И КАЖДУЮ НОЧЬ СИЯЛИ ОГНИ

Глава 1

И КАЖДУЮ НОЧЬ СИЯЛИ ОГНИ

Измученные долгим переходом по пустыне, путники благоговейно грели руки у ночного костра. Морщинистый проводник-метис, накинув не плечи выцветший серапе с длинной бахромой, молчаливо смотрел на теряющееся во мраке плоскогорье. Думы его были загадочны, сухие руки – напряженно сцеплены в замок перед собой. Он медленно обвел взглядом покрытые дорожной пылью лица. Чужеземцы испуганной стайкой жались друг к другу и интуитивно собирались вокруг проводника – их единственной надежды выжить. Об этой стране они знали лишь то, что здесь грандиозные рисунки и узоры испещряют лик равнины. И что происхождение их – тайна, скрытая в веках.

Проводник погрузил ветвь смолистого кустарника в текучее пламя и с видом смирения смежил веки, словно его сморила внезапная усталость.

̶ Эта история произошла сотни и сотни зим назад с моим прапрапрапрапрапрадедом, когда он был еще юношей. Его родное племя жило в стороне от этих бесплодных земель, тянущихся вдоль океана. Селение располагалось в андских предгорьях, среди акаций, бальзамовых деревьев, мескитов, сейб и редколесий ачиоте. Говорят, еще совсем недавно, пару поколений назад, засушливые низменности были благодатным краем, и старики того племени помнили лучшие времена, когда не приходилось просить у неба дождя. Но пришла пора засух, а с ней – и голодные смерти. И племя, покинув родной дом, двинулось на восток, унося с собой последние запасы маиса для посева. Позади – в холодной пустыне – остались каменные города и изрезанные линиями просторы.

Адэхи с детства завораживали рассказы о пустошах, хранящих следы былого величия предков. Сколько раз, выслушивая истории своей слепой бабки на ночь, он мечтал о том, что отыщет древние постройки и вернет былую славу племени! Но, чем старше он становился, тем реже слышал будоражащие кровь, навевающие живые, яркие сны рассказы о былом. Даже слепая бабка с седыми косами до колен, от которой он впервые услышал эти рассказы, начала забывать, для чего племя оставляло знаки в пустыне. И вот уже никто, ни одна живая душа не знала ответ.

То был урожайный год, и время летело быстро. За Месяцем Светлых Ночей незаметно наступил Месяц Падающих Листьев. Мой предок решился на отчаянный шаг: втайне собрав провиант на несколько дней и не дожидаясь одного из рассветов, он двинулся в путь. Из оружия с собой он прихватил копье и лук – в лесу обитали опасные хищники, а на пустошах… про пустоши он ничего не знал.

Сердце горело в груди его, глаза пылали, и он ускорял шаг, как только появлялись свежие силы. Путешествие его не было трудным. Предгорья были ему хорошо известны, Адэхи родился здесь и стал мужчиной. По мере продвижения его на запад холмы сменялись равниной, деревья попадались все реже, животные мельчали. Ему удалось подстрелить лисицу. Прокоптив ее мясо над костром, чтобы дольше хранилось, юноша вознес мольбы благодарности Духам охоты за щедрый дар.

Дальше, в десяти днях пути от деревни, начиналась голая, страшная, неприкрытая равнина. Она тянулась до самого горизонта – бескрайняя, вечная. Будто была здесь с самого зарождения земли и небесного свода. Пустота, дикий простор с песчаными холодными ветрами под открытым ослепительно-синим небом казались непривычными для юноши, который лишь пару ночей назад покинул лоно лесов. Боги могли открыто лицезреть эту землю с вышины, она была беззащитна под их взорами. Но будет ли им интересно место, где нет людей? Где всего один маленький человечек стоит на пороге великой равнины в онемении и страхе, что ему не хватит жизни отыскать в серых прохладных песках следы своих предков.

Первые два дня пути по пустыне прошли благополучно. Адэхи продолжил продвигаться на запад, к далекому океану, в надежде отыскать по дороге руины города. Он шел размеренным шагом, тщательно разглядывая горизонт во всех направлениях, а во время коротких привалов жевал орехи акажу под мягкий шорох суховея. Его ноговицы и мокасины были полны песка, а по ночам он дрожал, кутаясь в шерстяное одеяло, но и к этому он привык. Юношу больше тревожило то, что запасы воды на исходе. В пустыне изредка попадались лишайники и кактусы, несколько раз удавалось заметить пробегающих тарантулов, скорпионов и ящериц. Ящерицы годились в пищу, но провиант у него имелся…

На исходе третьего дня, истерзанный жаждой, Адэхи устало закутался в шерстяное одеяло и опустился на землю. С собой оставалось у него несколько глотков воды. Он посмотрел со своего места на ясное небо, на мерцающие звезды, на плоскую, как скользящая поверхность тобоггана, равнину и впервые подумал, что умереть здесь – не так уж плохо… ему будет петь поминальную песнь тихий бриз, идущий с океана, а его тело иссушит солнце.

Внезапно, в еще не окончательно сгустившихся сумерках, острое зрение юноши различило дрожащий огонек. Огонек плыл во тьме и оставлял оранжевые следы, похожие издали на точки. Путник пришел в возбужденное состояние. Скомкав и перевязав кожаным шнуром одеяло, он закинул его на спину вместе с сумкой для провианта и быстрым шагом направился к источнику света.

Человек ходил в полутьме с факелом и зажигал от него лампады. Лампад было много, и все они располагались в углублениях в песке. Какие-то из них были выстроены в одну линию, какие-то – хаотично разбросаны по поверхности пустыни. Адэхи приблизился достаточно, чтобы блики огня осветили его лицо.

̶Выглядишь неважно, ̶ заметил человек на знакомом наречии, не удостоив гостя взглядом. Занятие по зажиганию огней полностью поглотило его. – На, выпей воды!

Юноша поймал флягу с водой и принялся жадно пить. Вода была с привкусом речной тины.

̶ Заблудился? – насмешливо спросил незнакомец.

̶ Нет, я… ̶ Адэхи пил настолько жадно, что поперхнулся водой. – Я… пришел с востока… там осталось мое племя…

̶ Племя огня? – человек резко замер и пристально оглядел чужака с головы до пят. Пламя заплясало у него в руке, выхватив из тьмы выразительное лицо с когда-то красивыми чертами, покрытое густой сетью морщин. Длинные седые волосы, не убранные по традиции в прическу, развевались за спиной от ветра.

̶ Да, племя огня! Варао. Старшие люди сказывали полузабытые истории о том, что в этих местах есть затерянный город и рисунки размером с гору. Я верил в это с колыбели и мечтал найти подтверждение.

̶ Полузабытые истории…. – отчего-то печально вздохнул старик, опуская взор. – Что ж, ты нашел, что искал! Он прямо здесь, под твоими стопами…

Адэхи непонимающе заморгал.

̶ Кто – он?

̶ Великий Паук.

Адэхи заморгал еще чаще. От обилия света слезились глаза.

̶ Но… я ничего не вижу!

̶ Он слишком велик, чтобы ты мог охватить Его одним взором. Когда-нибудь люди научатся летать, как птицы, и тогда перед ними предстанет величественная картина этих пустошей… Но это неважно. Ведь все это – не для них.

̶ А для кого?!

Старик промолчал вместо ответа.

̶ Хау. Пойдем со мной, тебе требуются пища и сон.

̶ А что означает… это слово – «хау»? – робко подал голос один из чужеземцев, с тревожными светлыми глазами.

̶ «Хау» на древнем языке означает «Я всё сказал», ̶помедлив с ответом, сообщил проводник и застыл с неморгающим взглядом, словно решая, стоит ли продолжать рассказ.

В свежем ночном воздухе раздавались лишь стрекот цикад да треск набегающего на поленья, подобно волнам, огня

̶ Так значит, мальчик нашел фигуры на песке? И кто был тот человек, которого он повстречал?

̶ Что ж… слушайте дальше, - по-старчески покряхтев, словно неохотно продолжил метис. Но в его темно-карих глазах зажглись живые искорки, словно он давно ждал случая поведать свою историю. ̶ Старик жил среди небольшого островка жухлой растительности̶ зарослей ломы, в покосившемся и истлевшем от солнца типи. Сквозь дыры в парусине проглядывали звезды. Адэхи лежал с широко раскрытыми глазами в темноте, прислушиваясь к журчанию близкого ручья. Совсем рядом, хрипло дыша, дремал старик, так и не ответивший за вечер на вопросы гостя. В эти часы весь мир будто замер. Казалось, эта ночь, когда встретились два разных человека, продлится вечно.

Но время продолжало течение свое. Прошло несколько месяцев. В пустыне стало холоднее. Вдоль поверхности земли стелились туманы. Пришел Месяц Большой Луны – середина зимы. Старик и юноша днем занимались работой, а с наступлением сумерек размеренными шагами отправлялись в глубь пустыни с факелами, поджигая масло в лампадах, и долго вглядывались в небо, будто в ожидании ответа. Мой предок томительно ждал, когда его спутник поделится своей тайной. Не сразу он осмелился задать вопрос, выбрав мирное время трапезы:

̶ А боги? Ты веришь в них, или для тебя это детские выдумки?

Старик резко швырнул свою миску в огонь и беспокойно заходил вокруг очага. Его длинные седые волосы метались подобно щупальцам пламени; в руке незаметно возник и блеснул острым лезвием нож.

̶ Глупец! Из-за таких как ты…

Юноша перестал дышать, одними зрачками наблюдая за скачкообразными перемещениями старшего товарища. Статная старческая фигура отбрасывала густые тени на застывшее в страхе лицо его подопечного.

̶ Они никогда не вернутся, если их не ждать! Полвека прошло, а мой народ успел утерять память?!

̶ Мы помним и верим в богов, но… без трепета.

Что-то упало и разбилось. В ночи наступила небывалая разящая тишина.

Старик сгорбился и поник, и на его лице внезапно проступили все морщины, которые подобно трещинам дробили лицо на мелкие осколки. Лезвие ножа исчезло из руки так же внезапно, как и появилось.

̶ Выходит, я последний шаман…

Адэхи, спохватившись, помог старшему товарищу сесть и подал полный мех с леденящей зубы водой.

̶ Так что произошло… полвека назад?

Шаман смотрел себе под ноги, на примятую от шагов сухую траву, и хранил угрюмое молчание. Наконец он искоса взглянул на юношу, словно оценивая, и с тяжелым вздохом начал долгую речь.

̶ В этих краях, где холодная пустыня подступает к океану, ̶ в краях, что издавна зовутся Костой, ̶ бродит одна древняя легенда. Настолько древняя, что ее помнят лишь такие старики, как я, да и то половина слов выветрилась из памяти народа за давностью лет. События этой истории происходили еще тогда, когда боги любили людей и спускались к ним с неба на железных кораблях. Но особенно они любили одно индейское племя ̶ варао, обучали его строительству, астрономии, письму и всему, чем владели сами. Во всех окрестных землях не было более счастливого народа, чем племени, согретого солнцем благосклонности богов. Канул не один десяток лет, прежде чем варао надменно огляделись по сторонам и – поняли, что их соседи слабы и смертны. А также поняли они, как тесно на территориях, завещанных им предками.

В то время, в те черные дни и годы, черные – как дым войны, варао правил молодой и тщеславный вождь по имени Роутэг, что на древнем наречии означает «огонь». Во всей округе не было второго такого же статного, стройного юноши с отважным сердцем. На охоте он был первым, кто догонял и забивал дикого зверя. К тому же, Великий Дух одарил его редкой удачливостью – он не знал ни одного поражения, ни одной серьезной раны. И вот однажды, на заре его юности произошло нечто, предопределившее его дальнейшую судьбу и судьбу всего народа.

Огонь. Он может заботливо обогревать жилище в зимнюю ночь, а может спалить его дотла, заигравшись. Огонь может освещать долгий путь во тьме сквозь глухой лес, роняя яркие искорки в жухлую листву, а может служить сигналом войны и первой вспышкой восстания. У пламени две ипостаси: одна есть созидание и воплощение силы солнца, помогающая людям, – это живой огонь; другая – зло, ярость, боль и разрушение – то есть черный, мертвый огонь. Но человек не всегда способен различить эти две сущности великой стихии…

Было раннее утро в степи, и розоватый туман тонко стелился вдоль свежих, непримятых ногой человека трав. Это происходило как раз тогда, когда теплый диск солнца неторопливо поднимался из-за далеких скалистых холмов на горизонте и приятно слепил сонную пуму. Роутэг неслышно ступал по земле в кожаных мокасинах. Его длинные волосы были убраны в косу, в руках он сжимал лук. Не нарушая тишины степи, он приложил стрелу к тетиве и выстрелил. Раздался короткий рык, и раненное животное в агонии заметалось по траве, теряя кровь. Молодой охотник не стал дожидаться нападения обезумевшего от боли животного и добил его стрелами. Он испытал великое наслаждение победой и процессом убийства. Сладкая власть над жизнью всего живого заключалась в его еще по-детски неокрепших руках. Юноша с трудом взвалил на плечи тело поверженного животного и двинулся в сторону деревни. Перед его мысленным взором проплывала лишь одна картина – он представлял, как им будет гордиться отец-вождь, и как все племя восхитится, издали завидев его с добычей. Эти мечты давно грели сердце Роутэга, но, по возвращению, когда племя наконец признало его умелым охотником, способным в одиночку выследить и подстрелить крупную дичь, он понял: для него жажда крови сильнее голоса тщеславия. Так, юный охотник, сын вождя, осознал свою силу и принял свой путь – путь огня, что уничтожает.

Слушатели замерли, с интересом ловя каждое слово проводника. Казалось, еще немного – и он откроет смысл их странствия, странствия жизни, поскольку они плутали во тьме неведения с рождения. Метис, осознавая власть своего слова, постепенно повышал тон голоса и говорил быстрее. История Роутэга вновь, как в детские годы, захватила его.

̶ Минуло десять лет. Роутэг стал вождем племени. Он был смелым предводителем и вел за собой лучших охотников, отчего племя никогда не голодало. У вождя была самая красивая жена с плавно округлыми бедрами, миндалевидными глазами и черными гладкими волосами, стелющимися до земли. Никто не пел лучше нее, никто не смеялся звонче. У вождя был самый высокий вигвам, богато украшенный шкурами и клыками зверей. Благодарный народ шел к нему с дарами и поклонялся его мудрости и отваге. А боги помогали получать высокие урожаи и открывали новые технологии выплавки металлов, наблюдения за звездами, ведения счета, разведения животных. Но с каждым годом вождь все чаще и чаще заглядывался на земли соседних племен, стоя на вершине пологого холма, отшлифованного весенними ветрами, и в его глазах пылал черный огонь – огонь, что уничтожает.

Как-то раз с охоты мужчины принесли на носилках из шкур животных густо истекающего кровью собрата – тот охотился в лесной чаще один и был смертельно ранен хищником. Лекари наложили швы на глубокие раны в разукрашенной татуировками груди несчастного, но через две ночи он, так и не очнувшись от горячки, умер. «Дурные вести, вождь,» ̶ сообщил старый шаман, закрывая медными монетами глаза умершего. В шалаше вился плотный дым от сжигания священных трав, и лицо старого человека терялось в его мудреных завитках. Молодой вождь сидел на полу по левую руку от тела усопшего. Его глаза были устремлены на огонек, витавший в глиняной лампаде. Наконец он произнес: «Совершено убийство». Шаман, пользуясь солидным положением, возразил: «Не секрет, что клыки койотов ранят не хуже ножа. Но я смогу различить след, оставленный челюстями зверя, и рану от руки человека». Вождь метнул на несогласного взгляд, полный сдержанной ярости, но голос его был спокоен: «Свирепость каяпо граничит со свирепостью голодного животного, а порой и превосходит ее. Наши предки знали это не понаслышке. С каких пор память об этом стала для нас мертва? Я просто хочу, чтобы наши мужчины и женщины спали спокойно, не опасаясь за жизни детей». Старый шаман вздохнул, но последнее слово было за главой племени. На заре другого дня был снаряжен маленький отряд, чтобы неожиданно напасть и разорить вражескую деревню.

Двадцатилетние мальчишки, вдоволь накупавшись в крови, привезли с собой золото и припасы чужого племени. Это была легкая победа. …Тот день показался самым счастливым для варао. Все будто были одурманены, танцуя и распевая громкие песни возле грандиозного, высотой с вигвам, костра. К Роутэгу, распивающему октли из большой деревянной чаши, украшенной золотой резьбой, приблизился шаман. «Ты не опасаешься, что теперь мстить будут тебе?» ̶ спросил он, проницательно разглядывая лицо беззаботного вождя. «Боишься воевать – не иди в бой. Я все продумал. У нас многочисленное племя, мы имеем оружие из металла, и, более того, сами боги сражаются на нашей стороне!». Шаман сокрушенно покачал седой головой: «Даже милость богов не может длиться вечно. Что будешь делать ты в страшный час, когда они отвернут от нас свой лик? Я слыхал, им не по нраву убийства». «Не опасайся… друг. Я призову на помощь богов ночи и смерти, темных богов! Уж они любят вмешиваться в грязные дела смертных,»̶ был на то ответ молодого вождя, и он рассмеялся, оскалив острые белые зубы. Костер разгорался все жарче, и люди совершали обнаженные пляски вокруг, опьяненные золотом и кровью.

На утро случилось несчастье: умер старый шаман. С тех пор больше никто не перечил словам Роутэга. Шаманом стал его друг Охэнзи. Варао время от времени нападали на соседние племена и всегда возвращались с награбленной добычей. Врагов они убивали или облагали данью. Вскоре все окрестные земли оказались под их беспощадной пятой. Молодой вождь вершил судьбы десятков и сотен людей, чувствуя, как его боятся и почитают.

Адэхи глядел на старика во все глаза. Да и сам старик, похоже, увлекся своим рассказом. Сказывалось то, что он давно ни с кем не говорил.

Здесь он замолчал и закурил трубку, глядя в бездонное небо пустыни.

Юноша не выдержал:

̶ Ну а что было дальше? Это же не конец истории, верно?

̶ Что случилось с племенем? – спросил кто-то у проводника. Тот лукаво улыбнулся в ответ.

̶ А дальше, ̶ метис тяжело вздохнул и подбросил несколько веток в костер, - начали случаться несчастья.

̶ На следующее утро, ̶ после томительной паузы продолжил свою историю старик и выдохнул в прохладный ночной воздух, звеняще чистый, густую струйку табачного дыма, ̶ к вождю прибежал Охэнзи. Он взмок от быстрого бега и был страшно бледен.

«Боги гневаются!» ̶ сказал он и заплакал. Он никогда не видел богов так близко. Разгневанных богов.

Роутэг – тоже.

С богами всегда общался шаман и доносил их послания до вождя и его приближенных. Богам, скорее всего, было безразлично, кто будет их посланником, но не безразлично – какому народу они будут благоволить.

«Передай им, что мы готовим для них необыкновенно щедрые дары!»

Охэнзи затрясся, и по его щекам побежали по-детски обильные слезы. «Поздно! Они… они недовольны, вождь. Они передавали, что разочарованы…»

«Где они?! Я сам поговорю!»

Роутэг бросился прочь из своего самого высокого и богатого вигвама, в спешке не сменив мокасин. За ним, жалостливо причитая, плелся молодой шаман. Они отправились на вершину зазубренного утеса, на вершине которого свершалось таинство общения смертных и богов. Пыль летела им в глаза и рот, камни и густая трава мешали взбираться наверх. Дыхание то и дело сбивалось, но молодой вождь не замедлял шага.

Он опоздал.

Он успел увидеть только, как отвесно вверх поднимаются железные корабли. И почувствовал, как отвесно вниз упало его сердце.

Боги покинули их.

Старик замолчал и отложил в сторону давно докуренную трубку. Его глаза были неразличимы в отсветах тлеющего очага на красивом, мужественном лице.

̶ Уже поздно. Я устал. – Проворчал он, ясно давая понять, что продолжение юноше сегодня не услышать.

Старик лег на маленькую циновку, все еще хранившей запах осенней травы, и отвернулся от очага, сжавшись в комок, будто у него заболело нутро.

…Минула новая луна, незаметно сменившись полнолунием. Зима принесла долгожданные прохладу и влагу. Во время дождя Адэхи выбегал из ветхого парусинового типи и подставлял свое тело струям воды, пробовал их кожей и языком. Это был вкус самой жизни, вкус буйной, кричащей молодости. Дождь бил по листьям расцветающей ломы – туманной растительности, стелющейся по сухой, бесплодной земле. Капли казались черными в сгущающихся сумерках и скапливались в ложбинах. Пустыня оживала. И даже угрюмый старик начинал украдкой улыбаться. Это было самое счастливое время.

Юноша помогал шаману добывать пищу днем, а после заката вместе с ним отправлялся в пустыню зажигать лампады. Дожди выпадали редко. Ветер доносил дыхание океана, мир спокойно дремал под темным и ясным небом, и каждую ночь сияли огни.

̶ Зачем мы это делаем? – однажды не сдержался мой предок. Занятие казалось ему бессмысленным.

̶ Разве не понимаешь? Огни можно увидать издалека.

Адэхи застыл, внезапно пораженный мелькнувшей, как молния, догадкой.

̶ Издалека… сверху? Мы даем знак богам?

Старик махнул рукой и продолжил свое занятие. Пустыня вокруг них уже пылала множеством огней. Два человека ощущали их жар и трепет. А черная воронка неба оставалась пугающе пустой и безлюдной.

Юноша швырнул на землю свой факел. Тот быстро затух в окружении остывающего песка.

̶ Что ты делаешь? Перестань! – Набросился он на старика. ̶ Я понял. Я все понял! Сказка про богов была придумана, чтобы дети быстрее засыпали. Думали, что за ними присматривают с небес… Брось! Пошли домой!

Старик резко развернулся к нему. Взметнулись освещенные пламенем волосы. Морщины сложились в яростную гримасу. Но одну руку он прижимал к животу – будто испытывал боль.

̶ Да потому что я был там! – Взревел он страшным голосом. – Я видел своими глазами! Но сейчас их нет… боги забыли к нам дорогу сквозь тучи и ветер.

Адэхи попятился.

̶ Там… на утесе? Я думал, это было очень давно. Ты шаман? Нет, ты… Роутэг? Твое имя – Роутэг?

Лицо старика дрогнуло и сжалось. Он запрокинул лицо, будто пытаясь унять слезы… но они и без того были сухие, старческие, злые.

̶ Хау… – вместо ответа проронил он и медленно, очень медленно пошел прочь, пошатываясь на внезапно ослабевших ногах. Факел потрескивал в опущенной руке.

̶ «Я всё сказал»? – уточнил один из путешествующих по пустыне, немолодой, с тонкими чертами, в накинутой на плечи волчьей манчоре. Костер догорел и тлел среди камней, как след Вака де Лумбре.

̶ Верно, - подтвердил метис. – Правда, это не всё, что он сказал. «Уходи. И не возвращайся,» ̶ было последнее, что услышал Адэхи. Когда он отвернулся, слезы потекли горячими потоками по его щекам. Он бросился бежать туда, где среди мелких цветков ломы возвышалось парусиновое типи, его временное пристанище, чтобы собраться в обратный путь. Он был слишком молод и горд, чтобы простить такие слова.

Усталый старик поднялся на зазубренный утес. Огни расплывались в его полуослепших глазах, повидавших столько горя. Но он знал, что будет смотреть на них, в их направлении, даже когда окончательно потеряет зрение. И ждать. Ждать тех, кто спускался с небес и помогал народу огня.И когда изгнанный, прозванный сумасшедшим вождь поможет богам отыскать путь назад – тогда он сможет вернуться к своим, и жизнь тихо, без боли оставит его тело, как любая жизнь, прожитая с достоинством.

Что же до юноши, моего прапрапрапрапрапрадеда… он никогда больше не вернулся в пустыню. Его существование проходило плавно и мирно среди влажных мескитовых и кипарисовых лесов. Но по ночам, в душном разгаре лета, под хищный зов птицы химанго, кружащейся над селеньем, смутное чувство одолевало его истерзавшееся сердце. Его тянуло назад, в край прохлады и сухих ветров, к величавым рисункам на древнем лике плоскогорья, озаренным в темноте тысячами лампад, среди которых, как одинокий дух пустыни, бродил человек – словно там и было истинное место Адэхи. Старик… разве он жив до сих пор? Кто теперь будет зажигать огни в ожидании богов?

Седой проводник-метис оборвал свой рассказ и застыл, не поправив сброшенный ветром с одного плеча серапе. Воцарилась холодная тишина. Взгляды скитальцев, обращенные к потухшим углям, были взволнованными и печальными. У кого-то на глазах блестели слезы, и он сжимал руку друга, кто-то оборачивался в сторону края утеса, пытаясь с высоты, в темноте разглядеть таинственные фигуры и знаки.

Но пустыня была темна и черна. И звезды над головой заволокло редкими в этих краях облаками.