мог так называть Марину.

— С двоюродным дедом. Он профессор медицины. Зовут Филипп Арнольдович Нежинский.

— Забавно звучит.

— Он тот еще оригинал. Зато светило науки. Найдешь с ним общий язык — будете друзьями. Нет — выставит за дверь без лишних разговоров.

Я, естественно, согласился на предложение. А кто бы на моем месте отказался, несмотря на «страшного и ужасного» деда? В конце концов, мне же не с ним жить в случае чего.

Мы покинули отделение милиции — гостеприимное, но неуютное место. Пока следователь возился, стемнело, но трамваи еще ходили. Мы добрались быстро и без приключений, если не считать неодобрительных взглядов пассажиров. Все — и девушки-студентки, и пожилой рабочий, и усталая мать с детьми, наверное, считали меня домашним тираном.

Марина, как выяснилось, жила почти в центре Москвы, на Пречистенке, в пятиэтажном доме. Нас встретила женщина средних лет — вполне симпатичная, с простыми, чуть грубоватыми чертами лица.

— Боже мой, Мариночка! Кто тебя так? Ты с этим молодым человеком подралась?

— Нет, тетя Зина. Это мой защитник.

— Что ж ты не успел? — раздался голос человека, не терпящего возражений. Впрочем, голос интеллигентный, пусть и немного жесткий и язвительный. — Мариночке вон какой синяк поставили.

— Прозевал, — честно признался я. — Хотел сначала решить дело миром. Жестоко ошибся.

— Оправдания приняты. Заходите. Оба.

Оказалось, квартира Филиппа Арнольдовича занимает весь первый этаж — восемь просторных комнат. Три были отданы под рабочий кабинет, приемную и библиотеку, еще одна — под столовую, в еще трех жили сам профессор, Зина — не то помощница, не то ассистентка и Марина. Что находилось в последней комнате, плотно закрытой, осталось для меня загадкой.

Мы вошли в столовую. Теперь, при ярком свете электрических ламп, я мог разглядеть хозяина. Это был крупный, сильный на вид мужчина в годах с решительным лицом, наполовину скрытым густой окладистой бородой. Длинные усы завивались вверх и смешно топорщились, придавая профессору несколько несерьезный вид.

— Все в приемную! Лечиться! — приказал он, надевая белый халат и перчатки.

Разумеется, сначала он занялся внучатой племянницей и только потом

Еду подали не то, чтобы совсем уж изысканную, но и не простую, пролетарскую. Курица, вареный картофель и салат, чай с печеньем на закуску — все оказалось на редкость хорошо приготовленным. Как в лучших ресторанах, будь они неладны.

Я хотел похвалить стол, но Филипп Арнольдович не дал мне раскрыть рот.

— Когда я ем — я глух и нем! Медицинский факт, — недовольно бросил он.

Только когда Зина унесла пустые тарелки, мы разговорились.

— Когда-то у меня была кухарка, — Филипп Арнольдович мечтательно закатил глаза. — Она готовила — язык проглотишь. Кто вы по профессии, молодой человек?

Я хотел сказать, что бухгалтер, но Марина опередила меня:

— Алексей Васильевич — летчик-испытатель. О нем недавно писали в «Правде».

— Не читаю советских газет. От них портится настроение.

— Так ведь других нет, — вырвалось у меня.

— Вот никаких и не читаю.

Действительно на редкость странный этот Филипп Арнольдович. Впрочем, наверное, все светила науки такие. Взять хотя бы Поликарпова…

— А вы какой теории придерживаетесь? — в упор спросил профессор. — Ламарка, об «упражнении и неупражнении органов» или Вейсмана-Моргана, о наличии в клетке хромосом?

— Ничего не смыслю в биологии. Проще монетку подбросить, — честно признался я. — С моей точки зрения обе теории — полная галиматья. Спросили бы вы меня, что лучше: биплан или моноплан, я бы мог выдать авторитетное мнение.

— Мне нравится ваша честность, молодой человек. Что ж, не буду вас пытать и мучить…

И все же мы разговаривали еще полтора часа. Болтали обо всем и ни о чем одновременно. Наконец настало время собираться домой.

— Мне пора. Завтра на работу. В наше нелегкое время выбить даже один дополнительный день отдыха — невероятная удача, — я встал из-за стола.

Профессор достал из кармана старинные золотые часы и открыл крышку:

— Куда же вы пойдете на ночь глядя? Оставайтесь у меня. Мы уплотним, как это сейчас говорят, Мариночку и Зину… какое противное слово «уплотним», не находите?

Я, разумеется, согласился на предложение профессора. Ночь мне пришлось провести в маленькой комнате Зины, на ее железной кровати. События дня утомили меня, и спал я как младенец.

Проснулся я, по своему обыкновению, сам. И когда в комнату постучали, был уже одет, только не причесан. Впрочем, мой армейский «ежик» не требовал особой заботы.

— Вставайте, Алексей Васильевич! Шесть утра! — раздался голос Зины.

Я выскочил за дверь.

— Ой, вы уже одеты? — почему-то изумилась служанка.

— Вы когда-нибудь служили в армии?

— Нет…

— Жаль. Тогда бы вас не удивило мое поведение. Учлёту по тревоге надо одеться, пока горит спичка. Иначе будешь повторять, пока не получится.

Я пошел в ванную, плеснул себе в лицо водой и сел за стол. Пришла заспанная Марина и принялась ковырять вилкой яичницу. Маленькая деталь: синяк на ее лице побледнел и почти рассосался. Вот что значит правильное лечение!

Бодрый и свежий профессор быстро расправился со своей порцией.

Во время завтрака мы не обмолвились ни словом — я хорошо помнил вчерашние слова Филиппа Арнольдовича. Со своим уставом в чужой монастырь, как известно, не ходят.

Только допив чай, я попрощался и вышел в прихожую. Там я краем уха и услышал беседу профессора с Мариной:

— Мне нравится этот молодой человек. Явно не пролетарий. Но его профессия может принести тебе немало горя. Думай сама. А… вот еще что. Передай ему: пусть больше никогда не надевает этот костюм. Он в нем как уголовник.

Мы с Мариной покинули дом профессора, держась за руки, точно дети, которые подружились. Так мы и ехали в трамвае, вновь собирая на себе завистливые взгляды.

Марина покинула меня у общежития. Она побежала дежурить в свой медпункт, я переоделся и пошел сдаваться начальству.

Поликарпов уже был в курсе произошедшего в ресторане — ему позвонили из милиции. Впрочем, главный с интересом выслушал мою точку зрения.

— Одобряю, — бросил он с довольной улыбкой. — Поступи вы по-другому, я бы перестал вас уважать. Что ж. Раз вы, Алексей Васильевич — воин без страха и упрека, придется вам повоевать с аэродинамикой. Надеюсь, из этой схватки вы тоже выйдете победителем.

— Новые испытания? Это я всегда готов!

— Как пионер? Тогда распишитесь в допуске. Я сам провожу вас в ЦОК.

— Куда? В конюшню цок-цок?

— В цех особого контроля, юморист.

Вслед за главным конструктором я прошел в угловое кирпичное сооружение с широкими воротами. Именно отсюда то и дело доносились вой и свист, наводившие ужас на летчиков, пешеходов и пассажиров трамваев по всей округе. Может быть, я и преувеличиваю, но совсем чуть-чуть.

То, что я увидел в цехе, напоминало, скорее, макет, чем готовый самолет: каркас из стальных труб, на который рабочие прилаживали деревянную обшивку. Винта у машины не было совсем: из-под кабины летчика — уже готовой — высовывался длинный цилиндр с торчащим посередине конусом.

— Реактивный двигатель! — воскликнул я. — Кажется, его придумал Фрэнк Уиттл. Ха! Не зря я читаю авиационные журналы.

— Турбореактивный двигатель, — уточнил Поликарпов, сделав упор на слово «турбореактивный». — Советские ученые разработали жаропрочный и легкий сплав для лопаток, валов и сопла. Сейчас состав сплава — один из главных секретов страны. Вот почему доступ в цех только избранным. Полезайте в кабину, Алексей Васильевич. Посмотрите, будет ли вам удобно.

Главный конструктор говорил мягко, но за все время работы с ним у меня ни разу не возникло желания его ослушаться. Его авторитет казался непререкаемым… к сожалению, не для всех. Чкалов, к примеру, всегда делал то, что хотел сам.

Кабина, казалось, облегала меня как перчатка. Свободного места от борта до плеча оставалось не больше пары сантиметров — как раз для зимнего летного костюма. Теперь мне стало ясно, почему широкоплечий Чкалов не подходил для испытаний реактивной машины.

Поликарпов словно угадал мои мысли:

— Мы специально искали талантливого летчика определенной комплекции и веса. И нашли. Нам повезло. Спасибо Дмитрию Людвиговичу — он постарался.

— А уж как повезло мне, вы даже не представляете, — ехидно ответил я, подвигав ручку управления. — Вполне удобно. Работать, во всяком случае, можно.

— Вот и замечательно. Пока изучайте документацию. Только из цеха ее не выносите, пожалуйста. Параллельно будете испытывать герметичную кабину для больших высот. Пригодится на будущее.

Я спрыгнул на бетонный пол и хлопнул самолет по фанерному

— Почему бы не обшить его кольчугалюминием? Так будет прочнее и надежнее. Для скоростной машины — то, что нужно.

— Здравая мысль. Мы думали об этом. Но деревянная обшивка проще и дешевле. Сделать ее можно быстрее. Пока для нас главное — проверить правильность идей, заложенных в конструкцию. Цельнометаллической будет следующая машина. Идите к начальнику цеха, Алексей Васильевич. Он выдаст вам документацию.

Я прошел в отдельное помещение — как бы дом в доме. В крохотном кабинете за столом сидел мой старый и не очень хороший знакомый — инженер Лосев.

— Он теперь у вас работает?

— Вадим Петрович — отличный инженер и хороший организатор. Сразу поставил его ведущим специалистом. А что не так?

— Да нет, все так. Надеюсь, сработаемся.

— Вот и прекрасно, Алексей Васильевич. Осваивайте реактивную машину… теоретически. Когда вы оба — вы и самолет, будете готовы — полетите.

Поликарпов оставил меня наедине с Лосевым. Инженер нахально посмотрел мне в глаза и выдал большую папку с аккуратно написанными на обложке словами: «экспериментальный, реактивный, первая модель».

Я ушел в каморку кладовщика — тощего пожилого человека с протезом вместо правой ступни, и весь день валялся на диване, читал и пил ароматный чай с булочками, приготовленными «старухой по особому рецепту».

Так, тихо и спокойно, прошло несколько дней. Я ковырялся в бумагах, а кладовщик — его звали Петр Иванович, травил мне байки времен своей юности. Как оказалось, он — бывший матрос Императорского флота и участник Цусимского сражения.

— Вот раньше-то на кораблях были офицеры да матросы, а теперь — командиры и, по-новому, краснофлотцы. В чем разница? Командиры нижних чинов персиками не кормят, — как-то сказал мне кладовщик.

— А что плохого в персиках? — наивно спросил я.

— А вот руку к козырьку матрос не успел вскинуть — тебе офицер такого «персика» выдаст, хорошо если зубы не вылетят. С краснофлотцем так нельзя. Комиссар узнает — командиру на партсобрании тут же выволочку устроят.

Я сжал кулак:

— Вмазать бы офицеру в ответ так, чтобы он борт вылетел…

— И дальше что? — улыбнулся в усы Петр Иванович. — Каторга. А то и расстрел перед строем. Да, расстрел. В назидание остальным. А жить-то хочется. Я вот как-то умную книжку про эволюцию читал — Дарвин изобрел, кажется. В обществе тоже эволюция. Выбиваешься из строя, идешь против — от тебя избавляются, и ты не даешь потомство. Такой же естественный отбор.

— А ногу вы при Цусиме потеряли, Петр Иваныч? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Нет. Это позже, когда против Колчака воевал. Так слушай дальше. Офицерье-то те еще звери были, а самый страшный зверь в мундире знаешь, кто?

— Даже не догадываюсь, — я пожал плечами.

— Вирен Роберт Николаевич. Комендант Кронштадта тогдашний. Сколько матросов он на каторгу закатал — и не сосчитать. Не зря его в семнадцатом на штыки подняли. Тогда в Кронштадте немало офицерья положили. За все ответили.

— И что, не было хороших офицеров?

— Встречались исключения. Макаров Степан Осипович, Эссен Николай Оттович, Миклуха Владимир Николаевич, на «Ушакове» утопший. Погоды они не делали… Ты печенье-то жуй. Да брось свои книжки. Успеешь еще начитаться. И налетаться тоже. Приляг вон на койку да отдохни.

Я упал на диван и до самого вечера штудировал инструкцию, так сказать, в горизонтальном положении. Заглянул Лосев, ухмыльнулся и, не сказав ничего, вышел.

Судя по цифрам, экспериментальный самолет — названия ему еще не придумали — должен был затмить собой все, что поднималось в воздух до него. Конструкторы насчитали ему семьсот километров в час — немыслимая быстрота! Это вдвое больше, чем у самых выдающихся современных машин. Призовая, специально созданная для гонок «Комета» Де Хэвиленда развивала лишь триста восемьдесят километров в час. Перспектива участвовать в испытании подобного чудовища ничуть не пугала меня. Напротив, я был в полном восторге. Главное — взлететь. А там разберемся.

Глава 10

На волосок от гибели

Меня никто не трогал дней десять. Конечно, мне не терпелось подняться в воздух, но не стоило торопить события: как говорится, солдат спит, а служба идет. Впрочем, я даром времени не терял: за это время изложил на листе бумаги все, что пришло в мою бестолковую голову насчет реактивного самолета. Я даже придумал ему название — «Бегемот».

Ближе к концу июля в кладовку забрел сам Поликарпов.

— Почему именно «Бегемот»? — он сел на диван и, шевеля губами, внимательно прочитал мои записи.

— Такой же несуразный и многообещающий.

— Назовем «Бе-1», — усмехнулся главный конструктор. — Есть у нас такой Бериев на заводе Менжинского. Пусть все, кроме посвященных, думают, что именно он разрабатывает реактивную машину. Все это для пущей секретности.

Как и всякий гений, Поликарпов не очень-то заботился о сохранении государственной тайны. Он был на голову выше мышиной возни шпионов, конкурентов и прочей не очень порядочной публики. Поликарпова заботили только самолеты, летчики и конструкторское бюро. Неизвестно, что из этого он ставил на первое место.

С минуту в кладовке стояла тишина только из цеха доносились голоса рабочих. Ни я, Петр Иванович не решались тревожить главного конструктора. А Поликарпов застыл, замер и словно ощупывал взглядом добрых глаз время и пространство. Никто, кроме него, не знал, что же он там видит.

— Так вот что я хотел сказать, Алексей Васильевич. У вас вылет. Будете испытывать на И-15 герметичную кабину. Идите, готовьтесь.

— Так точно!

Я взял под козырек и помчался в раздевалку — напяливать на себя громоздкий меховой костюм. Даже самым жарким летом на высоте стоит лютый мороз. Отопление же, разумеется, никто не предусмотрел. Как позже выяснилось, совершенно зря. И вовсе не для удобства летчика.

И-15 — не тот, на котором я обычно летал, уже выкатили из ангара. Поблескивал плексиглас — вместо обычной «дыры с ветровым стеклом» на этой машине поставили закрытый фонарь с уплотнителями. Я, придерживая парашют, кое-как втиснулся в кресло. Случись что — отсюда не выпрыгнешь. Разумеется, пришлось надеть кислородную маску. На всякий случай.

— От винта! — крикнул я технику обычную команду.

— Есть от винта!

Мотор чихнул, выбросил из выхлопной трубы черный дым и ровно, уверенно зарокотал. Я закрыл боковую створку, включил подачу воздуха в кабину, вырулил на летное поле и пошел на взлет.

Набрав скорость, я развернулся, поставил двигатель на максимальный режим и, описывая широкий квадрат вокруг аэродрома, начал подниматься все выше и выше, как поется в марше авиаторов.

Стрелка высотомера медленно ползла по шкале. Горизонт подернулся дымкой. Невидимые пальцы холода забирались под меховой костюм — за бортом было

Неожиданно мне стало весело, точно алкоголику после утренней «дозы». Захотелось петь. «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!» — истерически орал я, дергаясь в такт словам.

Перед глазами маячил какой-то прибор. Его стрелка покачивалась возле левого края шкалы. Кое-как я заставил вязкие, тягучие мысли шевелиться и сообразил: это манометр давления в кабине. Вот только что он означает? И что нужно делать?

Последним усилием воли я потянул ручку газа на себя. Обороты мотора упали. Перед глазами встала черная, непроницаемая пелена.

Впереди забрезжил свет — серый, едва уловимый. Словно на фотографии в ванночке, проявилась приборная доска — черно-белая, потом понемногу обрела цвет. Первое, что попалось мне на глаза: высотомер. Его большая стрелка стремительно откручивалась назад: три тысячи метров, две пятьсот…

Центробежная сила прижимала меня к борту. Кислородная маска соскочила и свалилась на колени. В глазах окончательно прояснилось: горизонт кружился прямо передо мной. Самолет, крутясь, падал в штопоре. Уже на двухстах метрах я, скорее инстинктивно, чем сознательно, поставил рули на вывод. Горизонт прекратил вращаться. Скорость немного выросла. Я дал газ. Машина нехотя подняла нос и, покачиваясь с крыла на крыло, помчалась над крышами домов. Главное сейчас — снова не свалиться в штопор.

Колеса ударили по крыше чьего-то дома и отлетели в стороны. Самолет перекувырнулся через нос, упал на траву и заскользил на верхнем крыле. Лопасти пропеллера загнулись в рога. Мотор заглох. Сделать я уже ничего не мог — только уперся рукой в приборную доску, чтобы не удариться головой о прицел и ждал конца.

И-15 пронесся по чьему-то огороду, снес забор, съехал в неглубокий овраг и остановился. Я открыл боковую створку, отстегнул ремни и кое-как выполз из кабины. Руки и ноги вроде бы шевелились. Ничего не болело, не считая души за разбитую машину. Самолет, вернее, его широкий, лобастый мотор воздушного охлаждения, защитил меня от серьезных травм.

Ко мне спешил бородатый мужик с вилами в руках. Наверное, он хочет меня покарать за разрушенную крышу.

— Ох, ох! Так и ноги поломать можно! — я, как обычно, не удержался от ехидства.

— Жив? — спросил мужчина, воткнув вилы в землю.

— Вроде как. Только не делайте меня мертвым. Четыре дырки — это слишком, — я указал рукой на «сельскохозяйственный инвентарь».

— А… нет… — засмеялся мужчина. — Я картошку окучивал и тут ты с неба свалился. Меня Артуром звать. Идем борщ есть — жена отменно готовит.

— Надо сначала сообщить на аэродром, что я жив. И где я.

— Пошлю своего сорванца в милицию. Вмиг домчится.

Я сначала хотел было отказаться: меня уже один раз «убили» телеграммой, но махнул рукой. Вряд ли снаряд попадет в одну воронку еще раз. Правда, сначала я стянул с себя меховой высотный костюм — летом в нем можно свариться заживо. Это, надо сказать, заняло немало времени.

Борщ действительно оказался отменным. Я едва успел его доесть и запить компотом из смородины, как за окном раздался гул автомобильного мотора — вернее, сразу двух моторов. С аэродрома прислали легковой ГАЗ М-1 — для меня, и полуторку — в ее кузове приехали техники и рабочие. И, конечно, не обошлось без Марины. Она мчалась к дому, потрясая медицинским чемоданчиком.

— Да жив я. И цел! — с хода огорошил я назойливую фельдшерицу. — Лучше объясни, почему мне так весело было.

И я рассказал все свои ощущения перед тем, как отключился.

— Гипоксия. Кислородное голодание. Срочно в больницу.

— Зачем? Я в полном порядке. Как говорят англичане, здоров, как скрипка!

— Ну-ка отставить разговоры! — голос Марины стал жестким. — Никто не знает, что у тебя в голове творится… в смысле, какие клетки мозга умерли. Давай, собирайся.

Я поплелся к легковому автомобилю, оставив меховой костюм и парашют механикам.

Пару дней я строил глазки симпатичным медсестрам, пока они втыкали в меня иголки, а врачи били молотком по ногам и заглядывали в уши и нос. Наконец меня выписали, и я вернулся на аэродром.

— Вернулись? — обрадовался Поликарпов. — И как?

— Как лось! Здоров, в смысле.

— Отлично. Значит, сегодня соберем комиссию по расследованию аварии. Без вас, Алексей Васильевич, никуда.

Ясное дело, летчик — самый важный свидетель. И в указанное время я, как штык, был в кабинете главного конструктора.

Кроме самого Поликарпова, Томашевича и Грехова — ответственного за подготовку вылета, меня жаждали допросить с пристрастием унылый военный представитель из штаба и невзрачный человек лет сорока с неприметными, как бы стертыми чертами лица — очевидно, следователь из НКВД. Я мысленно именовал его чекистом.

Присутствовал и Чкалов — единственный, кто искренне желал меня поддержать. Правда, я всех разочаровал, добровольно выложив с подробностями все секреты неудачного полета. Пытать меня не пришлось. Разве что психологически, как говорил один известный немецкий доктор. Кажется, его звали Зигмен Флойд.

— Почему вы не следили за манометром? — в упор спросил меня военпред.

— Стекло запотело. Я постоянно его протирал. Вот и упустил из вида. Моя вина.

— Летчик не имеет права на ошибку! Он должен всегда следить за обстановкой! Тем более летчик-испытатель! — был мне ответ.

Чкалов подался вперед:

— У всех есть предел. В подобной обстановке и я бы совершил тот же промах. К тому же манометр неудачно расположен. Если поднять левую руку, его циферблат не виден.

Этим все и закончилось. Военпред сдался без боя, не посмев спорить со знаменитым летчиком. Слово взял НКВДшник.

— То, что я вам сейчас расскажу, не должно выйти за пределы этих стен. Я немного побеседовал с главным конструктором, его замом и старшим механиком: они считают, что отказ высотного оборудования был создан намеренно. Иными словами, мы имеем дело с диверсией. Сознательной диверсией. В КБ пробрался враг.

Несколько секунд все молча поедали НКВДшника глазами. Он озвучил то, что никто не решался сказать вслух.

— Это не я! — вырвалось у меня.

— Я думаю, что не вы, — чекист произнес это совершенно серьезно. — Шпионы и предатели, как правило, хотят воспользоваться плодами своей деятельности. Идейных, готовых пожертвовать собой, немного. Тем более ради такой малости, как небольшая задержка испытаний реактивного самолета.

— При чем здесь реактивный? — моему изумлению не было предела. — Я думал, хотят сорвать испытания гермокабины.

— Целью был ты, — отрезал чекист. — Найти нового летчика с подходящими параметрами заняло бы время. Между прочим, манометр давления в кабине был испорчен, что снимает

— Может, просто поломка?

— Если бы. Входной патрубок замазали герметиком. На большой высоте пробку выбило остаточным давлением. Но я ее нашел, — самодовольно ухмыльнулся чекист.

— Что же делать? — спросил Поликарпов.

— Разработать новые меры безопасности. Работать как раньше. Остальным займутся представители компетентных органов. Например, я. Давайте знакомиться. Старший уполномоченный НКВД Василий Иванович Брагин. Во время Первой мировой войны летал, сбил десять немецких самолетов. Был ранен и списан из авиации по здоровью. Так что я хорошо понимаю особенности вашей работы и, думаю, смогу распознать шпиона. А вы, товарищ Вихорев, если заметите что-то странное, докладывайте мне. Впрочем, это касается всех. Я закончил.

Поликарпов закрыл собрание, еще раз напомнив о строжайшей необходимости держать язык за зубами.

Глава 11

Матч-реванш

Я еще несколько раз поднялся едва ли не в стратосферу — чуть ближе к раю, как иногда говорил Поликарпов. Гермокабина работала безупречно, если не считать запотевающих стекол. В конце концов эксперименты временно прекратили. Самолет отправили на доработку. Я же продолжил осваиваться в кабине реактивной машины, а в свободное время тренировался на закрепленном за мной И-15.

Где-то в середине августа ко мне подошел Чкалов:

— Предлагаю матч-реванш. Мы друг против друга, как и в прошлый раз. Посмотрим, кто кого? Но больше никаких лобовых атак!

— По рукам!

И мы, как два школьника, побежали к Поликарпову. Главный конструктор, как ни странно, не возражал. Только спустился с нами в ангар и попросил техников включить самописцы.

— Любые данные, полученные в полете, могут оказаться бесценными, — выдал Поликарпов прописную истину и ушел на площадку возле ангара.

Кто-то из техников принес любительскую кинокамеру. Оператор устроил свой съемочный пункт рядом со взлетной полосой.

Первым взлетел Чкалов на своем И-16, за ним — я. Мы разошлись, и началась воздушная круговерть.

Чкалов снова полез на вертикаль — свечкой ушел в небо. Я поначалу бросился за ним, но быстро отвернул: не догонишь. Как выяснилось позже, на И-16 поставили новый, более мощный мотор. Тогда я ушел переворотом и как только Чкалов набросился на меня, был готов его встретить на вираже. Вот только знаменитый летчик извлек уроки из своего поражения. На этот раз он не попался в мою ловушку.

Несколько минут мы крутились и вертелись, не в силах «уничтожить» друг друга. Никто из нас не мог одержать верх. Правда, в реальном бою я бы, скорее всего, срезал Чкалова очередью на дальней дистанции. Я даже нажал на гашетку и сказал «тра-та-та-та-та», глядя на запутавшийся в сетке прицела И-16. Но правила есть правила. Раз надо «ухватить врага за хвост» — значит, надо. И мы продолжили метаться в небе из стороны в сторону.

В какой-то момент я потерял Чкалова из вида — его истребитель ушел в «мертвую зону». Я тут же положил И-15 на крыло и на зеленом фоне летного поля увидел силуэт моноплана. Чкалов атаковал меня снизу, пользуясь преимуществом И-16 на вертикалях. Я, естественно, развернулся в его сторону и ушел вниз, к земле. Набрав скорость, я в свою очередь на вираже попытался зайти противнику в хвост. Но Чкалов — не вчерашний выпускник летной школы. Он выжал все из И-16 и сумел меня стряхнуть, заложив крутой боевой разворот. Еще бы — с новым-то мотором.

Белая сигнальная ракета поднялась с земли, от ангаров. Время учебного боя закончилось. Ничья так ничья.

Мы пошли на посадку — первым, как обычно, Чкалов. Я выполнил свою любимую фигуру пилотажа — кувыркнул самолет по всем трем осям и только тогда приткнул машину к ангарам.

— Крепкий орешек ты, Алексей Васильич! — пожал мне руку Чкалов. — Молодец! Так и надо! Но в следующий раз я тебя уделаю!

— Заметано, Валерий Палыч! До встречи!

Чкалов что-то буркнул и скрылся в ангаре. Меня же поймал за рукав Поликарпов:

— Задели вы его самолюбие, Алексей Васильевич, — хмыкнул главный конструктор. — Валерий Павлович не отстанет, пока вас не собьет. Или пока вы оба друг в друга не воткнетесь. Поэтому на сегодня полетов не будет. Изучайте реактивный. Завтра пробный запуск, рулежка и пробежка. А там и первый вылет не за горами.

— Уже? Так быстро? Я думал, Лосев дрыхнет за столом. А он, оказывается, работает. Вот незадача…

Поликарпова ничуть не задело мое ехидство.

— Время не ждет. Скоро испортится погода. Тогда испытания придется отложить. Надо торопиться. В ЦК требуют результатов.

Я переоделся, но пошел не в цех, а к аэровокзалу. На стоянке готовился к вылету пассажирский лайнер. Полину я застал осматривающей левый двигатель своего любимого АНТ-9.

— Алексей! — воскликнула она с таким энтузиазмом, словно мы не виделись десять лет. — Я так тебе рада! Я мотаюсь туда-сюда. Москва — Ленинград, Нижний Новгород, Самара, Пенза…

— Новосибирск, — ехидно вставил я. — Хабаровск.

— Так далеко я не выбираюсь. Зато мне сегодня повезло. На Чкалова попала.

Я положил руку на талию Полины. Она не сбросила ее, но и никак не отреагировала.

— Откуда ты знаешь, что это он? Может, Байдуков или Коккинаки?

— Это закрепленный за ним И-16. Он на нем всегда на парадах выступает. Вряд ли Чкалов кому-нибудь его уступит. Впрочем, противник тоже ничего. Не сдался до конца.

— А меня Чкалов не впечатлил. Маленький, плюгавенький, ростом ниже меня. А ты знаешь, что он слеп как крот? Я видел выписку из медкарты. У него зрение ноль-семь, ноль-восемь. Он только пятую строчку снизу видит. И то со скрипом. Как он под мостом в Ленинграде пролетел, удивляюсь. Может, это и вовсе байки…

— Да как ты смеешь…

Полина задохнулась от негодования. Похоже, я покусился на святое: на ее возлюбленный объект воздыхания. А ведь не зря говорится: не сотвори себе кумира ни из камня, ни из дерева, ни из летчика. Он — всего лишь человек.

— А вот так и смею. Эти самолеты мешают мне сосредоточиться. Только накладные разложишь, как над головой — вжжжж! Посбивал бы их всех к чертям собачьим!

Я произнес свою речь с серьезным видом, без улыбки. Правда, стоило это немалых усилий. Зато Полина рассмеялась в голос.

— Вот и сбей! Выучись летать и сбей их всех. Я бы посмотрела на это.

— Лучше взять зенитку.

— Попробуй, попади из нее в истребитель!

Несколько минут мы дурачились, потом открылась форточка кабины и Полину позвала девушка с отвратительно серьезным лицом:

— Поля, время!

— Мне пора. Второй пилот уже на месте. До встречи, бухгалтер!

— Интересно, как правильно называть женщину-пилота? Пилотесса, пилотица или пилотша?

Полина треснула меня кулаком в грудь:

— Да

Я счел за благо отойти подальше. В цех я вернулся, когда в небе затихли все три двигателя пассажирского лайнера.

Утром реактивного «Бегемота» выкатили из ангара. К машине подключили маленький бензиновый двигатель с генератором — специально для запуска. Завеса секретности для широкой публики немного приоткрылась. Испытания самолета трудно скрыть, если, конечно, не проводить их где-нибудь в пустыне. Но какой псих будет строить аэродром вдали от заводов и баз снабжения? Таких чудаков днем с прожектором не отыщешь.

— Осторожнее Алексей Васильевич, — наставлял Поликарпов. — Не пытайтесь взлететь. Рули заблокированы. Сегодня только пробежка.

— Понятно. Может быть, и полет сегодня проведем?

— Не будем торопиться, Алексей Васильевич. Хорошо? Как говорил один мой знакомый: спешка нужна только при ловле партизан.

— Почему партизан?

— Разбегаются потому что. Ну, вперед.

Я забрался в тесную кабину «Бегемота».

— От винта… Тьфу! От… двигателя! Даю заливку! — крикнул я технику и включил насос топливной системы.

— Есть от двигателя! — ответил старший техник Грехов.

Я нажал на кнопку стартера. Турбина взвыла, щелкнули свечи зажигания. Вой стал низким и стих. Нет запуска. Несколько новых попыток тоже ни к чему не привели. Вот тебе и раз, как говорится.

Механики во главе с Греховым облепили самолет. Я в полном облачении летчика вылез из кабины и улегся на траву, разглядывая легкие облака высоко в небе. Раздался гул и трехмоторный лайнер, сделав круг, приземлился и зарулил к аэровокзалу. Я тут же надел летные очки. Надеюсь, Полина меня не узнает издалека.

Техники возились час. Наконец я снова занял место в кабине. На этот раз вой стартера перешел в пронзительный, режущий слух свист. Двигатель запустился.

Я дал газ, но самолет не отреагировал. Тогда я еще немного двинул ручку вперед. Самолет, точно в прыжке, сорвался с места. Я тут же прибрал газ. В руководстве написано: нужно подождать около десяти секунд, пока не раскрутится турбина. Ничего, привыкну.

Я несколько раз проехал по летному полю вперед и назад, подруливая колесными тормозами. Потом вернулся на стоянку и перекрыл подачу топлива.

— Что-то не так, — ответил я Поликарпову, как только затихли вой и свист. — Вот только никак не возьму в толк, что. Рули-то заблокированы.

По круглому лицу главного конструктора пробежала тень.

— Что ж. Придется выяснять это в первом полете. Не боитесь, Алексей Васильевич? Мы ведь спускаемся в бездну. Кто знает, что там, на дне?

— Скорее, поднимаемся к звездам. Страшновато, если честно. Кто не боится? Но я все-таки летчик-испытатель. Прорвемся.

Поликарпов смотрел на оставленные выхлопом реактивного двигателя черные полосы на траве.

— Первый вылет проведем здесь. Потом перенесем испытания в Щелково. Там бетонная полоса.

Я попрощался и побрел в раздевалку.

Глава 12

Первый полет реактивного

Несколько дней техники возились с «Бегемотом» — раз за разом проверяли крепления, обшивку, приборы и двигатель. Мне дали отгулы и отправили подальше от аэродрома — наверное, чтобы не путался под ногами. За это время я успел погулять с Мариной по московским улицам, навестить Филиппа Арнольдовича и посетить Третьяковскую галерею. Удивляюсь, как подруга не затащила меня в Большой театр. К счастью, эта участь меня миновала. Иначе я бы двинул корнями от скуки. Поликарпов был бы очень расстроен.

Неожиданно мое вынужденное безделье прервалось. Я отправился на своем «штатном» И-15 в испытательный полет. На этот раз мне предстояло испытать новое оружие — четыре сверхскорострельных пулемета Шпитального и Комарицкого — ШКАС, смонтированных вместо штатных ПВ-1 — переделанных для авиации пулеметов Максима. Разумеется, я слышал об этих чудовищах, но стрелять из них мне не доводилось.

— Огневой полигон в двадцати километрах к западу, — Поликарпов выглядел озабоченным. — Сначала поразите воздушную мишень, потом наземные макеты. Как у вас со штурмовкой?

— Мне категорически все равно, по какой цели палить. Никто не уйдет без подарков.

— Тогда на взлет. Шпитальному хотелось бы, Алексей Васильевич, проверить работу синхронизаторов и выброса гильз в разных положениях самолета. Постарайтесь, пожалуйста.

— Так точно! — ответил я, забираясь в кабину.

Цель я увидел почти сразу после взлета: двадцать километров для истребителя — не расстояние. В воздухе плыл разведчик-биплан Р-5, а за ним тащилась «сосиска» — оранжевый матерчатый рукав, среди авиаторов называемый конусом. Мне очень захотелось расстрелять буксировщик, но, боюсь, Поликарпов не оценил бы моей изобретательности.

Я поймал мишень в перекрестие оптического «Альдиса», снял пулеметы с предохранителя, прицелился и нажал на спуск, несмотря на то, что до цели было аж двести метров. Вместо привычного тра-та-та раздался жуткий рев — что-то вроде хрррршшшш. Трассы прошили конус точно посередине: глазомер меня не подвел.

Я перевернул самолет на спину, повторил атаку почти в упор и не поверил своим глазам: конус распался надвое. Его большая часть, кружась, падала на землю. За буксировщиком тянулся только маленький огрызок. Пилот Р-5 посмотрел в мою сторону и покрутил пальцем у виска. Я, в свою очередь, выразительно развел руками: чего он от меня хочет? В конце концов, ШКАС — не мое изобретение. Пусть идет жаловаться… к Шпитальному.

Остаток патронов я израсходовал на два деревянных макета самолетов на земле. Кажется, у одного из них отвалилось крыло, перепиленное очередью, второй же и вовсе рассыпался на части. В остальном все прошло, как говорится, без сучка и задоринки. Наверное, так и задумывалось конструкторами. Но все равно, как и всегда после стрельб, меня переполняли радость и счастье. Примерно то же самое я чувствовал в своем первом полете. И я крутил и вертел И-15 в воздухе до самой посадки.

Поликарпов пригласил меня на совещание, как только ему позвонили с огневого полигона. В его кабинете были все те же люди: главный конструктор, его заместитель Томашевич, инженер Лосев, техник Грехов и ничем не приметный лысеющий мужчина средних лет.

— Иринарх Андреевич Комарицкий, — незнакомец церемонно кивнул. — Представитель КБ Шпитального. Алексей Васильевич, у нас к вам претензия.

— Какая же? — я совершенно растерялся. Реплика Комарицкого поставила меня в тупик.

— Вы слишком хорошо стреляете. Прямо воздушный снайпер.

— Робин Гуд, — отозвался со своего места Томашевич.

— Пусть так, — усмехнулся Комарицкий. — Но все же… постарайтесь в следующий раз имитировать обычного летчика. Думаю, для вас это не составит труда. Есть замечания по работе пулеметов?

— Никак нет. Все работало безупречно. Придраться не к чему. Может, вы в следующий раз имитируете какие-нибудь неполадки? — я отплатил оружейнику его же монетой.

Вместо растерявшегося Комарицкого ответил Поликарпов:

— Спасибо, Алексей Васильевич. Вы свободны. Завтра у вас ответственный день.

Я и

Испытания начались с утра, через час после начала рабочего дня. К этому времени высохла роса, и еще не спала утренняя прохлада — в плотном воздухе крыльям легче держать машину. Легкий, ровный ветерок холодил лицо. То, что нужно прыжка в неизвестность. Но самое главное: еще не вернулся из рейса пассажирский лайнер. Лишние свидетели нам ни к чему: никто не знает, чем все закончится.

— Шасси не убирайте, — напутствовал меня Поликарпов. — Все равно заблокированы. Ваша задача, Алексей Васильевич, взлететь, набрать высоту триста метров, сделать круг и приземлиться. Не более того. Только то, что написано в полетном листе. Не будьте Чкаловым, пожалуйста.

— Так точно!

Я забрался в кабину «Бегемота». Техники подсоединили и запустили наземный генератор. Стрелки приборов ожили и зашевелились. Я выставил на альтиметре «ноль», залил топливную систему и включил стартер. Затрещали свечи. Датчик температуры в камере сгорания прыгнул вправо, почти до конца шкалы и вернулся к середине. Двигатель засвистел ровно и уверенно. Техники отключили генератор, я вырулил на полосу и пошел на взлет.

Теперь мне стало ясно, что не так. Ручка управления ходила свободно. Рули высоты работали, но не действовали: стабилизатор не вошел в поток воздуха, обдувающий самолет. Реактивный двигатель, в отличие от воздушного винта, дул не прямо на хвост, а вниз, под фюзеляж.

Три раза я возвращался и вновь пытался взлететь, но неудачно. Шесть черных полос прочертили летное поле. Поликарпов расстроено махнул рукой: хватит. Неожиданно мне пришла в голову идея. Я поднял вверх указательный палец — еще один раз. Главный конструктор кивнул.

Я вновь пошел на взлет и, когда самолет разогнался, осторожно прижал верхушки педалей. Сработали колесные тормоза. Нос опустился, и хвост вошел в поток. Ручка управления стала упругой и неподатливой. Я возликовал: «Сработало!»

«Бегемот» оторвался от земли. Какой же изумительный обзор: реактивный двигатель не такой широкий, как поршневой мотор, к тому же нет мелькающих лопастей винта. Я загляделся и не успел опомниться, как самолет набрал скорость четыреста пятьдесят километров в час. Так не пойдет — выпущенные шасси может сдуть. Пришлось прибрать газ.

У меня зачесались руки подняться повыше и сделать еще второй круг, на этот раз немного отлетев от аэродрома. Закрепить успех, так сказать. Но я одернул себя и в точности выполнил приказ Поликарпова — выполнил всего один круг на высоте триста метров и приземлился, немного перелетев посадочное «Т». Все-таки я еще не привык к капризам турбореактивного двигателя.

В самом конце рулежки, когда я уже был возле ангара, стрелка указателя температуры вдруг зашкалила. Вспыхнула красная сигнальная лампа. Из-под капота потянулись струйки дыма. Я тут же рванул топливный кран, открыл кабину, спрыгнул на землю и бросился бежать прочь от самолета — я сделал все, что мог.

Техники сорвали капот. Зашипели, точно ядовитые змеи, огнетушители. Белоснежная пена окутала нос самолета. Минута — и пламя было погашено. «Бегемот» спасен!

Меня подхватили, стали подбрасывать вверх, стали тискать, сжимать в объятиях — да так, что я испугался за собственное здоровье. Кто-то закричал: «Ура испытателю!» Первый вылет первого в мире турбореактивного истребителя завершился удачно. Моя Родина — Советский Союз, в который раз оказалась первой, обогнав капиталистов! История делается прямо здесь и сейчас, и я стал ее частью!

Глава 13

Доверие партии

Едва я вырвался из объятий механиков, Поликарпов пригласил меня к себе в кабинет. Генеральный конструктор сиял, лучился счастьем, точно человек, который получил от жизни все, что хотел. Глаза его по-детски сверкали. Я же пока еще не понимал всей важности полета лично для себя.

Поликарпов пожал мне руку:

— Спасибо вам, Алексей Васильевич.

— Да я вроде ничего особенного не сделал. Просто взлетел и сел.

— Вот именно! Ничего особенного вы не сделали! Выполнили только то, что было написано в задании. Начни вы своевольничать — разбили бы машину. И себя бы могли угробить. Да и полет бы не засчитали — для регистрации требуются взлет и мягкая посадка.

— А ведь мне хотелось еще круг сделать. Жаль, конечно, что двигатель сдох.

— К счастью, вы справились с собой. Это главное.

— Знаете, что я подумал, Николай Николаевич? Нам нужна схема с носовым колесом. А еще желательно бы сделать машину цельнометаллической. С герметичной кабиной…

— Двумя двигателями и пушкой Таубина калибром тридцать семь миллиметров! — подхватил Поликарпов. — Получится этакий истребитель бомбардировщиков. Отличная идея. Но пока нужно будет выполнить еще несколько полетов на «Бегемоте».

— Я всегда готов.

— Как только придет новый двигатель. Более мощный и надежный. Пока еще раз поздравляю.

Я покинул кабинет и бросился в медпункт — мне очень хотелось увидеть Марину. Но ее на месте не оказалось — наверное, убежала по своим фельдшерским делам. Тогда я побрел в кладовую и сел пить чай с Петром Ивановичем. Его морские байки на этот раз показались мне особенно интересными.

Неожиданно открылась дверь и на пороге появилась Марина.

— Что ж ты мне ничего не сказал, герой? — с порога набросилась она на меня.

— А чего я сделал-то? Всего-то взлетел и сел. Вот он, — я указал на Петра Ивановича, — куда большее отношение к полету имеет. А еще, вместе с ним, Поликарпов, Томашевич, Грехов и даже инженер Лосев. Плюс десятки простых рабочих, клеивших на самолет обшивку.

— Это же не они рисковали свернуть себе шею в первом полете, — резонно ответила Марина. — И не их жены сжимали за них кулачки.

— У меня пока некому сжимать кулачки, — без тени ехидства сказал я. — Надеюсь, теперь ты согласишься выйти за меня замуж?

— Если хорошо попросишь.

Я взял со стола гайку, встал на одно колено и церемонно протянул ее Марине:

— О принцесса, свет очей моих! Стань моей женой! Пусть твой рыцарь и не богат, зато он… летать умеет, короче.

— Я согласна, — ответила Марина, не сдерживая смех. — Придется, правда, тебе сделать предложение еще раз. Всерьез.

— Разумеется. Кольца только куплю, шнурки поправлю и сделаю. У тебя какой размер?

Так мы, не стесняясь Петра Ивановича, дурачились остаток дня. По-настоящему я предложил ей выйти за меня замуж только в свой единственный нерабочий день. И Марина согласилась.

Через несколько дней на «Бегемот» установили новый двигатель. Начался новый цикл испытаний — пока еще отсюда, с Ходынского аэродрома. И первым делом требовалось установить максимально безопасную скорость самолета.

— Старайтесь разгоняться понемногу, Алексей Васильевич, — Поликарпов подтолкнул меня к ангару. — И, пожалуйста, никаких фигур пилотажа. Ни бочек, ни глубоких виражей.

Получив разрешение, я взлетел и свечкой набрал высоту в пять тысяч метров. «Бегемот», в противоположность своему прозвищу, сам рвался в небо. Наверное, его стоило бы назвать «Ласточкой» или «Буревестником».

— Рожденный ползать летать не может! — сказал я себе и выровнял машину.

Скорость начала расти — сначала быстро, потом ускорение замедлилось. На семисот сорока километрах в час стрелка прибора застыла и больше не двигалась. Да это мировой рекорд! Жаль, из-за секретности его нельзя зафиксировать.

На максимальном режиме реактивный двигатель тянул как зверь, но и топливо жрал как… бегемот. Половина бака уже улетела «на воздух», как говорят инженеры. Значит, пора домой.

Я заложил лихой вираж и тут же об этом пожалел. Меня вдавило в кресло так, что затрещали кости, а рот перекосило набок. Желудок вместе с кишечником, казалось, вот-вот вывалятся наружу. В глазах потемнело — я видел только светлое пятно впереди. Я чуть ослабил руку на ручке управления. В глазах прояснилось. Да, здесь нужно быть осторожным.

На обратном пути выяснилось еще одно неприятное свойство «Бегемота»: он очень плохо сбрасывал скорость. Совершенные формы — это далеко не всегда хорошо. Мне пришлось «подкрадываться» к аэродрому издалека, по очень пологой глиссаде. Только когда я выпустил шасси и на приборной панели загорелись зеленые лампочки, стрелка указателя скорости поползла влево заметно быстрее. Теперь стало понятно, почему в первом полете я дал маху и приткнул самолет далеко за посадочным «Т».

Под крылом промелькнул аэровокзал. Я аккуратно притер машину к траве, затормозил и зарулил к ставшему родным ангару конструкторского бюро.

— Ну как? — нетерпеливо спросил Поликарпов, едва я выполз из кабины.

— Семьсот сорок. Простите, Николай Николаевич, надо слить конденсат. Перегрузки такие, что из меня чуть внутренности не выдавило. Жидкости выжало так, что еле дотерпел. Да, еще одно. На серийных машинах надо ставить тормозные щитки и закрылки. Садиться трудно. Мне-то все равно, а строевой летчик вряд ли справится.

— Щитки и закрылки, — записал Поликарпов в блокнотик. — Идите, идите, Алексей Васильевич, ни к чему себя мучить. Спасибо вам большое.

Я сделал свои дела и побежал к Марине. Но она была занята — измеряла давление какому-то летчику. В дверную щель я разглядел рыжие волосы Полины и срочно ретировался в секретный цех. Не хватало мне еще спалиться.

Начались интенсивные испытания «Бегемота». Я летал всю осень, а инженеры и конструкторы получали ценные, надеюсь, данные. Понемногу на кульманах начали вырисовываться очертания новой реактивной машины — на этот раз настоящего, боевого истребителя-перехватчика. Увы, у меня совершенно не было времени заниматься личной жизнью.

Официальное предложение Марине я сделал, когда у нас случайно совпали нерабочие дни. Я пригласил ее в ресторан «Три медведя».

— Так ты выйдешь замуж за… Змея Горыныча? В моем лице?

Марина мило улыбнулась:

— Конечно, мой трехголовый. Да, я согласна! Я выйду за тебя!

Я надел ей на палец кольцо и поцеловал прямо в губы. «Горько!» — закричал кто-то.

Разумеется, мы не ушли из ресторана сразу. До вечера мы сидели, мило болтали и наслаждались музыкой. Никто не посмел нас потревожить. Это был лучший день в моей жизни.

Испытания завершились в конце декабря. Я приземлился, зарулил на стоянку и выключил подачу топлива. Свист и вой двигателя смолкли. Я выбрался нагретой кабины в морозный зимний вечер.

— «Бегемот» отлетался, — сказал Поликарпов. — Трещины в раме. Теперь ему самое место в музее. Он сослужил хорошую службу, но его время прошло.

— Когда будет готов новый крылатый конь?

— Экий вы быстрый, Алексей Васильевич. Истребитель ведь не в нашей мастерской будут строить. На авиазаводе Менжинского. Да не переживайте. Полезное занятие вам всегда найдется. Но уже в следующем году.

На сегодня мой рабочий день закончился. Водитель Поликарпова подбросил меня до метро Красносельская. Там, возле вестибюля меня ждала Марина. Мое драповое пальто смотрелось убого по сравнению с ее шубкой. Все-таки меня не поддерживает финансами и подарками светило медицины.

Мы одновременно оглянулись, чтобы нас никто не увидел, поцеловались и медленно пошли по улице. Улице пока еще не праздничной, освещенной только фонарями и лампами в окнах. Забегая вперед, скажу, что отмечать Новый год начнут лишь в следующем, тридцать шестом году. Невольный каламбур, конечно, не к месту, но сейчас меня это не волнует. Хотите считать меня безграмотным бараном — ваше дело.

Вот только погулять нам не дали. Остановился черный легковой автомобиль и водитель приказал мне садиться на заднее сиденье. Я с удивлением узнал голос чекиста — будем его называть так — Брагина.

Я посмотрел на Марину.

— Он все-таки нашел вредителя. И это — я.

Брагин сдержанно усмехнулся:

— Хорошая шутка. Но мимо. Садитесь же оба.

Мы сели в «лимузин». Брагин дал газ, и машина покатила по «московским изогнутым улицам», как говорил поэт.

— Вас и не поймаешь, Алексей Васильевич. С трудом отыскал. Подъехал к заводу, а вас уже след простыл. Хорошо вы на метро не поехали. Не то лови по всей Москве.

Впереди засверкали золоченые звезды кремлевских башен. Брагин остановил машину возле Сенатского дворца — ныне Дома правительства и вызвал начальника караула. Нам без проволочек выписали пропуска. Мы с Мариной миновали часовых с вычищенными до блеска винтовками, немного потоптались и решительно перешагнули порог. Будь что будет.

Меня ослепила… и оглушила роскошь белого мрамора, барельефов на стенах, ковров и массивных люстр с множеством ламп. Хорошо же до революции жил царь и его свита. Теперь же все это служит народному правительству Центральному Комитету ВКП(б).

Точно во сне, мы последовали за Брагиным. Сам не знаю, как я очутился в просторном зале, перед круглым столом, за которым сидели простые с виду люди в скромных костюмах. Но эти люди вершили судьбы страны. По крайней мере, пока их не переизберут. Таково было Политбюро.

Чуть поодаль, за отдельным столиком, что-то писал маленький усатый человек с трубкой во рту. «Иосиф Виссарионович Сталин, генеральный секретарь» — прочитал я табличку.

Сталин вдруг оторвался от бумаг и посмотрел на нас.

— Что же вы стоите? — спросил он с явным грузинским акцентом. — Проходите, не стесняйтесь.

Я по-парадному прошагал по толстому красному ковру и, остановился возле здоровенного стола:

— Старший летчик Вихорев явился по вашему приказанию! — и добавил: — Бывший старший летчик.

— Никакой не бывший! — возразил мне Вячеслав Молотов — крупный представительный мужчина с короткими усами. — За образцовое выполнение особо важного

Мне навстречу поднялся пожилой человек с бородкой клинышком — Михаил Иванович Калинин. Глава советского государства.

— Кроме того, вы, Алексей Васильевич, награждаетесь орденом Красной Звезды и именным оружием — пистолетом Коровина.

— Застрелиться? — даже в такую торжественную минуту я не удержался от шутки.

Калинин улыбнулся. Я взял из его рук коробочку с орденом и кобуру с маленьким пистолетом. Калинин вернулся за стол.

Сталин захлопал в ладоши:

— Чувство юмора — это прекрасно. Что еще хотите нам сказать, товарищ Вихорев?

— Постараюсь оправдать доверие партии. Только ведь моя личная заслуга невелика — взлетел да приземлился. Самолет создавали… в общем, многие. Поликарпов, Томашевич… техник Грехов. Вот Марина Владимировна здесь. Она тоже заслужила награду — проверяла меня перед каждым вылетом. И если что было с моим здоровьем — не пустила бы в небо.

— Мы и о ней позаботились! Марина Владимировна, это вам!

Михаил Иванович снова встал и вручил моей… можно сказать уже невесте золотые наручные часы. Новинка — Первый часовой завод освоил их производство в этом году. Многие девушки мечтали о таком подарке.

Марина, покраснев до корней волос, сбивчиво поблагодарила Калинина.

— Ничего себе, — я уже понял: летчикам позволяется многое. — Вы и об этом позаботились.

— Мы заботимся обо всех гражданах советского государства, — улыбаясь в усы, сказал Сталин. — Никого не забываем. Каждый получит по заслугам!

Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Я благоразумно не стал отвечать, а просто пожал руку Калинину. На этом церемония награждения завершилась.

Мы прошли роскошными коридорами, спустились по парадной лестнице и сели в машину Брагина.

Теперь Марине было не до меня. Всю дорогу домой она восторженно разглядывала часы.

— Это же моя мечта! — повторяла она. — Сбылась наконец-то.

В конце концов я не выдержал и подколол ее, сунув под нос пистолет рукояткой вперед:

— У меня игрушка интереснее. Жаль, патроны не полагаются.

— Будут тебе патроны, — серьезно сказал Брагин с водительского места. — Чуть позже выдадим.

Пришлось поверить ему на слово. Что еще оставалось?

Мы остановились у дома профессора Нежинского. Я вышел вслед за Мариной — проводить ее до квартиры.

— Пригласишь на чай орденоносца? — ехидно спросил я.

— Конечно! — воскликнула Марина. — Хватит тебе жить в общежитии. Только давай без твоих глупых шуток, пожалуйста.

— Дед их не понимает?

Марина вздохнула и потянула меня за собой:

— Пойдем уже.

Я махнул рукой Брагину!

— Не ждите нас. Поезжайте.

В эту счастливую ночь мне казалось, что нас с Мариной никто больше не сможет разлучить.

Часть вторая

Гренада моя. Глава 14. Неожиданное назначение

Несколько месяцев пролетели как один день. Я возвращался домой после полетов, обнимал жену — свадьбу мы сыграли еще в феврале — и садился ужинать. Когда у нас совпадали нерабочие дни, мы шли гулять по городу, шатались по музеям или смотрели кино. Обычная жизнь обычной советской семьи без детей. Пока без детей.

Одним словом, события шли своим чередом, а мне всего лишь оставалось за ними наблюдать. Правда, изготовление нового реактивного истребителя задерживалось, так что мне приходилось летать на моем И-15 и слегка доработанном «Бегемоте-2». Так продолжалось пока не загрохотали пушки.

Война пришла не на мою родину. Ее огненные челюсти схватили за горло Испанию — страну в тысячах километрах от Советского Союза. Инженеры, техники и летчики в перерывах собирались у радиоприемника и слушали новости. Все понимали: нужно торопиться, необходимо обогнать капиталистов, чтобы ни у кого и мысли не возникло напасть на СССР. И мы старались изо всех сил. К сожалению, времени — этого самого ценного ресурса, нам катастрофически не хватало.

Осенью, когда похолодало и разверзлись хляби небесные, меня вызвал к себе Поликарпов.

— Присаживайся, — сказал он, указывая на стул. — Погода нелетная. Новый истребитель пришлось кардинально переделывать. Сначала хотели установить двигатели под крыльями, теперь же они будут под кабиной пилота. Как в «Бегемоте». Трудности возникли и с шасси. Но это уже мелочи. Короче… тебя отправляют в Испанию.

Конечно, приказы не обсуждаются, но я все же рискнул возразить:

— У нас вроде как и свои курорты есть… Вам не кажется, что отправлять на фронт единственного летчика-реактивщика несколько нелогично?

— Решение принято, сам понимаешь, не мной. Не Чкалова же туда посылать. Мне так и сказали.

— Если нельзя Чкалова, то, может, найти какого-нибудь Речкалова? — я где-то слышал эту фамилию, но не мог вспомнить, где.

Моя выходка никак не задела Поликарпова. Он остался спокойным и серьезным:

— О фронте не идет и речи. Мы отправляем партию истребителей И-15 и И-16. Ты, как заводской летчик-испытатель, должен облетать машины и тут же вернуться обратно. В бой ни в коем случае не вступать. Для этого есть другие летчики. Это приказ. Ясно?

— Так точно!

Впрочем, я прекрасно понимал: приказ приказом, а на войне как на войне. Обстановка меняется каждый день. Далеко не всегда можно убежать или уклониться от схватки. А тогда все решает мастерство летчика.

От новости о моем отъезде в Испанию Марина была не в восторге. Но, как любая советская женщина, она не стала противиться грядущим событиям.

— Это необходимо? — только и спросила она.

— Да. Я быстро вернусь. Пара месяцев — и все.

— Хорошо бы, если так… Я ведь жду ребенка.

— От кого это? — за шуткой я постарался скрыть неожиданную радость.

— Не издевайся, — Марина ткнула меня локтем в бок. — От тебя. От кого еще?

В тот день я в очередной раз повел, если выразиться официально, законную супругу в ресторан «Три медведя». На этот раз мы заказали безалкогольное меню — как заявил профессор Нежинский, женщинам в положении пить алкоголь категорически запрещено.

Наконец настал день, когда я поцеловал жену и отправился на вокзал с документами на имя Алехо Вьенто. Поезд повез меня в Новороссийск. Теперь я ехал бесплатно, вернее, за счет Советского Союза.

С собой я взял только самое необходимое: бритву, смену одежды и наградной пистолет. Подобная вещь на войне может пригодиться. Хоть одного врага да забрать перед смертью.

Со мной в купе ехали танкисты и еще один летчик. И если «повелитель стальных черепах» держались отдельно, то с коллегой-пилотом мы сразу подружились. Улыбчивый белокурый парень, невысокий, жилистый, с восторженным блеском в карих глазах, он то и дело бегал смолить в окно. Я, некурящий, просто стоял рядом, стараясь не вдохнуть вонючий дым, слушал его болтовню и возражал. Иногда, правда.

— Белов Николай, — сам представился он. — Из-под Рязани я.

— Прямо сама Москва? Меня-то под Смоленск загнали. Хорошо, я напросился в эту командировку. Мир хоть посмотрю. Ох, сейчас и ввалим мы фалангистам! В труху всех разнесем!

— Мальбрук в поход собрался, наелся кислых щей… Не хвались, идучи на рать. Франкистам, говорят, Германия с Италией помогают.

— А ты думаешь, советское оружие хуже немецкого?

— Недооценка врага ни к чему хорошему не приводит. Примеров тому масса…

Я запнулся, потому что на самом деле историю знал из рук вон плохо и ничего в голову мне не приходило. Поэтому я постарался направить разговор в другое русло:

— Кто знает, какое там командование, у республиканцев? Одна тактическая ошибка — и все, крышка.

— Да ну тебя… — Николай махнул рукой и с обиженным выражением на лице ушел в купе.

Я остался смотреть в приоткрытое окно, вдыхая аромат осенней сырости и прелой листвы. Вдруг мне в нос шибануло угольной гарью — ветер принес в вагон дым от паровоза. Я закашлялся, чихнул и захлопнул створку.

Еще с полчаса я стоял у окна, глядя на угасающие краски вечера, потом вернулся на свое место. Мы, летчики, устроились на «небесах» — на верхних полках, танкисты прочно обосновались внизу — «на земле» и уступать захваченные места не желали. Странное содружество родов войск.

— Ну ты и паникер, — злобно прошипел Николай. — Все сомневаешься в нашей победе?

Помощь пришла с «земли», неожиданно. Очевидно, танкисты слышали нашу беседу с самого начала.

— Товарищ Вихорев прав, — сказал командир в возрасте «за тридцать». — Враг силен и коварен. К тому же воевать-то будут испанцы, а кто знает, какие они бойцы? Мы — всего лишь советники. Разумеется, действовать придется по обстановке. Вряд ли удастся отсидеться в тылу и уклониться от драки.

— Вот именно! — воскликнул Николай. — Мы вполне можем выиграть войну.

— Нет. Я не сомневаюсь в вашей личной храбрости, вот только нас слишком мало. Мы можем помочь испанцам, склонить чашу весов в нашу сторону, но не более того. Тем более что мы и вовсе не должны как-то обозначать свое присутствие. У всех из нас испанские имена. Я, к примеру, Педро Рауль, а знать, как меня зовут на самом деле, вам совсем ни к чему.

— Алехо Вьенто, — мне пришлось заглянуть в испанские документы.

— Николас Бланко, — пробурчал побежденный спорщик. — Да можно просто Колян!

— Хосе Рохо, — представился второй танкист.

— Вот и познакомились, — безрадостно произнес Педро. — Скажи, Николас, у тебя жена есть?

— Невеста в Рязани! Вот, гляньте!

Николай достал фотографию девушки с простым деревенским, немного глуповатым, лицом.

— Вот и постарайся сделать так, чтобы она тебя дождалась. Спускайтесь с небес, авиация! У нас есть чем подкрепиться.

Половину осенней ночи я и Николай пировали за счет попутчиков. Танкисты оказались запасливыми и предусмотрительными. Мяса и жареной картошки хватило на всех. От возлияний же я воздержался.

Ночью мне приснился кошмар. Я на И-15 сражался с драконом — тощим, с рублеными тонкими крыльями. Чудовище плевалось огнем и металось вокруг меня на сумасшедшей скорости, а я едва успевал от него уворачиваться. Чем все закончилось, я не помню. Увы, рыцарь из меня оказался плохой. Принцесса мне так и не досталась.

Когда поезд пришел в Новороссийск, всех «испанцев» собрали в дальнем углу станции, отвели в порт и, не дав ни минуты передышки, распределили на корабль. И танкисты, и летчики отправились на транспорт «Старый Большевик».

Едва мы с Николаем поднялись в двухместную каюту, буксиры вывели пароход в море. Застучала машина. Вскоре на горизонте остались только верхушки гор, а еще спустя полчаса и они скрылись в туманной дымке.

Вместе с нами везли комплекты для сборки самолетов и вооружение с боеприпасами к ним. Об этом я догадался по большим ящикам на палубе.

Глава 15

Горячая встреча

Прошло несколько дней — поначалу, до Босфора, спокойных, после — полных напряжения и тревоги. В любой момент нас мог атаковать флот мятежников. К счастью, все обошлось и пароходы прибыли в Картахену без особых приключений. На нашем пути не случилось даже маленького шторма. Военные корабли противника, видимо, остались далеко в стороне.

Когда я сошел на пристань, то совершенно растерялся от броуновского движения вокруг. Сновали туда-сюда моряки. Грузчики — кажется, они называются стивидоры, покрикивая, тащили мешки или катили тележки с контейнерами. Гудели грузовики. Портальные краны ворочали острыми головами и кланялись судам у пирса. На палубу огромного пассажирского лайнера вышел капитан во фраке с пуговицами на самой середине… Сразу стало ясно, что это — матерый морской волк, повелитель стихий.

Похоже, и мой новый друг Николас тоже обалдел от происходящего.

Вдруг меня кто-то схватил за руку. Я обернулся: Педро Рауль собственной персоной.

— Я, как старший по званию, назначен командиром сводного отряда танкистов и летчиков до самого Альбасете. Там уже вас распределят, кого куда. И хватит бродить по всему порту! Я замучился вас собирать. Где ваша дисциплина? Вы же красноармейцы в конце концов! Ладно. Идем.

Нас не стали выстраивать колонной. Мы все были в гражданской одежде, и маршировать по-военному значило выдать себя с головой. Летчики и танкисты, инженеры и механики брели разрозненными группами под присмотром командиров, назначенных Педро. Вот только все оказалось напрасным. Наверное, нас выдали рязанские… рыбинские, ленинградские или московские физиономии.

— Русо! — звонко крикнул кто-то.

И началось светопреставление. Мужчины, женщины, парни, девушки, дети и подростки — загорелые и смуглые, все бросились нас обнимать. Каждый хотел хотя бы пожать нам руку. Много позже я так и не смог избавиться от чувства вины перед испанцами — добрыми, искренними, но в то же время горячими и безрассудными людьми. Мы так и не сможем защитить их. Фашисты все-таки захватят страну. И на стенах Мадрида вместо лозунгов «но пасаран» — «не пройдут», появятся черные буквы «эмос пасао» — «мы прошли». Но сейчас будущее казалось радужным. Пока еще радужным.

Никто не знал, что делать — нас вполне могли растащить по домам. В меня вцепилась полная женщина, она тянула меня в переулок и лопотала что-то непонятное. Положение спас Педро.

— Ты — гвоздь программы, Алехо! — он едва успевал «отбиваться» от испанцев. — Тебя хотят пригласить на обед. В самый наилучший ресторан Картахены. Совершенно бесплатно.

Улучшив минуту, Педро сложил руки рупором и что-то зычно выкрикнул по-испански. По толпе прокатился ропот. Люди замерли, внимательно прислушиваясь к оратору. Педро проникновенно произнес короткую речь. Испанцы заулыбались и расступились. Тогда Педро поднял кулак и выкрикнул:

— Рот Фронт!

— Рот Фронт! — в едином

Теперь мы беспрепятственно двинулись по улице. Всю дорогу до вокзала за нами шли люди, но никто не посмел нас остановить. Даже с самыми добрыми намерениями.

— Что ты им сказал? — поинтересовался я.

— Испанцы — как малые дети. Горячий южный народ, — ответил мне Педро. — Я всего лишь пошутил, что мы приехали сюда не за испанской кухней и не за их девушками. Мы ведь приехали драться с франкистами, а не прохлаждаться.

На вокзале нас посадили в поезд — самый обычный, пассажирский. Пыхнул дымом из трубы паровоз, лязгнули сцепки, и состав покатил на север. Всю дорогу мы разглядывали чужие, незнакомые нам пейзажи — высокие холмы, покрытые выжженной солнцем травой и заросшие редкими кустами. Постепенно, по мере того как поезд ехал в глубину страны, местность постепенно понижалась и превратилась в совершенно плоскую равнину, где, казалось, не мог бы спрятаться и заяц.

Все-таки Испания — не Советский Союз. Расстояния здесь не в пример меньше. Всего пять часов нам понадобилось, чтобы поезд привез нас в Альбасете — город на юге страны. Город не очень большой — размером примерно с мой родной Рыбинск. Только если Рыбинск раскинулся вдоль реки, то Альбасете выстроен полукругом, обрезанным с одной стороны железной дорогой. Примерно в пяти километрах к югу от него располагался аэродром Лос Льянос — одновременно гражданский и военный. Его бетонная полоса оказалась очень удобной для испытательных полетов.

В Альбасете повторилось то же, что и в Картахене. Стоило нам выйти на привокзальную площадь, нас окружила восторженная толпа. «Рот Фронт» — скандировали сотни испанцев, перегородив нам дорогу.

— Плохо, очень плохо, — бурчал Педро, с трудом пробиваясь сквозь людскую стену.

— Почему? — наивно спросил Николай. Он так и не отстал от меня. К счастью или нет — покажет время.

— Никакой секретности. Теперь все знают, что мы здесь. Наверняка среди этих людей затесались франкистские агенты. Вот как воевать в таких условиях?

Кое-как мы пробились к ожидавшим нас грузовикам и автобусам. Но водители смогли увезти нас только через полчаса.

На аэродроме нас поселили в общежитии для летчиков. Нам с Николасом выделили маленькую, но чисто прибранную комнату с двумя койками, шкафом для одежды, столиком и тумбочками. И если Николай, оставив меня одного, уехал в город с первой же машиной, то я, плотно поужинав, рухнул на постель и добросовестно проспал до утра.

Самолеты пришли только спустя несколько дней, во время которых я не маялся бездельем, а занялся испанским языком. В помощь мне напросился испанский механик Фернандо Линарес — высокий и тощий, как жердь, парень с идиотскими усиками на вытянутом смуглом лице. Пришлось ему со мной изрядно помаяться: все-таки языки — не мой конек, пусть я неплохо шпарю по-английски. Зато его усилия воздались сторицей. Я все-таки начал понимать местное наречие.

Собирали самолеты испанцы под наблюдением «русо». Дело шло медленно и плохо — местные техники, вчерашние крестьяне, мало того, что не отличали штифт от шпильки, так еще и постоянно отлынивали от работы. Сиеста, послеобеденный отдых — святое для испанцев. В целом у меня сложилось четкое впечатление, что в республиканской армии приказы носят рекомендательный характер. Да, против этих лентяев бессильны даже массированные бомбардировки.

Мы с Николаем, как могли, помогали и подсказывали горе-механикам. Вот только дело если и шло быстрее, то совсем чуть-чуть. Зато Педро Рауль раскрыл себя с неожиданной стороны.

— Правильно делаете, — сказал он, едва коснувшись моего плеча.

— Что, правильно… Куда? Куда ты это воткнул, ихо де пута! — заорал я на Фернандо, с высунутым от усердия языком собиравшего приемник воздушного давления. — Ты еще молотком забей! Вот же болван. Вентури от Пито не отличает. Разумеется, ты эту трубку вставишь только себе в… Так что правильно-то?

— Следить за ними надо, вот что. То, что не понимают — полбеды. Разберутся. Лишь бы сознательно не подстроили какую-нибудь пакость.

— Нельзя же подозревать всех. Нас ведь с цветами встречали! На руках готовы были носить.

— Нужно всех подозревать. Причем заранее, — назидательно ответил Педро. — Время такое. И место.

Неожиданно я понял: Педро такой же танкист, как и я. Ну, то есть, может быть, он еще и танкист, по совместительству. Главная же его профессия — ловить шпионов. Теперь стало понятно, почему именно его назначили командиром. Вовсе не возраст и не звание были тому причиной.

После слов Педро я начал всерьез опасаться за свою жизнь. Теперь я всегда носил с собой пистолет. А ночью, тайком от Николая, клал заряженное оружие под подушку. Как показали дальнейшие события, не зря.

Глава 16

Диверсия

Работа продвигалась, прямо скажем, ни шатко ни валко. Причем нас, истребителей, задвинули куда-то в дальний угол. Если первый бомбардировщик СБ собрали и поставили на крыло через три дня — испытывал его, естественно, не я, то с первым И-15 возились неделю. А ведь их надо облетать сорок штук!

Но все же настал день, когда я надел летный комбинезон и парашют. Стояла осенняя прохлада — идеальная погода для испытаний. В это время солнце выглядывает всего на несколько часов — надо торопиться, чтобы открутить всю программу. Вот почему я, точно молодой лось, спешно запрыгнул в кабину. Техник помог мне пристегнуться.

— От винта!

— Есть от винта!

Мотор чихнул, фыркнул и заворчал. Я вырулил на полосу. Краем глаза я увидел Николая, он пожирал и меня, и самолет, завистливым взглядом. Ничего, дружище. Полетов и на твою долю наберется.

Я набрал высоту в пятьсот метров и развернулся в сторону города. Прямо передо мной, как на ладони, раскинулись городские кварталы Альбасете, окруженные желто-коричневой равниной. На юге, на горизонте, высились верхушки холмов. По железной дороге полз паровоз с вагонами. Из трубы вился легкий белый дымок, только и всего. Никакого черного столба до неба.

Поначалу я строго следовал программе испытаний — прогнал режимы двигателя и сделал пару кругов над аэродромом. Потом махнул на все рукой, бросил машину вниз и помчался низко над улицами Альбасете, пугая прохожих ревом мотора. Полицейский пригнулся, когда я пронесся над центральной площадью.

Беспрекословно повинуясь моим рукам, И-15 взвился в боевом развороте. Я двинул ручку газа от себя до упора, чуть подождал и пошел на мертвую петлю. Вдруг раздался треск. Винт сорвался с вала и, сверкнув лопастями, улетел далеко ввысь и вперед. Мотор, оставшийся без нагрузки, взвыл дурниной — пошел вразнос. Я едва успел сбросить газ и

Я перевел искалеченный И-15 в планирование и начал тянуть к окраине города. Проклятые узкие улочки! Костей не соберешь, если придется приткнуть машину между домов. Да, это не Москва. И не Рыбинск.

Все-таки мне хватило высоты. Прямо подо мной, совсем близко, промелькнули черепичные крыши окраины Альбасете. Я потянул ручку на себя и на остатках скорости плюхнулся на чей-то огород. Самолет немного пробежал и остановился возле обмазанного глиной дома, едва не задев его крылом.

Из-за угла выглянула вихрастая мальчишечья голова. Потом показалась двустволка. Черные дула нацелились прямо мне в голову. Обладатель ружья — жилистый длинноволосый испанец, небритый и нечесаный, смотрел на меня злобно и настороженно. Его можно было понять: на наших самолетах перед отправкой закрасили все опознавательные знаки. И уж ясное дело, вряд ли кто ознакомил местных крестьян с обликом советских истребителей.

— Рот Фронт! — поднял я сжатую в кулаке руку. — Но пасаран! Слушай, друг, хочешь стрелять, так стреляй. Давай закончим побыстрее. Аделанте! (Вперед!)

— Русо! — воскликнул испанец.

Похоже, хозяин импровизированного аэродрома сообразил, что перед ним не враг. Взгляд испанца, пусть и остался жестким, перестал быть злым и подозрительным. Он отнес ружье в дом и вернулся вместе с женой — худой женщиной, на изможденном лице которой оставила неизгладимые следы нищета.

— Русо! — испанка смотрела на меня, точно на пришельца из романа «Аэлита». Из-за ее спины выглядывали двое одетых в лохмотья смуглых ребятишек — кожа и кости.

Я отстегнул ремни и парашют, и выбрался из кабины. Хозяин дома тут же потянул меня к себе.

— Подождите! — сказал я по-испански. — Пошлите кого-нибудь сообщить на аэродром. Меня же будут искать.

Разумеется, моя речь могла привести в ужас любого преподавателя испанского, но меня хотя бы поняли.

— Сделаю! — воскликнул испанец. — Елену пошлю, жену. А мы пока…

Тут он сказал какое-то непонятное слово, смысл которого до меня дошел немного позже, когда передо мной на стол положили хлебные лепешки с картофелем и налили кружку свежего молока. Судя по всему, никакой другой еды в доме не было. Я съел все, чтобы не обидеть хозяина и, в благодарность, поделился шоколадом из аварийного запаса.

— Мучас грасиас, — поблагодарил я. — Комо те льямас? (Как тебя зовут?) Ми номбрэ эс Алехо. (Мое имя Алехо).

— Хавьер! — испанец ткнул себя пальцем в грудь. — У меня трое детей. А у тебя сколько?

— Один и тот еще не родился.

— Все впереди! Ты молодой еще! — заулыбался Хавьер. Зубы у него оказались великолепные.

Длинного разговора, к сожалению, не получилось. Загудели моторы грузовиков. Две машины остановились у дома. Из кузовов высыпали техники — аварийная бригада. Все русские. Криворуких испанцев не допустили к столь ответственной работе — устанавливать на самолет новый винт.

Вместе с техниками приехал и Педро. «Танкист» тут же развил бурную деятельность. Он совал нос везде, расспрашивал всех и обо всем и в конце концов направился ко мне.

— Почему ты нарушил полетное задание? — с хода набросился на меня Педро.

— Это допрос? — наверное, не стоило говорить издевательским тоном с «представителем органов», но я не смог удержаться.

— Нет. Всего лишь беседа.

— Надеюсь, дружеская. Знаешь, если бы я сейчас не гм… проявил инициативу, пропеллер помахал бы ручкой во время боевого вылета. Это куда хуже.

— Согласен. Только если уж занимаешься самодеятельностью, то не отходи далеко от аэродрома.

— Да понял уже. Дурак, но не клинический идиот… — пробурчал я. — Кто ж знал, что испанцы настолько криворукие, что даже винт прикрутить не могут?

— Ты слишком хорошего о них мнения. Лучше посмотри на это.

Педро показал мне сломанный болт. Он был надпилен посередине.

— Диверсия? Но зачем это испанцам? Мы же их спасаем от фашистов!

— Мы многим перешли дорогу. Фашистов поддерживает крупный капитал. Его приспешникам нет никакого смысла возвращать богатства народу. За деньги можно купить многих.

— Значит, нужно принять меры… только какие, я пока не знаю.

— Перегонишь самолет обратно на аэродром — там и разберемся. За работу, летчик!

Техники закончили установку нового винта и выкатили самолет на дорогу. Я взлетел, набрал высоту и повел машину к аэродрому. До него было всего несколько минут. Правда, я не выдержал, и сделал несколько бочек, виражей и мертвых петель. Самолет великолепно слушался рулей. Винт не отвалился: советские механики работали не за страх, а за совесть.

Наконец я приземлился, зарулил на стоянку, выключил мотор и выбрался из кабины. Ко мне тут же подбежал советский техник с документами. Я подписал все, что требовалось, и пошел к себе в комнату.

Как ни странно, Николаса нигде не было. Я добежал до ангара. Фернандо уныло ковырялся с только что собранным И-15. Он прикручивал винт к валу. Я проверил его работу вплоть до того, что вывернул пару болтов. Они оказались целыми, без малейших следов напильника. Значит, Фернандо чист. Или просто не хочет подставляться.

Фернандо вдруг сжал кулаки, набычился и что-то гневно выкрикнул по-испански.

— Но компрендо, но энтьендо, — сказал я, ничего не разобрав в его речи.

Тогда Фернандо, полыхая молниями из черных глаз, разразился длинной тирадой. Говорил бы он медленнее, может, что-то было бы мне и понятно. Вот только он тараторил, словно пулемет системы «Максим». А может быть, даже ШКАС.

— Но компрендо, камрад, — повторил я.

Вдруг на меня с потолка обрушился громкий голос Педро:

— Фернандо на тебя в обиде. Твое недоверие задевает его. Может быть, он еще не все умеет и не со всем справляется, но никогда не предаст Республику. Отца Фернандо убили фашисты в самом начале войны, и он будет мстить им, пока жив.

— Ну так расскажи ему, как я едва не свернул себе шею из-за какого-то паршивого предателя, — обозлился я. — У меня есть все основания не доверять никому!

Несколько минут Педро и Фернандо оживленно беседовали. По лицу механика пробежала тень. Потом он подскочил ко мне и начал трясти мою руку, выкрикивая:

— Ло сьенто! Ло сьенто мучо! Понимаю тебя, камрад! Смотри все, что я делал. Проверяй!

Мне стало ясно: Фернандо — последний, кого можно подозревать. И я сказал Педро:

— Переведи Фернандо: я хочу, чтобы он был моим механиком, пока я здесь. Если это возможно, конечно.

Педро кивнул и повторил мои слова на испанском. Фернандо засиял, точно осветительная бомба.

— Конечно, это возможно! Надо сегодня же сказать моему командиру!

В этот же день я «закрепил» Фернандо за собой. Разумеется, пока он работал под присмотром советских техников. Потом… А там как получится. В чем я был точно

Я ушел к себе в комнату. Николай так и не появился. Куда он исчез? Ладно. Найдется — не мешок с деньгами.

Я взял справочник и до самой ночи изучал силуэты «Хейнкелей» и «Фиатов», мысленно строил атаку и нажимал на гашетку, держа в перекрестие «Альдиса» вражеский самолет. Но это все теория. Как будет на практике — неизвестно. В конце концов глаза начали слипаться, я укрылся одеялом и уснул, не выключив свет. Справочник — толстая, тяжелая книга в твердом переплете, остался у меня на груди.

Я проснулся от сильного удара. Закашлялся, открыл глаза и увидел незнакомого типа — маленького, коренастого. Он с удивлением смотрел на зажатый в руке длинный складной нож. Что-то, видимо, пошло не так. Для него.

Впрочем незнакомец тут же очнулся и бросился на меня, точно набирающий ход товарный поезд. Я едва успел увернуться. Новый удар пришелся в подушку. Перья разлетелись по всей комнате. Но враг не сдавался. Он, словно змея, отпрянул и, не замахиваясь, вновь попытался ткнуть меня ножом. И нарвался на пулю.

За отпущенные мне доли секунды я успел сделать многое. Достал из-под разодранной подушки пистолет, сдвинул флажок предохранителя, прицелился и нажал на спуск.

Выстрел из «Коровина» был не громче новогодней хлопушки. Между глаз незнакомца появилась черная дырочка. Несостоявшийся убийца хрипло вскрикнул и повалился на пол.

В коридоре послышался топот ног. В комнату влетели Педро и Фернандо. Первый — с револьвером, второй — с тяжелым гаечным ключом. Оба моих «спасителя» застыли как статуи, разглядывая труп с зажатым в руке ножом. Надеюсь, им все было понятно.

— Старый Педро прибыл к шапочному разбору, — съехидничал я, предъявив в качестве доказательства своей правоты пробитый почти насквозь справочник. — Пораньше не могли заявиться? Пока вы там сны смотрели, из меня чуть кровавый бифштекс не сделали…

— Он мертв?

Педро прервал мою тираду и несколько минут бегал вокруг еще теплого тела, то прикладывая пальцы к шее, то поднося ладонь к губам. Я встал, приоткрыл мертвецу глаз и нажал на него сбоку. Зрачок сплющился и стал вертикальным, узким, как у кошки.

— Готов сто процентов, — сказал я. — Признак Белоглазова работает даже в Испании.

— Откуда ты все это знаешь? — лицо Педро вытянулось.

— У меня жена та еще фельдшерица. Каждый день вываливает что-то новенькое по медицинской части.

Фернандо наконец очнулся от ступора.

— Это Гонсалес! Повар из столовой! — закричал он. — Не думал, что он…

— Если это повар, так он, может, планировал еще что-то нехорошее. Может, хотел подсыпать что-нибудь в острый соус чили? — невежливо перебил я механика по-русски.

— Бегом за мной! — быстро сказал Педро, доставая ключи из кармана покойника. — Бамос, Фернандо!

Мы бросились на кухню. В шкафчике Гонсалеса мы нашли подозрительную склянку.

— Бруцин, — авторитетно заявил я.

— Ты это как определил? — внешне Педро не проявил удивления.

— Читал «графа Монте-Кристо». Там всех бруцином травили. Да шучу я. Не знаю, что это за дрянь. Жена бы разобралась: для нее сделать химический анализ — раз плюнуть. Я не пойму только, почему Гонсалес выдал себя раньше времени.

— Я его раскрыл. Вот он и запаниковал. Он же не знал, кто за ним следит. Думал, это ты.

— Почему?

— Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем. Зря ты убил Гонсалеса.

— Что ж мне, надо было ждать, пока он устроит мне сеанс кровопускания с летальным исходом?

— Нет, конечно. Только вот покойника, увы, не допросишь.

— С пристрастием, — я направился к двери, но остановился на полпути. — По крайней мере, угрозы больше нет.

Педро покрутил пальцем у виска.

— Хм… Ты что, всерьез считаешь, что на аэродроме только один диверсант?

Я ничего не ответил, только пожал плечами и с унылым видом побрел к себе в комнату. Выносить труп и смывать кровь с пола — печальное и не самое увлекательное занятие. К счастью, этим занимался не я. Зато я забрал себе наваху — острый, как бритва, складной нож из превосходной стали и с рукояткой из слоновой кости. Никто не посмел оспорить мое право на трофей.

Глава 17

Ас за день

Наконец-то началась, что называется, рабочая страда. Испанцы, получив смачных пинков от «русо», все же начали собирать истребители и бомбардировщики по две-три штуки в день. И если двухмоторные СБ чинно делали пару кругов над аэродромом, а потом улетали куда-то под Мадрид, то я гонял И-15 до изнеможения, выписывая в небе немыслимые пируэты на глазах восхищенных испанцев.

— Чато! Чато! (Курносый) — кричали они, когда я, посадив машину, заруливал на стоянку.

Такое прозвище — «чато» — испанцы дали И-15. Такое прозвище заслужил и я. И вовсе не за нос — он у меня прямой и тонкий.

— Не обижайся, друг! — смеялся Фернандо. — Просто непонятно, где ты, а где твой самолет. Вы как одно целое. Никогда бы не подумал, что можно заставить самолет так крутиться в небе.

— Есть у нас такой летчик — Чкалов. Вот кто настоящий мастер. Он первым взлетел на «Чато».

— О! Чкалов! — Фернандо поднял вверх указательный палец с черным от масла ногтем. — Великий человек и пилот!

Слава знаменитого соотечественника, очевидно, не прошла мимо Испании. Чкалова знали по всему миру. Я показательно надулся, гордо выпятил грудь и, придерживая парашют, направился к следующему самолету.

Вдруг вдалеке раздался рокот мотора. Он постепенно нарастал. В небе появилась черная точка. Спустя минуту стал виден силуэт моноплана «Хейнкель-70» — франкистского разведчика. Поблескивая крыльями, он приближался к аэродрому. Истребителей прикрытия нигде не было видно. Неужели разведчик один? Надо бы его «приземлить».

Я тут же запрыгнул в кабину.

— От винта! — крикнул я.

— Есть от винта! — заорал Фернандо.

Мотор заработал. Я дал газ и прямо со стоянки, по рулежной дорожке, поднялся в воздух. Набрал высоту, пошел наперерез разведчику и увидел в зеркалах еще точки. Четыре истребителя мчались на выручку товарищу.

Наверное, надо было удирать — ни один истребитель-биплан не догонит «чато». Но что ж я, получается, зря взлетал, напрягался? Ну уж дудки! Это моя добыча! И я как есть, навскидку, полоснул очередью по разведчику. Пули выбили щепки из деревянного крыла, ударили по кабине. Самолет клюнул носом, выровнялся, перевернулся через крыло и упал на землю. Наверное, я убил летчика. Есть первый сбитый!

Теперь я развернулся навстречу истребителям — выкрашенным в коричнево-зеленый камуфляж бипланам «Хейнкель-51». Они разделились на пары, намереваясь взять меня в клещи. Не тут-то было: я потянул ручку на себя и атаковал ведущего верхней пары. Франкист, вместо того,

Теперь — вниз, только вниз. Но не прямо, а переворотом. И на разворот — крутой, так, что руки и ноги наливаются непомерной тяжестью от перегрузки. В результате всех этих маневров ведомый второй пары оказался прямо в перекрестии «Альдиса» — оптического прицела. Эх, мне бы сейчас ШКАСы… ничего, и то, что есть — ПВ-1, сойдет.

Я нажал на гашетку. Затарахтели пулеметы. «Хейнкель» взмыл, свалился на крыло, спикировал и рассыпался по земле грудой обломков. Так тебе!

Два оставшихся «Хейнкеля» попытались трусливо сбежать. Одного я догнал и расстрелял почти в упор — я видел ужас на лице летчика. Мотор вспыхнул. Смотреть, что стало с врагом, у меня не было времени: второй «Хейнкель» уходил в сторону города. Я обстрелял его издалека. Пулеметы выплюнули длинную очередь и смолкли: кончились патроны. «Хейнкель» начал снижаться и приземлился на пустырь в пригороде Альбасете. Не завидую пилоту. Испанцы, должно быть, здорово намнут ему бока. Впрочем, того, кто выпрыгнул с парашютом, вряд ли ждет дружеский прием и званый обед в лучших ресторанах.

Я развернулся на базу. Моя душа пела: первый мой настоящий бой закончился победой над пятью вражескими летчиками. Ас за день: не помню, чтобы у кого-то такое получалось. Может, в Первую мировую войну?

Я прошел над полосой, выполнил пять «бочек» — по числу сбитых, приземлился, зарулил на стоянку и выключил двигатель. Фернандо подложил под колодки колеса и бочком отбежал в сторону. Я выбрался из кабины и тут же понял его поведение: ко мне с перекошенным от гнева лицом шел Педро. Чекист едва только не схватил меня за грудки.

— Почему ты вступил в бой? Почему нарушил приказ?

— Все ж хорошо, — растерялся я.

— А если бы нет? Глянь сюда!

На крыльях и фюзеляже моего И-15 темнели дырки от пуль. Значит, «Хейнкели» все же стреляли? А я и не заметил. Получается, мастерство мастерством, а без толики чуда не обошлось.

— Не мог же я сидеть и смотреть, пока нас срисуют!

— Думаешь, франкисты не знают, что здесь творится? Вряд ли Гонсалес действовал сам, без связи.

— Зачем тогда послали разведчик?

Педро уже остыл. Он махнул рукой и сказал спокойно:

— Уточнить, проверить, сфотографировать. Любые агентурные данные требуют подтверждения. Тебя за самодеятельность придется отправить обратно в Советский Союз.

Не сказал бы, что это известие меня огорчило.

— Когда? — спросил я.

— Когда время придет. Пока объявляю выговор за самовольную атаку. И благодарность за сбитые самолеты противника. Да все равно победителей не судят. Придется представить тебя к награде, раз уж ты выжил один против пяти.

Мне захотелось настойчиво поинтересоваться, с какого это перепоя танкист, вернее, НКВДшник командует летчиками? Но… на войне как на войне. Кто знает, какие еще воинские звания и должности в запасе у Педро? И на этот счет я засунул язык поглубже себе в… неважно, куда. Зато внес, как мне казалось, важное предложение:

— Нужно выделить три самолета и организовать дежурство. На случай вот таких инцидентов.

— Идем со мной, — мне показалось, Педро сейчас потащит меня за ухо, как нашкодившего школяра.

Мы, если можно так выразиться, дошагали до штаба — двухэтажной каменной постройки поодаль от летного поля, поднялись на второй этаж и без стука ввалились в кабинет.

За массивным дубовым столом восседал — иначе и не скажешь, чопорный испанский гранд в зеленовато-коричневом френче и пилотке с зеленой кисточкой. Странно, что командира авиабазы я до этого не встречал. Где он ошивался все время, пока техники собирали самолеты, не знал никто. Здесь, в Испании, мне все казалось безумным, точно я вдруг очутился на приеме у сумасшедшего Шляпника.

— Майор Гуттиэрес, — представил Педро хозяина кабинета. — Наш с тобой прямой начальник… типа. Выкладывай ему свои соображения. Я переведу.

— Русо! — воскликнул майор, сверкнув белоснежными зубами. — Не желаете отобедать? У меня есть прекрасное вино пятнадцатилетней выдержки.

Это я понял и без перевода.

— Нет, спасибо. Я по другому вопросу.

Я выложил, естественно, по-русски, все свои соображения. Педро добросовестно перевел мою речь. Гуттиэрес захлопал глазами:

— Давайте все же пообедаем… — растерянно произнес он.

Я настойчиво повторил свои предложения.

— Хорошо! — неожиданно согласился Гуттиэрес. — Я вынесу вопрос об организации боевого дежурства на голосование. На следующей неделе сообщу вам результат.

— Вы… что? — я даже задохнулся от негодования. — Да вашу авиабазу разнесут по запчастям! По-моему, в армии приказывают, а не голосуют! Вы в атаку, если пойдете, тоже голосовать будете?

— Мы же марксисты, республиканцы. У нас демократия, никакого принуждения. Все добровольно. Это франкисты вынуждены гнать солдат в бой силой. Не будем же мы им уподобляться, верно? Я вас не задерживаю, русо. Увидимся через неделю. Мое приглашение на обед остается в силе… ну, как хотите. Аста ла виста!

Я хотел высказать все, что думаю, но Педро взашей вытолкал меня из кабинета. Красный от гнева я слетел вниз по лестнице и выскочил на улицу.

— У, дубина стоеросовая! — погрозил я кулаком штабу. — Вредитель!

Педро расхохотался:

— Теперь понял, какие здесь порядки?

Втянув в себя прохладный зимний воздух, я немного пришел в себя.

— Пусть испанцы делают, что хотят. Я на это смотреть не буду. Мы с Николаем… Колей, будем не только испытателями, но и дежурными летчиками. Все, что нам нужно — пара свободных «чатос».

Педро кивнул:

— Будут вам «чатос». Только на рожон не лезьте. Я постараюсь устроить так, что сюда пришлют несколько русских летчиков. Но пока, к сожалению, все будет держаться на вас.

— Вот тебе и приказ не вступать в бой, — сказал я. — На войне как на войне.

— Именно, — Педро развернулся и направился к ангарам.

Я несколько минут подумал, и побрел к стоянке самолетов. Новый истребитель уже был собран и готов. Я взлетел и, чтобы немного успокоить нервы, начал крутить высший пилотаж. Земля и небо менялись местами. Коричнево-голубой горизонт крутился и вертелся передо мной.

Внизу, задрав головы, испанцы восхищенно наблюдали за моими пируэтами. В нескольких километрах маленький, точно игрушечный, пассажирский поезд катил по сверкающим на солнце рельсам.

Я прошел низко над вагонами, развернулся, обогнал состав, сделал перед прильнувшими к окнам испанцами несколько бочек и пару мертвых петель и повернул обратно к аэродрому. Когда я приземлился и зарулил на стоянку, мотор зачихал и смолк: кончилось топливо. Надо все же внимательнее смотреть за его уровнем — иначе недалеко до беды.

В тот же день

Глава 18

Голубые автобусы

Моя командировка подошла к концу к началу нового, тридцать седьмого года. Точнее, на католическое Рождество. Техникам осталось собрать последнюю партию «чатос» и я уже готовился к предстоящим вылетам. Тут-то и достал меня майор Гуттиэрес. Франкистские «Хейнкели» не могли меня достать, а он все-таки достал, прижал к земле и вынудил сдаться. Вот такие они, испанцы.

Гуттиэрес забрел ко мне в комнату вечером, когда я уже собирался спать. Майор, как обычно, выглядел «на все сто» — тщательно отглаженный френч, безупречные стрелки на брюках и все та же пилотка с зеленой кисточкой. Интересно, давно Гуттиэрес держал в руках штурвал или ручку управления?

— Я простил вам… как бы это сказать… некоторое своевольство, Алехо… Альексей, — начал майор на ломаном, но вполне понятном русском языке. — Вы устроили дежурство без моего согласия. Но теперь мы… обязываем… да, обязываем сделать то, что нам нужно.

Признаюсь честно, я немного опешил. Так вот почему совершенно непригодного к войне Гуттиэреса назначили командиром базы. Из-за его знания русского языка! Но если уж сам ничего не умеешь, так слушайся советников! Впрочем, все негодование я оставил при себе. Увы, скрыть его у меня получилось плохо.

— Чего надо-то? — неприветливо, даже злобно спросил я.

— Не будь таким… напряженным. Расслабься. Рождество скоро!

— На носу.

Гуттиэрес растерянно потрогал кончик носа.

— Это как?

— В ближайшее время, — расшифровал я. — Так иногда говорят по-русски.

— А… — Гуттиэрес записал выражение в блокнотик. — Вот я и приглашаю тебя на встречу родов войск. Отказов не принимаю! Мероприятие состоится в городке Бельмонте. Это на полпути к Мадриду.

— А это ничего, что идет война?

— Кто же сражается на Рождество? — искренне изумился Гуттиэрес. — Это же святое! А насчет… эээ… перевозки не переживай. Я сам отвезу тебя и Николая на своей машине. Все хотят… как бы это сказать… заполучить себе в гости русо. Это очень почетное дело.

Мне оставалось только согласиться. Лишь бы этот невыносимый Гуттиэрес оставил меня в покое и дал выспаться.

С утра майор, как штык, уже был в моей комнате — опрятный и подтянутый. Неужели он боялся, что я сбегу или спрячусь? С него станется.

Я едва успел умыться, надеть обычные гражданские брюки и куртку — носить советскую форму русским специалистам запрещалось, как Гуттиэрес только что не силой потащил меня вниз, к автомобилю. Правда, мне все же удалось незаметно сунуть в карман пистолет и патроны. Вот только на этот раз моя жалкая хлопушка оказалась бесполезной.

Возле офицерского общежития нас ждал легковой автомобиль — кажется, «Форд». Николай уже был внутри — он удобно устроился на заднем сидении. Я плюхнулся туда же. Гуттиэрес сел рядом с водителем и скомандовал: «Аделанте!» Машина заурчала и плавно, мягко покатила сначала по бетонным плитам аэродрома, а потом по ровному асфальтированному шоссе. Дороги в Испании, как ни странно, оказались на редкость хорошими.

Мы обогнули Альбасете по окружной дороге, выскочили на магистраль и помчались по однообразной желто-коричневой равнине.

Стояла отличная погода — ни малейшего ветерка, ни тумана. Над горизонтом поднялось солнце — негреющее, холодное для Испании. По небу плыли легкие облака. Солнце то и дело стыдливо скрывалось за белой кисеей, но потом его лучи вновь пробивались, заливая дорогу веселым ярким светом. Чудесная прелюдия для массового убийства. Например, внезапного авианалета.

Меня вдруг швырнуло вперед и прижало к двери. Я уж подумал, что вывалюсь из машины, но через секунду сообразил: бояться нужно совсем другого.

Блеснули широко расставленные фары. Тяжелый грузовик выскочил нам навстречу, и наш водитель вывернул руль, уходя от столкновения. Мы чудом разминулись. Гуттиэрес забыл об этикете и смачно выругался, потрясая кулаком в адрес шофера грузовика. Сейчас я прекрасно понимал майора: закончить свои дни в автокатастрофе, не убив напоследок хотя бы одного врага — не самый удачный вариант.

К счастью, мои опасения насчет атаки с воздуха оказались напрасными. Мы доехали до Бельмонте без приключений, если не считать инцидента с грузовиком.

Разумеется, Гуттиэрес не упустил возможности похвастаться перед иностранными гостями местной достопримечательностью мирового уровня: прямо перед нами выросли массивные, монументальные стены средневекового замка. Выстроенное на вершине холма сооружение, надо сказать, впечатляло: казалось, что башни, похожие на шахматную ладью, царапают небо. Жаль только, в современной войне замок вряд ли как-то поможет защитникам Бельмонте.

— Тысяча четыреста пятьдесят шестой год! — гордо бросил майор. — Остался почти в первозданном виде!

Стены и башни замка остались позади. Мы въехали в Бельмонте. Небольшой городишко выглядел опрятным и ухоженным, если не считать потрескавшегося асфальта. Судя по всему, жители были заняты предстоящим праздником: редкие прохожие брели по узким улочкам. Наш автомобиль неспешно катил между выбеленных одноэтажных домов. Гуттиэрес неожиданно разговорился:

— Кроме замка, что еще… интересного есть в Бельмонте?

Я пожал плечами. Николай сделал то же самое, точно соединенный со мной электрическим проводом.

— Старинная арена для корриды. Жаль только, боя быков не будет — не сезон. Зато будет представление! Возможно…

Водитель остановил «Форд» у круглого каменного сооружения.

— Бамос, мучачос! — воскликнул Гуттиэрес. — За мной!

Мероприятие, как оказалось, устроили не для всех. Двое вооруженных часовых проверяли документы и военную форму. Нас поначалу не хотели пропускать — мы с Николаем были в обычной гражданской одежде. Гуттиэрес несколько минут о чем-то спорил, энергично жестикулируя.

— Ну, мы тогда пойдем, — сказал я по-русски. — Сами погуляем как-нибудь.

— Вот теперь я верю, что это настоящие русо! — просиял часовой. Разумеется, он сказал это по-испански. — Бамос, камрадес!

Мы прошли внутрь. Не сказал бы, что трибуны были забиты военными до отказа — свободных мест хватало на всех. На грубо сколоченной сцене выступала с пламенной речью женщина лет сорока в простом поношенном пальто. Лицо ее было печально и сурово. Что говорила Долорес Ибаррури — я узнал ее сразу, осталось загадкой. Слишком уж ее испанский отличался от того, который я изучал на авиабазе.

— Испанский народ готов умереть стоя, а не жить на коленях! Но пасаран! — закончила она.

— Но пасаран! — в один голос воскликнули все на трибунах.

Я же смотрел вверх — не покажутся ли «Хейнкели»? Но небо оставалось чистым и ясным.

За Долорес Ибаррури выступал какой-то унылый мужчина — как выяснилось, генеральный секретарь испанской Коммунистической партии. Его слова «сражайтесь за свободу» зрители встретили восторженными аплодисментами и овациями. Вдруг я почувствовал, что на меня направлены взгляды десятков пар глаз.

— Все ждут тебя! — шепнул

Майор только что не вытолкал меня на сцену. Я оглядел притихших испанцев и произнес:

— Я — летчик-испытатель, а не политик и особо языком не владею… разве что когда обедаю. Поэтому моя речь будет короткой. Слов, пусть и хороших, прекрасных, за последнее время было сказано немало. Пора бы перейти к делу. Аделанте! (Вперед).

— Аделанте! — все на трибунах встали, как один, и вскинули руки. — Рот-фронт! Но пасаран!

— Но пасаран! — выкрикнул я, возвращаясь на свое место.

Официальная часть закончилась. К этому времени окончательно стемнело и на сцене зажглись электрические лампы. На светомаскировку испанцы плевали с высокой горы. Впрочем, вряд ли «Хейнкели» летают по ночам. Наверное, можно расслабиться. Или все же нет? Мы тогда не знали главного: через четыре месяца мир будет потрясен бомбардировкой Герники — город сотрут с лица земли. Фашисты покажут всем свое истинное лицо. Но пока еще война казалась рыцарской, джентльменской.

Судя по всему, мои слова «пора перейти к делу» испанцы поняли по-своему: вместо подготовки к решительному наступлению начался рождественский концерт. Нет, а чего я хотел? Чтобы командование немедленно созвало военный совет? Слишком наивно с моей стороны ожидать чего-то серьезного от людей, которые даже патрулирование ключевого аэродрома организовать не могут. В конце концов я махнул на все рукой и присоединился к веселью. Будь что будет. Не все время же ходить с кислой миной.

Началось представление — прямо вечер испанской культуры. Сначала суровая, точно Долорес Ибаррури, молодая испанка исполнила несколько революционных песен. От ее голоса — дрожащего, переливчатого, грудного, по коже бежали мурашки. Правда, кроме «Марсельезы», я не разобрал ни единого слова. Поэтический испанский для меня — такая же загадка, как баскский диалект. Увы, я еще не дорос до чтения в подлиннике Сервантеса или Лопе де Вега.

Потом началась коррида — нет, не настоящая с быками, а что-то вроде сценки, поставленной местным театром. В роли быка выступал здоровенный испанец с бутафорскими генеральскими погонами, тореадором же был молодой парень в рабочем комбинезоне. Он дразнил быка отрезом ярко-красной ткани, а в конце «ударил» его деревянной шпагой в сердце, символизируя будущую победу республиканцев.

За «тореадором» снова выступила девушка с песнями — на этот раз романтическими, и вечер завершился. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Даже «Хейнкели» остались на своих базах. Я облегченно выдохнул.

— Переночуем в гостинице, — с радостной миной заявил Гуттиэрес. — Завтра утром отправимся домой. Ничего не произошло, все в порядке. Я был прав: кто же воюет на Рождество?

— Может быть. Все может быть, — мрачно ответил я. Нехорошее предчувствие не оставляло меня.

Мы переночевали в дешевой, но вполне чистой и аккуратной гостинице за счет Гуттиэреса. Думаю, он возместит свои убытки из казны. Утром мы поехали назад, на аэродром.

Впереди нас двигались три небесно-голубых автобуса. Несколько раз наш водитель пытался их обогнать, но всякий раз нам что-то мешало. То встречный грузовик, то неожиданно возникший на нашем пути железнодорожный переезд. Так мы и плелись позади.

Мне казалось, что в окнах мелькают детские лица. Во всяком случае, ростом пассажиры были ниже обычного, среднего человека. Я тронул Гуттиэреса за плечо и поинтересовался, что, собственно, происходит.

— Мадрид бомбят! — ответил майор. — Детей вывозят в безопасное место. Есть такое длинное слово… забыл его.

— Эвакуируют!

— Да, да! Эвакуируют! Может, даже повезут во Францию. Или в Советский Союз. Не место детям на войне!

С последним утверждением я не мог не согласиться.

Все произошло, когда мы были на полпути к Альбасете. Первым заметил неладное я. В небе появились черные точки. Они быстро приняли очертания истребителей-бипланов. «Хейнкели-51» невозможно не узнать тому, кто их видел хотя бы раз.

— Стой! — со всей дури заорал я водителю. — Вон все!

На этот раз меня все послушали сразу и без лишних вопросов. Водитель нажал на тормоз. Мы все выскочили из автомобиля и упали в придорожную канаву. Вот только «Хейнкели» нами не заинтересовались. Точно стервятники, хорошо вышколенные убийцы набросились на автобусы.

Сначала истребители один за другим спикировали на замыкающую машину. Застучали пулеметы. Брызнули осколки стекол. От криков у меня в жилах застыла кровь. Я лежал, точно парализованный, в ужасе глядя на методичный, хладнокровный расстрел беззащитных детей.

Фашисты прошлись из пулеметов по второму автобусу. Машина задымилась и резко встала. Водитель третьего автобуса попытался убежать — нажал на газ и помчался по дороге, виляя из стороны в сторону. Но уйти он не успел.

Я видел, как «Хейнкели» развернулись ко мне хищным, остроносым профилем. Снова стук пулеметов — автобус завалился набок, проскрежетал по асфальту и сполз в кювет. «Хейнкели», добивая уцелевших, выпустили еще несколько очередей и, не тронув нас, развернулись на северо-восток. Вскоре они превратились в точки и исчезли в безоблачном небе.

Гутиэррес выглядел, словно по нему проехал танк. С майора слетел весь лоск: всегда отутюженная форма теперь была мятая, в пыли. Грязные разводы на щеках казались многодневной щетиной.

Несчастный, раздавленный, он бормотал по-испански:

— Это же ошибка? Несчастный случай? Франкисты хотели убить нас?

— Нет, — жестоко ответил я. — Они хотели убить именно детей. За ними и прилетели.

— Но зачем?

— Потому что они — фашисты. Хотят запугать народ. Вынудить его сдаться.

Гуттиэрес наконец взял себя в руки и начал командовать:

— Хосе, садись в машину и поезжай за помощью. Мы будем вытаскивать живых. Аделанте!

Я бросился к ближайшему автобусу и открыл дверь. На полу лежали мальчики и девочки разного возраста — от детского сада до подростков. Кто-то еще шевелился. Несколько пар глаз испуганно следили за нами — все-таки у фашистов не получилось убить всех. Впрочем, думаю, их и этот результат вполне устроил. Они посеяли страх. Взойдут ли семена, зависит от стойкости республиканцев.

Мы принялись выносить раненых из автобусов и укладывать их на брошенные на землю куртки. Никогда не забуду эти полные страданий детские глаза — огромные как мне показалось, на половину лица, кровь, капающую на асфальт, мучительные стоны и крики, угасающие взгляды умирающих. И я дал себе клятву: стеной встать на пути фашистов, пожертвовать собственную жизнь, лишь бы на советской земле никогда не было ничего подобного.

Из сопровождающих уцелела только одна женщина. Вместе с двумя оставшимися водителями она перевязывала раны и помогала тем, кому еще можно было помочь. Уцелевшие дети сбились в кучу и молча сидели прямо на земле, не боясь простудиться. Никто не ругал их за это.

Когда живых увезли на грузовиках в больницу, мы похоронили убитых у дороги. Николай,

— Мне бы в кабину «чато». Одна хорошая очередь — и не было бы этих могил.

Я вытащил из кармана пистолет и три раза выстрелил в воздух.

Мы вернулись на базу поздно вечером, подавленные, в гробовом молчании. Гуттиэрес шмыгал носом, едва сдерживая слезы. Может быть, в убитых он видел собственных детей. А может, у него просто была очень чувствительная натура. Мне так и не удалось разгадать тайну его души. И уж тем более я не стал приставать к майору с глупостями вроде «а я говорил: так оно и будет!» Впрочем, с этого дня Гуттиэрес стал чаще прислушиваться к моим словам.

Глава 19

Справедливое возмездие

Сразу после начала нового, тридцать седьмого года, мне пришел приказ: остаться до марта и облетать новую партию самолетов. Николай стал инструктором — он учил молодых испанцев летать. Еще долго не увидеть мне семью. Я даже не знал, что с женой, как она себя чувствует: никаких писем мне отправлять не разрешалось. Проклятая секретность!

Был и положительный момент: все бомбардировщики улетели куда-то под Мадрид. Аэродром Альбасете остался в полном распоряжении летчиков-истребителей. Казалось, нам подарили целое небо!

Как-то ко мне забрел Гуттиэрес:

— Те два «Хейнкеля», которые устроили охоту за автомобилями с… вывезенными… как это по-русски… эвакуированными… Кавронес… Мерзавцы… Я хочу, чтобы ты подловил этих кавронес… и сбил. И еще одно. Мы тут голосовали всей базой. Решили закрепить за тобой личный истребитель, пока ты здесь. Можешь… э… взять любой из новых.

Облетав с десяток самолетов, я выбрал себе машину — сверхманевренную, легкую, точно пух, с хорошо отлаженным мотором, а главное — с новейшими пулеметами ШКАС. Правда, всего двумя вместо положенных четырех. Впрочем, скорострельность и без того выросла вдвое. Именно эти пулеметы спасли мне жизнь.

Кто проглядел поставки в Испанию секретного оружия, осталось неизвестным. Неугомонный Педро тут же начал проверку всей партии недавно прибывших машин. Таких самолетов оказалось всего два. Второй, вернее, первый, предназначался для некоего Пабло Паланкара. Как я узнал позже: это был псевдоним Павла Рычагова — опытного воздушного бойца.

ШКАСы, впрочем, доставляли немало проблем. Например, к ним не подходили обычные патроны — только специальные, «авиационные». С «пехотными» патронами пулеметы нещадно заклинивало — пулю просто вырывало из гильзы. Оружейникам — советским — приходилось тщательно следить, чтобы в самолеты загружались правильные боеприпасы.

Я превратился в одержимого. Каждый день я летал вдоль шоссе Альбасете — Мадрид в поисках «Хейнкелей», атаковавших автобусы с детьми. Вот только враг хитрил, постоянно меняя место и время своего появления. Я же не мог оставаться в небе дольше получаса — топливо быстро заканчивалось. Но все же в конце концов я обнаружил и наказал безжалостного и беспощадного врага.

Это произошло в середине февраля. Землю укрыл легкий снег — стоял необычный для юга Испании холод. Все полеты отменили, но Гуттиэрес сделал для меня исключение.

Мне пришлось надеть кротовую маску — иначе запросто можно было бы обморозить лицо и уши. Летные очки защищали глаза — впрочем, мы носили их в полетах всегда. Под комбинезон пришлось надеть шерстяную одежду, и я чувствовал себя надутым воздушным шариком, едва влезая в тесную кабину. Но неудобства меня не пугали. Главное — уничтожить врага.

Я поднялся на высоту в тысячу метров и полетел вдоль шоссе, ориентируясь на серую полосу, прорезавшую ровное снежное покрывало. На белом фоне я не сразу заметил светло-зеленые крылья «Хейнкелей». Зато противник увидел меня издалека.

Франкисты знали точно: им не уйти от И-15. Они бросились в бой, надеясь вдвоем одолеть меня. Разумеется, в мои планы такой исход не входил.

Я не стал играть с «Хейнкелями» в поддавки. Ушел от ведущего переворотом, встал в крутой вираж — самолет тряхнуло собственной спутной струей, и вот я в хвосте у ведомого. «Хейнкель» занял весь прицел. Свежая краска на фюзеляже поблескивала на солнце.

Я нажал на гашетку. Проревели ШКАСы. «Хейнкель», разодранный очередью, развалился в воздухе.

— Теперь твой черед, каврон, — сквозь зубы прошипел я ведущему. — Ваше слово, товарищ… ШКАС!

Франкист попытался стряхнуть меня с хвоста. Он взмыл в небо, выполнил переворот и обстрелял меня в положении «вниз головой». Признаюсь честно, я с трудом ушел от его очереди. Мне попался опытный воздушный боец.

Тогда я выжал из мотора все, что можно, бросил И-15 к земле, развернулся и прямо с виража поймал «Хейнкель» в перекрестие прицела. ШКАСы вновь зарычали. Пули выбили обломки из двигателя вражеского истребителя. Мотор вспыхнул. Летчик вывалился за борт и раскрыл парашют. У меня чесались пальцы расстрелять его в воздухе. Но я сдержался и всего лишь проводил поверженного врага до земли. Дальше с франкистом пусть разбираются местные жители. Моя задача выполнена.

Всю дорогу до аэродрома я петлял и кувыркался, сколько мне хватило горючего. Перед посадкой я сделал две «бочки» и, обнаглев, посадил самолет не на полосу, а на рулежную дорожку, подкатив прямо к стоянке.

— Есть! Обоих — к ногтю!

Едва я отстегнул ремни, меня вытащили и начали подбрасывать в воздух так, что захватило дух.

— Ребята! — кричал я. — Не надо! Я же высоты боюсь!

Разумеется, меня никто не слушал. Я летел к небу и падал на руки испанских и русских механиков и летчиков. А больше всех старались Фернандо и Николай. Ничего, я им это припомню.

Наконец меня поставили на ноги. Не успел я снять парашют, как прибежал молодой смуглый парень — штабной офицер.

— Альехо! Бамос! Гутиэрес ждет!

Я бросился за ним. Майор сидел у себя в кабинете мрачнее тучи. В душе зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Ты знаешь, кого сбил? — спросил он резко. — Мне только что позвонили.

Я опустился на стул. Неужели своего? Но «Хейнкель-51» трудно спутать с И-15. На войне, однако, все может быть.

— Нет… — сказал я упавшим голосом.

— Немцев из легиона «Кондор»!

У меня отлегло от сердца. К чему так пугать?

— Это ж хорошо!

— Это плохо. Вернее, для тебя хорошо. А для Испании — плохо. Германия против нас, республиканцев. Со всей ее мощью.

— Так далеко я не загадываю. Зато с вами Советский Союз.

— Это верно, — горько вздохнул Гуттиэрес и протянул мне руку. — Поздравляю с победой! Я представлю тебя к ордену Испанской республики.

Я вскочил и вытянулся:

— Служу трудовому народу!

— Хороший ответ, — невесело улыбнулся Гуттиэрес. — Можешь идти. Не задерживаю.

Я вышел из кабинета и, вспомнив одну важную вещь, вернулся обратно.

— Разрешите обратиться, товарищ майор?

— Слушаю.

— Сбитый летчик,

— С чего бы это такая забота о фашистах?

— С покойника много ценной информации не вытянешь. Не помню, кто это сказал.

— Слегка побили. Это ж не просто так, это ас. К нему ваш Педро рванул, словно его… эээ… плеткой огрели. Выдал ему ради такого дела свою машину с водителем. Еще вопросы есть?

— Нет. Разрешите идти?

— Да, конечно.

Я вышел на улицу и пошел к стоянке самолетов. Меня ждал Фернандо.

— Ну как? Что сказал командир? — спросил он по-испански.

— Эста маль (плохо), говорит. Немцы теперь против нас воюют. Ничего, прорвемся.

Я хлопнул механика по плечу и побрел в столовую. После боя у меня разыгрался аппетит. Разумеется, мне устроили праздничный ужин — я был героем дня.

Вечером ко мне заглянул Педро — хмурый и недовольный, точно узнал новость о поражении республиканцев по всем фронтам. Похоже, я своими подвигами испортил день всему начальству.

Педро взял стул и сел между нашими с Николаем кроватями:

— То, что я сейчас скажу, исключительно важно и ценно.

Ясное дело. Других тем у НКВД не бывает.

— Давай, ври! — небрежно бросил я.

— Так, что я хотел сказать-то? — Педро явно готовил меня к информации, которую хотел донести. — Придется тебе отправляться домой. Я послал запрос.

— Почему? Мне и так хорошо, — съехидничал я.

— А тебе что, здесь понравилось? — настала очередь Педро немного поиздеваться. — Мы допросили пленного…

— Надеюсь, с пристрастием?

— Он и сам все выложил. Надменный, чопорный, смотрит свысока. Барон какой-то там. Говорит, у франкистов появился новейший истребитель — «Мессершмитт-109». Скорость — пятьсот километров в час!

— Все может быть. Надо Поликарпову быстрее доделывать… то, что он там задумал.

— Надо. А пока… я бы запретил тебе летать, но ты ведь не послушаешь. Бери хотя бы Николая в прикрытие. Не летай один.

— Это приказ?

— Рекомендация. Ты разве выполнишь приказ сидеть на земле, летчик-ас? Ладно, надувай щеки дальше. У меня еще дела.

Педро хлопнул дверью. Интересно, какие дела могут быть на ночь глядя? Но спрашивать я не решился, а Педро не спешил посвящать меня в свои планы. Да пусть сам разбирается. Какое мое собачье дело?

В комнату вошел Николай. Он снял обувь и одежду, плюхнулся на постель и завернулся в одеяло.

— Что тебе сказал Педро? Какой-то он дерганый в последнее время.

— Ничего хорошего. У франкистов новые истребители. Скоростные — пятьсот километров в час.

— Да не может быть! Врешь, поди.

— Ну так спроси у Педро. Он подтвердит.

— Завтра… все завтра… Я вымотался, как собака. Испанцы эти чудные. Хорошо хоть переводчик толковый…

Николай уснул, не договорив. Я же хотел пойти на улицу, но вспомнил о часовых — Гуттиэррес теперь всегда выставлял их на ночь. Мало ли за кого меня примут охранники? Я добежал до туалета, умылся, вернулся в комнату и последовал примеру Николая.

Глава 20

Атака дракона

В начале марта мы с Николаем, получив месячное довольствие в песетах, поехали в город — в мое первое за несколько месяцев увольнение. Добрый Гуттиэрес расщедрился и выдал нам свою машину. Вместе с водителем — доверить механическое сокровище русским летчикам он не решился.

Мы отправились в середине дня — солнечного, теплого, по-настоящему весеннего для Испании. Настоящая, адская для русского, жара начнется в мае — июне, а пока погода казалась нам райской.

До вечера мы в сопровождении водителя бродили по рынку и местным магазинам — скорее, небольшим частным лавочкам, устроенным на первых этажах кирпичных домов. Николай купил себе украшенную вышивкой фетровую шляпу-сомбреро. К моему удивлению, у нее оказались не такие широкие поля, как я себе представлял. Я, как умел, расспросил продавца. Тот расхохотался:

— Русо, ты не понимаешь! То сомбреро — мексиканское. А это — наш, местный вариант.

Николай схватил меня за плечо:

— И как я тебе? Похож на испанца?

— Ушанка тебе идет больше, друг. Глянь в зеркало. Ты же блондин! А они тут все как… цыгане. Черноглазые, смуглые брюнеты. Когда я был маленьким, у нас в городе останавливался табор. Вот один в один — я разницы не вижу. Да, не быть тебе шпионом. В Испании по крайней мере.

Николай не обиделся. Как мне кажется, он мало что понял из моей сбивчивой речи. Мы развернулись и вышли из магазина. На двери зазвенели колокольцы, и вдруг их звон показался мне похоронным. По телу пробежала дрожь.

— Что с тобой? — от Николая не укрылось мое состояние.

— Да ничего, — отмахнулся я. — Все в порядке.

На самом деле мне стоило прислушаться к предчувствию. Впоследствии я часто корил себя за то, что не сделал этого.

Николай же недоуменно вскинул брови.

— Не понимаю тебя. Ну и ладно. Тогда давай за мной. Я же не зря время терял.

— Куда?

— Не закудыкивай дорогу! Сам увидишь.

Мы вернулись к машине. Николай шепнул водителю пару слов — тот понимающе кивнул. Оказывается, он тоже знает русский. Ну надо же. Что ни день, то новости.

Водитель отвез нас к плоскому одноэтажному дому на окраине. Там, как оказалось, жили две молодые женщины — одна чуть старше другой, одна чуть выше другой. Обе, естественно, жгучие брюнетки с огромными черными глазами. Правда, как мне кажется, они просто злоупотребляли тенями.

В доме оказалась коридорная система — несколько комнат, выходивших в общий проход. Нас проводили в просторную гостиную. Старшая девушка как бы невзначай коснулась грудью моего плеча.

— Я, вообще-то, женат… — вырвалось у меня.

Я обернулся к водителю, но тот исчез вместе с автомобилем. Вот тебе раз! Теперь, значит, мне придется провести ночь в компании прекрасных дам? Этого не хватало.

— Ха-ха! — звонко рассмеялась старшая хозяйка. — Русо, никто же не предлагает тебе с нами спать. Просто пообщаемся. Знаете, Николас немного о вас рассказывал. Говорил, Алехо — отличный летчик, только и всего. Больше мы из него вытащить не смогли.

— Как вас зовут? — я спросил это по-испански.

— Аделина, — скромно ответила старшая.

— Бенита, — младшая не осталась в стороне и добавила уже по-русски: — Садитесь за стол. Да расслабься ты, Але… ксей. Не смотри на нас, как на врагов. Мы — социалисты. Состоим в рабочей партии.

— Мы не шпионы, — вставил я свои «пять копеек». — Так говорят все шпионы. Никто не признается, пока не припрешь к стенке.

Как ни странно, девушки не обиделись. Аделина так и вовсе махнула рукой. Вместе с Бенитой она принесла курицу с картофелем под соусом, виноград и здоровенный кувшин с вином.

Потом Николай один за другим опрокинул в себя два бокала вина. Он щелкал языком от удовольствия, и его кадык двигался под кожей, пока он, жмурясь глотал напиток. Я же лишь немного пригубил из своего бокала и поставил его обратно.

— Осторожнее там с выпивкой, Коля! Не то доставай тебя потом из-под стола.

— Да какой здесь градус? У нас в деревне взвар и тот крепче. Испанской водицей даже горло как следует не промочишь. Эх, сейчас бы водочки…

— И хорошо. С текилы тебя бы развезло, наверное.

— Слушай, Лёха-Алёха. Не надо мне читать мораль. Просто отдыхай. Мы ведь это заслужили, правда?

Спорить я не стал: в самом деле, ни к чему осуждать товарища за его желание немного развлечься. Мы — летчики-солдаты и в любую минуту можем закончить свои дни среди горящих обломков самолета. Но если бы я был медиумом и знал будущее, то сам затащил бы Николая на десяток подобных вечеринок.

Девушки завели с нами беседу на разные ничего не значащие темы — от погоды и до обсуждения главы коммунистической партии Испании. Досталось и Долорес Ибаррури.

— Она сама из рабочего класса, но, как мне кажется, далека от его настоящих потребностей. Борьба ради борьбы — вот ее кредо, — разошлась Бенита, сидя на коленях у Николая. — А ведь это лишь средство достижения цели.

— А цель какая? Неужто благородная? — съехидничал я.

— Счастливая трудовая жизнь рабочих и крестьян. Долорес, кажется, забыла об этом. Ее можно понять — идет война. Но надо же думать и о том, что будет после.

— У самурая нет цели. Только путь.

— Ты разбираешься в японской культуре? — воскликнула Аделина, прижимаясь своим бедром к моему.

— Как в испанской. То есть, вообще никак. Мой отец так иногда говорил. Только и всего.

— Жаль. Я думала, ты образованный мальчик.

— Нельзя объять необъятного. Все знает, наверное, разве что Владимир Ильич Ленин.

Аделина совсем обнаглела и обняла меня за талию, положив голову на плечо.

— Жаль, что он умер, — произнесла она.

— Ленин будет жить вечно. Вместе с его идеями.

— О, бесспорно…

Николай и его временная пассия поднялись:

— Мы вас оставим. А вы пока беседуйте. Спокойной ночи, — сказала Бенита, хитро улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй.

Я тоже не заставил Аделину долго ждать:

— Пойдем отдыхать. Только я в отдельной комнате.

— О, я так долго хотела это услышать…

Аделина проводила меня в небольшую спальню с широкой кроватью.

— Вот твоя комната. Лично твоя и ничья больше…

Девушка прижалась ко мне всем телом — крепким, горячим, упругим и в то же время нежным и податливым. Мы упали на постель, не в силах сопротивляться обуявшему нас желанию. Одежда полетела на пол. Ночь я провел в объятиях молодой испанки — страстной, опытной любовницы. Да, я изменил жене. Но кто осудит меня за это?

После бурной ночи я уснул мертвецким сном и очнулся от смачной пощечины. Я попытался поднять руку, но это у меня не получилось. Кто-то крепко привязал мои запястья к решетчатой спинке кровати. На краю постели сидела Аделина в халате, поигрывая навахой, которую я взял у мертвого Гонсалеса. Наверное, она вывалилась у меня из кармана.

— Проснулся, предатель? Откуда у тебя это?

— Что — это? Какой предатель? Ничего не понимаю.

Аделина продемонстрировала мне эмблему на рукоятке — две дуги и пять стрел.

— Такие ножи выдают фалангистам. Просто так их не получить. Отсюда вывод: ты — шпион.

— Специально из России приехал, чтобы испортить свой же самолет, — я не удержался от издевки. — Или ты считаешь, я передаю франкистам важные сведения?

— Может быть. Отвечай, или я перережу тебе глотку во имя Республики. Прямо сейчас.

— Убираться потом много придется.

Аделина приложила лезвие к моей шее.

— Я не шучу. И тебе не советую.

— Хорошо, если настаиваешь. Этот нож — трофей. Я взял его с тела убитого врага.

И я во всех подробностях рассказал о схватке с Гонсалесом.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Тоже мне, следователь, — презрительно фыркнул я. — Подтвердить мои слова может только Педро Рауль, наш куратор. Уж не знаю, какое у него русское имя. Еще, наверное, Гуттиэрес — командир авиабазы. Ему же все докладывают. Это по его приказу из комнаты убрали тело.

— А! Гуттиэрес! — Аделина тут же сложила нож. — Это меняет дело. Ему можно доверять: он заместитель председателя партии социалистов.

— Любопытные у вас шпионы. С собой доказательства таскают. Может быть, ты меня развяжешь?

— Обязательно. Только чуть позже. Расслабься, сладкий. Тебе понравится.

Аделина действительно разрезала путы, но сначала вдоволь наигралась со мной. Впрочем, я и сам получил частичку чувственных удовольствий. Никогда бы не подумал, что эти милые и невинные на вид девушки способны на такое. С другой стороны, а чего еще можно ждать от горячих испанок?

Водитель забрал нас с Николаем ближе к полудню. Мы тут же, по прибытию, включились в то, что я в шутку называл «производственный процесс». Николай вбивал испанским ребятам премудрости воздушного боя, мне же досталась моя обычная работа — обкатывать новые «чатос». К вечеру мы устали, как гончие псы после охоты. Но никто из нас не знал, что завтра нам придется стать дичью.

С утра мы с Николаем вылетели в обычный патрульный полет. Я — на своей облегченной машине со ШКАСами, мой ведомый — на недавно собранном серийном «Чато». Стояла спокойная погода. Слабый ветер дул почти точно по оси бетонной полосы, облегчая взлет и посадку. Горы на горизонте казались удивительно четкими и близкими — минута полета и вот они, рядом. Но на самом деле до них на И-15 надо было лететь добрых полчаса.

Легкие облачка то и дело закрывали яркое весеннее солнце. Вот из такого предательского облака на нас и вывалились два незнакомых истребителя — длинных, тощих, с тонкими «рублеными» крыльями. Это были те самые «драконы» из моего ночного кошмара в поезде. «Мессершмитты-109». Никто с нашей базы их пока не видел.

Краем глаза я все же заметил черточки на небе и вовремя двинул ручку вправо и на себя. Пулеметная очередь прошла в стороне. Предупредить же ведомого я не мог: радио на «чатос» не было. Истребитель Николая вспыхнул, как свечка и врезался в землю. Там, где упала его машина, вспухло черное облако дыма. Не дождется невеста любимого из командировки — на щите привезут. Сложил он голову на кровавой

Оба «Мессершмитта» набросились на меня. Я же превратился в берсерка: не осталось ни страха, ни даже жалости к погибшему товарищу. Холодный разум и точный расчет: вот что руководило мной в ту минуту.

Мне пришлось по-настоящему туго. «Мессершмитты», пронеслись мимо, обстреляли меня, взмыли в небо, развернулись и повторили атаку. Я едва успевал уворачиваться от их огня, но не мог ни убежать, ни догнать — настолько они были быстрее моего И-15. Меня спасало лишь мастерство и чутье. Я каждый раз угадывал, когда враг начнет стрелять и резко уходил в сторону. Но долго так продолжаться не могло: моя печальная участь была предрешена. И я решился на отчаянный шаг: попробовал поймать «Мессершмитты» в ловушку.

Перед самой атакой я сделал вид, что ухожу на вертикаль — этакий «жест отчаяния». Но когда «Мессершмитты» приблизились и приготовились открыть огонь, я свалил «чато» на крыло надавил на правую педаль и, вывернув немыслимую фигуру — наполовину неправильный вираж, наполовину переворот, вышел наперерез падающим с неба «Мессершмиттам». Все вдруг замедлилось, точно в немом кино. Я увидел, как острый, хищный нос «Мессершмитта» вплывает в перекрестие прицела, увидел нарисованные на сером фюзеляже силуэт дракона и цифры 6–08 и со всей силы вдавил гашетку в ручку управления. «Мессершмитт» сам пересёк шквал пуль: ШКАСы прострочили его от носа до хвоста. Из пике фашист так и не вышел: врезался в землю недалеко от сбитого истребителя Николая.

Второй «Мессершмитт» бросился наутек: в небе появились еще четыре «чатос» — испанцы шли на помощь. Но догнать врага и поквитаться с ним я не мог — слишком уж он быстро удирал. Уже через минуту «Мессершмитт» превратился в точку на горизонте. Я злобно выругался и вернулся на аэродром, не забыв, впрочем, сделать бочку. Восьмой самолет сбит. Вот только вместо радости на душе у меня было черным-черно. Погиб мой друг, боевой товарищ. А я так и не смог его защитить.

Испанцы разделили мою скорбь. Они без слов расступились, когда я выбрался из кабины, швырнул на землю парашют и побрел в общежитие.

Первое, что я увидел, войдя в комнату — сомбреро над кроватью. Постель была аккуратно заправлена — ни единой складки на одеяле. Такую привычку сейчас вбивают в летных училищах. Летчики моего поколения — когорта разгильдяев, «продукт» времени, когда строгие порядки еще не вошли в моду.

Я рухнул на постель, так и не сняв комбинезон. Мне казалось, что Николай вот-вот войдет в комнату, нахлобучит сомбреро на голову и, скорчив уморительную физиономию, спросит: «Ну и как я выгляжу?» Но в коридоре стояла мертвая тишина. Мертвая, как мне показалось, в прямом смысле.

Сколько я так лежал, не сдерживая слез, не помню. Но когда в коридоре раздались шаги, я тут же привел себя в порядок. Не стоит показывать свою слабость кому бы то ни было. Даже Гуттиэресу. Мужчины не плачут: это всем известно.

На пороге появился Педро.

— Можно? — спросил он. — Дверь была не закрыта.

— Валяй. Стул сам найдешь, думаю.

Педро сел рядом с постелью, достал из кармана какие-то бумаги и завел нудную шарманку:

— Заканчивается твоя испанская командировка. Да и поставок истребителей пока не будет — франкисты блокируют порты. Ну да того, что есть, вполне достаточно. Сколько самолетов осталось собрать и облетать?

— Четыре. Они почти готовы. Завтра, думаю, управлюсь. Но я не хочу уезжать. Хочу драться до конца. Я буду мстить за Николая…

— Отомстишь. Но по-другому. Гораздо больше пользы ты принесешь, испытывая новые самолеты. Послушайся на этот раз. Ты и так нарушил много приказов.

— Хорошо, — я склонил голову в знак согласия.

— Вот и отлично. С тобой едет Фернандо. Его отправляют на учебу в Советский союз. Будет авиационным инженером.

— Ничего себе заявочки. Ладно, все веселее.

— Ты совсем развеселишься, когда узнаешь, что тебе придется ехать через Францию. Вот только времени на экскурсии не будет. Доберешься до Марселя, а там сядешь на теплоход. Он и доставит тебя домой. У меня все.

Мне пришла в голову хорошая на первый взгляд мысль:

— Я навещу семью Николая. Сообщу о его гибели.

— Ни к чему. Для этого есть мы. Лучше возвращайся к работе как можно быстрее. Сам Поликарпов о тебе справлялся. Ругался страшно.

— Из-за сбитых?

— Именно. Сказал: знал бы, никогда бы не отпустил. На хорошем ты у него счету. Что ж, у меня все.

Педро оставил меня одного. Я не стал расспрашивать о деталях путешествия — узнаю, когда придет время.

Я встал, снял со стены сомбреро и положил в свой чемоданчик с одеждой. Шляпа останется у меня. На память о короткой, но крепкой дружбе.

Глава 21

Весь следующий день после гибели Николая я крутил пилотаж на новых, только что собранных «чатос» с перерывом на печальный ритуал похорон. Троекратный залп почетного караула — и прах русского летчика навеки упокоился в обильно политой кровью испанской земле.

К вечеру все И-15 заняли свои места в ангарах. Когда же огненно-красное солнце коснулось горизонта, в небе раздался неровный, рокочущий гул и на посадку зашел двухмоторный лайнер. Я узнал французский «Кодрон Гоэланд» — примечательный толстый фюзеляж, тупой нос и перевернутые двигатели трудно с чем-то спутать. Особенно если ты в свободное время не травил байки с механиками, а внимательно и вдумчиво изучал справочник с описаниями и силуэтами самолетов.

«Гоэланд» зарулил на стоянку. В борту открылась дверь. По приставной лестнице спустились несколько человек в обычной, гражданской одежде — к сожалению, никого знакомого среди них не было. Здравствуйте, русо, моя смена! Значит, можно собираться домой.

Я шагнул было вперед — поговорить с летчиками, но меня крепко схватила за плечо чья-то железная рука. Я вздрогнул и обернулся: передо мной стоял Гуттиэрес. Никогда не думал, что он настолько силен.

— Чемоданы упаковал? — спросил командир по-русски.

— Почти. Немного осталось.

— Отлично. Завтра погрузишь багаж в «Гоэланд». Сам полетишь до Барселоны, будешь эээ… провожать его. На своем «чато». Там оба самолета заправят. Ты пересядешь в «Гоэланд» — до Марселя. «Чато» перегонит обратно летчик из новых… как это по-русски… приехавших.

— Наверное, вы рады от меня избавиться, командир?

— Что ты! Я бы рад оставить тебя. Но, если честно, в бой бы не пускал.

— Почему?

— Такой летчик, как ты, должен… учить. Да, учить. Так от тебя больше… прибытка…

— Пользы.

— Да, так. Но ведь ты будешь рваться в бой и рано или поздно погибнешь. Лучше возвращайся домой. Ты и так сделал много для нас. Прими

И Гуттиэрес прицепил мне на летный комбинезон орден — обвитую лавровым венком звезду с головой легионера в круге посередине. Чуть позже он выдал мне грамоту — что-то вроде нашего удостоверения к награде.

Тогда я удивлялся, как Гуттиэрес успел так быстро протолкнуть мое награждение. Лишь много лет спустя я узнал, что база в Альбасете была главным штабом ВВС Республики и за моими подвигами лично следили разные генералы и полковники. Со своими полетами я многое пропустил. Вот что значит узкий кругозор. Я ведь даже не интересовался, как идут дела на фронте! Вот недалекий баран…

Весь вечер я провел в компании молодых летчиков из России — не только делился опытом, но и просто болтал обо всем. А вот от виноградной водки я отказался: подниматься в небо лучше на трезвую голову. Тем более, если вдруг придется драться. Тогда лучше еще и хорошенько выспаться.

Одним словом, с утра я был в полной готовности: свеж, бодр и с собранным чемоданом. Сомбреро погибшего Николая уместилось между теплой курткой и брюками.

Среди тех, кто садился в «Гоэланд», я заметил Фернандо.

— Я лечу в Советский Союз! — выкрикнул он, высунув из двери голову. Длинные волосы его развевались по ветру. — Буду учиться на авиаинженера! Гуттиэрес сказал, тебе в дороге веселее будет!

— Да знаю уже! — заорал я по-испански. — Вместо одного друга мне выдали другого! Вот она — судьба!

Фернандо засмеялся, показав ровные зубы. Я вручил ему свой чемодан и приказал не спускать с него глаз. Испанец кивнул и скрылся в салоне. Пилот закрыл дверь. Я поспешил к своему «чато».

Взлетев, я пристроился к «Гоэланду» — чуть ниже и позади. Француз набрал высоту в две тысячи метров и взял курс на северо-восток. Его скорость была раза в полтора ниже максимальной скорости моего «чато», и мне приходилось сдерживать машину. Она рвалась вперед, но я, прибрав газ, держал ее на коротком поводке. Внизу проплывали невысокие горы, больше похожие на каменные холмы, над головой в безоблачном небе сияло солнце. Летать в такую погоду — одно удовольствие. И нам, и врагам.

Над Валенсией мы взяли курс еще ближе к северу, и пошли над побережьем. Теперь внизу тянулись бесконечные пляжи. Увенчанные пенистыми гребнями волны накатывали на берег, и я подумал, что так и не искупался в море за всю испанскую командировку. Здесь, если что, купаются и зимой. Не все, конечно.

Ничего, вот республиканцы выиграют войну, и я вернусь уже как турист. Увы, этим мечтам не суждено было сбыться.

Пилот «Гоэланда» старался держаться как можно дальше от линии фронта. Но его предосторожности не очень нам помогли. Когда мы проходили траверз города Теруэль, я увидел черточки в небе. К счастью, по нашу душу приползли «Хейнкели», а не примчались «Мессершмитты». Иначе мне пришлось бы туго.

Летчики «Хейнкелей», увидев «чато», опасались приближаться к пассажирскому самолету. Зато они начали игру: один из «Хейнкелей» сделал вид, что пристраивается в хвост «Гоэланду», а когда я попытался его атаковать, ушел в сторону. У меня возникло острое желание догнать врага и сбить, но я не мог этого сделать. За это время второй «Хейнкель» расправился бы с лайнером. А ведь в нем был мой чемодан! Я никак не мог позволить себе его потерять. И я вернулся обратно к «Гоэланду».

Честно говоря, эти «Хейнкели» немало потрепали мне нервы. Они развернулись и окончательно скрылись из вида, только когда впереди внизу показались оранжевые крыши Барселоны и серая полоса аэродрома, устроенного у самого берега моря. Может, мне все-таки удастся окунуться в соленую воду?

Увы, из моей затеи искупаться ничего не получилось: планы высокого начальства куда важнее хотелок какого-то там «русо». У меня не было времени даже снять комбинезон. Сразу после посадки дежурный офицер махнул рукой в сторону «Гоэланда», подкрепив это возгласом «бамос». Я, оставив свой И-15, вскочил в раскрытую дверь лайнера. Фернандо подал мне руку. Это получилось не очень галантно, скорее, неуклюже. Зато я обошелся без приставной лестницы.

Плавно покачиваясь с боку на бок, подкатила автоцистерна с надписью на испанском «огнеопасно». Оба самолета быстро заправили. Улыбчивый парень из молодого пополнения забрался в кабину «чато». Мой истребитель взлетел и скрылся высоко в небе — на юго-западе. Он полетел обратно к Альбасете.

Мне стало немного грустно: все-таки эта машина неоднократно спасала мою жизнь. Надеюсь, она будет в хороших руках.

Мы с Фернандо и моим чемоданом заняли место в самом хвосте лайнера — там было немного тише. «Гоэланд» разбежался, оторвался от полосы, набрал высоту и взял курс… я не знал, куда. Я ведь теперь простой пассажир. Думаю, пилоты лайнера разберутся и без моих подсказок. Для чего учить географию, если есть извозчик? Мысленная шутка получилась невеселой.

Единственное, что меня беспокоило — облака, в которые то и дело влетал наш «Гоэланд». Липкие, похожие на вату клочья водяного пара прилипали к иллюминатором. Видимость падала до нуля. Потом словно невидимая рука срывала занавеску и салон вновь освещало весеннее солнце.

Над горами самолет начало заметно потряхивать. Фернандо укачало — приступ морской, вернее, воздушной болезни одолел механика. Весь зеленый, покрытый потом, он скрючился в кресле, схватившись за живот, и боролся с приступами тошноты.

Единственное, чем я мог помочь другу: как можно крепче пристегнуть его ремнями к креслу — так легче переносить болтанку. То же самое я сделал и сам. Правда, меня тряска особо не беспокоила. Скорее, убаюкивала. Я-то собственной задницей чувствовал: самолет в порядке. Все идет так, так и должно быть. Понемногу я уснул, несмотря на отчаянные стоны несчастного Фернандо. Увы, я никак не мог прекратить его пытку…

Проснулся я… нет, не от грохота или треска. Просто самолет вдруг провалился. Тело стало невесомым. Ремень врезался в живот. Затем меня вжало в кресло, как на вираже. Только теперь раздались удар, скрежет металла и отчаянные крики людей.

«Гоэланд» вдруг резко остановился. Меня швырнуло вперед и притиснуло к борту. Фернандо заорал и навалился на меня. Ремень затрещал, но выдержал. По салону промчался ледяной ветер. Над головой пронесся кусок металла. Яркий солнечный свет полыхнул прямо в глаза. Все это длилось пару секунд и стихло.

— Ты как? — крикнул я Фернандо.

— Вроде бы… — простонал он. — Не знаю. Нога… болит.

Первым делом я попытался отстегнуть ремень. Его намертво заклинило. Тогда я достал из кармана трофейную наваху и освободил себя и Фернандо. Теперь, когда глаза привыкли к яркому

Глава 22

Спасены!

«Гоэланд» валялся на заснеженном горном склоне. Фюзеляж переломился пополам. Нос врезался в скалу и сплющился в гармошку. Хвост, вместе с нашими креслами, оторвался и отлетел в сторону. Это спасло нас. Впрочем, если бы я не затянул ремни, валялся бы я метрах в пятидесяти от самолета с переломанными ребрами и, возможно, пробитой головой.

Первым делом я побежал к пилотской кабине. Хорошо, что у меня крепкие нервы: иначе бы меня вывернуло наизнанку.

Летчики были изувечены. Одного расплющило так, что вывалились внутренности. У второго снесло полголовы. Меня корежило, но я все же снял с поясов французских летчиков — военных, разумеется, кобуры с пистолетами и достал запасные патроны. Все лучше, чем моя малокалиберная хлопушка. К сожалению, я не нашел самого главного: сигнальной ракетницы.

Трое пассажиров в салоне выглядели намного лучше пилотов. Они казались целыми. Но когда я приподнял им веки и нажал на глаза, зрачки у всех сплющились. Значит, остались только мы с Фернандо.

— Они что… того? — спросил механик, лязгая зубами от холода.

Он так и не встал со своего места.

— Или этого. Все мертвы. Нам придется выбираться самим.

— Или что?

— Или останемся здесь и будем потихоньку превращаться в мороженую свинину.

— Почему… свинину?

Я только пожал плечами.

Мой чемодан — целый и невредимый, валялся чуть поодаль. Я достал теплый свитер, кальсоны и вручил все это Фернандо.

— Зачем ты это таскаешь с собой?

— Я ж не ты — в марте ехать в Россию голышом. Люблю тепло и уют, знаешь ли…

— Ты еще шутишь? Здесь, среди мертвецов?

— Они нам ничего плохого не сделают. Зато, если у нас не получится найти какой-нибудь городишко, мы их съедим

Фернандо встал, вскрикнул и упал на снег.

— Нога…

Я закатал ему штанину. Ступня распухла и посинела. Не обращая внимания на стоны несчастного Фернандо, я ощупал ему ногу — кость вроде целая. Вывиха тоже нет. Значит, механик ее как-то умудрился подвернуть, когда нас мотало туда-сюда по салону. Час от часу не легче.

Аптечка самолета уцелела. Я нашел бинты и туго перевязал механику несчастную конечность.

— А ты? — спросил Фернандо, надевая свитер. — Замерзнешь ведь.

Я похлопал себя по летному комбинезону — плотному и теплому:

— Я сегодня в открытой кабине на высоте рассекал воздух. Чувствовал себя прекрасно. Переживу как-нибудь эту передрягу, раз уже не отправился к праотцам. Идти можешь?

— На костылях если только…

— Тогда посиди. Чего-нибудь придумаю.

— Постой… Ты знаешь, куда идти?

— Очевидно, вниз. Альпинизмом я точно не собираюсь заниматься. Без особой нужды по крайней мере.

Я нашел швабру — похоже, у кого-то был пунктик на чистоте — и выдал ее Фернандо. Он сунул ее под мышку на манер костыля. Второй рукой он оперся о мое плечо. Я поднял чемодан. Так мы и начали наш печальный спуск.

— Брось чемодан! — воскликнул Фернандо.

— Вот еще. В нем слишком ценные вещи. Я, скорее, тебя здесь оставлю.

Получив такую отповедь, Фернандо умолк и больше не раскрывал рта.

Идти было трудно. Мы то и дело проваливались в снег по пояс, а раза три едва не свалились в какую-то расселину. К довершению всех наших бед задул мерзкий ледяной ветер. К счастью, он дул нам в спину — тяжелый холодный воздух скатывался со склона. Но этот же ветер поднял тучи снега — начался буран. Теперь мы брели вслепую, наугад.

Так мы шли почти до темноты. Наши руки и ноги превратились в ледышки. Пальцы не сгибались. Нас трясло, как в лихорадке.

Я остановился и бросил чемодан:

— Кажись, все. Не могу идти больше. Прощай, испанец.

Фернандо, не отпуская мое плечо, спокойно сказал:

— Хижина.

— Где?

— Там, впереди. Давай, друг, аделанте!

Слова Фернандо придали мне сил. Я подхватил чемодан. Мы вновь поплелись сквозь снежную бурю. Но и спустя полчаса до хижины мы так и не добрались.

— Да где же она? — воскликнул я в отчаянии.

— Там, впереди! Бамос, бамос, амиго!

Еще через полчаса окончательно стемнело — я не видел даже собственных рук. Мои ноги казались сшитыми из старых тряпок. Вот теперь точно все кончено. И все же я шагал и шагал и, назло Фернандо, не бросал свой чемодан. И вдруг я приложился лбом о твердый камень — гладкий на ощупь.

— Пожар бы не устроить… — едва слышно сказал я.

— Не понимаю…

— Так треснулся, что искры из глаз. Ищи вход.

Спустя минуту мы ввалились внутрь маленького домика, пусть и промерзшего, но зато непроницаемого для ветра и снега. Я тут же рухнул на заваленный тряпьем топчан и завернулся в старое одеяло.

— Откуда ты узнал о хижине?

— Медиум потому что. Телепат. Вроде вашего Вольфа Мессинга.

— Уел ты мою скромную персону, друг.

Фернандо приятно меня удивил — оказывается, он тот еще юморист. Ко всему прочему испанец развил бурную деятельность. Он достал из кармана электрический фонарик, нашел дрова, спички, старые газеты и, несмотря на поврежденную ногу, быстро разжег очаг, выложенный в стене. Понемногу воздух в хижине начал прогреваться. Фернандо подбросил дров и улегся на соседний топчан.

— Это альпинистская хижина, — сказал он. — Ее устраивают для заблудившихся скалолазов. Сюда приносят дрова и консервы. Много жизней так было спасено. Мне отец рассказывал.

— Значит, ты все же не от балды говорил о хижине?

— Значит, не от… как его… балды… — Фернандо издевательски ухмыльнулся.

Что ж. Иногда и другим можно надо мной посмеяться. Не все коту масленица.

Завывания и стоны ветра за толстыми каменными стенами убаюкивали — теперь буйство природы не казалось страшным. Мне стало тепло и уютно. Я размяк и быстро уснул.

Разбудил меня Фернандо. Он гремел консервными банками и кастрюлями.

— Есть будешь? — спросил механик.

— Спрашиваешь еще. Конечно, буду.

В благодарность за вареную тушенку я осмотрел ногу Фернандо. При первом же взгляде на синюю, отечную щиколотку мне стало понятно, что сегодня мы точно никуда не пойдем. Придется провести в хижине целый день. Завтра, может быть, и получится продолжить спуск в долину.

— У меня идея, — неожиданно сказал Фернандо. — Давай разведем костер. Может быть, кто-то заметит дым?

— Гениально! Вот только мы и так топим печь — дыма предостаточно. К тому же где взять столько дров? Не поджигать же хижину.

Фернандо согласился, что дрова — это действительно проблема.

Я вышел на улицу. Метель стихла. Высоко в небе светило холодное солнце.

Горные вершины сверкали снегом и льдом на фоне голубого неба. Наши следы еще не совсем замело —

Вдруг я увидел самолет. Это был старомодного вида моноплан с крылом, установленным сверху фюзеляжа на подкосах — схема «парасоль». Древний аппарат медленно плыл прямо на хижину — наверное, летчик заметил дым из трубы. Я начал прыгать, махать руками и орать во всю глотку. Хотя, конечно вряд ли мои вопли долетят до кабины.

Самолет накренился, снизился и описал круг, пролетев совсем близко от меня. Летчик показал большой палец. Только теперь я услышал звук двигателя — негромкое тарахтение, словно в высоте стучала швейная машинка. Очень тихо и очень похоже на У-2.

Фернандо, держась рукой за стену, выскочил из хижины и принялся размахивать курткой. Самолет прошел прямо над нашими головами. Что-то пронеслось сверху и шлепнулось в снег. Я бросился к упавшему предмету — это оказался армейский ранец, доверху набитый консервами. Значит, летчика послали найти выживших в авиакатастрофе. И он сделал это. Будь моя воля, я бы лично наградил его сразу всеми орденами Франции.

Правда, я рано радовался. Спустя пару часов на нас вновь обрушился буран — куда более сильный, чем тот, что мы пережили во время спуска. Но теперь мы были надежно защищены каменными стенами хижины.

Я валялся на топчане, слушал вой ветра, и вынужденное безделье меня не особенно тяготило. Раз уж выпала пара дней отдыха, надо ее использовать. Вот деятельный Фернандо — тот не находил себе места. Он подкидывал в печь дрова, готовил еду — в общем, упорно пытался найти, чем себя занять. Что ж, если у механика еще и голова шурупит, инженер из него выйдет что надо.

— Как ты можешь столько валяться? — Фернандо наконец угомонился и лег на соседний топчан. — Я бы сошел с ума.

— Я просто слушаю ветер. Вот представь, мы лежим здесь в тепле и уюте, а снаружи — вьюга, метель, прохожий идет, замерзает…

— Кто идет?

Я говорил по-русски. Фернандо не понял слово.

— Прохожий. Ну, пешеход. Что ему здесь понадобилось, не знаю. Но он идет и замерзает. А мы в тепле и уюте. Не без твоей помощи.

Фернандо наконец сообразил, что я его подкалываю и фыркнул.

— Ты, Алехо, даже на смертном одре шутить будешь. Старуху с косой веселить.

— Все может быть. А еще я думаю. Размышляю…

— О чем?

— Например, какие самолеты будут через полвека. Может, мы за пять-шесть часов в Америку будем летать.

— Ну, это ты слишком далеко заглядываешь, Алехо.

— Не очень. Я вот иной раз думаю, когда-нибудь человек полетит и на Луну, на Марс и на Венеру. Кто там обитает? Кто его встретит? Аэлита и гигантские пауки? Прекрасные венерианки? Какие-нибудь элои и морлоки?

Теперь Фернандо расхохотался в голос:

— Да ты фантазер! Скажи еще, на Вегу полетим!

— И полетим! — разошелся я. — Наука все может. Но в ту степь я точно не заглядываю. Вот радио на самолетах нам бы не помешало. Будь у меня связь, Николай бы остался жив.

— На «Мессершмиттах» были радиостанции.

Я невесело кивнул:

— Видел антенны — проволочка натянута от кабины к хвосту. А ты откуда знаешь?

— Я же обломки разбирал. Напросился. Там ящик с радиолампами — «функгерат» называется. Его сразу ваши спецы утащили. Педро всем заправлял.

— Старый Педро добычи не упускает, — ехидно произнес я. — Он в каждой бочке затычка.

— А я вот подумал: в будущем будут такие электронные штуки: посмотришь, а там твой собеседник. Позвонил девушке после свидания с другой, глядишь ей в глаза и говоришь: да не было у меня ничего ни с кем!

— Ты еще скажи: в карман такую штуку можно будет положить.

— И можно будет! Лампы будут маленькими, с рисовое зернышко размером. Сотня таких в коробку от зубного порошка влезет. «Функгерат» этот с «Мессершмитта» вполне современный — там лампы вдвое меньше обычных. Я сколько радио не… чинил… а такое новое впервые попалось.

— Я видел как-то в журнале телевизор. Там экранчик махонький, а ящик здоровый. Внутри колесо с дырочками, электромотор и неоновая лампа. Но к нему еще два приемника нужны. Один для звука, второй для картинки. Так что если что-то подобное твоим придумкам и будет, так мы не доживем. Хотя… чем черт не шутит?

Фернандо озадаченно пробормотал:

— Не шутит? Чьорт… Как это понять?

— Это не надо понимать. Просто запомни.

— Обязательно запомню.

Мы то болтали, то отдыхали, то готовили еду пока не утихла метель. Когда же ветер прекратил бесноваться, а сквозь маленькое окошко под потолком пробились солнечные лучи, до нас добрались спасатели.

Распахнулась дверь и в хижину ввалились четверо суровых французских парней с красными, обветренными лицами. В их мощных фигурах не было и намека на хрупкие, субтильные формы потомков Людовиков и Бурбонов. Наверное, спасатели вели свою родословную от Гильома Каля — того, кто устроил феодалам кровавую, но справедливую Жакерию.

Фернандо уложили на носилки. Потом то же самое попытались провернуть со мной. Я вскочил так, словно через меня пропустили электрический ток, и воскликнул по-русски:

— Мужики! Я и сам могу идти!

Французы зашушукались на своем языке и выдали мне теплую накидку. Я взял свой чемодан и вышел вслед за спасателями. Те раскрыли от изумления рты.

— Это мое! Не брошу! — я повторил это по-английски. Не зря же учил!

Оказалось, французы понимают язык Шекспира.

— Как хочешь, — ответил мне старший спасатель — единственный в синей куртке. — Сам неси тогда.

Теперь, на обратном пути, не было смысла скрывать свою истинную национальность. Секрет стал секретом Полишинеля.

— Да уж как-нибудь дотащу. В 1812 году мои прадеды показали вам, кто такие русские.

— Стоп! — вдруг сказал спасатель. — Так ты русский летчик? Пассажир? В документах два испанца, но русских нет.

— Меня теперь расстреляют?

Похоже, юмора суровые парни не понимали.

— Нет, конечно. Придется посидеть в гостинице, пока в консульстве не выправят бумаги. Нас это мало интересует. Мы никак не можем найти самолет. Может, там остались еще живые?

Я уныло покачал головой:

— Все мертвы. Мы спускались с горы параллельно тропе и наткнулись на хижину… Значит, направление должно быть… — я прищурился и махнул рукой. — Примерно туда. Жаль, следы замело.

В доказательство своих слов я отдал спасателям оба пистолета:

— Это я взял у летчиков… Вам они нужнее.

Французы снова переговорили

Когда мы вышли к деревне у подножия горы, я, тренированный летчик, еле тащил ноги от усталости. Вот что значит два дня провести в лени и неподвижности.

К счастью, нам не пришлось идти пешком до Марселя. В деревне нас ждал автобус — армейская санитарная машина. Спасатели погрузили Фернандо и доктор — щуплый француз в белом халате — тут же занялся его раненой ногой. Я не стал смотреть, что он делает и сосредоточился на великолепных горных пейзажах за окном. Чемодан, разумеется, все время был при мне. Я поставил его у себя в ногах.

Глава 23

Долгая передышка

Несколько дней, пока в порт не пришел советский турбоэлектроход, мы отдыхали в гостинице в Марселе. Нас поселили на третьем этаже в просторном двухместном номере. Я не сомневался, что Франция выставит за наш вынужденный отдых круглый счет Советскому Союзу, и на этом все закончится. Вот только все оказалось несколько сложнее.

На второй день к нам, еще не пришедшим в себя, нагрянул адвокат — грузный мужчина в красной рубашке и нелепых синих брюках.

— Соломон Израилевич Левинсон, — отрекомендовался он на чистом русском языке. — Можно просто Солли. Солли Левин.

— Вы говорите по-русски? — воскликнул я.

— Не только по-русски, но и по-английски, по-испански, по-французски, по-итальянски… и на многих других языках и наречиях, включая навахо и гавайский. Мне вообще все равно, на каком языке разговаривать.

Солли не бравировал — просто констатировал факт. Он посмотрел на меня, и я почувствовал себя бабочкой, приколотой к стенду из папье-маше. Правда, взгляд адвоката тут же смягчился и стал не таким пронзительным, пусть и жестким.

— Я вот по какому делу. Вы знаете причину аварии?

— Нет. Я же спал. А потом нам было не до того.

— В ваш «Гоэланд» врезался четырехместный «Кодрон Симун». Летчик получил легкие травмы — сумел посадить на дорогу самолет без части крыла. Его зовут… — Солли заглянул в папку. — Его зовут Антуан де Сент-Экзюпери. Он считает себя виновником катастрофы и хочет оплатить ваше лечение и проезд в Советский Союз. А я здесь для того, чтобы помочь вам получить от него дополнительную компенсацию. Экзюпери из богатой дворянской семьи. У него есть чем платить.

— Вот еще! — возмутился я. — Советскому человеку не подобает заниматься грязными делами. Мы сами как-нибудь выберемся…

Фернандо дернул меня за рукав:

— Ты эээ… переутомился, друг. Не порть человеку бизнес — дай заработать. Позволь мне поговорить с адвокатом. Лучше будет, поверь.

Я почесал голову. Может быть, деньги — это зло, но кто знает, как оно повернется? Я же все-таки нахожусь в капиталистической стране. А с волками жить — по волчьи выть. В конце концов с меня же не требуют выдавать секреты советской авиации.

— Действуй, — сказал я Фернандо. — Бамос!

— Мне все равно с кем вести дела, — заметил Солли. — Представителем может быть любой из вас.

— Тогда не смею препятствовать, — я лег на постель и взял книгу. Вернее, сразу две книги. Одну — курс штурманской подготовки, я привез с собой. Вторую — «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, я взял в библиотеке гостиницы. Она оказалась единственной книгой на русском языке.

Фернандо беседовал с адвокатом больше часа. В конце разговора он подписал какие-то бумаги и принес их мне.

— Что это?

— Претензия, — прямо ответил он. — И заявление в суд. Подписывай. Бамос, амиго! Дальше все само пойдет.

Я поставил подпись. Адвокат сложил бумаги в портфель и вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Я спустился в холл, вышел на улицу, но, как оказалось, к нам приставлена охрана. Меня быстро догнал полицейский и схватил за руку:

— Не положено выходить, — по-английски разъяснил дюжий малый в форме. — Это нарушение закона.

— Мы что — пленники?

— Лица с неопределенным статусом. Когда все разъяснится, тогда вам и разрешат покинуть отель.

Разочарованный, я вернулся в номер. Фернандо, выслушав меня, весело сверкнул глазами. И зубами.

— Амиго, чего тебе не хватает? Прекрасная гостиница, все чисто, прибрано. Мягкие постели. Теплые сортиры. Трехразовое питание за счет… Экзюпери. Наслаждайся!

— Скука смертная. Так и помереть недолго.

— Это ты скучный. Вот тебе и тоскливо.

— Сейчас обижусь.

Фернандо поднял вверх указательный палец:

— Зря. Я придумал, как нам развлечься. Ты знаешь, что в гостинице есть бесплатный… как это по-русски… зал для этих… вот этих… картинок на экране.

— Кинотеатр!

— Да! Кинотеатр.

— Вот только мне он ни к чему. Я ж по французски ни слова не понимаю. Нет, вру. Могу сказать «я не ел шесть дней». Же не монж па сис жур. Вот.

— Этого достаточно, — серьезно ответил Фернандо. — По вечерам в этом кинотеатре показывают немое сине… кино. Ностальжи чего-то там. Сегодня будет «Генерал» с Бастером Китоном.

— Это про что?

— Про войну в США, наверное. Если верить этому… как там… плакату.

— Французы любят американское кино?

— Отель международный. Вот здесь и показывают то британское, то американское кино. Всем хотят сделать хорошо…

— Угодить.

— Да, угодить! Так ты идешь?

— Нет, останусь штурманское дело штудировать… Да шучу я. Конечно, иду.

И мы спустились на первый этаж, в кинозал. Благо, в пределах отеля нам разрешалось все. Ну, почти все.

Фильм действительно оказался о гражданской войне США. Вот только генералом — вернее, «Генералом» был паровоз, на котором главный герой-аболиционист удирал от конфедератов. Шутки и разного рода приколы сыпались с экрана как пиротехнические ракеты во время праздничного фейерверка. Вот не думал, что попаду на комедию.

Так, в лени и праздности, мы провели целую неделю. Нас никто не беспокоил, кроме горничной, убиравшей номер и Солли Левина. Впрочем, последний к нам тоже забрел сказать, что никакого суда не будет. Экзюпери согласился на все условия. Мы подписали важную бумагу с печатями — претензий не имеем и расписались за полагающуюся нам круглую сумму. Правда, было непонятно, что же все-таки делать с деньгами. Хоть использовать их вместо туалетной бумаги — из гостиницы нас не выпускали.

Не бежать же за сувенирами через

Мы чувствовали себя снобами в волшебной стране. Но если Фернандо наслаждался жизнью на всем готовом, то я, советский человек, страдал без дела. Мне хотелось вновь сжать ручку управления, потянуть ее на себя и поднять новый, никем еще не испытанный самолет в небо. Жаль, меня никто не спрашивал.

Наконец в номере появились двое полицейских. Нам выдали документы — мне мой любимый советский паспорт, и под конвоем отвели на корабль — огромный турбоэлектроход «Нормандия», отправлявшийся с туристами в Евпаторию. В тот же день мы с Фернандо уныло смотрели на исчезающий на горизонте французский берег. Нам так и не удалось ни погулять по городу, ни искупаться в море. Ну и ладно. Надеюсь, наверстаем еще. Не последний день живем.

Наше путешествие в каюте второго класса напоминало путешествие снобов. Мы ели, пили, гуляли по палубе, наслаждаясь отличной весенней погодой, или любовались видами моря и берегов, мимо которых проплывали. Правда, Босфор мы благополучно проспали. Геркулесовых столпов я так и не увидел.

«Благодарить» за это я должен был Фернандо: это по его милости мы всю ночь танцевали с юными француженками-туристками. Нам, разумеется, ничего не обломилось, зато Фернандо показал себя в искусстве движений тела. Он вертелся по площадке так, как я вряд ли бы смог крутить в небе «чато». Руки и ноги мелькали в воздухе, как лопасти пропеллера. Да, серьезные же таланты у простого испанского парня. Сам я выглядел бы бледно даже на фоне заезжего медведя. Что уж там говорить о французских кавалерах — они бы меня уделали одной левой ногой.

Перед самой Евпаторией я полез в чемодан — одеться потеплее. Среди вещей мирно лежал и теплый летный комбинезон со шлемом — но если бы я влез в нем в поезд, меня замучили бы расспросами. Каждому хотелось бы узнать, из какого самолета я выпрыгнул с парашютом.

К полудню «Нормандия» пришвартовалась к пирсу. На борт поднялись таможенники в фуражках со звездой и зелеными околышами. Всех, кто желал сойти на берег, быстро досматривали. Первая партия французов сошла на причал. За ней последовала новая группа.

Наконец подошла наша очередь.

— Мы остаемся здесь, в СССР, — ехидно сказал я, подавая паспорт старшему таможеннику — усатому мужику с торжественно-сосредоточенным выражением широкого лица. — Надеюсь, навсегда.

— Так вы, оказывается, сам товарищ Вихорев? — лицо таможенника стало восторженным и довольным. — Победитель Чкалова? Герой испанской войны, сбивший восемь самолетов?

— Вы откуда знаете?

— О вас во всех газетах писали — награжден орденом «Красное знамя».

Я почесал затылок:

— Без меня меня женили, — я снова не удержался от своего любимого издевательского тона. — Альпийские волки об этом, видимо, не в курсе.

— Не понимаю…

— Да и в посольстве все как воды в рот набрали. Хоть бы кто сказал. Я, может, не так бы нервничал, когда на меня одна за другой свалились медные трубы.

Таможенник улыбнулся и подсунул мне листовку «Комсомолец — на самолет»:

— Распишитесь, пожалуйста.

Я не стал спорить и поставил автограф. Что мне, жалко, что ли?

— Проходите, товарищ Вихорев. Можете сойти на берег. Таможенник не стал открывать мой чемодан. Зато Фернандо он разве что не заглянул в рот. Маленькую сумку чиновник мусолил почти двадцать минут, перебирая нехитрые пожитки. Я терпеливо ждал.

— Что же вы не идете, товарищ Вихорев? — недовольно спросил таможенник. Очевидно, ему не нравилось, когда у него стоят над душой.

— Жду, пока вы моего механика перестанете тиранить. Растерзаете скоро.

— Так это — ваш механик? Что ж вы сразу не сказали?

Я демонстративно оглядел Фернандо с ног до головы:

— Действительно надо было это сказать. На нем нигде не написано, кто он такой. Может, вы все-таки разрешите нам отправиться по своим делам? Нас, наверное, ждут на аэродроме. В Москве.

В последнем я не был уверен. Но на моего собеседника это произвело впечатление.

— О, не смею задерживать, — таможенник тиснул печать на визе Фернандо.

Мы сошли на пирс и, более не обращая внимания на французов, пересекли порт. Обошли каменное здание терминала, уворачиваясь от грузчиков, и добежали до трамвайной остановки.

— У меня есть чем платить, если что! — воскликнул Фернандо.

На его ладони лежали монеты — франки и песеты. Только теперь я понял, что у нас нет советских денег. Вообще нет. Ни копейки.

Глава 24

Здравствуй, Советский Союз!

Смешно: с одной стороны на меня и Фернандо приходилось целое состояние. С другой стороны мы были нищими как церковные мыши. У нас не было денег даже на трамвай, не то что на поезд. Разумеется, я, кавалер кучи орденов, лицо которого, похоже, знали все в стране, мог доехать и бесплатно. Но Фернандо высадили бы на первой же станции. Вряд ли здесь помогли бы мои стоны «он со мной!»

— Валюту мы обязаны обменять, — уныло сказал я. — Вот только я не знаю, где. Ну то есть, в Москве знаю, где, но здесь совершенно без понятия.

— Должен быть выход, — Фернандо упрямо тряхнул головой.

У меня возникла «гениальная», как мне показалась идея — доехать на грузовом поезде. Весь предыдущий опыт меня так и не добавил мне житейской мудрости. Век живи, век учись, дураком помрешь, как говорила моя бабушка.

— Может, искупаемся? — всерьез предложил Фернандо.

— В конце марта? — ехидно спросил я. — Разве если хочешь потом всю жизнь мучиться с почками. Тут тебе не Картахена. И не Марсель. Снег сошел — и то хлеб.

— Хлеб? При чем тут хлеб?

— Да просто поговорка такая. Не бери в голову. Зато у меня есть план.

— Какой план? — заинтересовался Фернандо.

— А вот увидишь!

Мы пешком пересекли город — до самой сортировочной станции. Как всегда, здесь кипела работа. Лязгали буфера, кричали составители и сцепщики. Маленький маневровый паровоз, оглашая воздух свистком, сновал туда-сюда то с вагонами, то пустой.

Мы, не таясь, добежали до приемо-отправочных путей. Там готовился к отправлению грузовой поезд. Локомотив шипел и фыркал, словно предвкушал далекое путешествие. Машинист, высунув голову из будки, смотрел на выходной семафор.

— Нам сюда! — я указал на предпоследний вагон.

Мы с Фернандо, никем не замеченные, запрыгнули на тормозную площадку. Всего через несколько минут крыло семафора качнулось, и медленно, рывками, поднялось вверх. Паровоз заревел и пыхнул паром. Колеса несколько раз провернулись вхолостую, потом обрели сцепление с рельсами. По цепочке вагонов

Через час поезд мчался среди крымских степей. Все, как и в прошлый раз. Только теперь со мной был не уголовник Проныра, а друг и боевой соратник Фернандо. Да, он — мой боевой соратник. Такой же боец, как и я.

Честно говоря, Фернандо имел самое прямое отношение к моим победам над фашистами. Вряд ли я поднялся бы в небо без его самоотверженного труда. Жизнь летчика зависит от механика. И тот, кто это забывает, платит высокую цену.

Фернандо, раскрыв рот, смотрел по сторонам. Все для него было в новинку. Поезд тем временем подходил к Джанкою. По сторонам от путей раскинулись яблоневые сады. Маленькие белые дома проглядывали сквозь ветви со светло-зеленой молодой листвой. Я приказал механику сесть на пол и не высовываться. Чем меньше народа нас заметит — тем лучше.

После того как мы миновали станцию и город, я достал из чемодана мясные консервы, минеральную воду и наваху — вскрывать банки.

— Ты откуда это взял?

— На «Нормандии» в ресторане. На кухне стянул. Там все плохо лежит. Только старший кок отвернулся, я хвать — и рвать когти оттуда.

— Ты что — вор? — честный Фернандо аж задохнулся от негодования.

— Еще какой. Мишка Япончик рядом не валялся. Да прикалываюсь я. Пришел на кухню, попросил немного еды. Заплатил за все. Они удивились, но продали. Деньги-то не пахнут. Капитализм. Мало ли у кого какой бзик.

— Никак не привыкну к твоим шуткам. Постой. Ты что, заранее планировал вот эту нашу поездку на этом… как его…

— Товарняке. Нет, этого я предусмотреть не мог. Но на всякий случай озаботился провиантом, — я протянул Фернандо вилку с выгравированной надписью «Нормандия». — Со мной голодным не останешься. Я же советский человек!

От обеда Фернандо не отказался. Мы быстро расправились с едой и вновь уселись на полу — глазеть на весенние пейзажи, беседовать и скучать.

— Мой отец был шахтером, — говорил Фернандо, подставляя лицо свежему ветру. — Я не часто его видел. Он спускался под землю рано утром и поздно вечером приходил домой. Все для того, чтобы дать мне и сестрам образование. Я же окончил техническое училище.

— Вот как? А почему был?

Фернандо помрачнел:

— Он ушел на фронт. Погиб в первом же бою. Мама осталась одна. Ей помогает мой старший брат. Но я еще надеюсь вернуться в Испанию. Я ведь попросил Солли отправить маме деньги того француза. Ну, который в нас врезался. Адвокат обещал помочь.

— Дурак ты, — обозлился я. — Круглый причем. Даже не квадратный.

— Почему?

— Надо было мне обо всем рассказать. Я бы и свою часть веселых пиастров тебе отдал.

— Думал, тебе деньги нужнее.

— Повторю еще раз: я — советский человек. Мне на богатство… — я запнулся, сообразив одну важную вещь.

Хорошо быть щедрым на всем готовом, сидя на зарплате не бухгалтера третьей категории, а летчика-испытателя, правда, пока второго класса. Да еще с доплатой за опасные полеты. Плюс орденские начисления. А если бы я, как семья моего испанского друга, доедал последний кусок хлеба без соли, что бы я сказал?

Я хлопнул Фернандо по спине:

— Прости, товарищ боевой. Не хотел тебя обидеть. Но раз уж судьба свела нас вот так, давай все же подобные вопросы решать вместе. Хорошо?

— Ладно, — Фернандо, похоже, и не думал унывать или расстраиваться. — Вместе… будем вместе.

Так мы ехали до вечера. Когда стемнело, поезд пришел в Мелитополь и встал на запасном пути. Меня охватило чувство, словно все это со мной уже происходило. Как же это слово называется? Как-то по-французски… Держу жабу… Или какую-то жавю… Дежавю, вот! Кажется, у меня недостаток академического образования. Может, я это исправлю когда-нибудь?

Мои мысли прервал резкий окрик:

— Спускайтесь с вагона! Руки за голову!

Я схватил чемодан и бросился на другую сторону тормозной площадки. Там и меня, и Фернандо приняли цепкие, сильные руки советских милиционеров. Ночь мы провели в камере. Не били хотя бы — и то хорошо!

Прямо с утра нас обоих отвели на допрос. За столом сидел все тот же цветущий здоровяк. Пиджак он так и не сменил. Впрочем, может быть, у него был запас одинаковой одежды на каждый день.

— Здравствуйте, товарищ Авдеев, — издевательски сказал я. — Давно не виделись.

На столе у следователя в художественном беспорядке валялись наши паспорта. Мой чемодан стоял в углу рядом со стульями для посетителей.

— Товарищ Вихорев! — Авдеев посмотрел на меня сурово и жестко. — Вы когда прекратите хулиганить? Вас вся страна знает! И тут вы такое отчебучиваете.

— У меня денег на билет не было, — я выразительно развел руками.

— Как орденоносцу вам положен бесплатный проезд.

— А его куда девать? — я указал на притихшего Фернандо. — Это мой механик из Испании. Ему льготы не положены. Вы догадываетесь, что самолет надо обслуживать?

— Не считайте меня дураком, товарищ Вихорев. И не выставляйте на международное посмешище. Я не знаю, как вас наказать. Не отправлять же, в самом деле, мести улицы кавалера ордена Красного Знамени?

— Законы для всех одинаковые, — заметил я.

— Поговори мне тут, — обозлился Авдеев. Похоже, он действительно чувствовал себя неловко. — Лучше расскажи, как оно там — на войне?

— Весело, — съехидничал я.

— Весело⁈ — вскинул брови Авдеев.

— Ото ж. Можно убивать людей и тебе за это ничего не будет. Правда, смотря каких людей. Некоторые так и вовсе… не человеки.

— А если серьезно? — до следователя наконец дошло, что мои слова — это ирония. А может быть, даже сарказм.

— Страшно. Гибнут дети и женщины. Наша задача — не допустить этот ужас в свою страну. Впрочем, на самой войне я не был. Всю дорогу в тылу сидел. Технические вопросы решал.

— Где-то же ты умудрился сбить восемь самолетов.

— Я не виноват. Они сами прилетели. Что на них, смотреть? Я взял только что собранный истребитель, взлетел, и — вжих!

Я, улыбаясь, смотрел в суровое, каменное лицо Авдееву. Потом вспомнил Николая, и моя физиономия стала кислой и унылой.

— Друг у меня погиб, — пояснил я. — Сбил его «Мессершмитт-109». Новейший немецкий истребитель. Пятьсот километров в час летает. Вот они и налетели… внезапно. Я чудом выжил. Но одного все-таки вогнал в землю. Отомстил. Только не легче от этого. Паршиво, если честно.

Потом я, как на духу, выложил все свои злоключения во Франции, умолчав лишь о полученной компенсации. Наверное, не стоило изливать душу постороннему человеку, тем более следователю. Но мне захотелось выговориться в первый раз после Испании. Фернандо же для этого

— Понимаю, — Авдеев тяжело вздохнул. — Во время Гражданской войны у меня был случай… нет, обо мне не будем. Знаете что, идите отсюда с миром. Садитесь на поезд и поезжайте в Москву. Оба. Денег на дорогу я вам найду. Если хотите, можете посидеть в камере пока. Позавтракаете.

— Предложение заманчивое, но нет. Мы лучше на вокзале перекусим.

— Как знаете. Только пожалуйста, товарищ Вихорев, не попадайтесь мне больше.

— До того как стану Героем Советского Союза — точно не попадусь. А там как получится, — я не удержался от шутки.

По обветренным губам Авдеева пробежала слабая улыбка. Следователь поднял трубку телефона и несколько минут с кем-то говорил. В кабинет вошел милиционер.

— Отвези гостей на вокзал. Купи им билеты до Москвы за мой счет на ближайший поезд. Лично запихни их в вагон и проследи, чтоб уехали. Да побыстрее. Неприятностей со всякими героями войны нашему отделу не хватало.

— Так точно! — отрапортовал водитель.

Нам вернули вещи. Мой чемодан никто не открыл — наверное, оставили до утра, а там Авдеев сообразил, кто я такой и не рискнул связываться с известным летчиком.

На этот раз мы ехали третьим классом — на большее денег следователя не хватило. Я лежал на простом матрасе на жесткой полке и то и дело отбивался от любопытных попутчиков, желавших услышать историю моих подвигов в Испании. Знаменитым, оказывается, быть не сахар. Особенно если приходится экономить на билетах.

Глава 25

Любимая семья и любимая работа

Поезд прибыл на Курский вокзал незадолго до полудня. Стояла теплая солнечная погода. Все было почти как в тот день, когда я первый раз в жизни приехал в Москву. Отличались только две вещи: во-первых, снег еще не сошел, во-вторых, сейчас я возглавлял команду.

Фернандо покорно плелся за мной, восхищенно разглядывая старинные дома, украшенные лепниной и барельефами. Мне казалось, голова его вот-вот оторвется и покатится по земле — так она крутилась туда-сюда. Москва оглушает с непривычки. Особенно если не видел ничего крупнее Альбасете.

До дома Филиппа Арнольдовича на Пречистенке мы дошли пешком. Вернее, добежали: я уже не мог ждать. Под конец дороги Фернандо начал прихрамывать на раненую ногу и, если бы мне не приходилось тащить проклятый чемодан, то бедолага бы точно отстал.

Я дернул за шнурок звонка. Дверь открыла тетя Зина. Несколько секунд она смотрела на меня, потом всплеснула руками и, что было силы, заорала:

— Мариночка! Алексей приехал!

Я вручил ей чемодан.

Жена выскочила на улицу как была, в халате и, придерживая округлившийся живот, прижалась ко мне, что-то замурлыкала на ухо. Несколько минут я целовал любимое лицо, гладил плечи, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. Нет, вот она, жена, рядом со мной — во плоти и крови.

— Как снег на голову… Прислал бы телеграмму хоть. Я каждый день с ума сходила.

— Денег не было. Вот честно — ни копейки. Пусти нас погреться, а? А то мы голодные и холодные. Я-то привычный. А вот мой друг-испанец зубами лязгает. Скоро дух испустит — южанин ведь.

— Ой, конечно идем. Я скажу Зине, пусть комнату ему приготовит. И завтрак.

— Вот это дело.

Спустя полчаса мы расселись за столом. Зина подала суп-рассольник. Филипп Арнольдович присоединился чуть позже. Он смотрел на меня по-новому, как на подопытного в медицинских экспериментах. И я бы не сказал, что мне нравился этот взгляд. Впрочем, возможно, я или ошибался или преувеличивал. Время покажет.

Мы быстро опустошили тарелки, но из-за стола не выходили: начали неторопливую, чинную беседу. Я рассказывал о приключениях в Испании, Фернандо то и дело вставлял свои пять копеек. Но поговорить нам не дали. Когда я дошел до перелета во Францию и до случившейся катастрофы, мою речь прервал настойчивый телефонный звонок. Все разом обернулись и посмотрели на ни в чем не повинный аппарат так, словно это была бомба с часовым механизмом.

Филипп Арнольдович поднялся, поднял трубку и недовольно пробурчал:

— Это, наверное, кто-то из моих пациентов. Алло!

Его брови поднялись:

— Это Алексея. Поликарпов на проводе. До чего интеллигентный человек. Приятно слушать.

— Алло, Николай Николаевич! — заорал я в микрофон.

— Вернулись, Алексей Васильевич? Приезжайте, пожалуйста, на аэродром как можно быстрее. Разговор есть. Когда сможете?

— Завтра. Только завтра. Дайте хоть один день побыть с семьей.

— Не смею препятствовать. У меня все.

— Подождите, Николай Николаевич. Со мной механик из Испании. Можно его как-то устроить в КБ на работу?

— Готовы за него поручиться?

— Как за самого себя! Мы с ним через многое прошли.

— Тогда жду вас обоих. Охрану предупрежу, чтобы выписали пропуск. До скорой встречи, Алексей Васильевич.

— До свидания… — я повесил трубку и вернулся за стол.

— Что им всем от тебя надо? — спросила Марина с кислой миной.

— Поликарпов хотел, чтобы я примчался на аэродром. Но я договорился на завтра. Сегодняшний день в нашем полном распоряжении.

Наша беседа продолжалась до позднего вечера. Мы разошлись по комнатам только когда стемнело, и за окнами зажглись желтые фонари. Эту ночь я провел с Мариной — горячей, страстной, соскучившейся по моим объятиям. Я скажу так: нет большего блаженства, чем ласкать любимую женщину и чувствовать зарождающуюся в ней новую жизнь.

Утром Марина принялась разбирать мой чемодан. Из летного комбинезона выпали мой наградной пистолет Коровина и пачка денег — франков от Экзюпери.

— Что это? — спросила жена. — Тебя завербовали?

Я схватился за лицо:

— Я совсем о них забыл! Перевез через всю Европу, прошел две таможни. Посидел в кутузке. И никто ничего не заметил.

— Понимаю. Так откуда деньги?

— Это, как сказали французы, компенсация за наши страдания. У капиталистов так принято. Ладно, разберемся. Валюту придется сдать государству. По курсу. Такая вот… невольная контрабанда.

Марина вцепилась мне в руку. Ногти у нее были острые.

— Нельзя! Ты же ее не предъявил на таможне. Пойдут расспросы, ложные обвинения. Нельзя давать завистникам козырь в руки. Знаешь, что? Давай я поговорю с Филиппом Арнольдовичем. У него есть связи. Он обменяет это… Вроде платы за его работу.

Как честный советский человек я должен был с негодованием отвергнуть предложение жены. Но благоразумие в конце концов восторжествовало. Я вручил деньги Марине.

— Забирай. Только половину рублей надо будет отдать Фернандо. Заслужил.

Свой пистолет я положил в карман — после событий в Испании я с ним не расставался, и пошел будить испанца. Позавтракав, мы поехали на аэродром.

Я еще из трамвая

Если меня на проходной КБ пропустили сразу, без разговоров, то с Фернандо тянули долго. В конце концов по звонку начальника охраны прибежал сам Поликарпов.

— Мы не можем просто так дать доступ на секретный объект иностранцу, — заявил молодой лейтенант… теперь, по-новому, лейтенант. — Нужно особое разрешение.

— Под мою ответственность, — вежливо сказал главный. — Пожалуйста. Подпишу все, что надо.

Фернандо прошел через «вертушку». Вслед за Поликарповым мы дошли до здания администрации и сдали испанца на руки Томашевичу.

— Разберитесь, что может и умеет. Там посмотрим, куда его пристроить.

— И жильем бы обеспечить. Конечно, он может пока пожить у меня…

— Ни к чему, Алексей Васильевич. Поселим в общежитии. Там есть свободные комнаты. Пойдемте, посмотрите новую машину И-300.

Мы прошли в опытный цех. То, что я увидел, превзошло мои самые смелые ожидания. Поликарпову и его команде удалось создать нечто сногсшибательное, передовое, невиданное в мире.

На трехстоечном шасси с носовой опорой покоилась машина, сверкающая гладкими листами алюминиевой обшивки. Толстая носовая часть фюзеляжа резким уступом позади кабины пилота переходила в изящный хвост, киль которого выглядел как плавник рыбы.

Винта, естественно, не было — впереди зияла черная «дыра» воздухозаборника, надвое разделенная перегородкой наподобие буквы Ф. Из перегородки торчала вперед короткая и толстая труба — ствол тридцатисемимиллиметровой пушки Таубина. Еще две пушки поменьше — Волкова-Ярцева, выглядывали из-под воздухозаборника. На борту был нарисован номер — десять.

Два двигателя размещались под кабиной летчика — уступ снизу был их соплами. Консоли широкого прямого крыла крепились к выступам посередине фюзеляжа. И еще одно важное новшество: антенна, натянутая между кабиной и килем самолета. Отныне все полеты — только с радиосвязью.

— Я самолет с дырой в носу, я вам две бомбы привезу, — ехидно продекламировал я. — А если мало будет вам, еще из пушек наподдам. Ничего себе у вас получилось, Николай Николаевич. Целая летающая батарея! А почему номер десять? Куда остальные девять самолетов подевались?

— Восемь, — поправил меня Поликарпов. — Плохие получились. Часть просто неудачные, даже статические испытания не прошли. Часть разобрали еще на стапелях — поменялась концепция. Сначала думали двигатели под крыло подвесить, потом под кабину пилота прикрутили. Реданная схема. Возможно, позже перенесем движки в хвост, но пока так получилось проще и быстрее. Построили два экземпляра — номера девять и десять. Тебе гонять «десятку» — она почти готова. Выполнишь первый полет, проведешь комплекс испытаний. Пока осваивай кабину и читай документацию. Ясно, Алексей Васильевич?

— Так точно, Николай Николаевич!

— Начинайте прямо сейчас. А я пойду к Томашевичу, поинтересуюсь, как там Фернандо.

— Вы лично всем занимаетесь?

Поликарпов широко улыбнулся:

— Знаете, Алексей Васильевич, как говорят англичане? Если хочешь, чтобы вещь была сделана хорошо, сделай ее сам. Всю жизнь следую этому правилу. По возможности, конечно. Ступайте, Алексей Васильевич.

Поликарпов пожал мне руку и покинул цех. Я взял у механиков папку с документами и направился в кладовую. Петр Иванович выскочил мне навстречу:

— Вихорев! Вернулись? Наконец-то. Я уж думал, куда вы запропастились там в Испании?

— Чуть голову не сложил. Но все обошлось.

— Садитесь же! Я сейчас чаю принесу с сахаром и плюшками. Внимательно вас слушаю.

Спустя несколько минут я, помешивая в стакане сахар, начал долгий рассказ. В документацию я в тот день только бегло заглянул. Расчетная скорость самолета — девятьсот километров в час. Ничего себе заявочки!

Вечером, уходя с аэродрома, я встретил радостного и довольного жизнью Фернандо.

— Меня взяли младшим техником и оформили в общежитие. Пока буду работать, учить как это по-вашему… хорошо… русский. На следующий год поступлю в институт. Надеюсь, после вернусь в социалистическую Испанию.

— Рад за тебя. Жди нас в гости на новоселье, друг.

— Приходите, когда я дома. Всегда готов, как говорят ваши пионеры.

Фернандо побежал обживать новое жилище. Я вышел с аэродрома и, пиная камешки, направился к трамвайной остановке. Рядом со мной остановился легковой автомобиль. За рулем сидел майор НКВД Василий Брагин.

— Здравствуйте, товарищ Вихорев! — он по-военному взял под козырек. — Садитесь, подвезу. До Кремля. Политбюро в сборе.

— Зачем же я им понадобился? — я притворился, что ничего не знаю.

— Газеты читать надо, — прищурился Брагин.

Я сел в машину. Через двадцать минут я поднялся по роскошной лестнице Дома правительства — теперь она не произвела на меня впечатления — и предстал перед Калинином и Сталиным. Михаил Иванович торжественно вручил мне коробочку с орденом Красного Знамени.

— Что ж вы орденскую планку до сих пор не сделали? — упрекнул меня глава Советского Союза. — Как нехорошо.

— Некогда было. Самолеты франкистов сбивал. По-моему, это занятие важнее, — отшутился я.

Сталин захлопал в ладоши:

— Хорошо сказано! Настоящий боец, ас! Возвращайтесь к семье. Не будем больше отнимать вас у жены. И все же сделайте орденскую планку. Страна должна знать своих героев!

— Так точно, товарищ Сталин!

Я развернулся и вышел из зала заседаний, едва не столкнувшись в дверях с широкоплечим человеком с угрюмым, суровым лицом. Трофим Денисович Лысенко — известный ученый — биолог. Кажется, он убедительно опроверг какую-то теорию о генах и хромосомах, а заодно изобрел что-то новое в агрономии. Не помню точно. Слишком все это далеко от моих полетов.

Брагин отвез меня домой. Было уже поздно. На улицах горели фонари. Только что прошел дождь и в лужах плясали огоньки — окна московских домов. За всю дорогу мы с Брагиным не обменялись ни единым словом. Только в конце, когда я выходил из машины, он пожал мне руку и сказал:

— Поздравляю. Надеюсь, не последний раз. До свидания.

— Пока… — что я еще мог сказать?

Я постучался в дверь. Мне открыла Зина. Жена не разразилась упреками, даже не стала спрашивать, где я так долго пропадал. Только поставила мне на стол ужин. Я с гордостью показал ей два сверкающих лаком ордена — советский и испанский.

— Порадуйся, любовь моя. Теперь мы с тобой горы свернем. Если они, конечно, попадутся на нашем жизненном пути.

— Я рада, — Марина села рядом и уткнулась мне в плечо носом. На глазах ее были слезы. — Просто я не могу привыкнуть к твоей работе. Мне каждый день кажется, что ты не вернешься.

Я положил руку на живот жене и почувствовал, что он стал немного упругим — а ведь пятый месяц всего. Наш ребенок понемногу рос. Интересно,

— Я пока даже летать не начал — у меня работа с документами, как говорит Томашевич. Не переживай. Я всегда возвращаюсь.

Тогда мы еще не знали, как повернется наша судьба. Не знали, кто из нас уйдет первым. Мы ждали первенца и просто были счастливы.

Часть 3

В поисках Леваневского. Глава 26. И-300. Рождение истребителя

Испытания реактивной машины начались в конце июня, пока еще летняя жара не сковала столицу окончательно. Я приехал на аэродром, показал пропуск на проходной ЦКБ и направился к секретному цеху. Настало время первого полета. Позади остались два месяца предварительных проверок — прогонки двигателей, пробежек, рулежек, бесчисленных тестов систем и агрегатов.

— Убрать шасси! — приказывал Томашевич.

Я, сидя в кабине стоящего на козлах самолета, поднимал вверх кран. Жужжала гидравлика, и колеса уходили в свои ниши.

— Опять створка не встала на место… — сокрушался заместитель главного конструктора. — Выпустить шасси!

Стойки опускались под крылья и нос. И так по пятьдесят раз на дню.

Но сегодня все проверки окончены, все системы работают, как надо. Об этом свидетельствуют подписи ответственных лиц — начальников и конструкторов. Под полетным листом стоит виза самого Поликарпова.

Вот только самолет пока не самолет. Это всего лишь груда алюминия и железа, сложенная в определенном порядке, соединенная заклепками, опутанная внутри тросами и проводами. И пока вся эта хитрая конструкция не поднимется в небо, самолетом она не станет. Только когда колеса оторвутся от земли и стойки уйдут в свои ниши, состоится рождение нового истребителя. Самолет — дитя инженеров и конструкторов, техников и механиков, но жизнь ему может дать только летчик-испытатель.

Чкалов упорно рвался совершить первый полет на И-300 и возражать ему не смел сам Поликарпов. Но потом великий летчик передумал. Чкалов улетел в США через Северный полюс и сейчас раздавал автографы восторженным американцам. Меня это устраивало. Даже более чем: при всем моем уважении к Чкалову, он вряд ли смог бы управиться с реактивной машиной так, как я. Ведь он никогда на них не летал.

Подкатил аэродромный тягач — переделанная танкетка Т-27, и вытянул истребитель из ангара. Эту машину на руках не выкатишь — полностью заправленная и снаряженная она весит почти пять тонн. Для нее пришлось конструировать и вспомогательную технику. Надеюсь, оно того стоит.

Я расписался в бумагах.

— Готовы? — спросил Поликарпов.

Главный конструктор заметно нервничал: руки едва заметно дрожали, губы сжались в складку.

— Готов, — ответил я. — Медосмотр прошел — годен. Разрешите вылет?

— Разрешаю. Я буду на радиовышке. Не забывайте о связи, Алексей Васильевич.

— Так точно!

По встроенной в борт лесенке я забрался в кабину. Фернандо — даже здесь, в КБ он считал себя моим механиком — помог мне пристегнуться. Я включил питание от батареи, щелкнул тумблерами автоматов защиты сети. Заработало радио.

— Главный, я — «десятка», разрешите запуск? — спросил я.

— Запуск разрешаю, — ответил взволнованный, звенящий голос Поликарпова.

Я начал исполнять процедуру — строго по контрольной карте. Сначала затарахтел вспомогательный бензиновый двигатель — пока один, но на серийном истребителе их будет два. Потом взвыл стартер. Турбина раскрутилась. Затрещали запальные свечи. Вой перешел в свист. Стрелка датчика температуры метнулась вправо и быстро сползла к нормальному значению. Спустя минуту к первой турбине присоединилась вторая. Стрелки приборов застыли на строго отведенных им цифрах — ни больше, ни меньше. Я автоматически глянул на пол — ведь я буквально сидел на двигателях. Все было в полном порядке — никакой вибрации, треска или ударов.

— Главный, я «десятка», разрешите выруливать на предварительный?

— Разрешаю. Выруливайте сразу на исполнительный. Небо свободно.

— Вас понял, главный.

Я закрыл фонарь и чуть прибавил тяги. Самолет покатил по рулежной дорожке — тоже бетонной, как и полоса. Пока машина выруливала, я читал предполетную контрольную карту — закрылки, проверка управления, наддув — кабина герметичная. Не зря же я ее испытывал еще на И-15.

У аэровокзала собралось несколько человек — поглазеть на необычный истребитель. Брагин, наверное, сойдет с ума от такого пренебрежения секретностью, но что поделать?

Кое-кто показался мне знакомым… Огненно-рыжие волосы Полины было видно сразу. Они ярким пятном маячили на фоне серых стен. Привет, подруга. Давненько не виделись. Надеюсь, кислородная маска скроет мое лицо, и ты не узнаешь, чем занимается бухгалтер в свободное от работы время. Три ха-ха.

Наконец передо мной протянулась вдаль взлетная полоса — серая, словно заштрихованная простым карандашом, с отчетливо видимыми квадратами плит.

— Главный, я — «десятка». Разрешите взлет?

— Взлет… разрешаю, — звенящим голосом ответил Поликарпов.

Я без тени волнения, спокойный, как удав, двинул ручки тяги вперед. Машину потянуло на нос. Но я отпустил тормоза, только когда турбины набрали обороты. Самолет качнулся, тронулся с места и, разгоняясь, помчался вперед.

Скорость росла. Сто километров в час, сто двадцать, сто пятьдесят… На ста восьмидесяти я потянул ручку на себя. Колеса оторвались от полосы. Стрелка высотомера начала ползти вправо. Я убрал шасси, потом закрылки. Рождение первого реактивного истребителя состоялось. И «родил» его я.

— Как обстановка? — спросил Поликарпов.

— Отлично.

На высоте тысяча метров я пустил машину немного вниз, потом вверх, попробовал пологие развороты. И-300 неплохо слушался рулей, был, в отличие от И-16, устойчивым — летел как по рельсам. Двигатели работали превосходно — их тщательно «вылизали», прежде чем передать Поликарпову.

Мы приготовили два плана испытаний: основной и дополнительный. Первый — всего один круг над аэродромом. Второй был намного интереснее.

— Главный, разрешите расширенный режим? — спросил я по радио.

— Вы уверены, Алексей? Все в порядке?

— В полном.

— Расширенный режим разрешаю. Набирайте высоту пять тысяч метров.

— Понял, пять тысяч.

Я поднялся высоко над землей. С одной стороны я теперь видел пестрые квадраты полей, с другой — серые, расчерченные улицами кварталы Москвы с зелеными пятнами парков и скверов. Люди в своих домах еще не знают, что сегодня произошло. Для них все еще впереди.

На пяти тысячах метров я дал полный газ. Самолет начал разгоняться. Шестьсот километров в час, семьсот, восемьсот. Кажется, на этом машина не собирается останавливаться. Стрелка указателя скорости замедлилась, только когда подползла к цифре «девять». Она перевалила за черту и застыла где-то на девятистах двадцати километрах в час. Да это рекорд из рекордов!

— Главный, я «десятка». Девятьсот двадцать километров в час.

— Понял, «десятка»! Разворачивайтесь домой.

Я прибрал газ и заложил пологий разворот вокруг аэродрома, одновременно направив истребитель к земле. Щитки помогли мне погасить скорость. Наконец я вижу полосу слева от себя, параллельно моему

— Посадку разрешаю! — Поликарпов, судя по голосу, все еще нервничал.

И-300, повинуясь моим командам, послушно развернулся к началу полосы. Я выпустил шасси и закрылки. Скорость упала до двухсот километров в час.

Наконец подо мной промелькнул торец. Я полностью убрал газ. Самолет слегка тряхнуло. Колеса застучали на стыках плит. Я нажал на верхушки педалей — тормоза. Бег машины замедлился, я свернул на ближайшую дорожку, зарулил к ангару и выключил двигатели. Полет окончен.

Я открыл кабину, спустился на землю и отдал парашют механику. Меня хлопали по плечам, поздравляли.

— Простите, ребята. Нужно доложить главному.

Я поспешил к радиорубке. Поликарпов без сил валялся в кресле, откинувшись на спинку — так он переживал за испытания. Он приоткрыл один глаз и, увидев мою довольную рожу, слабым голосом спросил:

— И как оно?

— Разрешите доложить, товарищ генеральный конструктор! Полет прошел без замечаний!

Поликарпов улыбнулся:

— Отставить официальный тон! Не идет это вам, Алексей Васильевич.

— А я и не официально. Я ехидничаю.

Поликарпов не удержался от улыбки.

Прибежала Марина, придерживая рукой большой живот — она так и продолжала работать, несмотря на то, что вот-вот собиралась родить. Я помог Поликарпову подняться и дойти до фельдшерского пункта. Марина уколола ему глюкозу.

— Нельзя так себя доводить, Николай Николаевич, — упрекнула она главного. — Посмотрите на летчика: кровь с молоком, все ему как с гуся вода. А вы…

— Если б я вернулся из полета в таком состоянии, было бы хуже, — ввернул я.

Марина, пусть она мне и жена, посмотрела на меня взглядом, способным испепелить половину Москвы. Но я его легко выдержал: месяцы семейной жизни закаляют характер лучше десятка боев с «Мессершмиттами». Шутка, конечно.

Вот такая она, авиация: пусть летчик и «рожает» самолет, но здоровье гробит главный конструктор. Все на нем: от разработки концепции до улаживания конфликтов с заводом по производству топливных насосов. Но это никому не интересно. Зато случись что нехорошее, главный отвечает за все.

Поликарпов смог вернуться в свой кабинет. В коридоре его терпеливо ждали Томашевич, Брагин и еще несколько человек, которых я не знал.

— Мы вас обыскались, — сказал Томашевич. — Где вы были? Правительственная комиссия хочет с вами поговорить.

— Радовался, — ответил я за Николая Николаевича. — Что еще можно делать после удачного завершения дела?

Все уставились на меня. Неожиданно я сообразил: я ведь не переоделся. Так и стою перед комиссией в летном комбинезоне. Как вылез из кабины — вот в том и стою.

Я развернулся и пошел по коридору к лестнице вниз. Стояла мертвая тишина. Потом кто-то из комиссии окликнул меня:

— Вы куда, товарищ Вихорев? А банкет? Первый полет новой машины. Да какой машины! Надо отметить. И не отказывайтесь.

— Пойду, переоденусь. Не в рабочей же одежде отмечать, — небрежно бросил я.

— Идите, но возвращайтесь. Вы с Поликарповым — герои дня. Без вас никуда.

Я ушел в раздевалку. Позже, сидя за накрытым столом, я вдруг сообразил: банкет состоялся бы, даже если бы я сложил голову в каком-нибудь овраге между Москвой и Химками. Просто мины у всех были бы не довольные и радостные, а скорбные и унылые.

В тот вечер меня поздравляли, поднимали тосты в мою честь, сулили большое будущее. Марина льнула к моему плечу, жмурила глаза и улыбалась, точно сытая кошка. Сбылась ее мечта: стать женой известного летчика. Но я не ощущал себя героем. Мне просто хотелось домой.

Глава 27

Сила оружия

Грохот пушки Таубина был невыносим. В конце концов я не выдержал и закрыл фонарь кабины. Как оружейники выносят этот оглушительный гром, я не знал, да и не хотел знать. Но в любом случае пристрелка — необходимая вещь. Особенно когда предстоят испытания вооружения.

Пушка оказалась упрямой — отдача сбивала прицел. Снаряды — пока простые болванки, ложились то чуть в стороне, то выше или ниже мишени. Забыл сказать: сейчас И-300 стоял в специально вырытом рве. Стойки шасси были прочно прикручены к стальным опорам, чтобы машина не шелохнулась. Это, кажется, не особо помогало.

После часа мучений оружейники сдались.

Таубин — вечно озабоченный человек с вытянутым унылым лицом — махнул рукой. Я открыл кабину.

— Не получается, Яков Михайлович?

— Нужны новые амортизаторы и дульный тормоз. Завтра поставим.

— Хорошо хоть с пушками Волкова-Ярцева проблем нет.

Таубина передернуло, как от удара током. Оружейник выплюнул незажженную сигарету — возле самолета курить нельзя, и растоптал ее носком ботинка.

— Да… Хорошо… Не будем пока о них. Вы свободны, товарищ Вихорев.

Я спрыгнул на землю, не скрывая разочарования. Задержка была не на руку ни мне, ни Поликарпову. Придется день сидеть на земле. А ведь я надеялся посмотреть, на что способно в деле автоматическое чудовище Таубина.

Я, набирая ход, помчался к ангару — хотел взять свой И-15 и немного полетать хотя бы на нем. Просто чтобы не потерять навыки. У здания администрации я, занятый своими мыслями, едва не расквасил нос о какого-то человека.

Я поднял глаза. Незнакомец оказался невысоким красавцем в дорогом костюме. Глаза его источали нескрываемое презрение к черни, смешанное пополам с высокомерием, уголки плотно сжатых тонких губ чуть опустились, придавая аристократическому лицу вечно недовольное выражение. Настоящий дворянин — вот-вот прикажет меня выпороть и пошлет на кухню, на самые тяжелые работы. И откуда этот барин-боярин взялся? Из середины прошлого века? Впрочем, я где-то его видел. Жаль только, моя память объявила забастовку.

Первая же реплика незнакомца полностью подтвердила мои умозаключения.

— Куда прешь? — сквозь зубы бросил «фон-барон».

— Вы забыли добавить «холоп», — издевательски-вежливо ответил я.

Незнакомец сверкнул глазами и сжал кулаки — вот-вот дело дойдет до драки. Вдруг он смягчился и протянул мне руку:

— Кажется, вы-то мне и нужны. Товарищ Вихорев, правильно?

— Он самый. А вы?

— Леваневский Сигизмунд Александрович.

Я хлопнул себя по лбу. Вот это кто такой! И как можно было не узнать Героя Советского Союза, известного спасателя челюскинцев? Впрочем, в газете напечатали только маленькую фотографию Леваневского, зато во весь разворот красовался портрет Отто Юльевича Шмидта — руководителя экспедиции. От него пошло забавное имя Оюшминальд…

— Не узнал, простите. Что вам от меня нужно?

— Не что, а кто. Мне нужен второй пилот для перелета через Северный полюс. Мой нынешний напарник Кастанаев боится летать в облаках.

Я почесал в затылке:

— Я больше специалист по истребителям. А на чем вы там собираетесь путешествовать — и вовсе не в курсе. Думаете, у меня хватит времени освоиться?

— Не скромничайте. Чкалов —

— Только после испытаний «десятки».

— Разберемся. Я сам поговорю с Поликарповым.

Леваневский пожал мне руку и скрылся за дверью административного корпуса. Меня он с собой не пригласил. Странный и неприятный человек. Не хотелось бы с таким лететь в дальние дали. С рабочим парнем Чкаловым ввязываться в подобные авантюры куда сподручнее.

Оружейникам потребовалось целых два дня, чтобы разобраться с амортизаторами. Все это время я сидел в кабине и нажимал на гашетку по команде Таубина. Попутно я оценивал баллистику пушки, чтобы на испытаниях открыть огонь навскидку, без пристрелки.

Утром третьего дня мне выдали задание: атаковать две наземные мишени и одну воздушную — списанный самолет ТБ-1. Им управлял по радио молодой летчик — новое пополнение. Его звали Алексей Гриневич. Поставили его на испытания «девятки» — второго экземпляра реактивной машины. Увы, я не успел познакомиться с тезкой, но это меня не смущало. Все еще впереди.

Я взлетел и взял курс на полигон возле Химок. И-300 быстро набрал скорость и высоту. Снова я видел серые кварталы Москвы позади слева и желто-зеленые поля наливающейся пшеницы справа. Я немного нервничал, но вовсе не за результаты испытаний. Моя жена осталась дома — ушла в декретный отпуск. По словам профессора, у нее вот-вот должны были начаться схватки.

Несколько минут я вел машину «как положено», а потом бросил самолет к земле и помчался над шоссе — отличным ориентиром. Надо сказать, что реактивный истребитель с его скоростью восемьсот километров в час — это не И-15. Внизу все слилось в сплошную кутерьму. Даже я, тренированный летчик, мог различить только отдельные детали — заброшенную церквушку, кирпичный склад у дороги или дерево. Например, дуб, посаженный лично Львом Толстым.

Шутки шутками, а так летать было опасно. Можно запросто въехать в пресловутый дуб и снести творение рук великого писателя. Уничтожение культурного наследия не входило в мои планы, и я поднял самолет повыше — на сотню метров над землей.

Наконец я увидел наземный полигон — два деревянных макета, взял ручку на себя и, довернув, поймал мишени в прицел. Нужно помнить, что боезапас пушки Таубина всего сорок патронов. Поликарпов ждет снайперской стрельбы. И он ее получит!

— Атакую наземные цели, — передал я по радио.

— Разрешаю открыть огонь, — послышался в шлемофоне бодрый голос Томашевича.

Я снял пушки с предохранителя и, почти не целясь, навскидку, нажал на гашетку. И-300 вздрогнул, словно его кто-то схватил за хвост. Мишени рассыпались в щепки. Точное попадание!

— Цели уничтожены, — доложил я. — Атакую воздушную цель.

— Разрешаю! — ответил Томашевич.

Далеко впереди, за Химками, показалась точка. Я направил «десятку» навстречу. Спустя минуту точка превратилась в старый бомбардировщик ТБ-1, в паре километров позади которого плыл четырехмоторный гигант ТБ-3. Очевидно, с него и управляли мишенью.

Я набросился на цель, точно коршун на добычу. Спикировал сверху, выпустил короткую очередь и от удивления едва не забыл увести «десятку» в сторону. Такого эффекта я не ожидал.

Я поразил мишень двумя или тремя снарядами. От фюзеляжа полетели какие-то ошметки, а потом ТБ-1 сложился пополам и рассыпался на куски. До земли несчастный бомбардировщик долетел уже рваными лохмотьями алюминия. Самой крупной деталью был хвост. Что ж. План по сдаче цветного металла в этом году будет выполнен.

— Вот это да! — раздался по радио молодой восторженный голос. — Здорово ты его!

— Это мы с Таубиным постарались. Классное ружьишко!

— Отставить болтовню! — сказал кто-то, не Томашевич, по радио. — Не засоряйте эфир!

Можно подумать, здесь еще пара десятков самолетов друг друга расстреливают.

— А вот хочу и буду… — начал было я, но прервался на полуслове.

Стрелка указателя температуры правого двигателя прыгнула до конца шкалы. На приборной панели вспыхнул сигнализатор «пожар». Противно зазвенел зуммер. Я перекрыл топливо. Двигатель смолк. Я нажал на кнопку, разрядив первый огнетушитель.

— Ты горишь, «десятка»! — в шлемофоне послышался тот же молодой голос. — Делай что-нибудь!

А то я не знаю! Но все равно спасибо, друг. Я разрядил второй огнетушитель, бросил самолет к земле и вдавил левую педаль, пытаясь скольжением сбить пламя. Лампа «пожар» погасла. Ура! «Десятка» спасена!

О себе я в минуту опасности не думал. Руки начали дрожать чуть позже. Меня прошиб холодный пот. Все-таки я не железобетонный Чкалов, которому все нипочем. Впрочем, показывать это Поликарпову не нужно. Пусть думает, что и я — человек без нервов.

«Десятка» отлично летела, даже набирала высоту на одном двигателе. Машина превосходно управлялась. Разнотяг не тянул её в сторону — вот что значит правильная компоновка.

Вот только я рано радовался. Уже когда я увидел впереди полосу, обороты второго двигателя начали медленно, но неуклонно падать.

— Отказ второго двигателя, — доложил я по радио. — Буду крутить педали.

— Немедленно прыгайте! — приказал Томашевич.

— Есть! — ответил я. А сам мысленно состроил в кармане фигу.

На всякий случай я не стал выпускать закрылки полностью. Приземлился на скорости, постаравшись «припечатать» машину точно в начало полосы. Шины, к моему счастью, выдержали, иначе я бы кувыркался через весь аэродром до самого аэровокзала.

Двигатель заглох на пробеге. В полной тишине я свернул с полосы на рулежную дорожку, перекрыл топливо, сбросил фонарь кабины, выскочил и бросился бежать от дымящегося истребителя.

Подкатила пожарная цистерна. Механики быстро залили самолет пеной, и тягачом утащили его в ангар. Кажется, на некоторое время я остался «безлошадным».

Я поднялся в кабинет Поликарпова и доложил о происшествии.

— Почему вы не выполнили приказ? — сурово спросил он.

— Какой приказ?

— Прыгать с парашютом.

— Высоты боюсь.

— А жену оставить без мужа не боитесь, Алексей Васильевич? Ребенка без отца?

Я сначала похолодел, потом, сообразив, едва не подскочил от радости до потолка.

— Кто родился?

— Девочка. Ваша жена сегодня, пока вы героически спасали самолет, родила вам дочь.

— Гора родила мышь, — я не к месту вспомнил поговорку.

Поликарпов не обратил внимания на мою реплику.

— Звонил профессор. Сказал: роды были сложными, но все обошлось. Если хотите, можете ехать домой. Я распорядился дать вам свою машину.

— Подождите, Николай Николаевич. Что с «десяткой»?

— Пока поставим ее на ремонт и модернизацию. Нужно в первую очередь изменить систему заправки. Полтора часа, чтобы залить баки, многовато.

— Может, продолжить на «девятке»?

— За ней закреплен Гриневич. Он и завершит эту серию испытаний. У вас, Алексей Васильевич, будут другие задачи. К тому же вас ждет Леваневский. Он тут носится со своим арктическим перелетом, воду мутит… И не откажешь — Герой Советского Союза все-таки. Идите, Алексей Васильевич.

— Спасибо, Николай Николаевич!

Я бросился к двери, но остановился и вернулся.

— Забыл сказать, Николай Николаевич. У меня идея.

— Слушаю.

— В турбореактивном двигателе, как следует из его названия, есть турбина, верно? А что если скрестить ежа с ужом? Поставить на ее вал винт?

— Дьердь Ендрашик, что ли? — улыбнулся Поликарпов.

— Кто?

— Дьердь Ендрашик. Венгерский инженер. Он еще в двадцать девятом изобрел турбовинтовой двигатель. Давно думаю над тем, что бы под него такое соорудить. Идите, Алексей Васильевич. Жена ждет.

И я побежал в раздевалку, а потом рванул к проходной.

В машине, на заднем сидении, меня ждал НКВДшник Василий Брагин. В каждой бочке затычка!

Автомобиль тронулся с места. Брагин попросил водителя ехать медленнее.

— Все наоборот, — возразил я абсолютно спокойным, безразличным тоном. — Надо гнать быстрее. Хочу увидеть новорождённую дочь. Мне просто не терпится.

— Придется подождать. Разговор есть.

— В такую минуту?

— Для дел государственной важности неподходящих минут не бывает.

— Все так серьезно? А он? — я кивнул на водителя.

Брагин бросил на меня снисходительный взгляд:

— Это наш, проверенный человек. Не будет же Поликарпова возить нанятый с улицы водитель?

Я сдался:

— Давайте, выкладывайте ваши государственные секреты, Василий Иваныч.

Брагин достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, пробежал по нему глазами и едва ли не торжественно объявил:

— Синтетический клей!

— Не понял…

— Твои сегодняшние проблемы с двигателем — это диверсия. Как тогда, с герметичной кабиной на И-15. Враг снова показал зубы.

— Не может быть. Неприятности при испытаниях новой техники всегда случаются. Эх, риск — благородное дело!

Брагин кивнул, охотно соглашаясь:

— Неприятности случаются, да. Но когда в одном из патрубков находят синтетический клей с точно рассчитанным временем застывания — это уже далеко не случайность. Второй двигатель заглох не просто так. Да и первый загорелся не сам по себе.

— Какой смысл убивать меня теперь, когда И-300 построен и летает? Более того, есть Гриневич, который заменит меня в случае… моего трагического финала.

— Теперь у нашего врага новая цель. Нам предстоит выяснить, какая. Мы ведь даже не представляем себе, кто наш противник и на кого он работает. Впрочем, задержка испытаний — тоже для него неплохо.

— Что мне делать?

— Наблюдать. Докладывать лично мне обо всем подозрительном, что увидишь. Любая мелочь может иметь значение — даже если кто-то побежал не вовремя в отхожее место.

— Так точно! — отрапортовал я.

— Это не приказ. Всего лишь дружеский совет. Если, конечно, жить хочешь.

— Кто ж не хочет? Мне еще дочь растить.

Машина остановилась у дома профессора Нежинского. Я, даже не попрощавшись с Брагиным, выскочил и, едва не сбив с ног Зину, помчался к жене.

Марина лежала на постели усталая, но счастливая. Малышка — красная, сморщенная, с кривым лицом, тихо посапывала, уткнувшись носом в ее голую грудь.

— Знаешь, — слабо сказала Марина. — Знала бы, что будет так больно, никогда бы не родила.

— Все уже позади. Я ведь люблю тебя — и это главное.

— И я люблю тебя…

В комнату вошел профессор Нежинский — суровый и жесткий, как скала. Такому не хочется даже возражать, не то что перечить.

— Марине нужен отдых. Ей сейчас не до разговоров. Попрошу покинуть комнату.

— Мы поселим тебя в комнату для гостей, — сказала Марина. — Иначе наша малышка не будет давать тебе спать.

Я возмутился до глубины души:

— Как отцу, мне положено не высыпаться, вставать по ночам… помогать тебе, одним словом.

— Все это верно. Была бы у тебя другая профессия, никто бы слова поперек не сказал. А так… Ты мне живой нужен. Понимаешь, живой. Не хочу, чтобы ты уснул в полете.

— Присмотреть за ребенком есть кому, — добавил профессор. — Если что, пригласим няньку. Да… Ты уже придумал имя? Надо регистрировать ребенка. Я сам этим займусь.

— Только не Даздраперма, — слабо улыбнулась жена.

— Диана, — коротко ответил я.

— Богиня охоты? — усмехнулся профессор. — Хорошее имя.

— Я согласна, — ответила Марина. — Иди, отдыхай, любимый.

Мне, разумеется, хотелось проявить себя, как отцу, но определенная логика в словах Марины и ее деда все же была. Я сдался, поцеловал жену и ушел к себе в комнату отдыхать.

Глава 28

Прерванный полет

Громадная четырехмоторная машина с трудом оторвалась от полосы. Мне пришлось приложить все усилия, все свое мастерство, чтобы не свалиться куда-нибудь в овраг. И на этом товарищ Леваневский собрался лететь через Полюс? Я ведь даже сейчас, в тренировочном полете, понимал всю потенциальную опасность этой затеи и, конечно, неверный выбор средств ее достижения.

АНТ-25, пусть и всего с одним двигателем, казался мне куда более надежным. Как там в шутку сказал Чкалов? «Один мотор — сто процентов риска, четыре мотора — четыреста».

Ночь за остеклением кабины сгустилась. Звезды острыми иглами пронзили бархатный мрак. Внизу и вовсе раскинулась чернильная тьма с редкими желтыми искорками на месте деревень и маленьких городков. Впрочем, иногда можно было разглядеть реки и озера. Вот прямо сейчас мы ползли на высоте четыре с половиной тысячи метров над Рыбинским водохранилищем — оно только начало наполняться водой.

Я чувствовал себя очарованным ночью, красотой ее мрака, едва заметной светлой полосой, протянувшейся с запада на север, темными облаками в вышине, то и дело пачкающими звездную россыпь, узким серпом луны над самым горизонтом. Вот только мне некогда было любоваться пейзажами. Сейчас главное — красный свет приборов. Курс — авиагоризонт — скорость — высота, курс — авиагоризонт — скорость — высота…

Леваневский ушел спать в середину фюзеляжа, к радистам. Вряд ли он вернется до утра. Придется мне сидеть за штурвалом всю ночь. Надеюсь, мой организм справится и не вырубится до самой посадки.

Мне не понравилось все с самого начала. И сам Леваневский, который вел себя как барин и здоровался за руку только со мной и штурманом Левченко, и самолет, зачем-то выкрашенный в красно-синие цвета полярной авиации. На эффектный «колёр» ушло двести килограммов краски. Лучше было бы потратить этот вес на что-то более полезное. Например, на спиртягу для очистки винтов и крыльев ото льда. Или хотя бы на масло для двигателей.

Одним словом, пока я еще не решил, лететь ли мне или уступить место Кастанаеву. В конце концов он знал машину намного лучше меня. Пусть я и отлично умею летать ночью и в облаках. Вот такой я разносторонний летчик-испытатель. И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Мы продолжали продвигаться к северу. За окнами кабины заметно посветлело. Сейчас время белых ночей и полярного дня. Через три часа

— Разворачивайтесь на обратный курс, Алексей Васильевич. Домой пора.

— К теще на блины?

— Можно и так сказать. Как оно ничего?

— Все в порядке…

Я бросил взгляд на панель управления двигателями. На правом крайнем моторе начало греться масло. Стрелка дошла до сотни градусов.

— … или нет. Виктор Иванович, гляньте, как там правый крайний. И где бортмеханики? Спят, что ли?

Левченко ушел. Он вернулся через несколько минут.

— Дымит двигатель. Сильно дымит. Механики дрыхнут. Разбудил, разбираются.

Судя по температуре, усилия бортмехаников ни к чему не привели. Но я все же сначала развернул тяжелую машину и лишь потом перекрыл топливный кран к неисправному мотору. И мне сразу стал ясен смысл слов Чкалова.

Четыре мотора хороши, если самолет уверенно летит хотя бы на трех, а еще лучше на двух. ДБ-А на трех моторах лететь не хотел. Он медленно, но упрямо и неуклонно, пошел вниз. Удержать машину я не мог, несмотря на весь свой талант пилота. Мне трудно было даже идти нужным курсом — так самолет тянуло вправо. Да и скорость снизилась более чем на пятьдесят километров в час, несмотря на взлетный режим остальных моторов.

Спустя полчаса высота упала на пятьсот метров. И это без полной загрузки! Что же будет, когда грузовой отсек доверху набьют шубами и дубленками для капиталистов? Вот бы одну такую справить жене к рождению дочери… Впрочем, долго мечтать мне никто не позволил.

В кабину, потрясая пистолетом, ввалился Леваневский:

— Кто приказал выключить двигатель?

— Масло грелось. Вот-вот пожар начался бы…

— Без моего приказа ты даже рукой шевелить не должен, понял, курва?

— Вы забыли добавить «на конюшню, смерд». Я не собираюсь…

— Вон отсюда! Никуда ты не летишь! Я тебя вышвырну за дверь, как щенка!

— Мне прямо сейчас уйти? Садитесь, рулите, Сигизмунд Александрович. Если умеете, — я не смог удержаться от откровенной издевки в адрес командира.

Леваневский выругался и ушел из кабины, оставив мне законное право самому бороться с «кривым» самолетом. Наверное, его не вдохновила моя перекошенная поза — штурвал и нога влево.

Высота падала каждые полчаса. Стрелку высотомера тянуло к нулю словно магнитом. Рыбинское водохранилище мы прошли уже на двух тысячах метрах, к Москве приблизились на полутора тысячах. Радисты запросили экстренную посадку. Прямо передо мной среди зеленого ковра протянулась серая полоса Щелковского аэродрома.

Я убрал газ и выровнял самолет по центру. Промелькнул торец. Шасси коснулись плит и застучали на стыках. Я нажал на тормоза, опустил хвост и осторожно зарулил на стоянку. Двигатели смолкли один за другим.

Вот теперь все: я не полечу ни на какой полюс, даже если Леваневский станет умолять меня на коленях. Пусть этот фон барон сам ввязывается в подобные авантюры. Желательно в одиночку, чтобы не губить своих и моих товарищей — ценных специалистов… да и просто хороших людей.

Я спустился на землю. На этот раз Леваневский не подал мне руки и даже не предложил подвезти меня домой. Его широкая спина мелькнула где-то среди построек аэродрома. Ничего, без его благородия доберусь как-нибудь.

Я же, напротив, пожал руки всему экипажу:

— Спасибо вам, ребята.

— С маслосистемой что-то не то… Кажется, не хватает мощности насосов, — неуверенно, как бы извиняясь, сказал один из механиков. — Попробуем поменять на более мощные.

— Это уж вы как-нибудь сами разбирайтесь. Ваша кухня. Без обид, ребята.

— Да какие обиды? Если б не ты, гореть бы нам всем на земле. Чуть-чуть до пожара оставалось. Огнетушители-то не заправлены…

Я уехал с аэродрома на пригородном поезде, потом пересел на трамвай. Пассажиры разглядывали мою кислую физиономию с таким видом, словно у меня по лбу был размазан томатный соус. К счастью, никто меня не побеспокоил. Не поинтересовался, что со мной такое. Меня это устраивало. Сейчас я не горел желанием давать интервью. Даже самого Михаила Кольцова я бы послал подальше.

Разумеется, меня волновала не собственная отставка. Я беспокоился за людей, доверивших свои жизни Леваневскому. И когда трамвай, звякнув колоколом, остановился на моей остановке, я добежал до дома, быстро поцеловал пахнущую молоком жену и дочь, и сел писать отчет. Спать я в тот день лег поздно.

Утром, едва я появился на аэродроме, за мной прибежал Фернандо. К тому времени смышленого испанца из помощника моториста повысили до авиатехника.

— Николай Николаевич вас вызывает! — выпалил он, едва отдышавшись. — Срочно!

— Почему на «вы»? Что, прошлое забыто? Мы вместе уже не прошли сквозь огонь, воду, лед, волков, медведей и паровоз «Генерал»? Мы вроде как друзья.

— Тебя вызывает, — Фернандо пожал мою протянутую руку и добавил: — Друг.

— Вот так-то лучше. При социализме все равны.

На этом я прервал неумелую агитацию и неторопливо зашагал к Поликарпову. Главный сидел за столом и улыбался во весь рот. Перед ним лежали чертежи И-300.

— Леваневский на вас нажаловался в Политбюро, — вместо приветствия сказал шеф. — Заявил, что вы, Алексей Васильевич, вредитель, ретроград и вас надо изгнать из авиации навсегда.

— И когда только успел? Вот куда его благородие рванул с аэродрома, как ужаленный. А что сказали в Политбюро?

— Позвонили мне и попросили разобраться. Что вы натворили такого у Сигизмунда Александровича?

— Ничего плохого. Двигатель в полете выключил.

— Надеюсь, для этого были веские причины?

Я, как мог обстоятельно, доложил главному обо всех обстоятельствах происшествия и добавил:

— Не перекрой я топливо, двигатель вспыхнул бы, как пиротехническая шутиха. Вообще мне вся эта затея не нравится.

— Мне тоже. Вот только против Героя Советского Союза не пойдешь. Леваневский без мыла везде пролезет.

Я положил на стол отчет:

— Может быть, хоть это кого-нибудь убедит?

Поликарпов бегло пробежал взглядом мои каракули:

— Может быть… Но я бы на это не рассчитывал. А пока, Алексей Васильевич, вам нужно проверить работу пороховых ускорителей на И-15. Мы сможем существенно повысить его скорость и сократить разбег И-300. Впрочем, с новыми двигателями, которые планируется поставить на «десятку», это будет ни к чему.

— Есть, Николай Николаевич! Значит, мое изгнание из авиации откладывается?

— Совсем отменяется, — Поликарпов сложил исписанные мной листы бумаги в стол. — Вас не в чем упрекнуть, Алексей Васильевич.

И я направился в раздевалку — готовиться к очередному полету.

Глава 29

Старт Леваневского

В начале августа тридцать седьмого, когда я закончил испытания ускорителей на И-15, меня совсем отстранили от полетов. Возмущенный до глубины души, я побежал к Поликарпову. В кабинете шеф вместе

— Без серьезных переделок ничего не сделать, Дмитрий Людвигович? — озабоченно спросил Поликарпов.

— Нет. Надо перекладывать топливную систему. И переносить насосы вот сюда…

— Придется перекладывать. Назовем улучшенный вариант… И-301, — главный конструктор поднял голову. — Здравствуйте, Алексей Васильевич. С чем пожаловали?

Я с хода выпалил все претензии.

— Леваневский накляузничал? — добавил я в конце. — Гриневич гоняет на «девятке». А я?

Словно в подтверждение моих слов со стороны взлетной полосы раздались свист и грохот реактивных двигателей.

— Сядьте, успокойтесь, Алексей Васильевич, не то давление поднимется. Ваше волнение вполне понятно и объяснимо. Есть две веских причины, по которым вас «приземлили».

— Да? И какие же?

— Во-первых, «десятку» переделывают и модернизируют. Новые двигатели требуют серьезных доработок. Вы будете ее испытывать. Гриневичу досталась работа… поспокойнее, что ли. Он идет по вашим следам. Во-вторых, вы назначены в штаб перелета Леваневского.

— Вот как? Кому я там понадобился? — воскликнул я, ошарашенный новостью. — Но я — пилотажник! Ни разу не летал в Арктике. Есть же Водопьянов, Ляпидевский, Молоков, Громов. Чкалов и Байдуков наконец. Чем они хуже меня?

— Никто из экипажа Леваневского не летал в Арктике, — мрачно сказал Поликарпов, сделав ударение на слове «никто». — Кое-кто из тех, кого ты перечислил, тоже там будет. Вас назначили в Политбюро. Так что… сами понимаете.

— Постойте… Как же разрешили перелет, если никто из экипажа никогда не морозил себе задн… спину?

Поликарпов развел руками:

— Уж не знаю, что Леваневский наговорил в Политбюро, Алексей Васильевич. Но… сами понимаете, кто он такой. И какой. Не переживайте. Придет время, и вы подниметесь в воздух. Да так, что все ахнут! Вы мне верите?

— Разумеется, Николай Николаевич.

Я кивнул, вышел из кабинета и побрел к взлетной полосе. Гриневич с упоением выписывал в небе фигуры пилотажа прямо над аэродромом. С одной стороны, я восхищался молодым летчиком, с другой меня грызло нехорошее предчувствие. Слишком глубокие виражи он закладывает. Мы ведь никогда не испытывали машину на таких режимах…

Я наблюдал за Гриневичем до самой посадки — четкой, красивой, как в учебнике. И все равно хотелось предупредить, предостеречь летчика от таких вольностей. Но меня позвали на инструктаж, а после я попросту забыл это сделать. Потом я долго корил и упрекал себя за лень и забывчивость. Прояви я тогда больше инициативы, Гриневич остался бы жив.

Мне дали несколько нерабочих дней. Я посвятил их семье — жене и маленькой Диане. Дочь засыпала у меня на руках, Марина же недовольно ворчала:

— Ну вот как тебя отпускать на работу? Пока ты дома, она спокойная, как… Чкалов. Только за порог — кричит, как ненормальная. Едва можем успокоить. Дед извелся. Зина вся на нервах. Пусть Поликарпов освободит тебя от работы, что ли.

— Декретный отпуск?

— А что? Мужчинам тоже могут его дать. Что делать, если с ребенком никто больше не может справиться?

Жена шутила, я улыбался и чувствовал себя счастливым отцом. Такого блаженства я еще никогда не испытывал.

Семейная рутина затянула меня, и в штаб Леваневского я прибыл только к вечеру 12 августа.

Четырехмоторный гигант ДБ-А уже приготовили к старту и вкатили на горку — с нее перегруженной машине было проще разгоняться. Леваневского я приметил сразу, как и штурмана с механиками, а вот остальных, кроме Водопьянова и Байдукова, я не знал. Разве что рыжая шевелюра Полины, точно огонек спички в темном подвале, мозолила мне глаз. Разумеется, я попытался скрыться, раствориться в толпе. Но безуспешно. Полина догнала меня и схватила за руку. В летном комбинезоне точно по фигуре она выглядела привлекательно даже для меня — давно и прочно женатого человека, что уж там говорить о холостяках. Летчики, механики, даже простые красноармейцы поедали ее глазами.

— Ха! Ты куда это собрался, бухгалтер? Хлеба много, так зрелищ захотелось?

— Меня, между прочим, князь послал, — ехидно сказал я.

— Какой князь?

— Повелитель всего небесного. Поликарпов фамилия. Буду финансовые документы проверять. Вот ты знаешь, сколько шуб погрузили на борт ДБ-А?

— Нет… А сколько?

— Вот и я не знаю. Придется проверять накладные. Во всем должен быть учет и контроль.

— Учет и контроль, — Полина высунула язык, передразнивая меня. — Разве тебя не привлекает красота и совершенство форм машины, плывущей высоко в облаках?

— Этой, что ли? — я указал на самолет Леваневского. — Недоделанный тарантас. Он даже на трех моторах лететь не может. А если обледенение, неизбежное в таких широтах?

Мне показалось, что Полина сейчас выцарапает мне глаза.

— Да как ты смеешь так говорить?

— Отчет читал. У винтов нет флюгирования. Лопасти все равно крутятся и тормозят машину.

— Что ты понимаешь в самолетах? Ты — уж, а не сокол!

— Рожденный ползать, уйди со взлетной полосы! Так, что ли? Ха! Глянь на себя. Страшнее тигра. Того и гляди раздерешь меня когтями.

Полина вдруг сникла и махнула рукой.

— Да ну тебя. Вечно чушь несешь.

Мне, с одной стороны, очень хотелось честно рассказать, откуда я все это знаю, с другой стороны, я не желал, чтобы меня назвали обманщиком и все-таки расцарапали физиономию. Чисто из личной безопасности я пошел в комнату штаба перелета — он размещался в здании управления аэродрома. Кроме пары радистов там никого не было, зато стояла такая завеса табачного дыма, что я закашлялся и тут же вылетел на улицу. Там меня в очередной раз и поймала Полина. Да что ж она меня все время преследует? Я прямо спросил ее об этом.

— Должен же за тобой кто-то присматривать. Не то натворишь еще чего, бухгалтер. А вообще, скучно мне здесь. Все заняты важными делами. Никого знакомого — даже Чкалова нет.

— Он в Нижнем Новгороде… Горьком, кажется. После перелета совсем зазнался — руки не подает.

Полина зашипела, точно разъяренная кошка, сжала кулаки — как же, обидели ее кумира, но все же сдержалась. Просто демонстративно повернулась ко мне спиной, не удаляясь, впрочем, слишком далеко. Потом ее кто-то позвал, и она исчезла с моих жадных до девичьих прелестей глаз.

И тут произошло то, чего я не ожидал. К мне подошел Леваневский и пожал мне руку. На лице его были написаны два противоположных чувства: радость и печаль. Великолепный, сшитый на заказ костюм, не помог скрыть его состояние от меня.

— Ты меня прости, если что, за тот случай… Не хочешь лететь? Могу заменить Кастанаева на тебя. Даже сейчас.

Я почесал затылок: именно в эту секунду решалась моя судьба. С одной стороны, предложение знаменитого летчика — честь, конечно, с другой — Поликарпов

— Благодарю, Сигизмунд Александрович. Но нет. Вы же знаете мое отношение к перелету.

— Тогда прощай, — Леваневский с печальной улыбкой пожал мне руку.

— До свидания. Возвращайтесь быстрее…

Леваневский вернулся к экипажу. Ко мне же подскочила Полина. Она чуть не задохнулась от зависти:

— О чем ты с ним беседовал?

— О шубах. Сказал: все должно быть по счету.

— Да ну тебя, шутник… — и тут Полина выдала смачную тираду на русском матерном.

Интересно, чему ее учили в школе?

Впрочем, настырная летчица так от меня и не отстала. Бродила за мной по аэродрому, точно хвостик. Как будто ей было нечего делать.

Наконец смолкли напыщенные прощальные речи. Друзья в последний раз пожали руки участникам перелета, фотографы щелкнули затворами «леек». Операторы встали у кинокамер. Экипаж занял место в кабине — богатырь Кастанаев сел в командирское кресло. Последним на борт поднялся Леваневский. Настал час отлета.

Под стрекот кинокамер провернулся первый винт. Мотор чихнул, выбросил клубы черного дыма, затарахтел, а потом загудел — ровно, без перебоев. Лопасти винта слились в полупрозрачный круг.

Бортмеханики запустили оставшиеся три мотора. Несколько минут тяжелая машина стояла на горке высотой с пятиэтажный дом — шла обычная предстартовая проверка.

Наконец два красноармейца убрали из-под колес колодки. Взревели моторы, самолет стронулся с места и покатился. Он набирал скорость медленно, и казалось, ему не хватит полосы. Лишь на последних бетонных плитах ДБ-А словно подпрыгнул, оторвался от земли и повис в воздухе. За крайним правым мотором тянулся легкий шлейф дыма.

Что ж. Кастанаев действительно мастер. Смог бы я так взлететь? Риторический вопрос. Конечно, смог бы. Вот только что будет дальше?

Самолет, набирая высоту, постепенно уменьшался. Через несколько минут переделанный бомбардировщик превратился в черточку в небе, потом в точку и совсем исчез. Навсегда.

Люди потянулись к зданию штаба перелета. Я же пошел в сторону казарм.

— Ты куда это? — осведомилась Полина, недоуменно почесывая затылок.

— Отдыхать. Не хочу дышать нервно-паралитическими газами производства Армавирской табачной фабрики.

— Тебе что, не интересно, как идет перелет?

— Идет и идет себе. Вряд ли что-то произойдет в ближайшие несколько часов. Самое тяжелое — взлет, позади.

— Ты слишком осведомлен для простого бухгалтера. Того и гляди, за штурвал сядешь.

— Крутить баранку — Это не мое. Вот ручка арифмометра — дело другое. Но все-таки место, где я работаю, обязывает хоть немного, но разбираться в самолетах. Так ты со мной?

Полина посмотрела на меня долгим взглядом, покачала головой и направилась к штабу перелета. Я же ушел в казарму, нашел свободную койку, и попросил матрас и подушку. Мне очень хотелось выспаться. Я же, как-никак, отец. Пусть и сам еще «крокодил зеленый».

Глава 30

Леваневский пропал

Много часов ничего не происходило. В смысле, не происходило ничего плохого. Разве что иногда ко мне прибегала Полина. Летчица толкала меня в плечо, будила и радостно орала в уши содержание последних радиограмм.

— Леваневский прошел полюс! Прошел!

— Логично, — ответил я. — Он ведь туда и направлялся. Было бы странно, если бы Леваневский оказался в Якутии.

— Да ну тебя, — Полина чувствительно ткнула меня кулаком в бок и удалилась, гордо подняв голову. Наверное, табачный дым ее не очень раздражает.

Несмотря на отчаянные попытки Полины не дать мне выспаться, мне удалось это сделать. Я проснулся где-то к середине дня и пошел бродить по аэродрому, словно изгнанная из стаи крыса. Никто не препятствовал мне: мое не очень пролетарское лицо недавно маячило во всех центральных газетах. Тем более я удивлялся, каким образом Полина до сих пор не раскрыла мой истинный род занятий. Наверное, занятая полетами она забывает обо всем. Но неужели ей никто так и не рассказал правду?

Мое внимание привлек двухмоторный самолет… не большой и не маленький — средних размеров, с крылом с изломом вниз — «обратной чайкой». Я залез внутрь и очень удивился: пассажирские кресла я еще мог понять, но две откидные койки — это какой-то запредельный комфорт. Я заглянул в кабину, но она мало чем отличалась от кабины обычного двухмоторного лайнера вроде французского «Гоэланда». Разве что между местами командира и второго пилота был узкий лаз в остекленную кабину штурмана. Для пассажирского самолета это выглядело необычно.

— Что, зацепило? — резкий, звонкий голос Полины словно хлестнул меня по спине.

— Да ты прямо меня преследуешь! — воскликнул я.

— Отнюдь. Просто это мой самолет.

— Твой?

Полина ответила с нескрываемой гордостью в голосе:

— Меня назначили командиром этой машины. Называется «Сталь-7» конструкции Бартини. Пролетел пять тысяч километров без посадки, между прочим. Четыреста километров в час крейсерская скорость.

— Четыреста! Его же И-15 не догонит, — ответил я, потрясенный. — Вот он, первый кандидат на установку турбовинтовых двигателей. Когда они появятся, конечно.

Мне вдруг очень захотелось поднять в воздух этот самолет, проверить его на прочность, испытать во всех мыслимых и немыслимых режимах. Но пока приходилось держать язык за зубами.

— Откуда ты знаешь о турбовинтовых двигателях? — недоуменно спросила Полина.

— Сам Поликарпов как-то обмолвился. Реактивный самолет, говорит, мы построили. Надо бы и турбовинтовые разработать. Они меньше топлива… кушают, как он выразился.

Мои объяснения удовлетворили Полину. Впрочем, останавливаться она не собиралась и все тараторила о своем самолете, тыкая пальцами в приборы, штурвалы и ручки управления. К концу ее лекции я смог бы взлететь на «Стали» без штудирования руководства. Как выяснилось, это был специальный вариант для сверхдальних рейсов — поэтому в экипаж включили штурмана с радистом, прикрутили к носу застекленную кабину, а заодно установили дополнительные топливные баки. Кому-то в Политбюро захотелось полетов не только на дальность, но и на скорость.

— Ой, что это я? — Полина вдруг спохватилась. — Сейчас же будет сеанс связи с Леваневским. Ты со мной?

— Иди давай. Не хочу нюхать табачные фимиазмы.

— Как ты сказал? Фимиазмы? Смешно, да.

Полина убежала. Ее летные ботинки прогрохотали по выдвижной лестнице. Отважная летчица не догадывалась: я только внешне спокоен и безучастен, точно старый крокодил, греющийся на солнце. На самом деле внутри меня колючим комком зрела тревога.

Я прекрасно знал о нехороших особенностях ДБ-А, и Леваневский тоже о них знал. Да по большому счету, все были в курсе проблем с новым самолетом, изготовленном в единственном экземпляре. И все равно полет состоялся. Леваневский, образно выражаясь, пролез в игольное ушко.

Я лег на койку прямо в самолете. Увы, лежать было неудобно: я постоянно съезжал из-за наклонного пола. Тогда я выругался, как умел, и пошел обратно в казарму

После трех часов дня прибежала ошарашенная Полина:

— Леваневский падает! Отказал правый крайний двигатель. Идут на трех. Не могут удерживать высоту.

— Что⁈

Я тут же подскочил и помчался в штаб. Еще на пороге мои легкие чуть не разорвались от табака, но сейчас это не имело никакого значения. Вот только ничего нового никто не сообщил. Я разочарованно вышел на улицу, стащив со стола пустую карту Арктики, штурманскую линейку и бланк с отпечатанными координатами и временем передачи радиограмм.

Когда легкие и голова немного прочистились от табачного смрада, я убежал на стоянку самолетов, забрался в штурманскую кабину «Стали» и сел за расчеты. Давненько я не занимался ничем подобным…

Спустя два часа у меня уже были готовы примерные прикидки возможных координат Леваневского и даже набросок спасательной операции. Не без участия такого выдающегося самолета, как «Сталь-7».

Откуда я все это знаю? Да просто летчик-истребитель обязан быть штурманом — он же один в кабине. Если, конечно, его самолет хоть немного удаляется от аэродрома. Мне, еще в летной школе, штурманскую науку вбивал сам Беляков — участник недавнего перелета через полюс. Так что я кое-что смыслю в этом нудном и скучном деле — расчете разных там локсодромий и ортодромий.

В штабе перелета не спали всю ночь — табачный дым валил из всех щелей. Я звякнул жене и вновь ушел в казарму — на свободную койку. Моего «экспертного» мнения все равно никто не спрашивал.

Утром стало ясно: Леваневский пропал. Исчез среди бескрайних просторов Арктики. Полина ходила потерянная, с черными кругами под глазами. Я ободряюще чмокнул ее в щечку, забрал выкладки, штурманскую линейку и поехал из Щелково на свой аэродром.

Меня тут же позвали в кабинет Поликарпова. Как обычно, главный конструктор сидел за столом, на диване расположился майор НКВД Василий Брагин. Я, в свою очередь, нахально взял стул и положил перед Поликарповым свои расчеты.

— Так вы еще и штурман? — воскликнул главный.

— Есть немного. Я по какому вопросу-то? Вам, наверное, уже сообщили об исчезновении Леваневского. У меня предложение использовать для поисков новейший самолет «Сталь-7». Тот, что в Щелково.

Поликарпов развел руками:

— Это не в моей компетенции. Почему бы вам не сделать предложение в штабе перелета?

— Я там словно человек-невидимка. Все ходят мимо с вытаращенными зенками, и здороваться не хотят. В лучшем случае мое предложение засунут под сукно. Причем в буквальном смысле: у них на столе веселенькая зеленая скатерть. Чтобы карты не скользили. А в худшем — запихают мои выкладки мне… понятно, куда.

— Ну… вы в любом случае не туда обратились, Алексей Васильевич.

Брагин подался вперед, проглядел карты и повернулся к Поликарпову:

— Почему же, Николай Николаевич, не туда? Очень даже туда. Я сам займусь этим вопросом. Вас, товарищ Вихорев, скорее всего, включат в экипаж Полины Осиповой и Валентины Гриценко. Будете летчиком-наблюдателем, штурманом и начальником экспедиции.

Вот тебе раз. Во-первых, я узнал, как зовут мою давнюю подругу, во-вторых, ей придется летать под моим началом. Любопытный получается коленкор.

Я попытался возразить:

— Девочки обидятся. Вроде там чисто женский экипаж. А тут к ним прораба подселили.

— Одно дело — перелет. Второе — спасательная операция. Мы им еще радиста-бортмеханика подкинем. Фернандо, я думаю, подойдет.

— Он говорил, что-то вроде понимает радиосвязи… Неужели настолько хорошо?

— Еще как. Мы сами удивились. Оказывается, до войны в Испании он работал техником по радио и радистом. Был радиолюбителем. Азбука Морзе для него — как родной язык. Другой вопрос, что на И-15 радиостанций не оказалось.

— Зато на СБ они были. Мог бы попросить перевестись.

— Скромность — лучший путь к забвению, — Брагин остался бесстрастным, точно деревянный идол. — В штабе же у них творился форменный бард… беспорядок.

— У нас тогда так и вовсе детский сад, штаны на лямках, — съязвил я. — Штурман, который арктический лед видел только на фотографиях, механик, ни разу в жизни не видевший ни самолета, ни его двигателей. У Николай Николаевича двигатели воздушного охлаждения. На «Стали» же стоят «водяные» М-103.

— Зато у девушек солидный опыт арктических полетов. Особенно у Полины.

— Так вот куда она исчезла на несколько месяцев! — вырвалось у меня.

— Фернандо летит… гм… по нашей линии, — Брагин сделал упор на слово «нашей». — Но это ничего. У нас всем дело найдется. Привет тебе от Педро, кстати. Добрым словом тебя вспоминает.

— Ему тоже пламенный и большевистский привет. Я могу идти?

— Не смею задерживать. Поезжайте домой. Завтра возвращайтесь в Щелково. Пока вам здесь делать нечего.

Я вышел из кабинета, покинул аэродром и сел на трамвай. Остаток дня я посвятил семье.

Глава 31

Диверсии продолжаются

Формальности уладили быстро — меньше чем за три дня. Еще пара дней потребовалась на оснащение и проверку самолета. Мы выполнили пробный полет, и я, сидя в застекленной кабине штурмана, оценил комфорт новой машины. В ней был даже обогрев. В самом деле: не все достижения должны даваться героическими усилиями и превозмоганием.

— Когда это ты заделался штурманом? — ехидно поинтересовалась Полина после посадки.

Я развеселился:

— Прошел ускоренные курсы. А что такого? Штурманское дело — это математика и цифры в первую очередь. А я к ним привычен. А что? Штурман — бухгалтер неба. Или моря. Это уж как получится.

Жена, разумеется, не пришла в восторг от моего назначения.

— Что, мужиков на вашем аэродроме уже не хватает? Девок набрали?

Я впервые в жизни видел ее такой грубой.

— Ревнивица моя. Воспринимай летчиц как… мужчин. В них ничего женского нет. Они все в мужских комбинезонах.

— Кроме груди и того, что внизу живота, — Марина распахнула халатик и потянула меня к постели. — Разве я уже не хороша?

От жены пахло молоком. Я прижал ее к себе.

— Я имел в виду, они не в моем вкусе. Девочки-мальчики какие-то. Ты же вне конкуренции. Капиталистической, хи-хи…

В «Тысяче и одной ночи» написано: «Он набросился на нее как лев на овцу». Вот и я сделал то же самое. Набросился. Как лев. На… гм… овцу? Моя жена не овца, конечно а самая сладкая девушка из всех, которых я встречал… На аэродром я немного опоздал, зато настроение у меня было что надо.

Еще два дня интенсивных тренировок, и наш самолет вылетел в Мурманск. Я настоял на неполной заправке. Остальное топливо мы должны были взять на месте, на военном аэродроме Мурмаши. Это нас и спасло.

Весь полет проходил спокойно. Прекрасная погода, легкий ветер, видимость,

К счастью, самолет не собирался падать. Машина выдавала свои четыреста километров в час, с каждым оборотом винтов приближая нас к цели. Разве что гул двигателей стал немного неровным. Но, может, так оно и должно быть? Трудно сказать, как должны работать моторы.

Белое Море мы оставили на правом траверзе, образно говоря, зацепив его крылом. Потянулись покрытые лесом сопки, озера.

Далеко за Хибинами, перед самым Мурманском, самолет начало неприятно потряхивать — орографическая болтанка. Воздух завихрялся над сопками. Казалось, наша «телега» то и дело наезжает колесом на булыжник.

— Поднимитесь на тысячу метров, — рекомендовал я по переговорному устройству. — С четырех тысяч до пяти.

Звук моторов стал на полтона выше и заметно громче. Тонкая стрелка высотомера начала раскручиваться вправо, отсчитывая сотни метров. Вдруг левый мотор чихнул, фыркнул и остановился совсем. Сквозь остекление я увидел, как лопасти развернулись ребром к потоку.

Несколько минут Полина пыталась запустить двигатель — винт проворачивался, а потом вновь вставал во флюгер. Наконец она бросила это занятие и крикнула:

— Не запускается! Полетим на одном! Давление бензина — ноль!

Едва прозвучали эти слова, как зачихал и второй двигатель. Лопасти винта замерли. Наступила тишина — только воздух шумел в крыльях. Отказали оба мотора? Один — еще куда ни шло. Но сразу оба? Такого просто не может быть!

— Кончился бензин? — спросил я.

— Нет, в баках еще есть, — откликнулась второй пилот Валя. — Если датчики не врут.

Я тут же сделал расчет. До Мурманска около пятидесяти километров. Аэродинамическое качество самолета — десять, высота — четыре тысячи пятьсот. Значит, у нас есть сорок пять километров… Но машина легкая, топлива минимум. Может быть, что-то и получится…

— Тяните, девочки, — сказал я, дав предварительно курс. — Здесь на крыло не вылезешь, не посмотришь, что и как. Это вам не рассказы Бориса Житкова! Фернандо! Сообщи на землю. Запроси у Мурманска посадку с хода.

И девочки тянули машину как могли. Но, естественно, высота все равно падала. Четыре, три, две тысячи метров… Тысяча… Пятьсот… А внизу, под нами — все те же сопки, покрытые лесом.

Я думал, нам конец. Не было смысла, как того требует инструкция, укрываться в середине фюзеляжа — уцелеть в аварийной посадке на лес шансов почти нет. Здесь поможет лишь чудо. И оно произошло.

Полина совершила невозможное. Прямо по курсу показался аэродром — большая расчищенная площадка между двух сопок. Вывалились шасси. Клацнули замки. Деревья слились в сплошной зеленый ковер. Верхушки хлестнули по фюзеляжу.

Самолет на честном слове пронесся над границей аэродрома, коснулся земли, пробежал, подпрыгивая, и остановился. Фернандо не то вздохнул с облегчением, не то застонал.

— Браво, Полина! Браво, Валя! — воскликнул я. — Не буду говорить «бис». Попадать в подобную передрягу второй раз мне совсем не хочется.

— Но почему остановились моторы? — в голосе Полины сквозило недоумение. — На испытаниях и в пробном полете они работали безупречно.

Никакого страха отважная летчица не показывала. Ну да, бояться надо было бы, если бы они, что называется, «не смогли». Правда, покойникам обычно наплевать на любые эмоции.

— А это будет выяснять наш друг Фернандо. Пусть разбирается, почему, вопреки теории вероятностей, остановились оба мотора одновременно.

К самолету бежали люди. Механики в комбинезонах, красноармейцы в форме, санитарка в белом халате.

— Раненые есть?

— Разве что самолет. Он не жужжит и не летит.

Сообща мы закатили машину на стоянку к диспетчерской — деревянной двухэтажной постройке на краю летного поля. Мне пожал руку начальник аэродрома — плотный мужчина лет сорока. Судя по шрамам на лице, пройти ему пришлось через многое.

— Федор Кузнецов, — представился он. — Мы ждали вас. Да вы как снег на голову. Бесшумно так спланировали.

— Алексей Вихорев. Я, честно, тоже не в восторге от нашего способа прибытия. Хочу познакомить вас с механиком и радистом Фернандо Линаресом… Стоп. Куда он делся?

Фернандо исчез. Впрочем, я быстро нашел его сидящим верхом на правом двигателе.

— Сахар, — уныло сказал он. — Кто-то засыпал сахар в топливный бак. Это диверсия.

— Насколько я знаю, сахар не растворяется в бензине. У меня два кусочка рафинада месяц в плошке простояли. Даже не рассыпались.

— В бензине не растворяется. В воде — очень даже. В топливном баке всегда есть немного воды — конденсат. Она, конечно, скапливается на дне, ниже входных патрубков. Но когда нас растрясло, вся эта… как будет по-русски… пакость… взболталась и попала в топливную систему. Теперь надо промывать или менять карбюраторы, фильтры, шланги и патрубки. Баки тоже мыть надо.

— А сами двигатели? Поршни, цилиндры?

— Моторы вовремя встали. Я, разумеется, проверю, но вряд ли туда что-то попало. В существенном количестве.

— Сколько нужно времени, чтобы все исправить?

— В Москве — три-четыре дня. Здесь не знаю.

Прибежал взмыленный красноармеец:

— Товарища Вихорева к телефону! Москва на проводе.

Я со всех ног рванул в диспетчерскую. Звонил Василий Брагин.

— Значит, Фернандо чист, — он с хода ошарашил меня неожиданным заявлением. — Не будет же он портить собственный самолет. Не самоубийца.

— Вы его подозревали?

— Не исключал, скажем так. Я всех обязан подозревать — работа такая. Но это мои проблемы. Что с вами приключилось?

Я рассказал все подробно, не забыв добавить выкладки Фернандо.

— Нужны карбюраторы, топливные шланги…

— Позови к телефону Фернандо, пожалуйста. Пусть составит список всего, что ему нужно. Сегодня к вам вылетит самолет с запчастями, бригадой механиков и заводским инженером. Сделаем все в момент!

— Так точно!

Я притащил Фернандо — едва ли не за ухо, и вышел на улицу — в северный августовский день. Полчаса механик беседовал с Брагиным и вернулся с улыбкой до ушей. Его дурацкие усики вытянулись в прямую линию.

— Все будет в порядке. С такой поддержкой мы постараемся управиться за пару дней. И все-таки как хорошо, что мы не залили полные баки! Ты нас спас, Алехо!

Я не мог не согласиться с механиком, но вместо ответа просто пожал ему руку.

Вечером на аэродром приземлился четырехмоторный ТБ-3. И первый, кого я увидел, помимо летчиков, был инженер Лосев. Неужели в Москве не могли найти кого-нибудь другого?

Глава 32

Машина исправна. Вылетаем!

Несколько дней на аэродроме кипела работа. Механики промывали бензопроводы и баки, меняли топливные насосы и карбюраторы.

Лосев тут же доказал, что не зря ест свой хлеб. Он назначил каждого, в том числе и Фернандо, на определенную работу и сам не сидел без дела — постоянно мелькал то на крыле, то под крылом, у сливных горловин. В конце концов я сказал инженеру, что хочу взять его с собой. Лишние руки, глаза и голова не помешают.

— А я? — тут же откликнулся Фернандо.

— А ты куда денешься? Останешься на своем месте — радистом. Самолет не лопнет от лишнего человека. Я же не Леваневский. Рекордов бить не собираюсь.

Аэродром оказался не готов к такому количеству специалистов. Нас поселили в поселке в бараке, разделенном на две части — мужскую и женскую. По иронии судьбы я оказался на краю мужской половины. Рядом, через ширму, находилась койка Полины.

По вечерам я тихо, едва слышно, переговаривался с летчицей. Мы болтали обо всем, кроме моей семьи. Так я узнал, что Полина выходила замуж, но прожила в браке недолго. Ее муж молодой летчик, попал под телегу, когда торопился на аэродром. От несчастного случая не застрахован никто.

Никаких «глупостей» мы себе не позволяли — по крайней мере пока что. Как-никак, я — примерный семьянин. Но Полина оказалась на удивление приятной собеседницей. К тому же она превосходно разбиралась в конструкции самолетов.

— Поликарпов создал реактивный самолет! Это не просто шаг вперед, это прорыв! Революция. Капиталисты безнадежно отстали! — глаза Полины сверкали, как посадочные фары.

— Только проблем с ним немало. Во-первых, он жрет керосин, а не бензин. Много керосина — как стадо слонов. Или три И-15. Во-вторых, турбина глохнет от залпа пушек на высоте — но это, по-моему, уже исправили. В-третьих, нужно доработать управление. Двигатели добавляют проблем — у первых ресурс был всего 10 часов. У второй версии довели до ста. И только третий вариант станет достаточно надежным для серийной машины. Их собираются ставить на «десятку». А пока Гриневич катается на «девятке» со второй версией двигателей.

— Это все ты из своей бухгалтерии узнал?

— Из документации. Многое через меня проходит. И нет, это не секрет. Тайна, причем строжайшая — это сплав для лопаток турбины и компрессора, для валов и подшипников, для сопла и камеры сгорания.

— И ты, конечно, в курсе состава?

— Разумеется, нет. Даже двигателистам он не всем известен. И это хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Так что если меня похитят, никто ничего из меня не вытянет даже клещами.

— Потому что ты ничего не знаешь?

— Именно поэтому, — ответил я и неожиданно для себя добавил: — Я тебя хочу, Поля…

— Я тебя тоже, Леша, — Полина прижала руку к груди и прошептала: — Давай быстренько. Для здоровья.

— Идем в кладовку, пока все спят.

Там, в кладовке, мы и сделали наше приятное, но вместе с тем «темное» дело. Совесть меня немного грызла уже потом, когда я засыпал на своей койке. Впрочем, вряд ли Марина узнает об измене, так что и беспокоиться не о чем. На сто процентов верным своей жене остается разве что Чкалов.

Маленькая деталь: уходя из кладовки, мы столкнулись с другой молодой парой. Похоже, это место пользуется популярностью.

Механики, работая и днем и ночью при свете фонарей, исправили самолет за два дня. Я погонял моторы — они работали безупречно. Заводские механики улетели обратно в Москву. Остался лишь инженер Лосев. Он с какой-то тоской смотрел вслед ТБ-3.

К сожалению, наш вылет задержался — испортилась погода. С Арктики подул резкий, пронизывающий ветер — его ледяные пальцы забирались под куртку, вытягивая из тела остатки тепла. Верхушки сопок утонули в облаках. Небо разразилось сначала ливнем, потом заплакало мелким противным дождем.

Самолет укрыли брезентом и оставили на стоянке. Местные рабочие и механики с неохотой покидали свои места и уходили на аэродром. Мы с Полиной оставались в теплом бараке и… не теряли времени даром. Да простит меня жена. Люблю я ее и только ее.

Погода наладилась только спустя четыре дня. Циклон сменился антициклоном. Теплый и сухой юго-восточный ветер высушил дождь и развеял тучи. В то же утро я позвонил в Москву, доложил обо всем и получил разрешение на вылет. Со мной говорил сам Яков Алкснис — командующий ВВС.

Нас провожал Федор Кузнецов — начальник аэродрома.

— Скажи мне, Леша, почему вы в Москве живете в собственных квартирах, а мы здесь на Севере ютимся в бараках? Разве для этого мы революцию делали?

Я пожал плечами:

— Точно не знаю. Я всего лишь летчик, могу предполагать — не более того… только не говорите об этом никому. Государственный секрет. Так вот: наверное, слишком много надо всего сделать. У партии не доходят руки. Но она думает о вас. Рано или поздно… скорее рано… и у вас будет жилье. И все мыслимые удобства.

Кузнецов невесело усмехнулся:

— Расскажит там об этом у себя в Москве. Ты ведь вхож в кабинеты больших людей?

— Не более чем вы.

— Ладно. До свидания, — Кузнецов крепко пожал мне руку. — До свидания. Надеюсь, скорого.

— Мы вернемся. Леваневского найдем, и вернемся.

Я поднялся на борт последним, закрыл все двери и протиснулся в свою стеклянную конуру.

— К запуску! — скомандовала Полина. — От винта!

— Есть от винта! — выкрикнул аэродромный техник.

Ровный гул заполнил кабину. Теперь мне с ним жить десяток, а то и два часов.

Красноармейцы выдернули колодки из-под колес. «Сталь-7» вырулила на полосу — простой след от шасси на траве. Разбрызгивая грязь, самолет побежал по раскисшему грунту и опустил нос. Все вокруг слилось в сплошном мелькании: я-то сижу почти у самой земли. Наконец машина подпрыгнула и ушла в безоблачное небо. Шасси со стуком убрались в ниши.

Я дал направление — на север, только на север. Пока еще можно было лететь по гироскопическим и магнитным компасам. Но чуть позже летчикам придется перейти на солнечный указатель курса. У полюса ничто другое не работает.

Пятнадцать минут — и мы летим над водой. Несколько пароходов попались нам навстречу. Мурманск — большой международный порт. «Купцы» со всего мира заходят сюда с грузами. Потом по железной дороге или недавно построенному каналу все привезенное добро развозят по всей стране. В обратную сторону идут суда с зерном, рудой или… или… Не знаю, с чем еще. Мне сейчас не до социалистической экономики. Своих забот хватает.

Я еще раз проверил курс, скорость, пересчитал координаты.

Спустя три часа невыразимой скуки мы увидели Землю Франца-Иосифа — группу вечно покрытых льдом островов. С высоты в пять километров я разглядел только снег, да покрытые вечным льдом зазубрины скал. Здесь всегда зима. Даже в июне температура не поднимается выше одного-двух градусов. По Цельсию, естественно.

Я глянул на часы: как-то мы слишком быстро добрались до этих островов. Расхождение с расчетами примерно двадцать минут. Ладно, спишем на погрешность в расчетах или кривизну планеты у полюса. В конце концов, я в Арктике никогда не летал, о чем честно предупреждал Брагина.

Глава 33

По невидимым следам Леваневского

Потянулись бесконечные льды — даже с высоты они выглядели не гладкими, а рябыми. Трещины и торосы распростерли объятия, готовые приветливо встретить самолет, идущий на вынужденную посадку. Смогут ли потом летчики выйти из машины на своих двоих — это вопрос. Вот то, что она после уже никогда не взлетит — к гадалке не ходи.

Еще через два часа мы миновали полюс. Правда, я так и не разглядел ни людей, ни палатку станции, но Кренкель дал радиограмму: «Наблюдаем ваш самолет. Удачи в поисках». Значит, наш курс был верным.

Зато расхождение во времени составило более получаса. Я несколько раз перепроверил расчеты, но тут меня прервала Полина:

— Давай новый курс, дружище!

— А чего его давать? Куда ни полетишь — везде юг. В общем, еще час следуйте прежним курсом, потом возьмите пять градусов вправо. У Леваневского отказал правый мотор. Значит, он хоть немного да отклонился от курса. Эта машина на трех двигателях прямо не летит. Так написано в отчетах Поликарпова.

— Ты везде свой длинный нос засунешь.

— Работа такая. Теперь не отвлекайте меня. Буду следить, нет ли на льду чего-нибудь подозрительного.

Это оказалось проще сказать, чем сделать. Белизна сводила меня с ума. Я выдержал ровно четыре часа. А потом льды впереди закончились, и показалась чистая вода. За ней темнела суша — равнина с белесыми зубцами на горизонте. Кажется, в последней радиограмме Леваневского говорилось «впереди вижу ледяные горы». Наверное, это они. Значит, все правильно.

— Что это? Земля? — недовольный голос Полины вернул меня с небес на землю. — Где мы находимся?

— В самолете, — отшутился я.

— Алексей, давай без ехидства. Мы заблудились?

— Минуту подождите.

В самом деле, откуда здесь суша? Мы ведь еще больше часа должны лететь надо льдом. Я глянул на приборы, взял украденную в штабе штурманскую линейку и проверил расчеты. Что-то не сходилось.

— Ничего не понимаю. Все вроде в порядке. Воздушная скорость четыреста десять, курс сто семьдесят. Ветер… по сводкам на этой высоте встречный, десять метров в секунду, направление сто девяносто пять.

— Штурманское или метеорологическое? — осведомилась молчавшая до сих пор Валентина.

Штурманское направление ветра — это куда дует воздушный поток. Метеорологическое — откуда. Разница между этими величинами ровно сто восемьдесят градусов.

— Штурманское, конечно, — бодро ответил я. — Он же с юга дует… Или нет…

— Сусанин! — презрительно выпалила Валя. — Сидел бы лучше у себя в конторе, да крутил арифмометр!

Я лихорадочно все перепроверил. В самом деле, я ошибся: перепутал ветер. Он был попутным. Вместо того чтобы вычитать из скорости тридцать километров в час, мне надо было их прибавить. Ко всему прочему снос, хоть и небольшой, но получился в другую сторону. Впрочем, это мелочи.

— Дела… — у меня наконец прорезался голос. — Поздравляю с прибытием в Аляску… Или на Аляску, если кому-то не нравится первый вариант.

— Повернем назад, командир? — спросила Валя, обращаясь, разумеется, не ко мне.

Ей ответил Фернандо:

— Нельзя назад. С полярной станции передают: погода испортилась. Низкие тучи, метель. Ничего не видно. Наружу не выйдешь.

— Я сейчас дам направление на Анкоридж. Там в двадцать девятом аэродром построили. Других я не знаю. Посчитаю только…

— Сиди уж, — ответила Валя. — Сама все сделаю.

Мы провели расчеты параллельно. На этот раз они полностью совпали. Полина хотела развернуть самолет на нужный курс, но я ее остановил.

— Подождите! Нам нужно немного лететь прямо. Мы же идем прямо по следам Леваневского. По невидимым следам, конечно. Вдруг его самолет валяется где-нибудь на побережье? Топлива осталась еще треть. Нам до Анкориджа с запасом хватит, даже если ветер поменяется. Вот до Сиэтла нам не светит.

Полина неохотно согласилась с моими доводами. Еще час мы летели прежним курсом. Я внимательно разглядывал коричневую раскисшую землю с множеством озер, а позже заледеневшие долины невысоких гор. Все было тщетно. Леваневский как сквозь землю провалился. Или сквозь воду, если не долетел до хоть какой-нибудь суши.

— Решай, куда нам дальше, Сусанин. Ты же начальник экспедиции, — Полина издевательски хихикнула.

Я дал курс на Анкоридж.

— Гулять так гулять. Эх, все по глупости происходит. Одни сглупили и пропали без следа, другие до США добрались.

— Вот на чем надо было лететь Леваневскому, — задумчиво сказала Валя. — На нашей машине.

— Только этот аппарат одиннадцать тысяч километров не осилит. Даже с дополнительными баками максимум семь. Может, семь с половиной.

— Осилит, если дизели поставить, — встряла в разговор Полина.

— Какие еще дизели?

— Авиационные. Конструкции Чаромского. Наш женский экипаж должен был лететь именно на «Сталь-7д» с дизелями. Но их пока не довели до ума.

— Ладно. И так сойдет! — я махнул рукой. — Потопали на Анкоридж, а то баки опустеют. В Канаду идти нет смысла. Вряд ли мы там найдем, где приземлиться. Сплошные горы, мать их за ногу.

— Надеюсь, ты нас куда-нибудь в Аризону не направишь? — подколола меня Валя.

— Это вряд ли. Мы столько не пролетим. В Северную Дакоту могу маршрут проложить, да. Но самолет нам придется тащить на руках. Я этого не хочу. Пусть лучше он меня везет.

Мы перелетели через горную цепь и спустя два часа прошли еще одну. Может, об этих горах Леваневский сообщал в последней радиограмме? Кто знает? Мы так и не нашли ни целого самолета, ни обломков, ни выживших.

За ледяными вершинами начинался спуск в изрезанную реками долину. Полина убрала газ и начала пологое снижение. Я бы так не стал делать, но она — командир. Не стоит

Наконец мы увидели бухту, на восточном краю которой и располагался Анкоридж — несколько кварталов уныло-серых одно- и двухэтажных построек. К этому времени мы снизились ниже гор. Их вершины, казалось, подпирали небо справа и слева от нас. К счастью, погода нам благоприятствовала: видимость была отличной: миллион на миллион. Опустить на землю интригующий туман, мы запросто могли влететь в какую-нибудь гостеприимную скалу. Что ж, дальний перелет — это не только расчет, но и милость госпожи удачи.

Большой, ровный, тщательно выкошенный квадрат темнел к северу от города среди зарослей травы. Это и был аэродром Анкоридж, названный в честь пионера авиации Рассела Меррилла. Туда Полина и направила самолет. Естественно, без всяких разрешений — Фернандо, увы, не знал радиочастот. Мы же не планировали сюда лететь.

Все, что поднимается в небо, садится и взлетает против ветра. У Полины оказалось непревзойденное чутье — она, ориентируясь только по приборам и своим ощущениям, развернула машину точно в нужном направлении. Заход на посадку получился настолько чистым и аккуратным, что я даже захлопал в ладоши. К счастью, меня никто не видел и не слышал.

Шасси вышли из ниш. Стукнули замки. Полина мастерски посадила легкую, почти без топлива, машину точно в начале летного поля, осторожно погасила скорость, зарулила на стоянку и выключила двигатели. На весь полет у нас ушло всего тринадцать часов, правда, моя задница успела задеревенеть. Представляю себе, каково сидеть в кабине шестьдесят часов, как Чкалов. Да еще и без обогрева.

Топлива в баках осталось примерно четверть. Как раз аэронавигационный запас на всякий случай. К счастью, нам он не понадобился.

К нам спешили солдаты с винтовками. Ну да… Это же военный аэродром, а наш краснозвездный самолет свалился на него с неба, как орел в воронье гнездо. Придется американцам поволноваться.

— Беру на себя международные переговоры, — сказал я девушкам, протискиваясь через лаз в пилотскую кабину.

Лосев уже открыл дверь. Я выглянул и по-английски поприветствовал «парламентариев»:

— Здравствуйте, как бы. Мы — советские летчики. Заблудились и сели на вашем аэродроме. Мы искали Леваневского, но нашли только вас.

— О! Леваневски! — воскликнул упитанный военный в офицерском мундире. — Мы слышали о нем. Какая жалость! О вас нам никто не сообщал.

— Разумеется. Наш перелет не был запланирован. Так уж случилось, что мы из Мурманска добрались сюда.

— Прямо из Мурманска? Без посадки? — восхитился чему-то офицер. — Выходите из машины, пожалуйста…

— С поднятыми руками? — ехидно спросил я.

Офицер, очевидно, принял мою шутку за правду:

— Ну, зачем же. Мы пока отведем вас в диспетчерскую. Я позвоню оттуда начальству. Спрошу, что с вами делать.

— Надеюсь, не расстреляете как шпионов.

На этот раз офицер широко улыбнулся. Даже солдаты скривились в ухмылке.

— Я ценю ваше чувство юмора. Мое имя Уолтер Смит, лейтенант роты охраны аэродрома. Вы всегда можете пожаловаться вышестоящему командованию, если мое обращение покажется вам грубым.

Мы покинули самолет. Солдаты отвели нас в каменное здание с застекленной башней. Смит выставил у самолета часовых.

Все разрешилось наилучшим образом: приехал грузовик и отвез нас в Анкоридж, в гостиницу. Все за счет правительства США. За его же счет я отправил телеграмму в российское посольство в Вашингтоне. В депеше я честно рассказал об инциденте и, не жалея нелестных слов, обвинил во всем себя. Спустя час пришел ответ: «Поздравляю с трансполярным перелетом „Мурманск — Анкоридж“ и установлением рекорда скорости на маршруте. Победителей не судят! Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин».

Часть 4

Страна равных возможностей. Глава 34. Кто ты такой?

Раз уж мы оказались в США, грех было не воспользоваться возможностями по поиску Леваневского с другой стороны света. Мы облетели всю Аляску вдоль и поперек с риском разбить самолет о горные вершины или воткнуться в озеро. Вода, если что, не мягкая, как принято считать. На «самолетных» скоростях она крушит и ломает хрупкую машину не хуже бетонной стены.

В очередной раз могу сказать, что никаких результатов поиски не принесли. Ни с той стороны, ни с этой. К тому же начала портиться погода. Резко похолодало, с Арктики начали наползать тучи. Поэтому в середине августа поступил приказ перелететь в Сиэтл — на заводской аэродром компании Боинг. Там намечался авиационный праздник. Нам, по случаю, пришлось представлять перед американцами советские достижения.

Нас поселили в хороший номер фешенебельной гостиницы «Нортумберленд». Разумеется, девочек отдельно, мальчиков отдельно. Мы собирались в холле… и нас тут же окружали репортеры. Особенно настырным был один противный тип — маленький, мутный человечек в коричневом пиджаке и брюках. Его прямые, как стрелки, усы на плоском, лишенном выразительности, лице, казалось, были сделаны специально, чтобы бесить хороших людей. И все же нам приходилось его терпеть. Не раздувать же международный скандал из-за писаки.

Впервые мы встретили его, когда всем экипажем сидели в холле, уткнувшись носами в цветастые заморские журналы.

— Абрахам Льюис, — представился журналист с хода. — Скажите, вы богаты, мистер Вихорев?

— Еще как!

— И какое же ваше состояние?

— Сто восемьдесят миллионов.

— Граждан Советского Союза? — физиономия Льюиса стала кислой, словно он проглотил целиком стакан лимонного сока. — Это еще Чкалов рассказывал. До меня не сразу дошел смысл его слов. Откуда вы так хорошо знаете английский язык?

— Я его учил. Специально для таких вот оказий. Вот знания и пригодились. То, что мы в США — результат моей ошибки.

— Какой же ошибки? — оживился Льюис.

Я обстоятельно рассказал обо всех деталях полета. Мой собеседник помрачнел:

— Интересная деталь. Жаль, это нельзя публиковать. Публика не поверит. Назовет байками из желтой прессы. Напишу: ваш полет — результат тщательного планирования и точного расчета.

Льюис хитро улыбнулся:

— Посмотрите в окно. Видите, сколько автомобилей? Они принадлежат простым американцам — рабочим заводов и фабрик, фермерам, служащим. Правда ли, что у вас в СССР личный автомобиль — роскошь, доступная только избранным? Да и в целом машин у вас немного?

Хитрый журналист загнал меня в ловушку. Я с минуту раздумывал, как бы мне вывернуться и не ударить в грязь лицом.

— У нас другая концепция, — выдал я наконец. — Развитой общественный транспорт. Зачем личный автомобиль, если можно доехать на трамвае или автобусе в любое место?

— О, в Москве так оно и есть. Но я был не только в столице. Уже в сотне километров от нее начинается девятнадцатый век. Лошади, телеги. Грузовик — редкость, на которую сбегается посмотреть вся деревня. Дети в школу ходят пешком за несколько миль.

Что я мог сказать? Только повторить сказанное

— Не все сразу. Советскому Союзу от царизма досталось плохое наследство. Отсталая промышленность, сельское хозяйство едва ли не пятнадцатого века. Чудовищное социальное неравенство. Крепостное право отменили только в шестьдесят первом году. Тысяча восемьсот, понятное дело.

— Но ведь были же и передовые заводы? Коломенский паровозный завод, например. Обуховский сталелитейный. Были и выдающиеся изобретатели. Попов, Крылов, Жуковский, Сикорский, Зворыкин. Последние двое, кстати, уехали в США.

— Единицы, не способные повлиять ни на что. Вы знаете, когда при царе приняли на вооружение трехлинейную винтовку, хотели передать ее производство частным заводам и артелям. Оказалось, точность в миллиметр для них — недостижимое чудо. Отдали им «дерево» — вырезать и лакировать приклады. А «железо» изготавливали только на казенных заводах.

Я долго беседовал с журналистом. Льюис особо интересовался техническими деталями. Кажется, он неплохо разбирается в авиации. В конце беседы я начал нервничать. Кажется, наш друг — немного не тот, за кого себя выдает. Жаль только, смутные подозрения к делу не подошьешь.

Авиационный праздник состоялся на третий день нашей вынужденной остановки. За нами заехал специально выделенный автобус, и мы отправились на аэродром. Полина сидела рядом со мной и как бы невзначай прижимала свое колено к моему, несмотря на широкие сиденья. В глазах ее читалось нечто большее, чем дружба. От взгляда летчицы мне стало не по себе. Не устану повторять: я женат и люблю Марину до безумия. Полина — всего лишь мимолетное увлечение. Если бы я только мог знать будущее…

Автобус, мягко урча мотором, въехал в ворота аэродрома. Водитель открыл двери. Мы в сопровождении Льюиса и унылого мужчины в строгом костюме — авиационного атташе, фамилию которого я не запомнил, побрели осматривать выставку.

Самолетов разных фирм оказалось много. Пассажирские «Локхид Электра», «Бичкрафт-18», «Боинг-247», «Дуглас ДС-2» и «ДС-3». Последний оказался на редкость удачной моделью. Лицензию на производство недавно закупил Советский Союз. Впрочем, «Сталь-7» тоже собирались поставить на конвейер — как скоростной пассажирский самолет. Вон она, выглядывает из-за французского «Гоэланда» на стоянке иностранных разработок.

Новейший четырехмоторный бомбардировщик Б-17 мы с Полиной облазили со всех сторон, а вот в кабину нас не пустили. Внутри, как терпеливо разъяснил атташе, стоял сверхсекретный прицел Нордена — едва ли не величайшая тайна США. Могли бы снять прибор, если он не предназначен для чужих глаз.

По взлетной полосе — ровной, словно отутюженной «бетонке», разбежался тупоносый истребитель-моноплан с закрытой кабиной. Таких я еще не видел. Наверное, какая-то новейшая разработка.

Летчик убрал шасси, поднялся в небо и начал крутить пилотаж. Истребитель крутнулся вокруг оси — бочка, встал в не очень глубокий вираж, пошел на мертвую петлю — вот он вверх «брюхом», а вот, сверкнув фонарем кабины, уже мчится прямо над нашими головами. Неискушенная публика смотрела, раскрыв рты. Меня же иммельманы и перевороты не впечатлили.

— Как вам? — Льюис толкнул меня локтем в бок. — Это истребитель «Кертисс П-36 Хок». «Ястреб» по-вашему. Его производство только что началось.

Эх, показать бы Льюису И-300! Или хотя бы рассказать… Но нельзя. Разумеется, само наличие в СССР турбореактивного истребителя не секрет — об испытаниях трубили авиационные журналы всего мира. Вот только я случайно мог выболтать важные детали, а это уже строжайшая тайна.

— Не впечатляет, — ответил я. — Летчик боится выжать из машины все, на что она способна. Получается робко и… некрасиво. Этот самолет способен на большее.

— А вы, значит, не испугались бы?

— Нет, не испугался бы.

Нижняя губа Льюиса оттопырилась. Лицо стало недоверчиво-презрительным.

— Докажите! Или вы — врун, каких свет не видывал!

Ничего себе! Этот бумагомаратель обвинил меня во лжи? Впрочем, доказать мои слова я не мог никак и развел руками.

— Кто ж меня пустит в ваш новейший истребитель?

— Это я беру на себя. С одним условием: если вы разобьете, машину, ее стоимость оплатит советская сторона. По рукам или вы все-таки лжец?

Меня охватил азарт. Но тут я вспомнил об одной важной вещи.

— Подождите-ка. Вы ведь, американцы, все торгаши, верно?

— Деловой жилки у нас не отнять, — Льюис важно подбоченился. — Сто долларов наличными!

— У меня столько нет.

— Заработаете. Любыми способами. Здесь, в США. По рукам?

— По рукам!

Атташе разбил рукопожатие. Мы с Льюисом, оставив в недоумении остальных, направились к стоянке истребителей. Я чувствовал, как Полина упорно прожигает меня взглядом. Но, видимо, у меня асбестовая спина. Лучи ее гиперболоидов оказались бессильны.

Несколько минут Льюис беседовал с летчиками и механиками, потом махнул мне рукой. Я пошел вслед за старшим техником — невысоким коренастым человеком с плоским, точно блин, лицом. Он быстро, без слов, подобрал мне летный комбинезон и выдал парашют. Я переоделся и вернулся на стоянку.

— Я могу поговорить с летчиком «Хока»? — спросил я у Льюиса.

— Сколько угодно.

С полчаса я расспрашивал коллегу об особенностях работы двигателя, технике пилотирования и расположении переключателей и рычагов. Мы тут же нашли общий язык. Американец охотно отвечал на мои вопросы. Стоя на крыле, он тыкал пальцем то в один, то в другой тумблер или рукоятку и подробно рассказывал о его назначении, потом как бы экзаменовал меня, неожиданно задавая каверзные вопросы вроде «какая должна быть температура масла после работы двигателя на взлетном режиме». Я отвечал, и летчик довольно кивал:

— Гуд! Гуд! Русский — хороший ученик! На лету схватывает.

Наконец я забрался в кабину и сел в пилотское кресло. Техник помог мне пристегнуться.

— Чисто! — выкрикнул он по-английски вместо советского «от винта!». Это звучало как «клир».

— Чисто! — ответил я.

Техник покрутил над головой двумя сложенными вместе пальцами — команда «к запуску».

Я включил зажигание и нажал на кнопку стартера. Грохнул пиротехнический патрон. Винт провернулся. Мотор фыркнул черным дымом и заворчал. Я проверил оба магнето и показал технику большой палец. Солдаты выдернули колодки из-под колес. По команде сигнальщика — они здесь называются маршалы, я вырулил на полосу, захлопнул фонарь кабины и дал полный газ.

Лопасти винта слились в полупрозрачный диск. Самолет пробежал по полосе, опустил нос и сам, почти без моих усилий, оторвался от земли. Я убрал шасси и осторожно начал набирать скорость и высоту.

У американцев все не как у людей. Например, высоту они измеряют в футах, а скорость в милях в час. Это немного непривычно. Впрочем, для хорошего летчика подобные мелочи — не проблема. Зато авиагоризонт на приборной панели не лишний, особенно если приходится летать в облаках. Ни на И-15, ни на И-16 его нет.

В полутора тысячах футах над землей я попробовал машину, что называется

Я убрал газ, подождал, пока снизится скорость и ухнул переворотом прямо к земле. Затем встал в вираж — крутой, самолет аж встряхнуло, разогнался и пошел на петлю. Земля поплыла у меня над головой. Самолет слушался каждого движения ручки, да и мотор тянул точно зверь лютый. Пятьсот километров в час для «Ястреба» — раз плюнуть! Достойный соперник «Мессершмитта». Да так осторожно летать, как американские пилоты — кощунство!

Машина, повинуясь мне, устроила в воздухе настоящую пляску — перевороты сменялись крутыми виражами и бочками, горки — иммельманами и петлями, прямыми и косыми, петли снова иммельманами и бочками. Я показал американцам и «колокол» — когда самолет как бы зависает в воздухе, проваливаясь хвостом вниз, а потом опускается на нос и вновь набирает скорость. Надеюсь, получилось эффектно.

Полчаса я с упоением трепал самолет в воздухе, не видя ничего, кроме земли, неба и приборной доски. Буржуи, знай наших, поликарповских!

Перед заходом на посадку я сбросил скорость и, отдав ручку влево и от себя, вдавил в пол правую педаль. Истребитель перекувыркнулся сам через себя, вращаясь по всем трем осям. К сожалению, у этой фигуры пилотажа не было ни названия, ни боевого применения. Эффектный трюк — не более того.

Покончив с пилотажем, я лихо развернулся, выпустил шасси, посадочный щиток и приземлился — красиво, чисто, на три точки. Как учили в летном училище и как категорически нельзя делать на реактивном истребителе с носовой стойкой. Сигнальщик указал мне дорогу. Я зарулил на стоянку, перекрыл топливный кран и, отстегнув парашют, спрыгнул на землю.

Техники, летчики, солдаты, даже сигнальщик, набросились на меня, стали хлопать по плечам, по спине. Так они наставят мне синяков, и я приеду домой пятнистым, наподобие леопарда. Ничего, Марина и ее дед со своими свинцовыми примочками меня вылечат.

Льюис кое-как выдрал меня из рук техников и отсчитал сто долларов:

— Оставайтесь в США! Переходите к нам на фирму! Возьмем на любых условиях! Любые деньги! Такой летчик, как вы, стоит целого состояния! Я и сам не представлял себе, на что способен наш самолет.

— Кто вы, собственно, такой?

— Ведущий инженер фирмы «Кертисс», — признался Льюис. — Авиационный журналист по совместительству. Удостоверение «пресса» позволяет мне подглядывать за разработками конкурентов. Честно скажу, таких летчиков как вы, я еще не видел ни в одной стране мира.

— Чкалов лучше, — скромно ответил я.

— Значит, вы — второй. После Чкалова.

Льюис еще долго уговаривал меня, но я отказался.

— Советский Союз дал мне все. Образование, интересную работу. Разве я пойду на предательство своей страны?

— Наверное, нет, — губы Льюиса надулись, как у обиженного ребенка. — Все вы коммунисты — фанатики. И все же подумайте над моим предложением.

Я ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся и увидел Полину. Летчица безуспешно пыталась испепелить меня, сжечь, превратить в кучу золы и обугленных костей.

— Кто ты такой? — глухо спросила она. — Кто ты такой?

— Вихорев Алексей Васильевич. Испытатель у Поликарпова. Всего лишь. Это что-то меняет?

Взгляд Полины смягчился от смертоносных лучей гиперболоида до палящего пустынного солнца.

— Нет, не меняет… Пожалуй, не меняет, — в ее голосе сквозила неуверенность.

— А еще я бухгалтер. Настоящий бухгалтер с дипломом.

Глаза Полины сузились:

— И для чего нужен был этот маскарад?

Я пожал плечами:

— Ты же сказала: выйду замуж только за летчика. Не хотел, чтобы ты строила на меня далеко идущие планы.

— Да ты… Ты… Сволочь первостатейная! Я бы тебя убила!

Полина ударила меня кулаком по плечу.

— Я так понимаю, ты уже начала?

— Что… начала?

— Убивать меня.

— Переживешь… но честно, такого пилотажа я еще не видела.

— Ладно. Прости меня за обман.

— Прощаю, — что Полина хотела этим сказать ледяной репликой, осталось неизвестным. Мне контрастный душ не понравился, скажу сразу.

Я поцеловал ее руку и уныло побрел в раздевалку. Мне еще хотелось полетать, но возможности такой уже не было. «Хок» утащили тягачом в ангар.

Глава 35

Америка — страна возможностей?

После авиационного праздника наш график стал чрезвычайно плотным. Мы давали интервью, встречались с губернаторами и мэрами, ездили по маленьким окрестным городкам. Мне даже удавалось немного полетать — продемонстрировать свои навыки на спортивном биплане. Истребителя мне, разумеется, никто не выдал. Впрочем, и без того мне удавалось приводить зрителей в полный восторг.

Правда, Полина не очень одобряла мои полеты.

— Свернешь ты себе шею, — говорила она после очередной посадки. — Нельзя так крутить самолет. Слишком опасно.

— Я не просто так все делаю, — поспешил я успокоить слегка нервную летчицу. — Я знаю грань и никогда ее не перехожу. Пусть и балансирую на самом краю. Все будет хорошо.

— Риск велик…

— Разумный риск — основа самой работы летчика-испытателя. Кому как тебе это не знать? Да мы и в Арктике могли бы сгинуть не за понюх табаку.

— Когда сама летишь — это одно дело. Бояться некогда. Надо работать в кабине. Когда же смотришь за тобой — совсем другое. Не по себе делается. Честно.

Вот такие они — женщины. Пойми их. Чкалов, наверное, хлопнул бы меня по руке, поднял вверх большой палец и сказал бы: «Годится!» А потом мы пошли бы к Поликарпову обсуждать какую-нибудь особенность его новой разработки.

В таких делах и заботах прошел почти весь «американский отпуск». Когда до нашего отъезда оставалось всего несколько дней, со мной случилось опасное и совсем не увлекательное приключение.

В тот сентябрьский вечер я вышел из гостиницы в центре Сиэтла и побрел по улице куда глаза глядят. Мне просто хотелось побыть одному, привести в порядок мысли и наконец-то отделаться от всеобщего внимания. Именно поэтому я надел недорогой и неброский костюм, купленный по случаю в американском универмаге.

К сожалению, это не помогло: стоило мне немного отойти от гостиницы, как рядом со мной остановился автомобиль. Я не обратил на него внимания. А зря.

Когда я проходил мимо, хлопнула дверца, и мне в бок уперлось что-то твердое и холодное.

— Это пистолет, — сказал тихий, мрачный голос. — В машину, быстро.

Мне нахлобучили на голову черный колпак без единой, самой маленькой

— Это недоразумение… — начал было я, но меня тут же оборвали.

— Заткнись! Не то пулю получишь.

Ну, дела. Гражданина СССР похитили на улице среди бела дня. Интересно, что бандитам от меня нужно? Выкуп? Или это агенты разведки? Они собираются выпытать из меня тайну реактивного истребителя? Так я ее не знаю! Лосева надо было брать — с него проку больше. Я мысленно перебрал несколько вариантов, но самый простой и единственный правильный так и не пришел мне в голову.

Машина, покачиваясь, катила по улицам Сиэтла. Я мысленно отсчитывал секунды и повороты. Тридцать пять, направо, пятьдесят два, налево, дальше сорок одна, вниз и круто направо… Потом два часа по прямой и ровной дороге. Я знал это точно: в машине тихо играло радио. Ведущий то и дело называл время. Очень удобно. СССР пока мог похвастаться только проводными радиоточками — они прочно вошли в нашу жизнь.

Наконец мы остановились. Теперь я знал маршрут и мог рассказать его любому. Летчику испытателю просто необходимо иметь хорошую память. Вот только что теперь делать с этим знанием? Поживем, увидим.

Меня провели по коридорам, затем вниз по лестнице и втолкнули в какое-то помещение, даже не связав руки. Лязгнула железная дверь. Клацнул замок.

Я снял с головы колпак. Яркий свет ослепил меня. Я зажмурился, а когда глаза немного привыкли, очень удивился. Вместо грязной тюремной камеры или старой кладовки похитители выделили мне настоящий гостиничный номер с двумя кроватями, шкафом, диваном, столиком и даже санузлом. Хотя как раз без последнего трудно обойтись и при этом остаться в приличном виде. Правда, железная дверь с зарешеченным окошком напоминала: я — пленник, а не гость.

Я не был единственным обитателем «номера». На второй постели дремал подросток лет пятнадцати — худой, длинноволосый, одетый в помятый костюм. Пижамы, судя по всему, здесь не выдают.

Я прилег на диван — осторожно, чтобы не разбудить товарища по несчастью. Но он, оказывается, не спал. Вскочил и начал разглядывать меня, не решаясь заговорить.

— Ты кто? — поинтересовался я.

Паренек ответил охотно. Похоже, ему пришлось здесь скучать некоторое время, и поговорить хоть с кем-нибудь он счел за счастье.

— Джордж Рэндалл. Наследник собачьей империи.

— Это как?

— Производство собачьих консервов и еды специально для животных.

— У богатых свои причуды. Я, честно говоря, не понимаю, зачем животным консервы. Собаку или кошку нельзя костью покормить? Или хотя бы миску супа налить?

— Отсталый человек, — Рэндалл состроил презрительную мину. — Ты вообще откуда, если простейших вещей не понимаешь?

— Из Советского Союза.

— Тогда понятно. Там же до сих пор в лаптях ходят и живут в курных избах. Варвары. Рабы. Страна северных папуасов.

— Спасибо, что медведей с балалайками не вспомнил, — ехидно заметил я.

— Да пожалуйста… — Рэндалл осекся и хлопнул себя ладонью по лбу. — Слушай, если ты — советский, то что делаешь здесь, в этой комнате?

— Меня похитили. Я думаю, это американская разведка. Хочет выведать у меня военную тайну или завербовать к себе на службу. Но я просто так не сдамся!

— Разведка? Зачем ты им нужен? Какие у отсталой страны, где землю пашут сохой, могут быть секреты? Да вас и страной-то нельзя назвать! Так, территория. Нет, друг, это — обычные гангстеры. Банда Эммета Нелигана.

Рэндалл неожиданно начал мне нравиться. Пусть он и говорил пропагандистскими штампами буржуйских агиток, но подкупал своей прямотой и откровенностью.

— Может, этот ваш Нелиган связан с разведкой? Я все-таки летчик.

— Да ну? В России есть авиация? Не верю! Разве что покупают американские самолеты и…

— Тебе не знакомы фамилии Поликарпов, Туполев, Яковлев, Калинин? Или хотя бы Чкалов?

Рэндалл вдруг внимательно посмотрел на меня пристальным взглядом пронзительных голубых глаз.

— А ведь похож! Очень похож!

Я смутился:

— На кого? На Чкалова? Ничего общего, по-моему.

— Да нет! На Майкла Моралеса младшего — сына крупнейшего поставщика оружия. Да, на него.

— И что он забыл в Сиэтле?

Мой собеседник походил по комнате и постучал себя по голове: мол, какой же ты непонятливый.

— У коммерческого директора компании Боинг день рождения, — Рэндалл пояснял мне это как умственно отсталому. — Компания Моралеса производит в том числе и авиационные пулеметы Браунинг. День рождения — не просто праздник, а еще и повод заключить выгодную сделку.

— Значит, меня попросту перепутали… — разочарованно сказал я. — Наши похитители действительно самые обычные бандиты. А я думал, разведка… Мне нужно сказать гангстерам, кто я такой на самом деле…

Рэндалл сел на постель и подался мне навстречу. Глаза его блеснули.

— Тебе ни в коем случае нельзя раскрывать себя.

— Почему?

— Могут убить.

— Какой смысл раздувать международный скандал? Советский летчик бесследно исчез…

Рэндалл грубо оборвал меня:

— Никому не нужны свидетели.

— Тогда и тебя должны убить.

— Это нет. Если меня не вернут родителям, начнется крупнейшая полицейская облава. У отца достаточно денег, чтобы купить всю местную полицию. А кто за тебя вступится? Советы или что там у вас есть? Я, конечно, не на сто процентов уверен в печальном исходе для тебя, но исключать это нельзя. Тяни время.

— Что мешает отцу начать облаву после того, как тебя освободят?

— Многие пытались. Да только бандиты умело заметают следы. Пока никто к ним даже близко не подобрался.

— Что-то ты больно умный для своего возраста.

— Для шестнадцати лет? Я уже взрослый. Несколько крупных контрактов подписаны от моего имени. Думаешь, быть миллионером — это так просто? Нужно начинать с детства. Иначе быстро прогоришь. Конкуренты сцапают. Акулы бизнеса только и ждут удобного случая.

Мне стало немного не по себе. Что же это за страна, где даже дети миллионеров вынуждены бороться за место под солнцем?

— У нас по-другому, — вырвалось у меня. — Дети только учатся, государство обеспечивает их всем необходимым. Им не нужно думать о хлебе насущном.

— Инфантилы, — Рэндалл словно выплюнул это слово. — Америка — страна возможностей. Все зависит лишь от тебя. Никто здесь не ждет подачек от государства.

Я хотел возразить, но не знал, чем крыть. Пропагандист из меня отвратительный. Летаю я гораздо лучше. Вот Кольцов — тот убедил бы богача Рэндалла переехать в СССР.

Щелкнул замок. Открылась дверь и дюжий бандит в маске поставил на стол поднос с тарелками. Жареная картошка, кусок курицы и апельсиновый сок — вот и вся трапеза.

Бандит молча, не поворачиваясь к нам спиной, покинул комнату. Наверное, бывший офицер. Военную выправку я вижу сразу.

— Хлеба у них нет, что ли? — недовольно

— Это еда бедняков. Здесь, правда, тоже не отель Риц.

— Нет хлеба, нет и обеда. Так говорила моя мама.

Больше я не стал привередничать и быстро умял свою порцию, запив соком. Рэндалл же возился долго. Он шипел и плевался, но доел все без остатка. Наверное, кормят здесь не часто.

Я осмотрел комнату и санузел, но не нашел никаких лазеек, трещин или дыр в стенах. В зарешеченное окно было видно только вечернее, темно-серое небо и кусок облупленной кирпичной стены. То ли склад, то ли завод.

— От Нелигана еще никто не сбегал, — Рэндалл прокомментировал мои жалкие попытки найти выход. — Все платили. Ну, или умирали, если не хотели раскошеливаться.

— Почему же их до сих пор не поймали?

— Не знаю. Наверное, кому-то выгодно.

— И тебе не страшно?

— Пока не особо… Не я первый, не я последний. Главное, чтобы отец в полицию раньше времени не пошел. Вот тогда будет страшно. По-настоящему страшно.

— У меня есть идея. Раз ты финансист, у тебя должна быть хорошая память на цифры.

— Не жалуюсь. Валяй, рассказывай.

Я несколько раз проговорил маршрут от гостиницы до места нашего заточения. Рэндалл повторил его в точности — цифра в цифру.

— Это ерунда, — заявил он. — Проще простого. Как в биржевых сводках: акции вниз, вверх, цена, курс… Только цифр там гораздо больше. Ты хочешь, чтобы я рассказал это в полиции, если меня освободят первым?

— Именно. Даже если мне это не поможет, то, может быть, укажет на похитителей.

— Хорошо. Будь по-твоему, — Рэндалл сказал это равнодушно.

Впрочем, по нему было видно: он сделает все, как я сказал. Почему? Да кто его знает. В поведении людей… да и нелюдей, я совсем не разбираюсь.

За окном стемнело. Я взял с кровати подушку, одеяло и, как был одетым, завалился на диван. Завтра будь что будет. А сейчас я, после всех волнений и переживаний, очень хотел спать.

Несмотря на усталость, я долго ворочался с боку на бок. Трудно уснуть, когда в ближайшем будущем ты можешь поймать головой пулю. И вряд ли переживешь этот… гм… маленький инцидент. Вот ведь как оно бывает: маленький кусочек металла — всего несколько грамм вышибает душу из тела человека — даже из самого накачанного борца или боксера. Правда, иной раз пуля, как и неосторожно сказанное слово, всего лишь ранит — но в моем случае на это надеяться не стоило.

Спустя пару часов я все-таки вырубился. Сон был тяжелый и беспокойный. Он совершенно меня не освежил.

Глава 36

План сработал!

Если события предыдущего дня едва тащились, то после моего пробуждения они понеслись с невероятной быстротой. До сих пор удивляюсь, как я уцелел в той заварушке.

Утром к нам вошел тот же громила в маске, который приносил нам еду.

— Марш на выход! — сказал он Рэндаллу, нахлобучивая ему на голову мешок. — Папаша заплатил за тебя выкуп. Сегодня ты будешь свободен… как птица, ха-ха!

Я остался один. Несколько часов ожидания тянулись целую вечность. Потом дверь открылась, и на пороге появился все тот же громила в маске.

— Какие-то непонятки у босса. Марш за мной!

«Тюремщик» нахлобучил мне колпак — только теперь я почувствовал, что он грязный и от него пахнет потом и… страхом. Обычным человеческим страхом.

Несколько минут я, то и дело натыкаясь на стены, шагал по коридорам и лестницам, и раздумывал, убьют ли меня сразу или, как буржуины в сказке про Мальчиша-Кибальчиша, будут долго издеваться и мучить. Военную тайну из советского человека вытянуть не просто. Впрочем, гангстерам секретные разработки ни к чему. Бандитам важнее наличные. Кэш, как говорят сами же американцы.

Наконец громила резко, едва не оцарапав мне нос, сорвал с моей головы колпак и втолкнул в огромную, почти пустую комнату с обшарпанными стенами. Зеленые, местами отвалившиеся обои навевали тоску, а засиженная мухами люстра под потолком и вовсе доводила случайного посетителя до полного уныния. Впрочем, на мужчину, сидевшего за столом, подобная обстановка не действовала. А может, напротив, была ему привычной.

Впрочем, и сам человек выглядел под стать комнате. Лет пятидесяти, хмурый, с неприметным узким лицом он походил больше на усталого офисного работника, чем на гангстера. Правда, пышные черные усы напоминали о временах Дикого Запада и показывали: их обладатель — строгий, решительный человек. Впрочем, скорее всего, они были фальшивые. Умение перевоплощаться — не лишний навык для успешного бандита.

Человек за столом пристально посмотрел на меня и воскликнул:

— Это не Моралес! Кого ты мне притащил, Брайан?

— Не может быть, Эммет! — воскликнул громила, доставая из кармана фотографию. — И правда, не он… Похож ведь. В темноте, должно быть, ошибся.

— Все приходится делать самому. Стоит кому-нибудь что-нибудь поручить, обязательно напортачат… О чем ты разговаривал с Рэндаллом… впрочем, неважно. В подвал его!

Брайан подтолкнул меня к выходу. Эммет встал из-за стола.

— Я сам все сделаю. Даже такое простое дело никому нельзя доверять.

Брайан заткнул мне рот кляпом и выволок в коридор — такой же обшарпанный, как и комната. По его сторонам тянулись ряды дверей. Наверное, какая-то старая гостиница. Или, может, административное здание.

— Пшел вперед! — Брайан грубо ткнул меня кулаком в спину.

По лестнице мы спустились со второго этажа в подвал — полутемный, мрачный, с выбоинами на стенах с остатками краски. Здесь, видимо, банда расстреливала людей.

Брайан толкнул меня вперед, к стене. Эммет достал пистолет и направил его мне в лоб. Я заглянул в черное дуло крупнокалиберного «Кольта», но ничего интересного там не увидел. Разве что следы сгоревшего пороха. Очевидно, хозяин не очень-то и заботился о своем оружии.

Палец шевельнулся на спусковом крючке.

— Я — советский летчик, и…

Оглушительно грохнул выстрел. Пуля взвизгнула у самого уха: Эммет передумал в последнюю секунду.

— Советский летчик? Вот как? — его слова доносились сквозь звон в ушах.

— Он — такой же советский летчик, как я — президент США, — Брайан поигрывал своим пистолетом.

Эммет возразил, не переставая целиться мне в голову:

— Подожди, брат. Ты не слышишь акцент? Парень говорит, словно у него рот полон каши.

— У Моралеса тоже акцент.

— Это не то. Русского ни с кем не спутаешь. Они словно шотландцы — все слова перековеркают. Так о чем ты разговаривал с Рэндаллом?

— О финансах. Я же еще и бухгалтер. По первому образованию.

«Ай эм олсо эн аккаунтэнт» — в моем исполнении английские слова прозвучали почти по-русски. Все-таки бездонное дуло пистолета меня слегка нервировало.

— Пилот-бухгалтер? Веселая у вас

Судя по садистской улыбочке Эммета, он так делал неоднократно. Если бы речь шла о секретах КБ Поликарпова, из меня никто не вытащил бы слова даже клещами. Но Нелиган был опасен только лично мне. Военная тайна его не интересовала.

Я не успел начать говорить. Где-то на улице раздались выстрелы — сначала одиночные, потом прорычал пулемет. Война, что ли, начинается? Или социалистическая революция? Ну, это такой юмор от меня. Надеюсь не черный. В душе я возликовал: мой план сработал! Вот только пока моя жизнь все равно висит на волоске. Ничего еще до конца не ясно.

В подвал вбежал третий бандит — я не разглядел его, только темный силуэт на светлом фоне дверного проема.

— Полиция! — выкрикнул он, размахивая пистолетом. — Они убили Кеннета! Кто нас теперь отсюда вытащит?

— Идиот, — спокойно сказал Эммет, наставив пистолет на подельника. — Как ты допустил, что наш пилот погиб? За такую оплошность я должен тебя наказать.

— Кеннет по нужде вышел. Тут его и срезали. Я не успел ничего сделать. Босс, не надо, прошу! — торопливо выкрикнул бандит. — Сделаю все, что угодно!

— Ладно. С тобой позже разберемся. Есть у нас человек, — Эммет толкнул меня к двери. — Заодно мы и посмотрим, какой он летчик-налетчик.

Похоже, главарю было совсем не жаль Кеннета. Или Эммет умело притворялся?

Мы пробежали, вернее, промчались, длинным, не меньше пары километров, тоннелем. К сожалению, у меня не было шансов незаметно скрыться: Брайан все время держал меня в свете луча мощного фонаря. И на мушке, разумеется. Бандит ухитрялся бежать и одновременно мастерски управлялся с пистолетом и фонарем. Разносторонне тренированный малый. Где его этому научили?

Тоннель пошел круто вверх. Мы выскочили в подвал другого здания. Эммет указал пистолетом в угол:

— Сиди здесь. Двинешься — Брайан тебе мозги вышибет.

Он мог бы этого и не говорить. Пистолет в руке подельника и без того выглядел устрашающе.

Эммет и третий бандит исчезли. Впрочем, они вернулись спустя пять минут:

— Все чисто. Копы сюда еще не добрались. Марш все!

Мы выскочили наружу — на старый, заброшенный аэродром. Простая лужайка, скрытая от любопытных глаз невысокими холмами. Возле единственного двухэтажного здания, которое мы только что покинули, стоял одномоторный шестиместный самолет с крылом поверх толстого фюзеляжа. Кажется, разработка Клайда Вернона Сессны. Мне мельком попадалась эта модель в справочнике.

— Лети, пилот, — Эммет ткнул меня пистолетом в спину.

— Военный летчик, — поправил я его. — Пилоты — это гражданские.

Эммет, несмотря на неподходящую минуту, расхохотался:

— Смысла это не меняет, летчик. Марш в кабину!

Я занял пилотское кресло и накрепко, как в истребителе, пристегнулся. Бандиты расположились сзади. Все, кроме Эммета. Он уселся на сиденье справа от меня. Брайан убрал пистолет, но я точно знал: случись что, гангстер просто свернет мне шею. В возможностях заплечных дел мастера сомневаться не приходилось.

Даже для такого опытного военлета, как я, разобраться в управлении незнакомым самолетом — сложная задача. А без руководства — тем более. К счастью, предыдущий пилот оставил на приборной панели буклет с контрольной картой.

— Давай быстрее, что возишься? — Эммет чувствительно ткнул меня пистолетом в бок. — Копы вот-вот явятся!

— Вы хотите улететь или разбросать свои кости по окрестным холмам на радость полицейским? Я эту машину впервые вижу. Хочешь — стреляй прямо сейчас.

Эммет что-то проворчал, но пистолет так и не убрал. Правда, ствол теперь смотрел в сторону от меня.

К счастью, мотор запускался просто, одним поворотом ключа. Выхлопные трубы харкнули черным дымом. Кабина задрожала от работы механизмов. Я дал полный газ и пошел на взлет.

Из-за холма показался полицейский автомобиль. Но я уже набрал скорость. Самолет оторвался от земли и начал подниматься — все выше и выше. Спустя несколько минут мы были уже далеко.

— Как они нас нашли? — Эммет, похоже, немного очухался от внутреннего напряжения. — Что ты говорил Рэндаллу? Отвечай, или я за себя не ручаюсь.

Пистолет уперся мне в бок.

— Ты хочешь меня убить? Прямо здесь? Кто же тогда поведет самолет? Он, если что, упадет. Прямо на землю. А так как она не очень мягкая, то самолет, разумеется, разобьется.

— Тебе от этого станет легче? Нам нечего терять. Нас всех посадят на электрический стул или накинут петлю на шею, если поймают. Ты — совсем другое дело. Отвечать! Быстро!

Эммет, должно быть, полный псих. С другой стороны, нормальный человек не станет похищать людей ради выкупа. Он действительно пустит мне пулю в лоб — в этом я не сомневался. То есть, он пустит мне пулю в лоб в любом случае, но лучше все-таки оттянуть роковую минуту.

Я честно рассказал все. И даже то, как в дороге, с колпаком на голове, я считал секунды и повороты. К моему искреннему удивлению Эммет не застрелил меня сразу по окончании длинной речи. Напротив, он, казалось, был почему-то доволен и вернул пистолет в кобуру.

— Вот, значит, как оно, — протянул бандит. — Приятно иметь дело с умным человеком. Меня все-таки обставили.

Эммет умолк и более не раскрывал рта до самого конца полета. Но, несмотря на его задумчивый и даже добродушный вид, у меня не было сомнений: он избавится от меня сразу после посадки. Поэтому я взял дело в свои руки.

Глава 37

Жесткая посадка

Мы летели два часа. Куда? Я не знал. Я просто выбрал шоссе как ориентир и вел машину параллельно побережью. Нам то и дело попадались поселки и маленькие городки, но их жители не обращали внимания на одинокий самолет. Никто не подозревал о трагедии, которая вот-вот развернется на борту.

Топлива осталось мало. Я сбросил газ и начал снижаться. Эммет, до того сидевший спокойно, подскочил:

— Ты куда?

Я ткнул пальцем в топливомер. Стрелка приближалась к нулевой отметке.

— Еще минут десять, и мы упадем, хотим мы этого или нет. Можете попробовать застрелить меня и залить бак моей кровью. Боюсь, проку от этого не будет.

Эммет лишь кивнул.

Мы постепенно теряли высоту. Я вывел самолет на прямой участок дороги. На обочине стоял фургон — видимо, машина сломалась или водитель отошел по нужде. Именно он был мне и нужен.

Наверное, Эммет думал, что я собираюсь перелететь автомобиль. Он сидел спокойно, положив руки на колени. Но когда он понял мои намерения, то выхватил пистолет. Но выстрелить не успел.

Я направил самолет

Эммет вылетел из кабины, выбив головой лобовое стекло. Брайан, судя по звуку, крепко приложился головой. Третий бандит отчаянно заорал — я не мог видеть спиной, что с ним произошло. Надеюсь, ничего хорошего.

Самолет перекувырнулся на спину и закрутился по асфальту, высекая искры. Меня мотало еще несколько секунд. К счастью, ремни выдержали, иначе я запросто мог бы повторить судьбу Эммета, и вряд ли мне это понравилось бы.

Скрежет и треск раздираемого металла затихли. Самолет остановился. Что-то щелкнуло и потянуло дымом и горелой изоляцией. Я, несмотря на то, что висел вниз головой, отстегнул ремни, выбил дверь, вывалился наружу и бросился прочь.

Самолет немного дымил. Вдруг раздался хлопок, и из бензобака вырвалось пламя — бензиновые пары загораются от малейшей искры. Раздались частые удары: Брайан, отчаянно вопя от боли, пытался открыть заклинившую пассажирскую дверь. Но помочь ему я уже не мог: самолет охватил огонь. К третьему бандиту судьба оказалась милосерднее: он то ли погиб от удара, то ли потерял сознание.

— Умный, гад… — раздался то ли вздох, то ли стон. — Умри.

Эммет лежал на дороге и целился в меня из пистолета. По лицу бандита бежали струйки крови.

Грохнул выстрел, за ним другой. Но я уже спикировал в придорожную канаву — грязную, наполовину залитую водой, и пули прошли поверх моей головы. Я бросился к бандиту, ногой выбил оружие из его руки и шарахнул носком ботинка по черепу. Эммет тяжело вздохнул и затих.

— В следующий раз будешь пристегиваться, — эта реплика из моих уст прозвучала издевательски.

Я подобрал пистолет — тяжелый, крупнокалиберный «Кольт», украшенный золотой гравировкой. Оказывается, и у гангстеров есть чувство прекрасного.

Ни в чем не повинный водитель фургона — парень лет двадцати в рабочем комбинезоне, уцелел только чудом. Удар самолета отбросил грузовик на несколько метров, к счастью для него, в сторону. Сейчас водитель стоял недвижимо, как памятник американскому рабочему, раскрыв рот. Только глаза его равномерно, на манер часового маятника, двигались туда-сюда — они то смотрели на горящий самолет, то на его собственный изувеченный грузовик.

— Отомри! — крикнул я. — Не будешь же ты вот так стоять истуканом целый день? Надо действовать. Ну, марш!

Но дальнейшие события развивались и без нашего участия. На дороге появилась легковая машина с надписью «Шериф», за ней показалась пожарная машина и «Скорая помощь» — приличных размеров пикап, украшенный оранжевыми крестами на белом фоне.

Из машины шерифа выпрыгнули, как это ни странно — шучу, сам шериф — худощавый, поджарый мужчина лет пятидесяти и водитель — белобрысый коренастый тип с северным лицом — узким, почти прямоугольным, с глубоко посаженными голубыми глазами. Почему-то именно помощник привлек мое внимание куда больше начальника.

Оба законника выхватили пистолеты и направили стволы на меня.

— Брось оружие! Медленно!

Оказывается, я до сих пор держал в руках пистолет Эммета. Вот в чем причина ступора водителя — трудно соображать, когда на тебя смотрит ствол сорок пятого калибра. Я осторожно положил оружие на асфальт. Мне тут же заломили руки за спину.

— Нет, нет! — очнулся водитель фургона, показывая пальцем на Эммета. — Это вон тот стрелял в него! Он пушку отобрал!

— Разберемся, — ответил шериф бархатистым вкрадчивым голосом.

Помощник заглянул мне в лицо:

— Так это же он! Русский летчик! Его весь штат Вашингтон ищет. Он в Орегоне, оказывается. Почти до Юджина добрался.

Но шериф смотрел не на меня.

— Эммет Нелиган! Долго же он скрывался от закона. Да, вид у него такой, что родная мать не узнает.

— Может, меня все-таки отпустят, раз я ни при чем? То бандиты меня похитили, теперь вот законники поспать не дают.

Меня посадили на заднее сиденье «шерифовоза» под присмотр помощника. Но я, естественно, не собирался бежать.

Пожарные развернули шланг и включили насос. Мощная струя воды погасила пламя.

Подкатила «Скорая помощь». Но я отделался синяками, царапинами и следами от привязных ремней, а тем, кто остался в самолете, помощь уже была не нужна. Пришлось медикам заниматься Эмметом. Бандит пришел в себя, но лишь с трудом шевелился — сотрясение мозга и переломы — штука серьезная. По взгляду гангстера можно было понять: он меня не простит. Достанет даже на том свете. Да ну и пусть. Это слишком долгий срок, чтобы переживать.

Шериф отвез меня в участок — двухэтажный дом на окраине захолустного прибрежного городка Кэбот-Коув. Там я с подробностями рассказал все, что со мной произошло за последние пару дней. Законник заставлял меня, измученного приключениями, повторять интересные, по его мнению, места по нескольку раз. Садист, не иначе.

По окончании разговора шериф взял телефонную трубку и набрал номер. Несколько минут он с кем-то болтал, совершенно не утаивая смысла сказанного. Звонил законник, естественно, насчет меня.

Покончив с разговорами, шериф протянул мне руку:

— Джек Прендергаст. Придется остаться у нас, мистер… товарищ Вихорев.

— В камере?

— Ну что вы, — шериф стал неожиданно вежливым. — Я поселю вас на втором этаже. Там есть комнаты отдыха. Заодно будете под присмотром. А завтра сядете на поезд и отправитесь в Сиэтл.

— В сопровождении полицейского?

— Сотрудника таможенной службы. Вы здесь не совсем законно… несмотря на исключительные обстоятельства и международные договоренности. Да вам же самомулучше, когда вас проведут за ручку от и до.

Но я так не считал. Впрочем, не стоит нервировать мой экипаж и снова внезапно исчезать. Поэтому я, выказав показную и фальшивую покорность, согласился.

Погода неожиданно испортилась. Резко похолодало. Пошел сильный дождь. Мы с шерифом поднялись на второй этаж. Я повесил свою мокрую и грязную одежду сушиться на стул, взял подушку, одеяло и лег на диван. Законник занял койку у стены.

— Вам домой не нужно?

— Жена знает, я часто остаюсь на работе. Молли ждет не дождется, пока я не проиграю очередные выборы. Глупая женщина не думает, что в кризис надо радоваться любому заработку.

Я вспомнил о Великой Депрессии и прочих «радостях» капитализма. К моему счастью, в СССР нет подобных проблем. Социализм — другая, более высокая ступень развития человечества.

— Сигарету не желаете? — шериф щелкнул зажигалкой.

— Нет. Я вообще не курю.

— Тогда я вас оставлю.

Законник вышел в коридор. Щелкнула оконная створка, потянуло свежестью. Я лег на диван, прислушиваясь к шуму дождя. В комнате было тепло, уютно и безопасно. Стук капель убаюкивал. Где-то совсем рядом засвистел и зашипел паровоз — значит, до вокзала недалеко.

Через

Глава 38

Америка железнодорожная

Меня терзал монстр. Он тянул меня за руку, видимо, пытаясь выдернуть ее из сустава. Я схватился за щупальце, но так и не смог оторвать его от себя.

— Да просыпайтесь же! — взвыло чудовище. — Хватит дрыхнуть! На поезд опоздаем.

Я открыл глаза. Монстр оказался шерифом Прендергастом.

— Ну и силища, — я поморщился. — Не хуже чем у Кастанаева. Тот гирями жонглировал и неподъемные камни тягал.

— Не прибедняйтесь. Я едва с вами справился. Идемте пить кофе. Пообедаете в поезде.

— За счет правительства США?

— Именно. Думаю, Конгресс не обеднеет. Да всю равно депутатам пора бы сбросить немного жира.

Шериф принес кофе и печенье.

— Знаете, о ком я думаю? — неожиданно спросил законник.

— Нет. Школу медиумов не оканчивал.

— Об Амелии Эрхарт. Она недавно пропала где-то над Тихим океаном. Как ваш Леваневский над Арктикой. А нужны ли такие жертвы? Ответьте мне, как летчик.

— Жертвы должны быть принесены, — я повторил слова Отто Лилиенталя.

— Для чего? Зачем летать через полюс на примитивных машинах, не способных подняться высоко или пересечь Арктику быстро? Не лучше ли дождаться, пока техника не дойдет до нужного уровня?

— Кто-то ее должен до этого уровня доводить.

— Это можно делать и безопасными способами. Наматывать круги над аэродромом, к примеру. Если мотор откажет, всегда можно приземлиться. Зачем лететь вокруг света или через Арктику?

— Не знаю, — я поднял руки в знак капитуляции. — Все лучше, чем похищать людей, как Нелиган.

Плохой из меня пропагандист. Очень плохой.

— Это верно, — шериф допил кофе и повторил: — Это верно, товарищ летчик.

— Знаете, как у нас говорят? Рожденный ползать — уйди со взлетной полосы! — я не удержался от ехидного смешка. — Вряд ли это поймет тот, кто не держал в руках ни штурвала, ни ручки управления.

— Вас не разберешь. Вы то ли шутите, то ли всерьез говорите, — брови шерифа сдвинулись к переносице. — Проще надо быть.

Я отставил пустую чашку:

— Обязательно. В следующей жизни, может быть.

— Вот об этом я и говорю. Ну, идем. Поезд не будет ждать.

Мы вышли на улицу. Хмурые тучи нависли над городком. Дождь прекратился, но в воздухе висела мелкая противная взвесь. В такую погоду лучше не летать. Поезд куда надежнее.

Железнодорожная станция — монументальное ярко-желтое здание с колоннами располагалось на соседней улице. Мы дошли до него за пять минут.

— Зачем такому маленькому городку настолько огромный вокзал? — я не скрывал удивления. — Здесь бы и небольшой постройки хватило.

— Скоро сам узнаешь, — задумчиво произнес законник. — Да где же он?

— Вокзал? — я не удержался от шутки. — Да вот же, перед нами! Как его можно не заметить?

— Да нет, — отмахнулся шериф. — Таможенник. Джош всегда был пунктуальным.

Мой провожатый так и не появился. В конце концов шериф выругался и, широко шагая, направился к билетной кассе.

— По-моему, я и сам могу оплатить проезд, — заметил я.

— У вас есть деньги?

Я пошарил по карманам:

— Сто долларов. Вы меня не обыскивали, Нелиган вообще не заинтересовался моими карманами.

— Он ворочал совсем другими суммами. Откуда у тебя деньги?

— Выиграл спор, кто лучше летает — я или главный испытатель компании «Кертисс». Ведущий инженер усомнился в моих способностях. Зря.

— В компании «Кертисс» плохие пилоты?

— Я этого не говорил. Не сомневаюсь: они лучшие. Только боятся заглянуть за горизонт, выжать из машины все, на что она способна и даже сверх того. Поэтому-то инженеры не знают полных возможностей собственных творений, а в американских руководствах куча ограничений. Да у нас строевые летчики могут больше ваших испытателей. Для того, кто сумел освоить И-16, все остальные самолеты будут не сложнее велосипеда.

Шериф пожал плечами, но не стал продолжать спор, а подтолкнул меня в сторону кассы.

— Вам куда? — спросил пожилой кассир.

— До Сиэтла.

— На дневной поезд, — вставил шериф.

— Место спальное или сидячее? Первый, второй или третий класс?

— Второй, сидячее, — шериф хлопнул меня по плечу. — Ехать всего шесть часов. Найдешь, на что потратить деньги.

— С вас четыре доллара восемьдесят центов.

Я взял бумажный билет и направился в зал ожидания, в отгороженный закуток где, как мне показалось, было меньше народа.

— Куда⁈ — шериф схватил меня за руку. — Ослеп, что ли? Или по-английски читать не умеешь? Это для «цветных». Табличку не видишь?

И все же я, поймав на себе несколько шокированных взглядов, заглянул в закуток для «людей второго сорта». Простые, грубо обструганные деревянные лавки вместо лакированных скамеек, кран с водой да отхожее место «дырка в полу» лучше всяких слов говорили об истинном отношении к тем, на чьих плечах поднялась Америка.

Молодой негр, увидев законника с револьвером на поясе, шарахнулся в сторону. Но шериф лишь снисходительно посмотрел на темнокожего юношу.

— Знает кошка, чье мясо съела. Все они — потенциальные преступники. Едут в машине латинос и негр. Кто за рулем?

— Не знаю… Белый, наверное?

— Разумеется, белый. Полицейский, ха-ха!

Расизм шерифа возмутил меня до глубины души.

— Я не видел среди бандитов Нелигана ни одного негра.

— Это другой уровень. Сложные схемы не для таких как они, — шериф ткнул пальцем в сторону закутка для «цветных». — Ударить по голове исподтишка, ткнуть ножом на темной улице — это все, на что способны черномазые и латиносы. Пусть себе сидят в загонах и не высовываются. Для их же собственного блага.

Я хотел высказать шерифу все, что думаю и о нем, и о его оголтелом расизме, но по громкой связи объявили прибытие поезда на Сиэтл. Наверное, оно и к лучшему. Ссориться с представителем закона в чужой стране — полный идиотизм.

Мы вышли на перрон. Вместо пыхтения и чавканья паровоза со стороны южной горловины станции послышалось мелодичное курлыканье. Мимо нас, постукивая колесами, проплыл тепловоз — сверкающий, серебристый, обтекаемый. Прямо авиалайнер. Под стать ему были и вагоны. Узкие прямоугольные окошки напоминали самолетные иллюминаторы.

Кондуктор проверил мой билет и разрешил заходить в вагон. Но я пока остался на перроне.

Шериф протянул мне руку на прощание. Я немного поколебался, но все же пожал ее. В конце концов, он не виноват в предрассудках общества. Мы расстались хорошими друзьями. Надеюсь, Джек Прендергаст вспомнит меня когда-нибудь добрым словом.

Поезд оказался чистым, уютным, с мягкими сиденьями. Как-никак, второй класс — что-то вроде нашего купе. Вежливые и опрятные проводники разносили еду и напитки. Один такой молодой человек в отутюженной форме наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Вы же советский

— Откуда вы знаете?

— Газеты читаю. Ваш портрет… вместе с прекрасными летчицами — на первых страницах. Не хотите чаю или кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда я скажу вам вот что: в хвосте поезда есть вагон со стеклянным куполом. Вы можете пойти туда и наслаждаться прекрасными видами. Уверен: в России такого нет. Вы получите ни с чем не сравнимое наслаждение.

Я последовал совету проводника и прошел в хвост. Вагонов третьего класса мне так и не попалось: то ли в этом поезде их не было вовсе, то ли их прицепили ближе к тепловозу — чтобы гул дизеля и выхлопные газы не мешали состоятельным пассажирам. Бедняки же перебьются и так. Вот такая капиталистическая логика.

Я поднялся под купол и сел на свободное место. Но едва я вытаращил глаза и приготовился к высшим наслаждениям, как обещал проводник, как меня тронул за руку человек средних лет в очках-блюдцах с толстыми стеклами. Из-за них лицо казалось плоским, словно нарисованным на чертежном ватмане. Сейчас он скажет, что я — советский летчик…

— Вы ведь советский летчик? — выпалил незнакомец, тыкая пальцем в газету с моей физиономией. — Можно взять у вас автограф?

Он сунул мне ручку, и я расписался на полях, как умел. Два раза.

Тут же началось светопреставление.

— Советский летчик? — это выкрикнул, наверное, каждый пассажир. И пассажирка.

Ко мне рванулись все пассажиры со всего поезда — слух о героическом летчике разнесся молниеносно. Получить заветную подпись желали мужчины в пиджаках и рабочих костюмах, женщины в платьях, брюках и, по новой моде, джинсах в знак свободы и равенства с сильным полом. Продирались сквозь толпу юноши и девушки, подростки; детишки тянули ко мне тетрадные листки. Я старался никого не обидеть. От моего поведения зависел престиж Родины.

Под конец неожиданной встречи с американским народом я пожалел, что у меня нет факсимиле. Действительно: шлеп-шлеп — и все довольны. Это я шучу так — плоско и неудачно. На деле же мне было приятно такое отношение американцев к достижениям моей страны.

— Откуда вы так хорошо знаете английский, мистер Вихорев? — спросил меня молодой человек с бакенбардами.

— Учил в порядке самообразования. Не водку же в свободное время пить? Вот язык и пригодился. Вот этот.

И я высунул язык. В вагоне, казалось, от хохота вылетят стекла.

Сверкнула вспышка фотоаппарата. А вот это нехорошо… но что поделать — неизвестный репортер, сделав черное дело, применил технику ухода и маневрирования и мгновенно скрылся из вида.

Наконец людской поток иссяк. Я, потирая руку, сел на свое место и принялся смотреть сквозь прозрачные стенки купола. Вот бы такое внедрить в России с ее красотами! Надо будет сказать Поликарпову… может, шеф на короткой ноге с наркомом путей сообщения?

К концу дня я понял: в США железные дороги — самый настоящий культ. Культ станций, вокзалов — они почему-то носят название «депо», рельсов, паровозов, тепловозов, вагонов, машинистов, стрелочников и проводников. Магистрали — в том числе скоростные, здесь тянутся через всю отнюдь не маленькую страну, а поезда на местных ответвлениях собирают пассажиров с небольших городков, поселков и деревень. Все казалось мне продуманным и логичным.

Но чего я пока не знал, так это того неочевидного факта, что я, как ни удивительно, наблюдаю закат железных дорог США.

Много лет спустя я вновь попал в Америку с официальным визитом. От полумиллиона километров путей осталась примерно половина, занятая исключительно грузовыми перевозками. Пассажирское движение пришло в упадок. По стране курсировали всего несколько поездов и те принадлежали государственной компании. Огромные, монументальные вокзалы закрыли, переделали в торговые центры или снесли.

Я тогда спросил, что случилось. Оказалось, американцы пересели на самолеты и автомобили. Никто не хотел ездить на поездах — это было медленнее, чем на самолете и не так удобно, как на своей машине. В конце концов США превратились в страну ржавых рельсов. Заброшенные пути, пустые насыпи, рухнувшие мосты стали неотъемлемой частью американского пейзажа.

Но пока все выглядело прилично. Железные дороги цвели и пахли. Поезд мчал меня к Сиэтлу, я любовался лесами, озерами и горами, разглядывал архитектуру вокзалов, станции и разъезды, восхищался мощными локомотивами. Все выглядело вполне пристойно. Лишь один раз капитализм раскрыл звериную, полную ядовитой слюны, пасть и показал зловещий оскал.

На запасном пути небольшой станции чернокожие парни мыли цистерны, видимо, из-под нефти. Негры в робах, покрытых черной блестящей массой, хватали скребки и по одному прыгали в зловонные устья цистерн. Мойщики менялись каждые пятнадцать минут и все равно то одного, то другого бедолагу приходилось вытаскивать на руках. Разумеется, никто не позаботился о противогазах. Да и в целом на хоть какую-то защиту здесь наплевали с высокой горы.

Пассажиры воспринимали картину непосильного труда как должное: никто не удостоил взглядом парней, убивающих себя ради крохотной зарплаты. Потом поезд тронулся, и филиал ада на земле остался позади.

Устав от созерцания американских красот, я вернулся в свой вагон и задремал, сидя в уютном кресле. Меня вернул к жизни проводник.

— Сиэтл через пятнадцать минут. Собирайтесь, если не хотите проспать свою станцию.

— А что, поезд идет дальше?

— До канадского Ванкувера. Если вы желаете ехать дальше, наша компания предоставит вам бесплатный билет. Как почетному гостю.

— Нет, спасибо. С меня приключений хватит. На этот раз.

— Тогда разрешите откланяться. Удачного вечера.

Проводник занялся другими пассажирами.

Поезд, замедлив ход, подходил к станции. Колеса проскрежетали по стрелкам, вагон немного наклонился. Огненно-рыжую шевелюру Полины я заметил сразу: летчица, заложив руки за спину, ходила туда-сюда по платформе. Интересно, за кого она так переживает?

Поначалу я хотел устроить девушке сюрприз, но потом понял: от ее зоркого взгляда не скрыться. И, едва поезд остановился, я шагнул чуть ли не прямо в ее не очень-то и нежные объятия.

— Мы чуть с ума не сошли, когда ты пропал! — шептала она, тиская меня изо всех сил.

— Лучше скажи, откуда ты знаешь, на каком поезде я приеду.

Полина выпустила меня из объятий и постучала себя по голове:

— Я иногда думаю, ты не умственно отсталый? Пришла телеграмма от шерифа с мерзкой такой фамилией…

— Прендергаст.

— Вот именно. Так вот этот Прендергаст написал о тебе все. И когда и на чем ты приедешь.

— Теперь понятно. Тебя не очень замучили автографами?

— Еще как! Они тут после исчезновения Амалии…

— Амелии. Амелии Эрхарт.

— Пусть так. В общем, американцы мне прохода не давали. Настоящие любители авиации.

— Это ты еще на их железных дорогах не каталась.

Мы направились к стоянке такси. Путь нам перегородил полицейский автомобиль.

— Товарищ Вихорев? — спросил старший коп. — Вам нужно проехать в отделение. Дать показания относительно вашего похищения.

— Я вроде все рассказал шерифу Прендергасту. Он что, потерял все свои записи? Или, может, его свидетельство не имеет силы?

Полицейский расплылся в улыбке:

— Вам еще нужно раздать автографы. Весь участок ждет.

С этого и надо было начинать, господин полицейский!

Я переглянулся с Полиной:

— Поехали. Вот такие они — медные трубы.

В гостиницу я вернулся поздно ночью. И первое, что я сделал — достал из сейфа пистолет и сказал ему, как старому другу:

— Жаль, ты все пропустил, товарищ Коровин. Теперь будешь всегда со мной.

Как будто малокалиберная хлопушка могла меня защитить!

Едва я принял душ и улегся в постель, как в номер ввалилась Полина в синем халате на голое тело. Зачем она подвела глаза и накрасила губы, догадаться нетрудно. Гм… Дверь нужно запирать. Мой просчет.

Полина села на край кровати.

— Забыла тебе сказать. Пришла телеграмма из Москвы. У нас новое задание. Мы должны вернуться в СССР своим ходом.

— Снова через полюс?

— Нет, через Атлантику.

— «Сталь-7» не долетит. Баки опустеют на первой трети пути. Потом самолет устанет лететь, упадет и врежется в землю. Нам придется идти пешком. Или плыть на надувной лодке.

— С дозаправкой в Портленде в штате Мэн и в ирландском Дублине топлива хватит и еще как. Валя все рассчитала.

— Мне, как навигатору, вы больше не доверяете? — оскорбился я.

С другой стороны, после моего просчета я и сам себя выгнал бы из экипажа поганой метлой. Но Полина все-таки нашла мне применение.

— Не доверяем, — подтвердила она. — Глядя на твои выкрутасы в небе, я поняла: как пилот ты будешь намного полезнее. Так что теперь тебе одна дорога — в правое кресло. Валя займет штурманскую кабину. Это не обсуждается. Как командир самолета, я принимаю решения, связанные с нашей безопасностью. Ты не можешь на них повлиять даже в статусе начальника экспедиции.

Полина показала характер, но спорить я не стал: она была на сто процентов права. Если не считать того факта, что я никогда не сидел за штурвалом «Стали». Впрочем, как я уже говорил, тот, кто освоил И-16, без проблем долетит на любом другом самолете куда угодно. Полина в курсе этого, надеюсь.

— Любопытный у тебя способ сообщать новости. Раньше никак нельзя было?

— Ты же занятой человек. Знаменитость. Автографы раздаешь направо и налево.

Полина слегка распахнула халат. Ее «соблазнительности» выглядели привлекательно.

— Иди ко мне, — я, сглотнув слюну, махнул рукой. Все колкости вылетели у меня из головы. — Для здоровья.

— Для здоровья… — повторила Полина и юркнула под одеяло.

Ночь я провел в постели с красивой и горячей девушкой. Надеюсь, жена ни о чем не догадается.

Глава 39

Перелет Сиэтл — Портленд

Американцы за несколько дней приготовили «Сталь-7» к обратному перелету. За это время мы совершили несколько пробных взлетов и посадок. Я ознакомился с управлением. Самолет оказался простой, даже скучный. С ним справится вчерашний выпускник летной школы, а уж опытный летчик-испытатель сможет вести его одним пальцем. Конструктор — Роберт Людвигович Бартини, постарался на славу.

На этот раз я, как и приказала Полина, занял место в кабине рядом с ней. Поднять самолет в воздух предстояло мне.

— Странное решение с точки зрения безопасности, — прокомментировал я. — Доверить ответственный старт новичку с получасом налета на типе.

— Мне нужно тебя еще раз проверить. Вдруг ты не справишься? Тогда пойдешь в пассажирский салон. Развлекать Лосева и Фернандо.

— Пусть испанский гранд веселит нас радиосводками. Вряд ли я доставлю тебе удовольствие вышвырнуть меня из кабины пинками.

— Посмотрим, — задумчиво произнесла Полина, доставая из ящика для документов контрольную карту.

Утренний туман рассеялся. Из-за близких гор выглянуло солнце. Нам дали разрешение запускать двигатели и выруливать на взлетную полосу. В кабине, до того сонной и унылой, закипела работа. Полина читала контрольную карту, я же запускал бортовые системы. Фернандо вел переговоры по радио. Наконец мы получили разрешение на взлет. Полина дала полный газ. «Сталь-7» начала разбег.

Я легко оторвал самолет от земли и потянул вверх кран уборки шасси. Колеса снялись с замков, и ушли в ниши под моторами. Стукнули створки. Я поднял вверх большой палец: машина превосходно слушалась рулей. Правда, взлетная скорость все-таки оказалась высоковата.

— Нужна механизация крыла. Закрылки и предкрылки, — доложил я, удерживая самолет в наборе высоты. — Увидишь Роберта Людвиговича, так и скажи.

— Обязательно, только шнурки поглажу… — Полина вдруг осеклась. — А может, и скажу. В отчете напишу — это уж точно.

Прямо перед нами стеной возвышались горы. Скалистые. В смысле, они так и называются — Скалистые горы или Роки Маунтинз по-английски. Входят в Кордильеры. Я это узнал еще в школе, на уроках географии.

Мы поднялись на пять тысяч метров — без кислородных масок большая высота нам была недоступна. Это — предел.

Самолет то и дело нырял в облака, что меня очень нервировало. Увы, спуститься я не мог — самая большая вершина возвышается над уровнем моря почти на четыре с половиной километра. Встреча с ней не сулила нам ничего хорошего. Ни разу не слышал, чтобы самолет победил в честной схватке с горой или хотя бы маленьким холмиком.

— Проверь-ка высотомеры, — попросил я Полину. — Ты переставила их по стандартному давлению?

— Разумеется. За кого ты меня принима… ой…

Высотомеры оказались выставлены по давлению аэродрома в Сиэтле.

— Вот мы и квиты. Не переживай, все ошибаются. Но в штурманы я больше не пойду. Не мое.

Спустя пару часов мы перемахнули последнюю горную цепь этой части Кордильер. Сверкающие вершины остались позади. Теперь я мог снизиться и выйти из облаков…

Прямо по курсу мелькнула тень. Я выкрутил штурвал и взял его на себя, уходя от столкновения с двухмоторным лайнером — кажется, «Дугласом». Да, здесь надо держать ухо, точнее, глаз, востро. Движение зверское. В США пассажирские рейсы, кажется, уже поставили на регулярную основу даже в таком захолустье, как северная Монтана.

— Летуны, видите железную дорогу? — спросила Валя по переговорному устройству. — Идите над ней. Отличный ориентир.

Несколько часов ничего не происходило. Мы с Полиной по очереди вели самолет под ровный гул моторов. Правда, вблизи Чикаго землю словно укрыли плотные клочья ваты. Пока это было для нас

Мы летели не оптимально. Не по ортодромии — кратчайшей кривой на поверхности Земли, а по ломаной линии, соединяющей крупные города США и Канады. Чикаго, Детройт, Гамильтон. Но пока из-за облачности мы ничего не видели.

Над озером Онтарио прояснилось. Солнце засверкало на зеркально-гладкой воде. С высоты в три с половиной тысячи метров корабли казались щепками с торчащими колючками мачт. Говорят, здесь страшные шторма. Но проверять это у меня не было никакого желания.

В наушниках раздался бодрый голос Фернандо:

— Портленд дает погоду. Температура плюс тринадцать, ветер десять метров в секунду, отдельные облака три тысячи метров, видимость пять тысяч. В общем, садиться можно.

Американцы пользовались имперской системой — морскими милями, узлами и футами, но Фернандо сразу переводил все в привычные для нас величины. Радист он оказался отменный.

Еще полтора часа — и невысокие горы штатов Вермонт и Нью-Гэмпшир сменились равниной штата Мэн.

— Есть радиомаяк Портленда! — доложил Фернандо. — Берите курс… девяносто. Да, ровно девяносто. Тогда мы попадем точно куда нам надо.

— Я пилотирую, ты на контроле, — приказала Полина, перехватив управление. — Приняла.

— Отдал, — я отпустил штурвал, продолжая наблюдать за приборами.

Все было в полном порядке. Все стрелки находились точно на своих местах. Моторы ровно гудели, с каждым оборотом винтов приближая нас к дому. Американские механики туго знали свое дело. И все же я всю дорогу ждал какого-нибудь подвоха. Кто знает, не затесался ли среди них агент злобных буржуев, люто ненавидящих Советский Союз?

Самолеты Чкалова и Громова, перелетев в США, не могли вернуться обратно своим ходом — их двигатели рассыпались бы, развалились, не выдержав многочасового напряжения. Но «Сталь-7» летела втрое быстрее АНТ-25. Ее моторы выработали меньше трети сточасового ресурса. Вот таким и должен быть настоящий пассажирский лайнер. Хотя, конечно, не мешало бы увеличить срок службы двигателей раз этак в десять. Как у американских моторов.

Прямо по курсу сверкнули разноцветные огни — это и был Портленд, построенный на самом берегу океана. Небольшой город в несколько десятков домов, разрезанный надвое широким устьем реки с высоты выглядел чисто и опрятно.

Несколько рыбацких лодок лавировали между островами. У пирса разгружался приличных размеров пароход. Портленд оправдывал свое название «портовая земля».

Я выпустил шасси и Полина аккуратно, нежно притерла самолет к земле. Я даже не заметил момент касания.

Нас тут же взяли в оборот журналисты. Оказалось, мы — первый иностранный экипаж, который совершил беспосадочный трансамериканский перелет. К тому же мы установили рекорд скорости — на весь полет нам потребовалось меньше восьми часов.

Я толкнул в спину Фернандо:

— Ты ведь радист, верно?

— Ну да, — испанец удивленно заморгал. — А что здесь такого?

— Значит, болтать — твоя работа. Вот и заливайте на пару с Лосевым баки репортерам. А мы пойдем отдыхать. Завтра с утра нам пилить в Дублин.

И мы пошли в гостиницу при аэропорте.

Отдохнуть нам не дали. Едва я плюхнулся на кровать, как в дверь настойчиво постучали.

— Можно к вам?

— Да! — недовольно буркнул я. — Валяйте!

В номер вошел жилистый, представительный мужчина в строгом костюме.

— Садитесь, — я указал на стул, не вставая с постели.

— Тед Уиллер, начальник отдела Федерального бюро расследований города Портленда. У меня для вас информация первостепенной важности.

— Слушаю.

Уиллер сел на стул.

— Сегодня днем в больнице скончался главарь банды Эммет Нелиган.

— Мир праху. Вы пришли обвинить меня в убийстве?

— Нет. Я хочу вас предупредить. Вопрос в последних словах Нелигана.

— Что же такого… жуткого сказал гангстер? — спросил я не без толики самодовольства.

— Твое похищение — не ошибка. Охота велась за тобой. Конкретно.

Мне стало не по себе.

— Кто же это мог быть? Компания «Кертисс», американская или британская разведка? Может, немецкие шпионы?

— Нелиган не назвал имен. Сказал, ему щедро заплатили. Тебя надо было похитить и доставить в нужное место. Но Нелиган повел свою игру… и все потерял.

— Зачем же он все рассказал? Разболтал, я бы сказал.

— Из ненависти к тебе. «Русского летчика уничтожат его же соотечественники» — с этими словами Нелиган отправился на суд Божий.

Теперь у меня по коже пробежали мурашки. На лбу выступил холодный пот.

— Предатели. Настоящие предатели, — прошептал я.

— Судя по показаниям Нелигана, приказ о твоем похищении исходил от русских эмигрантов. В официальном отчете, понятное дело, будет фигурировать основная версия: тебя перепутали с миллионером Моралесом. Только и всего.

— Да… Не стоило Нелигану давать мне встречаться с Рэндаллом. Он же навел полицию на логово банды.

Уиллер слабо улыбнулся. Для любого другого человека это бы означало «покатиться со смеху».

— Рэндалл — подсадная утка Нелигана. Он разводил тебя на разговоры. И он же — агент ФБР под прикрытием. А ты думал, полиция вышла на банду по твоей наводке? По секундам, разному там направо-налево? Нет, друг. Все намного сложнее.

Кажется, я изменился в лице. Мне стало обидно за себя и за свои усилия.

— Да не переживай. Твои данные помогли нам приехать быстрее. Вот только Нелигану снова удалось улизнуть. Пусть и не надолго… с твоей помощью. Полиция и ФБР благодарят тебя за содействие.

Меня точно ураганом сорвало с постели. Я вскочил и вытянулся по стойке «смирно»:

— Служу трудовому народу!

— Народу США? — прищурился Уиллер.

— Народу Советского Союза. А может быть, и всего мира.

В самом деле: формулировка звучала несколько двусмысленно. Наверное, поэтому несколько позже ее изменили на вполне конкретное «Служу Советскому Союзу».

— Какие мои действия?

— Отправиться вместе с экипажем в городской концертный зал. На встречу с мэром Уильямом Уильямсоном и его избирателями. А я обеспечу охрану. Мимо меня ни один крот не проскочит.

С этого и надо было начинать, господин начальник отдела ФБР! В самом деле: не просто так Тед Уиллер поделился со мной ценной, даже, наверное, секретной информацией. Его мэр вежливо попросил убедить меня помочь с выборами. Не буду никого разочаровывать.

— Ладно, — сказал я. — Только ни у меня, ни у экипажа нет подходящих костюмов. Они упакованы в грузовой отсек самолета. Вряд ли мы их достанем.

Уголки губ Уиллера дрогнули, хотя лицо осталось каменным.

— Если вы будете в летных комбинезонах, от этого встреча даже выиграет. Пожалуйста, мистер Вихорев. Не подведите меня и мэра.

— Ладно, уговорили.

С этими словами я направился в номер к девушкам. С самыми благопристойными намерениями: позвать их на международный вечер встреч, если можно так

Глава 40

Бурные воды Атлантики

Ранним утром мы вылетели из Портленда. Я поднял машину в воздух, набрал высоту и взял указанный Валей курс. Гладь Атлантического океана казалась безграничной, но мы-то, в отличие от средневековых мореплавателей, точно знали: там, в четырех тысячах километрах от нас, находится старушка Европа. Впрочем, с древними мореходами нас роднило одно желание: всем нам хотелось поскорее воскликнуть: «Земля!» И не важно, что движет нас вперед: паруса, надутые попутным ветром или сверкающие диски винтов, приводимые во вращение моторами мощностью в тысячу лошадиных сил.

Удерживая самолет на заданной высоте, мыслями я возвращался к встрече с американцами. Она прошла тепло и по-дружески. Правда, сначала нам пришлось посмотреть представление под названием «канкан» — несколько худосочных девиц высоко вскидывали ноги, демонстрируя нам откровенное нижнее белье. До этого нам ничего подобного не показывали — все это, как выразился бы Филипп Арнольдович, похабщина. Впрочем, честно скажу, мне понравилось — веселенькая музычка «трам-там-там-там» до сих пор пиликала у меня в голове. Главное, жене ничего не говорить. И ее деду тоже.

Не обошлось и без небольшого инцидента. Один ушлый репортер — пожилой, тощий, высокий, с издевательской улыбкой на лице, спросил явно на публику:

— Правда, что в Советской России нет детских колясок? Современных колясок, я имею в виду?

Я вспомнил, с каким трудом Филиппу Арнольдовичу удалось выбить тяжелую деревянную коляску, внешним видом напоминавшую санки. А уж как Марина мучилась, вытаскивая ее из дома — словами не описать.

В зале стало тихо. Все ждали ответа.

— Да, правда. Колясок действительно нет, — я не стал юлить. — Руки не дошли. Пока это не самая важная задача партии и правительства.

— Разве сделать жизнь граждан удобной — не первостепенная задача государства? Для чего же нужна такая страна, которая не может обеспечить население детскими колясками?

Я не знал, что ответить. Ну что он хочет? Вот Михаил Кольцов — тот бы выдал этому бумагомарателю хорошую отповедь. И вдруг перед моими глазами словно встали расстрелянные франкистами голубые автобусы. Мне пришло озарение.

— Первостепенная задача государства — защита граждан. Вам не понадобится самая лучшая в мире коляска, если солдат врага убьет вашего ребенка. В Испании я видел своими глазами, как «Хейнкели» уничтожили автобусы, полные эвакуированных детей. Никто в СССР не хочет такого для своей страны. Так что мы лучше потерпим без колясок, но не позволим врагу топтать сапогами нашу землю!

Не сказал бы, что моя речь произвела впечатление на присутствующих. Репортер ехидно ухмыльнулся и сказал на чистом русском языке:

— Именно это я и хотел услышать. Пушки вместо масла — мы с вами вывели Советы на чистую воду.

— Белоэмигрант проклятый, — вырвалось у меня.

— Не просто белоэмигрант. Штабс-капитан Черный. Офицер контрразведки армии Корнилова. Разрешите откланяться, вы свою задачу по дискредитации Советов выполнили отлично, товарищ Вихорев. Разоблачили их агрессивную сущность.

И штабс-капитан растворился в толпе. Я почти сразу потерял его из вида.

Впрочем, этот неприятный эпизод не испортил впечатления от встречи в целом, пусть и добавил ложку дегтя в бочку американского меда…

— Алексей! Ты спишь, что ли? Рулишь самолетом, как во сне! Удивительно, как у тебя так получается? Ни на градус по курсу не отклонился, ни на метр по высоте.

Звонкий голос Полины оборвал поток мыслей в моей бестолковой голове.

— Да просто вспомнилась вчерашнее мероприятие…

— Девочки из канкана? Понимаю, — хихикнула Полина. — Давай-ка лучше проверим новинку — автопилот. Мы ведь его ни разу не включали. В задании сказано его испытать. По возможности.

Я недоверчиво посмотрел на приборную панель.

— Валяй, раз сказано. Возможность нам вроде бы предоставилась. Только мы тогда совсем со скуки помрем.

— Если автопилот заработает не так, как надо, веселье нам обеспечено. Раз, два, три… Отдавай!

Я бросил управление. Самолет уверенно держал курс и высоту. Странно было наблюдать, как штурвалы покачивались сами по себе, словно в кресле вместо меня сидел невидимый пилот.

— Так, глядишь, и летчики не нужны станут, — пробурчал я. — Самолет взлетит, долетит куда надо и приземлится безо всяких мешков с костями в кабине. Придется нам идти… в мотористы. Да?

Полина недоверчиво хмыкнула:

— До этого еще долго. Да и за техникой надо присматривать. Так что мешкам с костями работа найдется. А ты разве никогда не видел автопилота?

— На И-15? Или на ТБ-1? Открытая всем ветрам кабины и автопилот — да это просто чудо двадцатого века! В общем, где бы я на него посмотрел?

— На ДБ-А Леваневского хотя бы…

— Зачем Кастанаеву автопилот? Он и сам прекрасно долетит куда нужно…

Я тяжело вздохнул. Не стоило Полине поднимать эту тему. Все-таки ДБ-А не добрался до Америки.

Так мы летели больше трех часов. Потом самолет начало ощутимо потряхивать. Прямо по курсу появилась черная туча. Полыхнули зарницы.

— Отключай железного чурбана, — я положил руки на штурвал. — Вряд ли он справится.

Как бы в подтверждение моих слов самолет вздрогнул и накренился. Потом медленно выровнялся и накренился уже в противоположную сторону.

— Готово, — Полина повернула переключатель.

Я взял управление и вернул машину на курс.

Через полчаса наш самолет попал в грозу. «Сталь-7» затрясло — она угодила в зону турбулентности. Порывистый ветер сдувал нас с курса. Лобовое стекло заливали потоки дождя. Вспышки молний на долю секунды выхватывали приборную доску, и тут же кабина снова погружалась во тьму. Впрочем, главное — подсвеченные красным шкалы и стрелки, было видно хорошо.

— У тебя такой безмятежный вид, словно ты катаешь пассажиров по кругу в хорошую погоду, — заметила Полина. — Как будто на нас не обрушилось небо.

Самолет вздрогнул, провалился и снова взмыл. Я даже не шевельнул штурвал. Воздушные потоки сами вернули меня на нужную высоту.

— Не вижу ничего такого. Ну, болтает чутка. Непогода, конечно, меня немного нервирует, но и самолет у нас отменный. Он и на одном двигателе долетит — Бартини знатно постарался. Не то, что творение Болховитинова. Зря Леваневский его выбрал.

— Ты считаешь, ДБ-А — плохой самолет?

— Ни в коем случае. Просто он совсем не подходит для сверхдальних перелетов. Это же переделанный бомбардировщик. Напомню: АНТ-25 специально строили для полетов на огромные расстояния. «Сталь-7», правда, пассажирский самолет, но мы на рекорды и не замахиваемся.

— Разве что на рекорд скорости, — Полина задумчиво продолжила: — Знаешь, в Америке я посмотрела

— Не хочу говорить банальности, но такова печальная участь первопроходцев — летать на специально обработанном куске бревна. Не зря их называют пионеры.

— Брёвна? — съехидничала Полина.

— Очень смешно. Первопроходцев, конечно. Одним словом, безумству храбрых — дорога в небо. Или как там… забыл… Ты давай не спи. Следи за обстановкой, командир. Не то в момент станем подводной лодкой и начнем пугать акул. Эй, Фернандо! Как там наш бортинженер?

Последнее я спросил исключительно для того, чтобы взбодрить испанца.

— Зеленый весь. Похоже, не любит он качку. Да и мне, честно говоря, не по себе. Не все же здесь… как их… истребители, вот.

Понемногу болтанка улеглась. Пелену туч словно разорвало надвое гигантской рукой. Под нами сверкнули на полуденном солнце бурные воды Атлантики.

— Командир! Глянь вперед! — донесся из наушников голос Вали.

Прямо по курсу боролся со штормом не то линкор, не то линейный крейсер. Боевой корабль, развернув орудия по оси — в походное положение, тяжело зарывался носом в набегающую волну и взбирался на ее гребень только для того, чтобы вновь рухнуть в ложбину между валами — зелеными, точно бутылочное стекло. Но гораздо хуже приходилось эсминцам сопровождения — те и вовсе скрывались среди водяных гор. Чей это был отряд, что он делал в Атлантике и куда шел? Все это так и осталось загадкой.

— Давайте-ка обойдем эскадру от греха подальше, — не предложила, приказала Полина. — Как говорят моряки, сделаем коордонат.

Я отвернул в сторону и, когда эскадра осталась далеко позади, вернулся на старый курс. Полина подняла вверх большой палец.

Час за часом тянулись бесконечно. Полет сам по себе — унылая штука. Ты сидишь за штурвалом, не отрывая глаз от горизонта и приборной доски, скучаешь и считаешь минуты. Хорошо, когда можно перекинуться словом-другим с кем-нибудь из экипажа. Но если ты один в кабине — горе летчику. К счастью, истребители долго в воздухе не держатся и далеко не летают. Они хозяева неба, но совсем на короткое время. Зато бомбардировщик летит далеко, висит, как горшок и всего боится.

Наконец Валя неуверенно проговорила:

— Кажется, земля… Да, земля! Земля!

Глава 41

Немного политики

Возглас штурмана придал нам сил, точно мы были не летчиками на скоростной машине, а древними мореходами на утлом деревянном суденышке. Апатию и сонливость как рукой сняло.

Спустя несколько минут под нами поплыли зеленые лужайки да холмы старушки Ирландии. На побережье нам попался приличных размеров замок с башней-маяком. Я чуть не высунулся из кабины, пытаясь разглядеть хоть одну живую душу, но безуспешно. Все как будто вымерли. Я поделился своими наблюдениями с экипажем.

— Это семейный замок Ковенантов, — ответила Валя на мои жалобные сентенции. — Там в двадцать третьем году произошла какая-то дикая и мистическая история. В замке жил Джозеф Ковенант и пятеро детей — его жена умерла при родах младшей дочери. Старший брат ради забавы прочитал заклинание на острове недалеко от замка и навлек на семью страшное проклятие. Оно погубило всех ужасными способами. С тех пор замок пустует.

— Откуда ты это узнала?

— Из мемуаров участника событий — Патрика Гэлуэя. Под редакцией Клайва Баркера. В библиотеке книга попалась. В переводе… не помню кого.

— И ты во все это веришь?

Со своего места я не видел Валю, но вообразил, как она пожала плечами.

— Трудно сказать. Во всяком случае, меня зацепило.

Нашу беседу бесцеремонно перебила Полина:

— Отставить разговоры! Проверяем автопилот. Включаю на счет «три». Раз, два, три!

Я отпустил штурвал. Самолет поплелся сам по себе. Нам оставалось только следить за приборами да любоваться ирландскими пейзажами. Скукота, короче.

— Я связался с аэродромом Дублина, — доложил Фернандо. — Они ждут нас.

— Готовимся к посадке! — приказала Полина, и щелкнула тумблером автопилота. — Алексей, ты пилотируешь. Я на контроле.

— Заслужил доверие? — я перехватил штурвал.

— Посмотрим, какой из тебя летчик.

Спустя пятнадцать минут я увидел аэродром прямо перед собой — Валя отлично знала свое дело. Бетонная полоса была покрыта лужами после дождя. Я хорошенько приложил машину колесами — так, что кресло пнуло меня по мягкому месту, погасил скорость и свернул на стоянку.

Полина подняла большой палец вверх:

— Молодец! Полоса мокрая. Надо пробить водяную пленку, чтобы резина вошла в сцепление с бетоном. Пять по безопасности.

— Спасибо, товарищ экзаменатор. Я в курсе подобных вещей, если кто еще со мной не знаком. Не хочу крутиться вокруг своей оси, а потом застрять где-нибудь у забора хвостом вверх, как однажды один мой приятель. Тот хотел удивить всех мягкой посадкой да попал как кур в ощип.

Полина перекрыла топливные краны. Едва остановились винты, к самолету подскочил маленький полный человек в армейской форме. Я встал со своего места, прошел к входной пассажирской двери и повернул рычаг. В лицо пахнуло сыростью и ароматом поздних луговых цветов.

— Начальник аэродрома капитан Коллин Фаррелл! — представился незнакомец. — О вас мне уже сообщили. Мы заправим самолет… за счет советского правительства, но за ограду никого из вас не выпустим. Место для ночлега найдем.

— А в чем дело?

— Ирландская республиканская армия расшалилась. По данным агентуры, готовятся теракты и нападение на город. Борцы за независимость…

Я растерялся. С одной стороны, освобождение от гнета иностранных завоевателей — это всегда хорошо. С другой — деятельность ирландских революционеров создавала нам серьезные неудобства. Но ради свободы, пусть и чужой, можно немного потерпеть.

— Боже, храни Ирландию! — весело сказал я Фарреллу. — Показывай, где у вас можно вздремнуть.

Мы спали в армейских казармах, под грубыми шерстяными одеялами. Правда, нам выделили комнату отдыха офицеров, причем девушек разместили отдельно — в почти пустой кладовке. К самолету приставили двух вооруженных часовых. Революционеры редко разбираются, кто их союзники, а кто — враги. Всех, кто, как им кажется, работает на правительство, пускают под нож. А там уже все равно — реабилитирует тебя история или нет. Но за свободу, пусть и чужую, я был готов пострадать.

Ранним утром нас разбудила стрельба и далекий гром взрывов. В комнату ворвался Фаррелл.

— Вставайте все! — закричал он с порога. — Заправляйтесь и улетайте! Срочно! ИРА рвется к аэродрому! Полиция не может их сдержать. Из Ливерпуля выслали армейское подкрепление, но когда оно подоспеет?

Я мгновенно оделся — сказалось военное прошлое — и бросился на летное поле. Чуть

Едва мы заняли место в самолете, я запустил двигатели и с хода пошел на взлет — Полина предусмотрительно доверила это важное дело мне. Когда мы оторвались от полосы, стрельба уже шла у самых ворот аэродрома. Потом вспыхнуло яркое пламя — это загорелся заправщик. Небо прочертила пулеметная очередь — у революционеров, оказывается, серьезные поставщики оружия. К счастью, мы были уже далеко. Ирландцы могли попасть в нас только случайно. Да и то пули на излете вряд ли причинили бы вред самолету с прочной металлической обшивкой.

— Обошлось, — Лосев вытер рукавом лоб. — Что-то меня не вдохновляют подобные приключения.

Инженер, оказывается, занял откидное сиденье в кабине.

— Вы даже не представляете, как я с вами согласен, Вадим Петрович. Редкий случай.

Самолет повис между Ирландией и Великобританией. Валя дала нам курс — сначала на север, потом на северо-восток. Старую добрую Англию мы пересекли по границе с Шотландией в сопровождении британских истребителей «Гладиатор». Летчики улыбались и приветственно махали нам руками — разумеется, советский посол выбил из правительства Чемберлена разрешение на перелет. Иначе мы бы взяли обходной курс, а это сильно удлинило бы маршрут.

Правда, мне пришлось снизить скорость. Если бы тихоходные бипланы отстали, это могло бы плохо кончиться. По крайней мере, в дипломатическом смысле.

Перелет над Северным морем показался мне пробежкой по мосту над оживленной улицей: такое здесь было движение. Корабли один за другим попадались нам на пути. Сухогрузы, танкеры, пассажирские лайнеры, эсминцы и крейсеры толклись здесь как на городской площади в базарный день. Мы видели даже подводную лодку. Она погрузилась на наших глазах, оставив за собой хорошо видимый пенный след. Он исчез лишь спустя минуту.

— Новейшая германская субмарина, тип семь, — авторитетно и с гордостью заявил Лосев. — Только они могут погрузиться так быстро — за тридцать секунд. Их максимальная глубина — двести метров. Попробуй, достань!

Неожиданно инженер показал нешуточную осведомленность о немецком флоте.

— Откуда вы все это знаете? По-моему, подобные вещи обычно держатся в строгом секрете. Особенно Германией, которой пару десятков лет назад накостыляли как следует и запретили заниматься постройкой подводных лодок.

Лосев на секунду смутился, но тут же опомнился.

— Я читал о них в британском флотском справочнике. Или ты думаешь, разведка спит? Об этих лодках было известно еще до их закладки на стапелях.

— И никто ничего не сделал? Хоть бы ноту протеста направили, — съехидничал я.

— Бывшие союзники по Антанте прищурились и пристально глянули сквозь пальцы. Раз Великобритания, Франция и САСШ закрыли глаза на строительство германских линкоров «Шарнхорст» и «Гнейзенау», то почему с подводным флотом они должны были поступить иначе?

— Поверю на слово, — спор начал меня утомлять. — Мне все это не нравится.

— А кому нравится? Вот только сейчас Чемберленом проводится политика умиротворения агрессора. Никто не хочет злить Гитлера и подталкивать его к войне.

— Боюсь, все закончится большой дракой.

— Я тоже так думаю, — ответил инженер, и на этом наш разговор закончился сам собой.

Тогда я не придал значения нашей беседе, а ведь мне следовало бы ее хорошо запомнить!

Глава 42

Триумфальное возвращение

Потом мы долго летели над шведскими озерами, равнинами и лесами. На этот раз никаких истребителей нам не попалось. И хорошо. Меньше народа — больше кислорода, как говорится.

Под крылом проплывали поселки и деревни — несколько домов на берегу реки, пара построек у края фьорда. Однажды мы увидели медведя. Косолапый мчался через поляну в лес, видимо, надеясь скрыться от гула моторов. Мы догнали его и оставили далеко позади. А что он хотел? Четыреста пятьдесят километров в час.

Пара скучных часов над Балтийским морем и Финским заливом — и вот прямо по курсу ровные кварталы Кронштадта и боевые корабли во всей красе, в том числе и «Аврора» — вестница нового мира.

Главный среди грозного военно-морского великолепия — линкор «Марат» дореволюционной постройки. Он впечатлял размерами даже с высоты, а двенадцать его длинноствольных орудий, пока что мирно развернутых по оси, недвусмысленно намекали приблизившемуся с недобрыми намерениями кораблю: «Проваливай отсюда поскорее. Не то хуже будет!»

Под крылом потянулись кварталы Ленинграда. Сквозь остекление кабины я разглядел шпиль Адмиралтейства, Исаакиевский собор. Наконец-то мы дома, вдали от мира чистогана, будь он проклят. Здравствуй, Родина — великий и могучий Советский Союз!

От Ленинграда до Москвы я смог бы лететь… не с закрытыми глазами, конечно, но точно без штурмана. Я развернул самолет вдоль железной дороги — рельсы поблескивали на ярком дневном солнце — и пошел над превосходным ориентиром на высоте три тысячи метров. Полина отобрала у меня управление:

— Отдохни немного. А то ты уже впереди самолета летишь. Здесь я и сама справлюсь.

Я не стал спорить с командиром: начальник всегда прав. Полина взялась за штурвал и тут же устроила мне выволочку на пустом месте:

— Вот если бы ты не кривлялся, а сразу раскрыл свою летчицкую сущность, мы бы нашли тебе более достойное применение, чем сидеть в штурманской кабине и вести нашу экспедицию не знаю куда. И тогда…

— … мы бы не перелетели через полюс и не долетели бы в США.

— Зато, может быть, нашли бы Леваневского.

— Может быть… — повторил я. — Кто знает?

Сажать самолет Полина вновь доверила мне.

— Сделай это красиво, — напутствовала она. — Чтобы все знали: мы возвращаемся!

— Щелково дает разрешение на посадку, — доложил Фернандо. — Они готовы. Даже кинооператоры на местах, говорят!

— В хронику, значит попадем? Пусть так!

На горизонте показались серые кварталы Москвы. Чуть в стороне светлела бетонная полоса Ходынского поля — «домашнего» аэродрома Поликарпова. Где-то там готовят к вылету доработанную реактивную «десятку». И там же Гриневич нарезает круги на «девятке». Молодой летчик давно хочет слетать на пилотаж, но Поликарпов пока не разрешает. Почему? Кто его знает? В любом случае шеф никогда ничего просто так не делает.

Показался обнесенный забором Щелковский аэродром. Я по-истребительному заложил лихой вираж — Лосев аж крякнул, со своего «насеста». Полина опустила ручку крана шасси. Щелкнули замки. На приборной панели загорелись три зеленые лампы — обе стойки и хвостовое колесо зафиксированы.

— Все пристегнуты? — спросил я, убрав газ. — Полосу наблюдаю, к посадке готов. Решение, командир?

— Садимся! — ответила Полина.

Я как бы небрежно, а на деле сделав в голове

Мы зарулили на стоянку. Полина потянула рукоятки топливных кранов. Двигатели смолкли. Винты немного прокрутились и замерли неподвижно. Вездесущие красноармейцы подложили под колеса деревянные колодки.

— Что ж, — подытожила Валя по переговорному устройству. — Двадцать две тысячи километров отмахали.

— Можно и отдохнуть недельку-другую. Если, конечно, нам не дадут новое ответственное задание.

— Дадут, — определенно заявила Полина. — Обязательно. Надеюсь, не сразу.

— Хочешь устроить личную жизнь? — я спросил это с откровенной издевкой в голосе.

— Может быть. Тебе-то какое дело?

Я ничего не ответил. Просто отстегнул ремни и поплелся в пассажирский салон. Мне очень хотелось увидеть семью, но у партии на этот счет были другие планы.

Лосев уже открыл дверь.

— Разрешите подняться на борт? — раздался знакомый до тошноты голос.

— Разрешаю! — выкрикнула Полина.

В проеме показался майор НКВД Василий Брагин. Мы обменялись воинскими приветствиями.

— Я уполномочен пригласить вас…

— В Бутырку? — я не удержался от ерничания.

— Будьте серьезнее, майор Вихорев!

— Капитан Вихорев.

— Именно майор, — по губам Брагина скользнула слабая улыбка. — За образцовое выполнение задания вы представлены к внеочередному званию.

— Служу трудовому народу! — я вытянулся и треснулся головой о низкий потолок так, что из глаз посыпались искры. — Ай! Как бы остатки топлива не поджечь…

На унылом, бесцветном лице Брагина промелькнуло удовлетворение:

— Так-то лучше. Собирайтесь все. В Кремль поедете. Автобус ждет. Да и Политбюро уже собралось.

Спустя полчаса мы шли по роскошным, отделанным мрамором коридорам Дома правительства. На меня роскошь уже не производила впечатления, зато девушки разглядывали немое великолепие, раскрыв рты и показывая всем ровные белые зубы. Фернандо крутил головой направо и налево, как будто выискивал вокруг вражеские истребители. Зато Лосев меня поразил: на его лице было написано нескрываемое презрение и брезгливость. Неужели он такой весь из себя аскет? Или здесь что-то другое?

Но через минуту подозрения, впрочем, и остальные мысли тоже, вылетели у меня из головы. Мы всем экипажем предстали перед Политбюро. Как и в прошлый раз, председательствовал Михаил Калинин. Сталин сидел за отдельным столиком и что-то записывал.

Калинин официально вручил всем, кроме меня, ордена Красной Звезды. Каждому глава государства сказал несколько теплых слов. Передо мной же он остановился и многозначительно посмотрел на хитро прищурившегося Сталина.

— А с вами, товарищ Вихорев, мы разберем один международный инцидент. Это вы стали его причиной, — произнес генеральный секретарь. Его кавказский акцент был слышен особенно отчетливо.

У меня на лбу выступил холодный пот. Что же имел в виду товарищ Сталин? Мой штурманский просчет? Похищение и борьбу с бандитами? Или провальную беседу с провокатором — штабс-капитаном Черным? Скорее, последнее…

— Подойдите ко мне, товарищ Вихорев, — сказал Сталин. — Смелее. Не съем.

Я медленно приблизился. Генеральный секретарь развернул американскую газету. На развороте я с ехидной физиономией показывал язык пассажирам поезда в Сиэтл. Проклятый фотокорреспондент! Надо же так меня подставить!

— Что здесь написано? — Сталин ткнул пальцем в заголовок.

— Советский летчик скорчил рожу миру капитала, — перевел я. — Демонстрация впечатляющих достижений СССР поставила правительство США в неловкое положение. Рекорд скорости…

— Это американцы хорошо написали. Продолжайте в том же духе, товарищ Вихорев. Показывайте американцам хорошую мину. Но только при хорошей игре.

— Постараюсь, — ответил я, ошеломленный.

— Не постараюсь, а «так точно».

— Так точно!

— Товарищ Вихорев, у вас ведь уже есть орден Красной Звезды? И орден Красное Знамя тоже есть?

— Так точно! — повторил я.

— Ай-яй-яй… Тогда, товарищ Вихорев, Советское государство награждает вас орденом Ленина. За ваши многочисленные заслуги.

— Служу трудовому народу!

Я счел неуместным уточнять, что главной моей заслугой в этом перелете была путаница с направлением ветра. Ошибка, за которую меня следовало метлой гнать из штурманов. Впрочем, Иосиф Виссарионович это хорошо знал — его консультировали настоящие профессоры аэронавигации. Но генеральный секретарь не обмолвился ни словом о моем досадном промахе. Умеет же он превратить косяки в достижения.

Товарищ Сталин лично вручил мне орден. На лицевой стороне Ильич, изображенный в профиль, смотрел далеко в пространство. Может быть, вождь пролетариата видел будущее нашей великой страны?

— Есть еще пожелания, товарищ Вихорев? — Сталин улыбнулся тепло, почти ласково.

— Пистолет бы побольше. Я бы тогда в одиночку с гангстерами разобрался, — откровенно пошутил я.

Но Сталин остался серьезен.

— Хорошо, что напомнили, товарищ Вихорев! — он достал из стола кожаную кобуру внушительных размеров. — Мы как раз приготовили для вас подарок.

Я извлек на свет укороченный Маузер — так называемую модель «Боло». К счастью, кроме заводских клейм — германских, и серебряной пластинки с моим именем, на нем не было никаких надписей или узоров. Не люблю гравировку и прочие украшательства.

— То что нужно! — восхитился я. — Таким можно троих американских бандитов за раз положить. Если их в ряд выстроить, конечно.

Среди членов Политбюро послышались смешки. Даже Сталин не удержался от улыбки:

— Вот и будете этим заниматься в следующую поездку в США. Еще раз поздравляю вас, товарищ Вихорев!

После официальной части нас всех позвали на банкет. Я еле дождался его окончания — так мне хотелось увидеть жену и дочь.

Отпустили нас только в девять вечера — как будто мы сверхлюди и не устали после перелета. Зато Брагин лично развез всех по домам. И первого — меня.

Я пожал руку майору, крикнул остальным «до свидания» и бросился по лестнице. Жена встретила меня с дочкой на руках. Диана тянула ко мне маленькие ручонки. Я схватил ее, обнял, закружил по комнате, потом прижал к себе Марину. Диана довольно хмыкнула и улыбнулась — казалось, в доме вспыхнула еще одна лампа.

— Вернулся, птица перелетная? — жена целовала меня в губы. — Надолго ли?

— Дан приказ: ему — на запад. Ей — в другую сторону… — я не удержался от шутки.

Но жена не приняла игру.

— Ты главное возвращайся… Пожалуйста, возвращайся. Идем ужинать, хорошо?

Вот женщины. Забота о желудке мужа для них на первом месте. Я не стал озвучивать свои мысли. Только крепче прижал жену к себе, стараясь, впрочем, не придавить Диану.

Эту ночь мы с Мариной провели вместе. Счастье встречи переполняло нас. Никто из нас тогда не допустил и мысли, что беспокоиться надо было вовсе не обо мне.

Часть 5

Именем Революции. Глава 43. Гибель «девятки»

Октябрь тридцать седьмого выдался как никогда. Ясные, теплые и сухие дни, видимость — миллион на миллион, никакого тумана или дымки.

Доработку «десятки» наконец закончили. Машину выкатили из ангара. Самолет изменился. Ствол пушки Таубина, правда, так и остался торчать вперед из перегородки воздухозаборника, но особые дефлекторы не давали попасть пороховым газам в двигатели. На крыле смонтировали новые предкрылки, усиленные элероны с большей площадью и наконец — тормозные щитки. На законцовках появились дополнительные топливные баки. Стабилизатор впервые в истории авиации поворачивался целиком, давая машине резкую прибавку в маневренности.

Кабину сделали бронированной, герметичной и отапливаемой — я оценил ее комфорт. Полная заправка теперь занимала меньше пяти минут. По результатам доработок самолет назвали И-308.

— Пожалуйста, осторожнее ради Бога, Алексей Васильевич, — напутствовал меня Поликарпов. — Двигатели теперь намного мощнее старых. Не превышайте предельную скорость.

«Не развалите самолет!» — так должны были звучать слова генерального конструктора в переводе на простой русский язык. Вот только какая скорость предельная, не знал пока никто. Одна из моих задач — выяснить это.

— Не переживайте. Сделаю все, как положено.

Я поднялся в кабину, пристегнулся и приступил к запуску. Еще на проверке я оценил новые двигатели: если старым турбинам требовалось не меньше пятнадцати секунд, чтобы выйти на полную мощность, то новые раскручивались за пять. Машина стала заметно более приемистой. И, как выяснилось, экономичной.

Я вырулил на исполнительный старт и, получив разрешение, пошел на взлет. «Десятка» рванулась в небо почти с места — мне хватило меньше трети полосы — и свечой пошла ввысь. Через две минуты я набрал пять тысяч метров. Еще через три — десять. Горизонт подернулся прозрачной дымкой, которую пачкала гарь из котельных и фабричных труб. На водах далекой реки сверкнуло солнце. Это Волга. До нее почти сто километров. На таком расстоянии её можно увидеть только с неба.

Стрелка указателя скорости спустилась к цифре «шесть»: на высоте воздух не такой плотный и приборная скорость сильно отличается от путевой. Относительно земли же я мчался под тысячу километров в час. Резко снизился и расход топлива.

Я доложил обо всем Поликарпову.

— Отлично! — голос главного доносился сквозь треск помех. — Разгон, как и хотели?

— Есть разгон!

— С Богом, Алексей Васильевич!

На приборной доске инженеры установили новый прибор: указатель числа Маха. Он показывал, насколько самолет приблизился к звуковому барьеру. Я прибавил тягу, и стрелка поползла вправо — к большой, нарисованной жирным шрифтом цифре «1».

Вдруг самолет мотнуло из стороны в сторону. Нос опустился сам собой. Я попытался взять ручку на себя, но не тут-то было: она не сдвинулся с места, словно руль высоты залили бетоном. Кажется, мы достигли неизведанного.

Скорость росла. Еще немного, и машина достигнет звукового барьера. Тогда она развалится на части: конструкция на такие нагрузки не рассчитана. Нужно что-то делать…

Я плавно убрал газ и потянул ручку на себя двумя руками. Бесполезно: она не поддалась бы, даже если бы я обладал силой двух борцов Поддубных. Рули намертво заклинило в воздушном потоке.

Я выпустил тормозные щитки. Скорость наконец упала и самолет откликнулся на движение ручки. Я убрал щитки, сообщил результаты Поликарпову и развернулся обратно. Через десять минут я притер «десятку» к полосе и порулил к заветному ангару. Топлива осталось больше половины.

Почти сразу после посадки я разминулся с «девяткой» под управлением Гриневича. Молодой летчик отсалютовал мне, «старику» и пошел на взлет. К той минуте, когда я выбрался из кабины, Гриневич с упоением нарезал круги вокруг аэродрома. Металлическая обшивка самолета поблескивала на солнце.

Виражи «девятки» становились все круче. Вот Гриневич зачем-то пошел на петлю, потом выполнил боевой разворот, бочку, иммельман. Кто ему разрешил крутить фигуры пилотажа? Или это новое задание?

Гриневич бросил машину в пологое пике — он мчался прямо на меня. Точка с черточками крыльев по бокам обрела силуэт машины в анфас. Я отчетливо разглядел воздухозаборник — букву «Ф» с торчащей из перегородки пушкой Таубина. Эта картина, как вестник беды, будет стоять у меня перед глазами до конца моих дней.

«Девятка» резко ушла в сторону, превратившись в летящий в небе крест. Вдруг от крыла что-то оторвалось. Прежде чем я успел ахнуть, самолет перевернулся, сорвался в отвесное пике и врезался в землю. В небо поднялись клубы пламени пополам с черным дымом. Бетон под ногами вздрогнул от удара.

Пожарная машина помчалась к горящим обломкам. На подножке, схватившись за поручни, стоял инженер Лосев. Он что-то кричал водителю — кажется, торопил его.

Новенькая «скорая», завывая сиреной, покатила от аэропорта. Марина — она уже давно вышла из декретного отпуска — бросилась в ее сторону. Вот только спасать было уже некого. Да и к обломкам никто не рискнул приблизиться: гром рвущихся снарядов раскатился над аэродромом.

Несколько секунд я стоял в замешательстве, потом бросился на летное поле. Меня схватили за плечи чьи-то железные руки.

— Куда? — прямо над ухом послышался голос Петра Ивановича. — Только мешать будешь. Без тебя разберутся. Каждый в своем деле хорош. Не ровен час тебя зашибет, жена глаза выплачет. Да и начальник без толкового летуна как обойдется?

Никогда бы не подумал, что калека может быть так силен. Да и говорил он разумно. Я сдался и поплелся за старым кладовщиком в его маленькую «вотчину». Там я и торчал почти весь день, пока Поликарпов не созвал всех на срочное совещание.

Кабинет главного конструктора был набит, что называется, до отказа. Правда, среди присутствующих не было инженера Лосева. Кажется, он остался разбирать обломки. Сам Николай Николаевич выглядел бледно. Круглое лицо его словно сразу похудело и осунулось. Но голос остался прежним. Его заместитель Томашевич разглядывал собственные руки и вздыхал без перерыва.

— Я не давал разрешения Гриневичу выполнять фигуры пилотажа, — сразу сказал главный конструктор. — Но это и не важно. Я не снимаю с себя ответственности за гибель талантливого летчика. Сейчас нам нужно во всем разобраться. Оснастка серийного для производства И-300 уже производится. Выяснить причины катастрофы критически важно. Поправьте меня, если что-то не так сказано.

Со своего места поднялся заводской технолог — худой мужчина средних лет с торчащими вперед лошадиными зубами.

— У нас есть два варианта оснастки: для производства И-308 и для И-308М… второй модификации с пушками по бокам кабины летчика. Руководству и военпредам последняя машина показалась более перспективной. Новый И-308М почти построен. Осталось провести государственные испытания — и можно запускать истребитель

— Спасибо. Теперь я хотел бы послушать нашего второго летчика-испытателя. Алексей Васильевич, вы же не отрывали глаз от Гриневича?

Я кожей ощутил, словно все присутствующие направили на меня пальцы. Вот-вот раздадутся крики: «Давай, летун, ври!» Но в кабинете стояла мертвая тишина.

— Мне кажется, с крыла сорвало элерон. Гриневич резко бросил машину в вираж и шарнир не выдержал. Самолет перевернулся, потерял управление и… здесь бы даже Чкалов не справился. Почему это произошло, я не знаю. Может, слабость конструкции. Может, производственный дефект. В любом случае Гриневич спас мне жизнь. Я должен благодарить его всю оставшуюся мне жизнь.

— Спасибо, Алексей Васильевич, — Поликарпов потер виски ладонями. А сейчас мы должны разработать план…

Вдруг меня осенило. Конечно, перебивать главного конструктора — верх невежливости и полное нарушение производственного этикета, но ждать я не мог.

— Подождите, Николай Николаевич! — вскричал я. — Есть мысль! Пока я не забыл!

— Слушаю, Алексей Васильевич, — Поликарпов поднял вверх руку.

— Я почти не знаю Гриневича, но мне кажется, он не стал бы рисковать жизнью без прямого указания кого-то из начальства. Я бы не стал во всяком случае. Нужно найти, кто отдал ему этот приказ. Мы узнаем немало интересного. Впрочем, я могу и ошибаться. В таком случае, к сожалению, Гриневич сам накликал на себя беду.

Поликарпов записал мои показания в блокнот. Вдруг, словно в подтверждение сказанного мной, в кабинет без стука ворвался Лосев — опаленный, весь черный от копоти, в прогоревшей рубашке. На лбу его вздулись волдыри ожогов. Инженер потрясал широкой алюминиевой пластиной, обломанной с одного конца.

— Вот! Половину летного поля обыскал! — выкрикнул он с порога. — Еле нашел. Часть элерона, оторвалась от крыла в полете.

Поликарпов осмотрел деталь и печально посмотрел мне в глаза.

— Вы правы, Алексей Васильевич. Кажется, правы. Отдадим элерон на металлургическую экспертизу и дождемся заключения. Полеты на «десятке» временно прекращены. Пока вы, Алексей Васильевич, назначаетесь в комиссию по расследованию инцидента вместе с Вадимом Петровичем Лосевым.

Не сказал бы, что подобный расклад меня обрадовал. Все же мне хотелось летать, а не заниматься бумажной волокитой.

Совещание длилось долго. За окном погасли краски осеннего вечера, потемнело небо, а дискуссия все продолжалась. Количество окурков в пепельницах росло в геометрической прогрессии. Свет люстры едва пробивался сквозь табачный смрад. Мое несчастное горло терзали спазмы, грудь разрывалась от кашля.

Когда удушье стало невыносимым, я, пользуясь дымовой завесой, тихонько выскользнул из кабинета в коридор — глотнуть свежего воздуха. Там меня и поймал майор Брагин. Для затравки он сказал одно-единственное слово:

— Диверсия.

Я, жадно глотая воздух, слабо мотнул головой:

— Ошибки бывают у всех. Может, кто-то неправильно рассчитал элерон или его шарниры?

— Слишком много совпадений. Чересчур много. Здесь и недопустимые, не проверенные на данном самолете маневры, и мнимое самовольство летчика, и повреждения элерона. Еще и мои наблюдения…

— Какие?

— Вряд ли тебе это будет интересно.

— Тогда зачем вы меня позвали, Василий Иванович?

— Предупредить. И попросить: раскрой пошире глаза и растопырь уши. Обо всем подозрительном докладывай мне.

Я не удержался от издевки:

— Используете меня втемную? По-моему, Фернандо годится для этого куда больше. Он еще и радист. Слушать — его призвание.

Брагин серьезно кивнул:

— Фернандо — само собой. Его задача наблюдать с земли. Твоя — с неба.

Неожиданно мне пришла в голову страшная мысль:

— Постойте… Вы подозреваете Николая Николаевича?

— Разумеется, нет. Поликарпов чист, как младенец и далек от интриг и шпионажа. Он — мечтатель и романтик. Витает в облаках. Но у кого-то из его окружения рыло в пуху.

— Томашевич?

— Может быть. Но вряд ли. Кто-то не настолько близкий к главному. Эх, проверить бы мою теорию… Нужно выполнить маневры Гриневича на другом самолете.

Я уныло покачал головой:

— На «десятке» элероны усилены. Мы ничего не узнаем. Нужно строить копию «девятки», а это делать никто не будет. Нет смысла.

— Вот именно, — Брагин помрачнел. — Придется надеяться на себя. Не задерживаю вас больше, товарищ Вихорев.

Я заглянул в кабинет, где все еще продолжалось совещание, и тут же закашлялся: табачный дым разъедал горло. Как люди выживают в этом аду?

— Алексей Васильевич, вернулись? — слабо улыбнулся Поликарпов. — Я думал, вы с концами.

— Поживу еще. Если не задохнусь.

— Да… здесь действительно немного накурено.

— Немного? Да здесь как будто химическая атака прошла. Только в противогазе сидеть можно.

В кабинете послышались смешки.

— Вы ведь не курите, да? — спросил Поликарпов, наливая себе стакан воды из графина. — Поезжайте домой, Алексей Васильевич. Вы свое слово уже сказали.

Я попрощался, переоделся и поехал к семье. Жена ни о чем меня не спрашивала — она и сама все видела. Я рухнул в постель и тут же, словно выключили рубильник, меня накрыло тяжелое забытье. И снился мне странный, гротескный, фантасмагорический сон. Вот что значит отравиться табачным дымом!

Глава 44

Кошмар бухгалтера Вихорева

Меня разбудил мерзкий, пронзительный писк. Его издавали часы, но не обычные, стрелочные часы, а прямоугольное устройство с зелеными светящимися цифрами. Я хлопнул по кнопке, несколько секунд валялся, сбрасывая с себя дрему, потом вскочил и включил свет.

Я теперь находился в маленькой однокомнатной квартирке с бедной, даже нищей обстановкой: двуспальная кровать, массивная мебельная стенка с телевизором, да стол-книжка, на котором стоял старенький компьютер. Марина завернулась в одеяло и уткнулась носом в подушку, в решетчатой детской кровати посапывала пятимесячная Диана.

Вся обстановка была для меня привычной, словно я провел в этом крохотном жилье половину жизни. Новые слова — компьютер, телевизор, казались знакомыми. Зато авиация вдруг стала далекой и чуждой. О ней напоминала лишь картинка на стене — похожий на сосиску с крыльями взлетающий пассажирский лайнер с эмблемой компании «Боинг». Календарь на март… какого-то года. Цифры расплылись и стерлись.

Сам я растерял физическую силу и стройность. Зато у меня откуда-то выросло брюшко.

— Дорогуша, не мешай спать, — пробурчала жена. — Иди на кухню. Дианка всю ночь ныла, только уснула. А ты ни сном ни духом.

— Годовой отчет сдаем. Босс приказал всем приходить на час раньше. Сидим допоздна. Да ты и сама все знаешь. Ох, да я опаздываю!

Я быстро оделся, перекусил на кухне макаронами с томатным соусом, спустился по лестнице с четвертого этажа в подъезд и вышел на улицу. Мне в лицо сыпануло мелким противным снегом.

Подкатил троллейбус. Я втиснулся в салон и протянул кондуктору бумажку с царским орлом без короны. Дверь со скрежетом захлопнулась, взвыли электродвигатели. Троллейбус дернулся и, то и дело подпрыгивая, медленно поехал

Я вышел у высокого многоэтажного дома. Контора, где я вел бухгалтерию, занимала несколько офисов на первом этаже. Мы торговали бытовой техникой — холодильники, стиральные машины, телевизоры. Все импортное. Сейчас, кажется, все занимались перепродажей ввезенных из-за «бугра» вещей. Откуда бралась валюта? Да какая разница? Главное, платят.

Я повесил куртку в шкаф и сел за компьютер. Почти весь день я возился с отчетом, то и дело бросая на жужжащий под столом ящик ненавистные взгляды. Проклятая машина для выжимания соков из человека. Когда-то десяток бухгалтеров обслуживали одну контору, а теперь я веду сразу несколько предприятий. У нашего босса ведь не одна фирма.

На мою неприязнь компьютер отплатил той же монетой. Сначала из ящика послышался стрекочущий звук — тррр-тррр, а потом раздались резкие щелчки. Экран стал синим, по нему побежали белые буквы. Я нажал на кнопку перезагрузки, но машина так и не заработала. Я взял телефон — плоскую коробку с кнопками и позвонил компьютерщику.

— Что там у вас опять приключилось Алексей? — раздался в трубке недовольный голос Фернандо. — Ладно, иду.

Техник явился через полчаса — как всегда, растрепанный и пыльный, зато с блестящими отвертками. Он открыл ящик, покопался внутри, включил компьютер и сказал:

— Жесткий диск накрылся. Надеюсь, ты сделал резервные копии?

— Нет… — прошептал я в ужасе. — Сам же знаешь, какая сейчас запарка.

— Хард я заменю, операционку, 1С переставлю. С дохлого винта вряд ли что можно вытащить — «бабушкин будильник» сработал. А с Николай Николаевичем сам разговаривай. Это уже не мое дело.

Я прошел в кабинет босса. За полированным деревянным столом восседал Поликарпов. Такой же, как в жизни, только лицо его из добродушного стало жестоким, безжалостным. В глазах появился алчный блеск. Настоящий делец, предприниматель. Деньги для него были на первом месте.

— Ну чего там, Алексей Васильевич? Отчет когда будет?

— Никогда… — сказал я, собравшись с духом. — Жесткий диск с бухгалтерией накрылся. Резервных копий нет.

Несколько минут Поликарпов постукивал унизанными перстнями пальцами по столу, как бы раздумывая. Потом спросил:

— Восстановить никак нельзя?

— Техник говорит, нельзя. Разве что поднимать бумажную документацию и вбивать базы заново. Но на это уйдут недели, а то и месяцы. Вовремя никак не успеть.

— Понятно. Уволен. Без отработки и оплаты.

— Николай Николаевич, да как же так? У меня ведь ребенок маленький…

— СССР несколько лет как закончился! Сейчас капитализм и возиться с раздолбаем никто не будет. Ты мне еще неустойку выплатишь. Всю, до копейки. И штрафы с налоговой.

— Да где ж я денег столько возьму? Лет за двадцать…

— Квартиру продай. Жену на панель отправь. Ребенка сдай на опыты. Не мое дело.

Это «не мое дело», прозвучавшее во второй раз, возмутило меня до глубины души.

— Не имеете права. Я — не материально ответственное лицо. Ни по какому закону вы не можете заставить меня оплачивать вам убытки. Я не буду этого делать!

Поликарпов расплылся в издевательской улыбке.

— А это мы посмотрим, имею право или нет. Раз ты пошел на принцип, то и я пойду на принцип. Свободен. Вон отсюда.

— Да пошел ты, тварь!

С этой тирадой я и выскочил из кабинета…

Вдруг словно в кино сменился кадр. Я уныло стоял перед женой.

— Никуда не берут? — спросила Марина.

— Увы. Поликарпов такой волчий билет выписал, даже грузчиком не устроиться. На железной дороге и то обо мне в курсе…

Вдруг с треском вылетел замок, и входная дверь распахнулась, ударившись о стену. В комнату ввалился инженер Лосев в сопровождении двух крепких бритоголовых парней. Первый «браток» схватил меня под руки, второй встал рядом с Мариной.

— Вы кто? — спросил я, хотя и сам догадывался.

— Новый владелец жилья, — Лосев положил на стол бумагу. — Район так себе, но квартирка ничего, уютная. Осталось заключить договор, и вы свободны.

— Вас Поликарпов прислал? Передайте ему, что я ничего подписывать не буду…

«Браток» вывернул мне руку, едва не сломав ее. Я заорал на весь дом: «Помогите! Милиция! Убивают!» В кровати проснулась и закричала Диана. Второй «браток» врезал мне под дых. Я, не в силах больше кричать, свалился на пол. «Ни за что!» — прохрипел я.

Лосев пнул меня носком ботинка в бок:

— Да все равно подпишешь. Ты, или то, что от тебя останется. Или от твоей жены.

Диана продолжала кричать в кроватке. Второй «браток» хотел схватить малышку, но Марина вцепилась ему в руку. Тогда бандит взял мою жену за подбородок и, как мне показалось, легонько ударил ее головой о стену. Марина закатила глаза и сползла на пол.

Лосев удовлетворенно сказал:

— Эдик, правильно мыслишь. Подвесь личинку.

«Браток» открыл окно, схватил Диану за ноги и выставил в мартовский холод.

— Изверги! — простонал я. — Это ребенок!

— Зачем нищету плодить? Ты сам виноват. Сразу надо соглашаться на выгодное предложение. Подпиши договор, и все быстро закончится.

— Нет!

— Эдик! Отпусти малышку.

— Не надо. Я подпишу.

Кое-как я поднялся и поставил закорючки в указанных Лосевым местах. Эдик швырнул посиневшую от холода Диану в кроватку.

— А теперь вон отсюда. И ты, и шлюха твоя с личинкой. Я, как добрый человек, дал бы тебе три дня. Но ты заставил меня напрягаться. Марш на улицу!

Марина пришла в себя. Она еле держалась на ногах. Все, что нам оставили бандиты — две старые куртки и одеяло для Дианы…

Снова сменился кадр: передо мной возник Филипп Арнольдович.

— Умирают обе, — сказал он участливо. — У твоей жены отек мозга, у дочери крупозное воспаление легких. С лекарствами сейчас туго. Можете достать хотя бы канамицин?

— У меня денег нет, — развел я руками. — Бандиты все выгребли.

— Тогда ничем не могу помочь. Хотите, попрощайтесь. Осталось немного.

— Нет… Ни к чему. Не хочу их помнить… такими.

Я выскочил из больницы и направился к зданию из красного кирпича — местному отделу милиции.

— Вам что? — угрюмо спросил дежурный.

— Хочу заявление написать.

— Пройдите в четвертый кабинет.

Я последовал указанию. Приоткрыл дверь четвертого кабинета, заглянул внутрь и ахнул. В отделанной деревянными панелями комнате за столом сидел майор Брагин — похудевший и слегка осунувшийся. Но в целом — точная копия моего куратора из НКВД.

Майор терпеливо ждал, пока я напишу заявление. Когда же он его начал читать, то брови его поползли вверх. По хищному лицу пробежала тень.

— Это хорошо, что дежурный сразу направил вас ко мне, — сказал Брагин. — «Висяки» нам ни к чему. Проблемы с хозяевами города тоже. По-доброму советую: разорвите эту бумагу и мы сделаем вид, что вас здесь

— Я настаиваю.

— Вот как? Вам же хуже.

Майор нажал на кнопку под столом. В кабинет ввалился здоровенный детина с резиновой дубинкой на поясе. На его плоском, жестоком лице не было видно ни проблеска интеллекта.

— Медведев! Обыскать! — рявкнул Брагин. — По-крупному.

Я вскочил со стула:

— Это я потерпевший! У меня ничего…

Милиционер врезал мне дубинкой по спине. Я заорал и тут же получил по ребрам.

— Будешь кричать, еще вмажу.

Словно фокусник, Брагин извлек у меня из кармана три пакетика с белым порошком.

— Дурью приторговываете, товарищ? — на столе появился лист бумаги. — Пишите признание. И вы тихо и мирно уедете отдыхать за Урал.

— Никогда! — я пошел на принцип.

Медведев схватил меня за руки, а Брагин принялся бить по почкам. Я вновь заорал, тогда Медведев врезал мне коленом по лицу. Хрустнули передние зубы.

— Еще звук — нос набок сверну.

Теперь я только стонал, но это уже происходило помимо моей воли. Экзекуция, казалось, длилась вечность. Наконец Брагин умаялся.

— Пиши признание. Не то кровью мочиться будешь — почки опустим.

— Жандармы, — на ум пришло подходящее слово. — Вы же убиваете свою страну.

— На наш век хватит. А таких строптивых, как ты, мы ломаем через колено. На раз. Стойких выносят вперед ногами. Сердце у них слабое оказывается. Пиши признание!

Я поднял голову и плюнул в лицо Брагину кровавой слюной с осколками зубов. В ответ майор с размаху ударил меня по уху дубинкой. Голова словно взорвалась. С левой стороны я больше ничего не слышал. Да и с правой теперь звуки доносились словно издалека.

— Приговор и одним ухом слушать можно, — сказал Брагин. — Совсем умаялся с этим… В пресс-хату его!

Медведев дотащил меня до подвала. Лязгнула железная дверь. Я распластался на полу, попробовал подняться, но сильный удар швырнул меня обратно.

— Кланяйся пахану! — сказал тихий голос.

Прямо передо мной на тюремных нарах сидел жилистый мужик, с ног до головы расписанный татуировками, смысла которых я не понимал. Он посмотрел на меня и спросил:

— Кому ты дорогу перешел, раз тебя в пресс-хату кинули?

Я слышал это одним ухом.

— Вы не понимаете, что творите… Сейчас вы меня, а после вас не пожалеют…

— Умри ты сегодня, а я — завтра! — жестко ответил пахан. — Раком его!

Последние слова словно встряхнули меня. Я взревел, прыгнул на пахана и схватил за голову. Вдавил большие пальцы ему в глаза и нажал изо всех сил, не обращая внимания на удары заточкой в спину. Скончался от сердечного приступа — так напишут в заключении. Ну и пусть. Зато не сдался…

Вдруг я понял, что лежу на постели у себя в комнате и пытаюсь выдавить «глаза» подушке. Марина сидела на мне и колотила по спине кулаками. Рядом в кровати зашлась в крике Диана.

— Да все нормально! — сказал я. — Все хорошо!

Марина бросилась к детской кроватке, схватила Диану и начала качать. В комнату без стука ворвался Филипп Арнольдович. В одной руке его поблескивал скальпель, в другой — шприц. Любопытный набор для ночных прогулок по дому.

— Что случилось? Он тебя бил?

— Подушку, — ответила Марина с достоинством. — Попробовал бы меня — живым бы не вышел. Только дочь напугал.

— Сон плохой приснился, — объяснил я свое непростительное поведение. — Вот что значит, отравиться табачищем на совещании у Поликарпова.

— Скорее, стресс на почве недавних трагических событий, — профессор приблизился. — Дайте-ка я вас осмотрю.

— Ни за что! Вдруг вы мне отрежете, например, ухо?

Филипп Арнольдович уставился на скальпель в руке.

— Прошу прощения. Услышал крик и схватил, что под руку подвернулось. Хорошо. Раз все в порядке, не буду лезть в чужую личную жизнь. Но если что, Марина, зови.

Профессор удалился. Диана быстро успокоилась и уснула. Жена обняла меня и тихо спросила:

— Да что же тебе такое принилось?

— Какая-то другая реальность. Жуткая, кошмарная. «Умри ты сегодня, а я — завтра». Моя страна свернула не туда. Но я готов поклясться на крови: я отдам все самое дорогое, лишь бы этого не произошло.

Тогда я еще не знал: мне придется выполнить свое обещание буквально.

Глава 45

Государственные испытания

Несмотря на постигшее КБ Поликарпова несчастье, бросать работу никто не думал. Начались государственные испытания И-308. Я уходил на аэродром рано утром, возвращался вечером. Не вылезал из кабины «десятки», гоняя машину на скорость, дальность и высоту полета, с упоением расстреливая из пушек деревянные макеты. Наконец пришла пора лететь на пилотаж.

— Мы проверили элероны и еще раз усилили крепления и шарниры. Готовы к вылету, Алексей Васильевич? — спросил Поликарпов на предполетном инструктаже.

— Разумеется. Сделаю все как надо.

— В случае аварии не жалейте самолет, Алексей Васильевич. Прыгайте с парашютом. Ваша жизнь важнее.

— В истребитель вложен труд десятков людей… — начал было я.

Меня жестко перебил Томашевич:

— Не прикидывайтесь глупцом — вам это не идет. Вы — ценный специалист. Уникальный. Не забывайте: десятки людей вложились и в вас. Вы со всем своим опытом стоите не меньше любого самолета. Это чистый расчет, без разглагольствований о бесценной человеческой жизни. Хотя и последнее — не просто слова.

— Слышали, Алексей Васильевич? — Поликарпов с благодарностью посмотрел на заместителя. — Лучше не скажешь. Выполните мое указание?

— Так точно, Николай Николаевич. Если обстановка так сложится.

— Отлично. Тогда с Богом. Вылетайте.

«Десятка» уже стояла у ангара, заправленная и готовая к полету. Я переоделся и, как обычно, меня закрутила предполетная рутина. Я прошел медосмотр, черкнул подписи в бумагах, получил от Лосева несколько рекомендаций по режиму двигателей. На все ушло пятнадцать минут. Наконец я запустил двигатели, вырулил на полосу, поднял машину в небо и убрал шасси. Три зеленые лампы погасли. Указатель положения закрылков указал на ноль.

Я набрал три тысячи метров и начал трепать машину так, что перехватило дыхание. «Десятка» превосходно слушалась рулей, чутко откликаясь на каждое движение ручки. Вот только она все равно уступала поршневым истребителям — все-таки ее масса вчетверо больше массы того же И-15.

Вдоволь накувыркавшись, я приступил к утвержденной начальством программе испытаний. Машина, повинуясь моим командам, вошла в крутой вираж. Стрелка акселерометра — прибора, показывающего перегрузку, прыгнула до цифры «7». Я стал весить полтонны. Грудная клетка прогнулась под непомерной тяжестью. У меня потемнело в глазах и, кажется, я отключился на несколько секунд. Но машина может больше! И я повторил эксперимент. Еще и еще. Увы, все попытки хотя бы приблизиться к пределу прочности «десятки» обозначили только мой предел. Семь с половиной я еще тянул, но больше

Вдруг я увидел, как ко мне приближается И-16. Судя по уверенной, резко агрессивной манере управления, в кабине сидел Чкалов. Что ж, Валерий Павлович, хотите померяться силами с реактивным истребителем? Безумству храбрых — дорога в небо!

Разумеется, я не стал виражить, соваться в ближний бой и заниматься прочими глупостями. Я разогнал свой истребитель до восьмисот километров в час, ушел на высоту и оттуда переворотом упал прямо на Чкалова. Он, беспомощный и беззащитный, сделать ничего не мог. Разве что в последнюю секунду попытался уйти в сторону. Может быть, с другим, не таким опытным летчиком, у него бы и получилось. Но со мной — нет. Я бы снес его с неба первым же залпом из пушек. Новой машине — новая тактика!

Я повторил свои маневры несколько раз. Всякий раз Чкалов оказывался «сбит». Вдруг в шлемофоне раздался голос Поликарпова:

— Алексей Васильевич, попробуйте обойти Валерия Павловича на виражах.

— Это невозможно. Любому летчику понятно. Маневренность на горизонтали реактивной машины ниже поршневых истребителей. У них другое предназначение.

— Все же попробуйте. Это нужно мне… и правительственной комиссии.

Делать нечего: просьба генерального конструктора — закон. Я сбросил скорость и покорно лег в вираж. Два витка — и Чкалов у меня на хвосте. Лобастый силуэт И-16 маячит в зеркалах заднего вида. Сбросить его я не мог — мой радиус разворота раза в полтора больше. Что ж, пусть Чкалов празднует победу. Надеюсь, это потешит самолюбие главного летчика СССР.

Впрочем, я не отказал себе в удовольствии немного поиздеваться: бросил свой истребитель вниз переворотом, выровнялся у самой земли и пронесся в пяти метрах над полосой на скорости восемьсот километров в час, оглушая всех свистом и ревом реактивных двигателей. Потом взмыл, поймал истребитель Чкалова в прицел и еще раз нажал на гашетку, приводя в действие установленную в носу кинокамеру. Позже, после проявки пленки, мы получили великолепные снимки чкаловского И-16.

Наконец я сбросил газ, выпустил щитки, закрылки и шасси, и намеренно небрежно, как бы чуть грубовато, припечатал «десятку» к полосе. Амортизаторы сработали превосходно: меня лишь немного тряхнуло. Значит, у летчика ниже средней квалификации с посадкой не будет никаких проблем. Да и вообще, реактивный И-308 получился в пилотировании намного проще поршневых собратьев И-15 и тем более И-16. Только скорости на нем выше и реагировать на обстановку надо быстрее.

Меня встречал сам Поликарпов. Едва я выбрался из кабины, он чуть не за руку потащил меня в кабинет. Там уже собралась правительственная комиссия во главе с почему-то маршалом Климом Ворошиловом вместо Алксниса. Вот, значит, кто автор идеи проверить, как ведет себя реактивный истребитель на виражах. Здесь, похоже, не хватает Буденного. Он бы заставил сбросить вымпел с донесением прямо на какого-нибудь кавалериста.

Как Сталин и Чкалов, нарком обороны был невысокого роста, зато плотно сложен и крепко сбит. Правда, его треугольные усики вызывали у меня откровенное желание заржать, точно лошадь перед родео. Но я усилием воли убил в себе коня и отрапортовал о своем прибытии по форме.

Ворошилов пожал мне руку и посмотрел на исподлобья:

— Мы все видели. Реактивный самолет не может состязаться в маневренности с поршневыми истребителями. Что скажете в его защиту, товарищ Вихорев? Мы должны решить, стоит ли принимать… прямо скажу, недешевую машину на вооружение.

Я чувствовал на себе умоляющий взгляд Поликарпова: «Ну скажи же что-нибудь хорошее этому закоснелому коннику!»

— Все верно. И-308 — другой уровень. Его плюсы — скорость и огонь.

— А как же маневр? — похоже, Ворошилов решил поставить меня в тупик. — Кому нужен летающий утюг?

— И маневр тоже. Но другой. Не горизонтальный — виражи, а вертикальный — горки, иммельманы и перевороты, — я показал руками. — Реактивные истребители будут атаковать врага сверху или снизу. С бомбардировщиками все куда проще. Мы будем вертеть их на… на… на трубке Прандтля. Мы сметем с неба врага залпами пушек Таубина!

Я разошелся не на шутку — что называется, поймал кураж. Никогда не подозревал в себе ораторского таланта… С минуту я в красках расписывал, как будут сыпаться обломки вражеских бомбардировщиков, как будут разлетаться на части вражеские истребители и как мы расчистим небо для нашей авиации. Наверное, словесный понос продолжался бы целый час, но меня остановил Ворошилов.

— Хватит, Алексей Васильевич. Мы все поняли, — он обратился к Поликарпову. — У вас же есть и запасной проект?

— Да. И-180. На испытания этой машины назначен Чкалов Валерий Павлович.

— Замечательно. Ваш летчик оказался на редкость красноречивым. Ему бы в ЦК выступать… Я рекомендую реактивный И-308 к принятию на вооружение. С одним условием: ему в пару будет разработан маневренный поршневой истребитель.

После заявления Ворошилова все пошло как по маслу. Генералы и полковники тут же поставили подписи под отчетом о государственных испытаниях и постановлении о серийном производстве И-308. Неожиданно Ворошилов спохватился.

— Название самолета какое-то… путаное. Нужно менять обозначения. Товарищ Сталин как-то поднимал этот вопрос, но руки не доходили.

— Про себя мы называем реактивную машину «десятка».

— Не то. Может быть, по имени главного конструктора? Ладно, займемся этим позже.

Заседание окончилось, но конструкторы и представители промышленности остались на совещание. Мне Поликарпов разрешил уехать домой.

— Жену бери с собой, — напутствовал главный конструктор. — Сегодня особый день. Можно и полентяйничать… после трудов праведных.

— Ура! Спасибо, Николай Николаевич! До завтра!

Я выскочил в коридор, отдышался после табачного дыма и побежал, топоча как слон, в медпункт. К любимой жене.

Глава 46

Тунеядству — бой!

Марина что-то писала на медицинских бланках.

— Пошли отдыхать! Поликарпов нас домой отправил. Мы самолет в производство сдали!

— Поезжай один. Видишь, сколько бумаг? Кто будет это за меня доделывать?

Я силой отобрал у Марины «вечную» ручку.

— Разберемся… скажем, завтра. Я помогу, если хочешь. Все равно теперь несколько дней мне разве что на У-2 летать доведется. Если повезет, на И-15. Испытания «десятки» окончены.

— Если ты обещаешь…

— Обещаю, не переживай.

И мы, как и полагается супругам, вместе побежали на остановку. Но у меня из головы не выходили перегрузки… Как же с ними справиться? Снизить скорость? Но тогда пропадает весь смысл реактивного истребителя…

В трамвае я отсутствующим видом и бормотанием напугал пассажиров. Одна дама в возрасте поинтересовалась, все ли со мной в порядке.

— Рядом с вами такая девушка, а вы в то в пол, то в потолок глядите. И что-то шепчете под нос. Не иначе как молитесь кому-то.

— Занят одной важной проблемой.

— А! Вы — инженер? Или ученый?

— Скорее, подопытный кролик. На мне проверяют то, что наворотили конструкторы. Иногда у них получается, иногда не очень.

— Сегодня, наверное, было не очень? — дама продолжала меня донимать.

— Напротив. Получилось чересчур хорошо. Их детище требует от меня невозможного.

— Вам не угодишь. Так — плохо, этак — тоже плохо.

— Это верно — все плохо. Я за гармонию человека и машины. А когда кто-то из них не работает как надо, ждать добра не приходится. Всего вам хорошего. Моя остановка.

Распахнулись двери. Я выскочил на улицу, снял Марину с подножки трамвая и поставил на тротуар. Людей было мало — самый разгар рабочего дня. Мы с женой пошли по улице медленно, степенно, с гордо поднятой головой, как вдруг дорогу нам преградили двое подростков с красными повязками. Первый — рыжий, веснушчатый, улыбчивый, точно солнышко. Второй — черноволосый, длиннолицый, хмурый, словно туча.

— Общество содействия милиции! Трудовой патруль! — звонко выкрикнул унылый подросток. — Вы почему не на работе?

Жена раскрыла рот, но я успел ей подмигнуть: не мешай, мол, сам разберусь.

— А почему вы спрашиваете? — ответил я вопросом на вопрос.

— В соответствии с законом об укреплении трудовой дисциплины вы должны быть на рабочем месте.

Я почесал затылок, состроил самый издевательский взгляд, на который был способен, посмотрел в глаза парнишке и выдал:

— Не хочу работать, друг, ни в малейшей дозе. Я не трактор, я не плуг, я вам не бульдозер!

Разумеется, это не мое творчество. Но где я это слышал, не помню, хоть колесуй, хоть вешай.

Подросток достал блокнот:

— Сообщите ваши фамилию, имя и место работы.

— Вот еще. Не обязан.

— Тогда мы уполномочены доставить вас в отделение милиции.

— Ну, раз именно уполномочены, показывайте дорогу.

Я посмотрел на жену: пойдем, прогуляемся. Все равно торопиться некуда. Она поняла меня без слов и едва заметно кивнула. Уголки губ ее дрожали: Марина едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Ничего, дорогая. Устрою тебе спектакль, театр сатиры позавидует.

— За мной, — серьезно сказал улыбчивый подросток-солнышко.

— А ты давай, меня перевоспитывай.

Я взял Марину за руку и двинулся следом. Подросток-туча шагал позади, внимательно глядя по сторонам. Он думал, нам сейчас придут на помощь? Интересно, кто? Американские капиталисты? Представители ассоциации лентяев и тунеядцев? Нэпманы, оставшиеся от старых времен?

Отделение милиции было недалеко — всего в паре кварталов. Оно располагалось на первом этаже старинного здания, когда-то принадлежавшему не то какому-то князю, не то графу. Теперь же вместо мажордома, за столом сидел сержант широкоплечий сержант милиции в новой, с иголочки, форме. Второй милиционер, рядовой, возился с замком пустого пока «обезьянника» — помещения для задержанных. Металлический лязг и скрежет эхом отражались от стен и потолка. Запах машинного масла щекотал ноздри. Прямо как в цехе особого контроля.

Хмурый подросток отрапортовал то ли сержанту, то ли его столу:

— Нарушители трудовой дисциплины доставлены в отделение!

Краем глаза я увидел газету «Правда» с фотографиями недавно награжденных орденом Ленина. Моя физиономия ехидно кривилась среди таких знаменитостей, как Ляпидевский, Громов, Водопьянов… Я поначалу расстроился: похоже, спектакль закончится, не начавшись. К счастью, сержант не разменивался на такие мелочи, как чтение газетных передовиц.

Милиционер внимательно оглядел нас с женой. Судя по плотно сжатым губам, мы ему не понравились. Если Марина в строгом осеннем пальто и модной шляпке выглядела как светская дама, то я в непромокаемой аэродромной куртке, дешевых брюках и кепке-«хулиганке» — точно заправский уличный лоботряс.

— Ваши документы? — сердито буркнул он.

Я без приглашения плюхнулся на стул и развязно положил ногу на ногу. Жена посмотрела на меня и устроилась в кресле у стены. Подростки остались стоять, точно часовые.

— У нас их, естественно, нет.

— По какой причине?

— Мы только что из колхоза сбежали.

Сержант хлопнул по столу ладонью:

— Не делай из меня дурака! Ты такой же колхозник, как я — Чемберлен! У тебя образование на лице написано. Фамилия, имя, отчество, место работы, должность?

— Лосев Вадим Петрович. Фабрика по производству рыбьего жира наркомпищепрома «Омега». Старший помощник младшего бухгалтера.

— Бухгалтер, — повторил сержант, записывая мои данные в журнал.

На Марину он пока не обращал внимания. Наверное, оставил ее «на закуску».

— Так почему вы не на работе, гражданин Лосев?

— На что мне труд с вечною заботою? Я бутылки соберу, сдам и заработаю.

— Перестаньте паясничать, гражданин! Я вас арестую на трое суток!

— На каком, интересно знать, основании? Я что, похож на какого-нибудь жигана?

Сержант оторвался от увлекательной писанины:

— Очень похожи. Но я вас задержу за тунеядство. Труд — обязанность каждого советского гражданина.

Я смерил сержанта презрительным взглядом закоренелого повесы:

— И какое же наказание за это последует? Расстрел через повешение?

— Для начала исправительные работы на срок до месяца.

— Улицы мести? У меня было нечто подобное.

— Не сомневаюсь. За что?

Разумеется, на мелочи я не стал размениваться.

— За убийство.

Сержант выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. Брови его изумленно поползли вверх.

— За что?

— За убийство, — медленно повторил я. — Бандитские разборки. Меня приговорили к высшей мере, но с учетом смягчающих обстоятельств заменили расстрел исправительными работами. На двадцать четыре часа, заметьте. Трое суток по восемь часов. Я оттоптал их все. От звонка до звонка. Так что я не какой-то там лох, а честный фраер.

До сержанта наконец дошел тот очевидный факт, что я над ним издеваюсь.

— Прекратите строить из себя шута! А вы, гражданка, как связались с вредным элементом? Работать не хочет, строит из себя клоуна. Поищите себе нормального, работящего мужчину!

Марина несколько секунд сдерживалась, но вдруг взяла и полностью испортила мой спектакль. Она расхохоталась в голос, и ее звонкий смех разносился в наступившей тишине по всему зданию.

— Вы что себе позволяете, гражданка? — обозлился сержант. — Вас тоже задержать?

Вместо ответа Марина встала, взяла газету, положила ее перед сержантом и ткнула пальцем в мой портрет. С минуту милиционер сидел, раздумывая над словами, потом выдал:

— Товарищ Вихорев! Вы — известный летчик, недавно награждены орденом Ленина — высшей наградой страны, а ведете себя совершенно неподобающе. Как вам не стыдно!

— Смешинка в рот попала. У меня игривое настроение: мы сегодня сдали в производство новый истребитель. А вот вы, кажется, занимаетесь ерундой. Мало ли почему люди не на работе?

— Вы и в полете такой же клоун, как сейчас?

На этот раз я ответил совершенно серьезно:

— Когда на высоте отказывает кислородное оборудование, поначалу становится весело. Как будто сто граммов «Столичной» хряпнул. Потом отключаешься и летишь до самой земли. Она твердая.

— И вы так летели? — сержант, похоже, от души заинтересовался моими приключениями.

— Я вовремя очнулся и вырулил, ясное дело. Иначе вам для разговора со мной потребовался бы медиум и спиритический сеанс. В нашем деле без нездорового чувства юмора и толики пофигизма делать нечего. С ума сойдешь.

Сержант тяжело вздохнул:

— Вот теперь понимаю. Я бы так не смог. Вы свободны, товарищ Вихорев! Идите, отдыхайте… после важного дела.

— Спасибо, что разрешили, сержант. Лучше бы вы охотились за настоящими преступниками — бандитами, убийцами, грабителями и прочими уркаганами. Куда больше пользы было бы.

— Детективов начитались? — отозвался милиционер у решетки «обезьянника». — Здесь нет воров. Нам приходится возиться с бытовухой. Например, пьяный муж вылил тарелку борща на голову жены. Или два парня не поделили девушку. Недавно студенты подрались из-за какой-то научной ерунды. Ну, а если что серьезное — вызывай МУР.

— Понятно. От скуки можно и тунеядцев ловить.

— Разнарядка сверху пришла.

— А вы и рады стараться людям отдых портить. Ладно, аста ла виста, как говорят в Испании, — я повернулся к подросткам-«часовым». — И вам не хворать, молодежь. Приходите как-нибудь в аэроклуб.

— Так точно, товарищ…

— Майор Вихорев. Как это ни печально.

— Почему… печально?

— Капитаном было попроще.

Подростки поняли, что я смеюсь и напускная серьезность слетела с них, точно шелуха. Даже темноволосый улыбнулся, а рыжий так и вовсе засиял как солнце.

Я взял жену под руку и покинул отделение милиции — не очень гостеприимное место. Вряд ли в участке рады «постояльцам».

Вечером, после обычно молчаливого семейного ужина, я выложил профессору все, что мучило меня последние часы: мои «выключения» от перегрузок.

Профессор посмотрел на меня с неожиданным интересом:

— Все верно. Так и должно быть. Кровь становится тяжелой и сердце не может ее перекачивать. Она уходит вниз, к ногам. Клетки мозга и сетчатка глаз начинают голодать. Поэтому в глазах темнеет. Можно потерять сознание. Простая физиология.

— И никогда не очнуться. Спасибо за разъяснения. Жаль, выхода из этой ситуации нет. Нельзя же заставить кровь застыть на некоторое время.

— Можно пережать сосуды. Использовать специальный пояс. Надувной. Вроде того, которым пользуются в морской авиации. И ноги неплохо бы сдавить.

— Да вы гений! — воскликнул я. — Нужно немедленно рассказать об этом Поликарпову.

Я бросился к телефону и набрал знакомый номер. Главный конструктор проникся идеей Нежинского. Мы беседовали целых полчаса и Поликарпов все время от кого-то отмахивался. Наверное, от жены.

Едва я положил трубку, меня позвала Марина. Похоже, она ждала меня и слушала все мои реплики шефу.

— Иди к нам, летчик! А то Диана забудет, как ты выглядишь.

Остаток вечера я провел с семьей. Правда, дочь быстро унесла домработница Зина.

«Ребенку нужно спать. А вы тут занимайтесь чем хотите». Разумеется, мы с Мариной времени даром не теряли.

Глава 47

Сделанного не воротишь

Несколько месяцев пролетели одним днем. Освоение И-308 промышленностью шло трудно. Только весной были изготовлены первые десять машин. Но еще хуже дело обстояло с техническим обслуживанием. Да и летчики боялись летать на непривычных машинах без винта.

Но все понемногу приходило в норму. Для инженеров и механиков открыли специальные курсы при КБ Поликарпова. Меня же попросили немного поработать инструктором. Я ждал скорого приезда слушателей «курсов освоения реактивного самолета». «Банда» молодых пилотов должна была приехать после международной авиационной выставки со мной в качестве «гвоздя программы». Шучу: вряд ли до меня кому-то есть дело. Зато посмотреть в полете реактивную «десятку» хотели многие.

Как-то в шутку я предложил Поликарпову сделать из истребителя скоростной бомбардировщик. По расчетам полтонны бомб И-308 вполне должен был потянуть. Под крыло прикрутили бомбодержатели, на них подвесили четыре ФАБ-100. Несколько раз я слетал на полигон и опытным путем выяснил: на большой скорости прицельно бомбить невозможно даже с пологого пикирования. Нужны новые прицелы и новая тактика. Мою идею временно отложили, но не забросили совсем.

На истребитель поставили новые двигатели. Я немного погонял их в небе, а потом мне приказали не расходовать зря моторесурс. Теперь машина печально пылилась в ангаре, ожидая своего бенефиса. Я слонялся без дела, изредка поднимаясь в небо на И-15.

Экспонаты начали прибывать за четыре дня до начала выставки. Посетителей к ним, естественно, не пускали. Я же с особым цинизмом воспользовался служебным положением и осмотрел их все. Жаль только, после полетов на реактивном истребителе, меня мало что могло удивить. К тому же далеко не все, соблюдая секретность, привезли на выставку свои последние достижения.

Британцы, например, ограничились бипланом «Гладиатор». А ведь они уже разработали «Харрикейн» — «Ураган» по-английски. Французы прислали «Девуатин-500». Моноплан-то он моноплан, но открытая кабина и неубирающееся шасси меня не вдохновили. Двухмоторный «Гоэланд» я уже видел в Испании, а небольшой «Симун» привел сам Экзюпери. Интересно какой это по счету самолет у знаменитого писателя? И как быстро он его разберет по запчастям на склоне какого-нибудь холма?

Зато американцы меня порадовали: свой «Хок-75» они доработали с учетом моих советов и рекомендаций. Правда, больше они не привезли ничего: как сказал американский инженер, возникли непредвиденные трудности с доставкой.

Зато немцы меня впечатлили. Они пригнали своим ходом двухмоторный истребитель «Мессершмитт-110» — машину с хищным силуэтом, высокой кабиной и двухкилевым хвостовым оперением. На носу была нарисована оскаленная акулья пасть.

Я подошел к механику — тощему, словно во времена голода, парню в рабочем комбинезоне. Увы, немецкий язык показался мне совершенной тарабарщиной.

— Какая максимальная скорость у этого самолета? — спросил я.

Ответом мне были несколько слов, напоминавших карканье простуженной вороны. В конце концов измученный немец забрался в фюзеляж и кинул мне под ноги фанерную табличку с надписями на русском языке.

Пятьсот километров в час при дальности в две тысячи километров? Две пушки двадцать миллиметров и четыре пулемета? Впечатляет, если, конечно, это правда. Надо срочно наращивать производство реактивных самолетов.

Мне очень хотелось хотя бы поглядеть на летчика «Мессершмитта-110», вот только его нигде не было видно. Механик же с его «знанием» русского так и не смог пролить свет на «тайну исчезновения немецкого пилота». И я побрел осматривать остальные выставочные экспонаты.

Пока я бродил среди зарубежных крылатых машин, на землю опустилась вечерняя тьма. Пора собираться домой. И я побежал к проходной, придерживая кобуру с наградным маузером.

— Вы так пойдете по улицам с пистолетом? — поинтересовался начальник караула. — Нет, я понимаю, вам можно, но все же…

Я хлопнул себя по лбу:

— После полетов

Путь в оружейную комнату лежал в обход цеха особого контроля. Во второй раз я цинично воспользовался служебным положением и вошел внутрь. «Десятка», как обычно, стояла посередине бетонной площадки, скованная тросами по рукам и ногам. Точнее, по крыльям и шасси. Под фюзеляжем возился техник Грехов.

— Здравствуйте, Алексей Васильевич! — приветствовал он меня.

— Добрый вечер. На работу как на праздник?

— Надо кое-что доделать. Старший приказал, — пышные усы техника смешно встопорщились.

— Приказы начальства сначала выполняются, потом обсуждаются, так? Работайте, не буду вам мешать.

И все-таки здесь было что-то не так. Мне надо было просто уйти и срочно доложить обо всем Брагину, но я допустил грубейшую ошибку. Она едва не стоила мне жизни.

Я остановился и обернулся.

— Подождите-ка, забыл, как вас по батюшке. А что, собственно, вы делаете в двигательном отсеке? Туда могут лазить исключительно мотористы и сам Поликарпов. Даже Лосев с Томашевичем — только под контролем заводских спецов. А тут вы ключом с отверткой орудуете…

Лицо Грехова исказилось злобой. В руке появился пистолет — немецкий «парабеллум». Вряд ли техник достал оружие просто так, похвастаться новой игрушкой.

В который раз меня спасла мгновенная реакция летчика. Я отпрыгнул в сторону и нырнул за инструментальный стол на колесиках. И тут же один за другим грянули три выстрела. Прямо перед глазами на задней стенке появились три выпуклости — пули не пробили сталь. Слава советским металлургам!

Я выхватил маузер. Но как стрелять? Пули могут запросто повредить «десятку». И я просто пальнул в потолок — для острастки. Посыпалась штукатурка.

Грехов понял намек. Он оставил попытки устранить важного свидетеля и бросился наутек. Открылась дверь кладовки. Техник налетел на нее, упал, вскочил и в кого-то прицелился.

— Старый хрыч, сдохни уже наконец, — прорычал шпион. — Вечно мешаешься.

Очевидно, ему встал поперек дороги старый кладовщик.

Я вскочил, прицелился и, в свою очередь, дважды выстрелил. Техник вскрикнул, наклонился, но все же успел нажать на спуск, прежде чем упасть на пол и захрипеть. Изо рта его потекла струйка крови.

Я бросился вперед, отшвырнул ногой «парабеллум» и, переступив через уже мертвое тело, ворвался в кладовку. Петр Иванович лежал на спине, закрыв глаза. Я ощупал кладовщика, пытаясь понять, ранен он или нет.

— Да не лапай меня, как девку. Попала в меня пуля, попала. Теперь вот протез чинить надо.

В «деревянной ноге» темнела дырочка.

Раздался топот ног. Из коридора донесся зычный голос майора Василия Брагина:

— Кто бы ты ни был, выходи с поднятыми руками! Иначе стреляем без предупреждения!

— Да иду, иду!

Я сунул пистолет в кобуру, поднял руки вверх и вновь переступил через тело — с караульными шутки плохи. Брагин, увидев меня, кивнул лейтенанту — начальнику караула. Красноармейцы опустили винтовки.

— Дурак! — бросил чекист, безразлично глядя на труп в луже крови. — Ты испортил нам всю операцию. Грехов уже два месяца в разработке. Но он — тупой исполнитель. Еще немного, и мы бы взяли его агента — вот кто нам по-настоящему нужен.

Я пожал плечами:

— Это же не вам лететь с неба до земли, если бы Грехов устроил на моем самолете какую-нибудь пакость. Например, залил бы герметиком топливную магистраль.

Брагин мотнул головой:

— Грехов бы этого не сделал. У него другая задача.

— Какая?

— А вот это мы сейчас выясним! Надо проверить его шкафчик.

Мы все, в том числе и Петр Иванович на простреленной деревянной ноге, бросились в раздевалку. Лишь один красноармеец остался охранять бездыханное тело.

Увы, в шкафчике, кроме одежды и документов, ничего не было. Правда, я заметил что-то в глубине полочки.

— Есть у кого-нибудь фонарь? Дайте, пожалуйста.

— Возьмите, товарищ Вихорев!

Я посветил внутрь, но увидел только едва заметные темные пятна на крашеном металле. Тогда я провел рукой. На пальцах остались следы сажи.

— Глаз — алмаз! — восхитился Брагин. — Знаешь, что это?

— Копоть какая-то.

— Именно. Здесь лежали лопатки турбины с катастрофы Гриневича. Секрет сплава — самая желанная тайна для капиталистов. Но, как мы видим, наш недруг уже успел передать образцы агенту.

— Надо обыскать остальные тумбочки! — воскликнул я. — И тогда мы…

— … ничего не найдем, — закончил за меня Брагин. — Вряд ли агент настолько глуп, что будет хранить компромат у себя.

Я вернул фонарь начальнику караула, достал маузер и почесал затылок мушкой.

— Странно. Я ведь не видел Грехова у места падения «девятки». Мне кажется, он и вовсе не появлялся тогда на летном поле.

— Разумеется, нет. Для него, как хранителя образцов, важно было оставаться вне подозрений. Мы ведь в первую очередь занялись теми, кто разбирал обломки. Ладно. Сделанного не воротишь. Отправляйтесь домой, товарищ Вихорев. Дальше я сам.

Брагин вдруг словно о чем-то вспомнил:

— У вас отличная наблюдательность и неплохое внимание к деталям. Если вас вдруг спишут по здоровью, переходите к нам, в НКВД. Я сам буду вас обучать.

— Спасибо. Учту на будущее. До свидания.

Что ж, без работы я не останусь, а это немало. Я помахал Брагину, переоделся и поехал домой.

Глава 48

Триумф реактивного самолета

В день закрытия выставки мне было немного не по себе. Нехорошее предчувствие терзало душу. Зато Марина была в отличном настроении — она прихорашивалась так усердно, как не красилась на свадьбу.

— Может, хотя бы Диану оставим дома? — я нахмурился, глядя на дочь, засунувшую в рот пряник.

— Она должна посмотреть, как летает ее отец.

Сегодня должен был состояться долгожданный полет «десятки». Зарубежные делегации приехали именно ради него.

— Да она заикой станет от грохота реактивных двигателей!

— Пусть привыкает. А ты постарайся сильно не шуметь.

— Это от меня не зависит. Программа есть программа. Я не могу сбросить газ на середине боевого разворота.

— Не хочу оставлять Диану дома в погожий день, если честно. Пусть прогуляется, а?

— Хорошо, — нехотя разрешил я. — Но если что — сразу домой.

— Конечно, дорогой! — просияла жена. — Ты самый лучший в мире мужчина.

— Спасибо, я знаю, — съехидничал я, пафосно надув щеки.

Жена расхохоталась. Диана улыбалась, глядя на счастье родителей. То есть, меня и Марины… интересно, кому я это объясняю?

Я заглянул к Филиппу Арнольдовичу. Профессор лежал на диване, прикрыв глаза.

— Не хотите съездить на аэродром? Сегодня закрытие выставки. Будут показательные выступления советских летчиков-фигуристов. Я тоже выступлю… показательно. Решайтесь, Филипп Арнольдович. Повеселитесь. Устрою вам лучшее место в партере.

— Летать по небу — не для меня, старика. Да и чувствую я себя нехорошо, — безразлично сказал профессор.

— Что с вами? Может, Марина останется

— Да идите уже, развлекайтесь. Ничего со мной не случится. Я все-таки врач и в собственном организме немного разбираюсь.

— Точно лучше меня. Тогда отдыхайте, Филипп Арнольдович. До вечера.

Старый врач ничего не ответил — заснул, что ли? Я внимательно посмотрел на его осунувшееся лицо и осторожно закрыл за собой дверь. Тогда я еще не знал, что вижу профессора в последний раз.

Я помог Марине вытащить из дома новомодную складную металлическую коляску — ее мне доставили прямо с недавно построенного завода. В СССР, что бы там ни говорили злопыхатели вроде штабс-капитана Черного, все-таки заботятся о гражданах. И масло производят, и пушки. Все есть.

Трамваи в этот день были набиты до отказа — посмотреть выступление авиаторов хотели многие. Впрочем, сознательные граждане уступили место женщине с ребенком. Я же так и ехал на подножке, упираясь спиной в дверь.

К сожалению, как бы я ни прятал лицо, меня довольно быстро раскусили.

— Да это же летчик Вихорев! — воскликнул кто-то. — Он в Америку летал недавно!

И началось… Внутри трамвая началось настоящее бурление. Каждый хотел хотя бы пожать мне руку или, почему-то, ткнуть кулаком в бок. Но это куда ни шло: в США с меня содрали бы одежду на сувениры.

Вагон раскачивался, но все же устоял на рельсах. Вот что бывает, когда летчик попадает в среду фанатиков авиации.

— Вы на праздник самолетов едете? — спросил мальчуган лет двенадцати с восторженными глазами.

— Именно туда.

— Вы тоже хотите посмотреть?

— Я там участвовать буду. Летать, то есть.

— На чем? На каком самолете? Я вот знаю И-15, И-16. ТБ-3 — такой огромный бомбардировщик.

— Не скажу. Военная тайна. Сам увидишь.

Где-то на полдороге все успокоилось. Пассажиры привыкли и перестали обращать на меня внимание. Что ж. Так проходит земная слава.

Мы немного опоздали: выступления уже начались. Два истребителя И-16 крутили воздушный бой в синем, безоблачном небе. Судя по манере пилотажа, это были Серов — герой войны в Испании, и Байдуков. Усиленный громкоговорителями голос диктора комментировал все, что великие мастера вытворяли в небе.

Зрителей было много. Нет, не просто много или очень много. Посмотреть на развлечения летчиков пришла огромная толпа. Люди не только заполнили трибуны и площадку на летном поле, но и группами собрались за оградой аэропорта. Интересно, у них у всех нерабочий день? Или они попросту сбежали с заводов и контор? Вот сержант бы порадовался.

Но сегодня милиция никого не трогала. Наряды по три человека в синей форме мирно следили за порядком. Вот если бы кто попробовал дебоширить, его в миг бы скрутили по рукам и ногам, и доставили куда следует. Нечего позорить гордое звание «советский человек» перед иностранцами.

Я провел жену на площадку возле ангара, где собрались работники КБ Поликарпова. Самого шефа не было. Он сейчас разговаривал с сильными мира сего — руководителями государства. Те занимали отдельную трибуну — ангар закрывал ее от моего любопытного взгляда.

— Сиди здесь. Если что — сразу топай домой, как договаривались. А мне пора лететь. Готовиться, по крайней мере.

Я переоделся и нацепил парашют. Тягач выкатил «десятку» из цеха особого контроля. Ко мне подошел Фернандо — его назначили старшим техником вместо ныне покойного Грехова.

— Самолет готов. Заводские мотористы всю ночь возились. Проверяли системы. Все будет в порядке. Машина не подведет.

— Верю, верю всякому зверю. А тебе, ежу, погожу. Да шучу, не обижайся. Я готов лететь. В порядке общей очереди.

Фернандо растянул рот до ушей:

— На всех концертах самое почетное место — завершающее. А ты сегодня последний.

— Но-но! КБ Поликарпова всегда первое!

— Си, сеньор! — по-испански ответил Фернандо.

Ждал я долго, но и отойти проведать жену никак не мог: в любую секунду мог поступить приказ на вылет. Наконец Фернандо принес хорошую весть:

— Пора, Алехо! По машинам!

— По коням! А у меня — кобыла!

— Не можешь ты без шуток, Алехо!

Я забрался в кабину. Фернандо помог мне пристегнуться. Я запустил двигатели и порулил к полосе. Краем глаза я отметил: трибуны замерли. Все — от руководителей государства до аэродромных рабочих следили за необычной машиной с «дырой в носу», раскрыв рты.

— «Десятка», взлет разрешаю! — передал по радио диспетчер. — Полоса свободна.

— Взлет разрешили, выполняю, — ответил я и двинул рукоятку тяги до конца вперед.

Обе турбины набрали обороты. Самолет легко разбежался и оторвался от земли: для пилотажа баки заправили наполовину и выгрузили боезапас к пушкам. Я убрал шасси и закрылки, прижал машину к земле, набирая скорость, потом свечой ушел в небо. Со стороны это, наверное, смотрелось эффектно. Настоящий триумф реактивного самолета.

Я спикировал переворотом, выровнял истребитель и пронесся в трех метрах над полосой на скорости девятьсот километров в час. Трибуны промелькнули в мгновение ока. Потом я боевым разворотом набрал высоту в триста метров и пошел выписывать фигуры пилотажа — петли, бочки, иммельманы, виражи на триста шестьдесят градусов.

Я чувствовал «десятку», как продолжение своего тела. Жаль только, противоперегрузочный костюм не был пока готов. Приходилось, что называется, сглаживать острые углы маневров. Но и без того у меня темнело в глазах, а грудная клетка прогибалась так, что трещали ребра. Стрелка акселерометра прыгала порой до шести-семи. Ничего себе у меня выносливость. Сам Чкалов позавидовал бы.

Закончив пилотаж, я еще раз прошел низко над полосой, развернулся иммельманом с переворотом и выпустил щитки, закрылки и шасси.

— Ходынка, я — «десятка». К посадке готов.

В те времена мы еще не использовали формулу «шасси выпущены, зеленые горят».

— «Десятка», посадку разрешаю!

Я как мог красиво и чисто притер самолет к земле, погасил скорость и медленно продефилировал перед трибунами. Потом свернул к ангару. Два самолета — «Симун» Экзюпери и немецкий «Мессершмитт-110» прогревали моторы. Если писатель, вероятно, торопится черкнуть очередной репортаж или главу для новой книги, то куда намылились немцы — это большой вопрос.

Я нажал на тормоза, перекрыл топливные краны, выбрался из кабины и демонстративно повалился прямо на Фернандо, обняв его руками за плечи.

— Уааааа! — заорал я ему в ухо. — Я сейчас упаду. «Десятка» — настоящая соковыжималка для летчика. Подержи-ка парашют, не то я лужу прямо здесь напущу.

Я побежал в уборную, но к Фернандо уже не вернулся — очень хотелось увидеть Марину, поинтересоваться, как ей понравилось мое выступление. И я прямо в комбинезоне пошел на площадку для «своих». Но жены с дочерью нигде не было. Может быть, Диана испугалась грохота реактивной десятки, может, Марине попросту надоело глазеть на самолеты. Так или иначе, но семью

Впрочем, я не особо-то и беспокоился: сам же приказал жене отправляться домой, если что. Надо бы позвонить, да спросить, как добралась…

Глава 49

Именем Революции

Путь мне преградил майор Брагин. За ним виновато уставился в бетон понурый Фернандо.

— Инженер Лосев — агент, — с хода ошарашил меня чекист. — Мы раскусили его. Жаль, поздно.

— Поздравляю. Честно говоря, никогда бы на него не подумал. Он ведь с честными глазами принял награду из рук Калинина.

— Мы тоже не могли себе этого представить. Поэтому долго возились. Слишком долго!

— Но все-таки раскрыли. Значит, всё в порядке.

— Далеко не всё. Лосев сейчас летит в Германию на борту «Мессершмитта-110». У него образцы сплава для лопаток турбин. Как те, что были найдены на месте крушения Гриневича, так и современные — с модернизированной «десятки».

Я чуть не присел:

— Ах ты ж блин!

Брагин согласно кивнул:

— Вот именно. Оружейники заряжают пушки «десятки». Сам понимаешь, не блинами. Только ты можешь догнать «Мессершмитт» и принудить его к посадке. Или сбить. Любой ценой ты не должен дать шпионам пересечь границу. Если сплав попадет в руки врага, техническое преимущество Советского Союза будет утрачено. Начнется большая война — зуб на нас есть у многих.

— Можете не объяснять. Я, может, и дурак, но не клинический идиот. Сделаю! Враг не уйдет.

Брагин опустил глаза. Впервые в жизни я видел невозмутимого НКВДшника таким подавленным.

— Подожди. Есть еще кое-что, — выдавил он как бы через силу. — На борту «Мессершмитта» заложники. Твоя семья. Марина и Диана.

Мне показалось, словно под ногами провалился бетон.

— Как… как так… получилось?

Брагин твердо и решительно посмотрел мне в глаза:

— Я виноват. Упустил. Прозевал. Я несу всю ответственность за случившееся. Я буду наказан. Позже. Сейчас надо исправить мой просчет…

— Ни слова больше. Заряжайте и заправляйте «десятку».

Мы втроем побежали к ангару.

«Десятку» облепили техники. Оружейники загружали поблескивающие на солнце снаряды в короба. При других условиях я бы любовался их работой — слаженной, четкой. Ни одного лишнего движения. Но сейчас я мысленно стонал: «быстрее же, быстрее».

Техник-заправщик защелкнул раструб шланга на горловине топливного бака. Загудел насос. В самолет потекла его кровь — высококачественный керосин. Спустя несколько минут техник отсоединил шланг, завинтил и тщательно проверил крышку. Один пункт есть.

Наконец оружейники закончили загрузку снарядов и закрыли орудийные отсеки.

— Машина готова к вылету, Алексей Васильевич! — отрапортовал Фернандо и добавил: — Вы имеете право отказаться…

— Не имею! — жестко ответил я, уже сидя в кресле. — К запуску!

— Есть к запуску!

Застучали вспомогательные бензиновые моторы. Снова воздух прорезал вой стартеров и визг турбин. На этот раз я покатил к полосе на одном двигателе, запуская второй прямо на ходу. Нужно торопиться.

— Взлет разрешаю! — сказал диспетчер. — Направление… Следуйте вдоль железнодорожной магистрали «Москва — Минск». Противник использует ее как ориентир.

Спустя несколько минут я повис высоко в небе, медленно, слишком медленно двигаясь курсом на запад. Блестящие рельсы, точно нить Ариадны, вели меня прочь из лабиринта бесчисленного множества направлений под названием «небо». Под крылом проплывали серые пятна городов: Подольск, Вязьма, Смоленск, Орша… Да где же этот проклятый «Мессершмитт»?

Я ни о чем не думал, ни о чем не размышлял. Только в душе теплилась призрачная надежда: может быть, еще можно все исправить? Может быть, летчик-шпион, увидев меня, подчинится приказу и посадит самолет на советском аэродроме? Тогда и только тогда все останутся живы. Пустые мечты и пустые чаяния…

«Мессершмитт» я настиг на обходе Минска. До границы осталось полтора десятка километров. Уже не было времени на предупредительные очереди, на долгие или короткие переговоры по радио. Нужно стрелять на поражение. Если обломки упадут за границей — все пропало. Это — война. И тогда советских детей в голубых автобусах будут беспощадно убивать вражеские летчики…

Я снял оружие с предохранителей, включил подсветку прицела и спикировал на «Мессершмитт». От него в мою сторону потянулись трассы — вражеский стрелок пытался мне помешать. Большая ошибка. Я легко ушел от его огня, а вот ему от меня деваться было некуда. Наказание последовало немедленно.

— Именем Революции! — произнес я формулу, дающую оправдание любым моим действиям.

Я не стал стрелять по моторам, крыльям или хвосту — нужно бить наверняка. Желтая прицельная марка легла прямо на центроплан — место, где фюзеляж соединяется с крылом. Пальцы сами собой, повинуясь неведомой команде из головы, вдавили в ручку рубчатую гашетку. Знакомый гул трех пушек наполнил кабину.

Разумеется, я не промахнулся. От прямых попаданий нескольких снарядов самолет взорвался в воздухе. Пушки, предназначенные для уничтожения тяжелых бомбардировщиков, разнесли двухмоторный истребитель вдребезги. Там, где только что плыл серебристый крест с вытянутыми овалами моторов, сверкнула вспышка, и расцвел пронизанный огненными нитями дымный клубок. На землю посыпались металлические обломки.

— Задание выполнено, — доложил я. — Противник уничтожен.

Но меня никто не слышал. До Москвы было слишком далеко. Тогда я развернулся и лег на обратный курс — топлива мне хватало.

Мне совсем не хотелось сажать самолет: я только что собственными руками убил, уничтожил все самое дорогое, самое любимое и желанное, что у меня было. Но «десятка» — не моя собственность. В нее вложен труд многих людей. И я довел самолет до Ходынского поля, посадил машину и, словно в обычном испытательном полете, зарулил на стоянку и выключил двигатели.

Когда я уже переоделся, меня вдруг позвал Петр Иванович — кладовщик.

— Тебе звонят, — сказал он. — Почему-то ко мне на склад.

Я взял трубку. Говорила домработница Зина — захлебываясь слезами, она прорыдала в трубку:

— Он… Он умер!

— Кто — он?

— Профессор! Филипп Арнольдович умер! Удар у него. Апо… Апо… лек…

— Апоплексический…

Я повесил трубку и сел на диван.

— Плохо, Васильич? — спросил кладовщик.

— Совсем худо. Один я теперь. Никого не осталось. Как такое может быть? Ведь еще с утра… — я проглотил слезы.

— Ты поплачь… Не так больно будет.

Петр Иванович, ковыляя, вышел и закрыл за собой дверь.

Я полчаса выл и рыдал в подушку на диване в кладовке. А потом встал и самовольно поехал домой. Никто меня не остановил.

Глава 50

Луч надежды

Когда я вошел в квартиру, профессора уже забрали в морг его коллеги-медики. Только Зина хозяйничала на кухне.

— Ты уже рассказал Марине? — ошарашила она меня вопросом.

— Нет больше Марины. И Дианы тоже…

— Как… нет? — Зина уронила поварешку.

— А вот так и нет. Убил я их. Собственными руками.

Я

— Подождите! — крикнул я вслед. — Вам же нужно где-то ночевать!

— Не твоя забота, — грубо ответила она. — Здесь мне больше делать нечего.

Тогда я запер дом, вернулся к себе в комнату и упал на постель. Нашу с Мариной постель. Пустая детская кровать, украшенная розовыми шелковыми бантиками, так и стояла у стены.

Я никуда не выходил, кажется, четыре дня. Так и валялся, вставал только попить воды и отломить на кухне кусок черствого хлеба. Кто-то звонил и стучал, но я закрыл все занавески и жалюзи. Не хотелось никого видеть. Если бы только я мог выпить водки…

Вдруг снова раздался звонок — настойчивый, долгий. Затем назойливый посетитель начал колотить в дверь. Потом снова звонил и стучал, но, не получив ответа не уходил, а продолжал колоколить.

В конце концов мне это надоело и я побрел в коридор.

— Ну кто там еще?

Я распахнул дверь. На пороге, поставив перед собой детскую коляску, стояла рыжая бестия Полина. Из коляски ко мне тянула ручонки Диана — живая и невредимая.

— Соболезную, — вместо приветствия произнесла летчица. — Может, она тебя утешит?

Я схватил дочь — от нее пахло дорогим мылом и молочной смесью, прижал к себе и спросил:

— Откуда?

— Француз нашел. Этот, как его… Экзюпери. Вслед за немцами вылетал. Увидел сверток возле рулежной дорожки, пригляделся — а там ребенок. Тут же отменил вылет и выскочил из кабины.

Впоследствии я много думал, как Марине удалось выбросить малышку. Скорее всего, это сделал сам же Лосев: в кабину «Мессершмитта-110», просторную, но рассчитанную всего на двоих, набились сразу четверо. Места для еще одного человека, пусть и маленького, попросту не осталось.

— Почему вы мне сразу не сказали?

— Мы три дня к тебе ломимся. Но ты заперся в своем бастионе и никого не пускаешь, — от души возмутилась Полина.

— Почему не сообщили мне по радио? Или когда я вернулся?

Полина криво усмехнулась:

— Этот Экзюпери по-русски ни бум-бум. Пока разобрались, пока сообразили, ты уже свалил домой и заперся. К тебе приходил и сам Поликарпов, но лишь у меня хватило терпения тебя дожать. Мы войдем, хорошо?

Я пропустил Полину в квартиру. Сам же положил Диану в детскую кроватку — девочка уснула, и прошел на кухню.

Полина скептически оглядела полки:

— Присмотр тебе нужен. Помрешь ведь с голода. Ничего, сейчас Зина вернется, наведет порядок.

— Меня, скорее всего, уплотнят. Подселят кого-нибудь. Все будет веселее.

Полина состроила фигу:

— Дудки им. Ты ведь теперь герой Советского Союза. Как только придешь в себя, отправишься в Кремль получать награду — это уже майор Брагин заявил. Героев не уплотняют ни при каких условиях. Не знал?

— Брагин тоже приложил руку к твоему появлению здесь?

— В первую очередь он. Он и Зину нашел у родственников. НКВД быстро работает… если нужно.

Я не стал уточнять, кому нужно. Зато спросил:

— Ты где живешь? А, не важно. Везде хуже, чем здесь. Оставайся у меня — постелем у Зины в комнате. Вдвоем вам будет проще управиться. Диана к тебе привязалась за несколько дней. Вот такое вот уплотнение. Только, пожалуйста, никаких глупостей. По крайней мере, пока.

Разумеется, Полина согласилась.

— Поликарпов тебя ждет, — добавила она. — У него проект нового истребителя. Реактивного, со стреловидным крылом. Будешь штурмовать звуковой барьер.

— Еще летчиков готовить надо. И противоперегрузочный костюм дорабатывать.

Полина треснула меня кулаком в плечо:

— Сколько ты всего на себя навесил. Не торопись. Отдохни пару деньков — все это не горит. Глянь на себя: на скелет похож. Сейчас Зина вернется, накормит. Ей теперь есть ради чего жить.

— Мне тоже, Поля. Мне тоже.

В тот же день я заглянул в запретную комнату покойного профессора. Там оказалась оборудованная по последнему слову техники операционная. Правда, я в этом ничего не понимал. Наверное, к лучшему.

И все же во тьме, неожиданно окружившей меня, корабельным прожектором вспыхнул яркий луч надежды.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сага о летчике. Том 1. Именем Революции