Холодный финал

Берлинская защита

Берлинская защита (или Берлинский вариант) — это сверхнадежный дебют в испанской партии за черных. За свою непробиваемость в элитных шахматах получил неофициальное название «Берлинская стена»

Пенемюнде, 3 октября 1942 года,

Ракета шла устойчиво. Выхлоп не колебался. «Агрегат-4» держался на курсе, словно шёл по рельсам. Первый критический момент остался позади. Чёрно-белая раскраска показывала, что вращение не началось.

Вальтер Дорнбергер стоял у перископа и не чувствовал пальцев — так сильно он стискивал ручки. Рядом, не отрываясь от планшета с расчётами, что-то бормотал Вернер фон Браун. Техники в бункере управления замерли у своих пультов, и только динамик размеренно выплёвывал секунды полёта.

— …девятнадцать… двадцать… двадцать один…

— Есть скорость звука! — выдохнул динамик голосом оператора телеметрии. По бункеру прокатился короткий вобщий вздох.

И тут ракета дрогнула. Сперва едва заметно — словно мускул на щеке, — а затем осознанно и неумолимо начала заваливаться к северу.

— Отклонение от траектории! — крикнул кто-то. — Уходит на север!

— Немедленная отсечка топлива! — Дорнбергер рванулся к микрофону, но отсчёт продолжался.

— …пятьдесят четыре…

— Отсечка!

Ракета не успела послушаться. Автоматики не было, а скорость реакции по щелчку пальцев не завезли. И теперь по инерции продолжала набирать высоту в нерасчетном направлении, уходя всё дальше от полигона, пока не превратилась в едва заметную искру над Балтикой. Через несколько минут с наблюдательных постов доложили о потере объекта.

По расчетам ракета достигла юго-западной Швеции, вблизи города Кальмар.

Вальтер медленно опустился на стул. Четвёртый пуск. Четвёртый аварийный подряд. И теперь — международный скандал. Обломки, среди которых — камера сгорания размером с человека и турбонасосный агрегат, способный качать воду на небоскрёб, — упали на головы изумлённым шведам.

К вечеру в прессе Стокгольма уже появились заголовки: «Марсианский агрессор разбился под Кальмаром!» .

Шведское правительство хранило молчание, обломки отправились в ящики, и после долгих торгов, в Британию, но подробные фотоотчеты англичане увидели сразу же, как только подсуетились дипавиакурьеры.

Дорнбергер знал только то, что утром его, скорее всего, увезут в гестапо.

Остров Узедом, 4 октября 1942 года, раннее утро

— Какого дьявола, Макс!

Вальтер сидел на пляжной скамейке и глядел на затянутый облаками северный горизонт. Море было серым и спокойным. Равнодушным к его вчерашнему позору. Позади скамейки стоял и курил человек в штатском пальто и шляпе— пожилой, усталый, с глубокими складками у рта. Контрразведчик. Из тех, чьё имя не произносят вслух, а должность не соответствует функции.

— Наша ракета полностью выполнила задание! Зачем ты меня сюда позвал?

Макс глубоко затянулся, выбросил окурок в урну и присел рядом.

— Видишь ли, Вальтер… То, что я сейчас скажу, можешь повторять где хочешь. Тебе никто не поверит. — Он помолчал. — Вы создали чудо техники. Оно обогнало всё, что до этого создали, на десятилетие минимум. Но Рейху это не нужно сейчас. Рейх это сможет применить, но, кроме морального превосходства, ничего действительно нужного для победы эта ракета не принесёт.

— Что за чушь ты несёшь?

Вальтер оглянулся, встретился взглядом с Максом и осёкся. В глазах контрразведчика не было ни насмешки, ни угрозы — только странная, почти сочувственная усталость. Так смотрят врачи на неизлечимо больного, который ещё не знает диагноза.

— Попробуй меня опровергнуть. Ракета неуправляема после отсечки двигателей. Все соединения в двигателе и баках текут и разбалтываются от вибраций. Сверхзвуковая скорость влияет на траекторию не так, как вы можете предсказать, и управлять изделием на этой скорости вы ещё не умеете. Последнее испытание — это лучшее, что вы сделали с этой ракетой.

— Опять не понял. Меня не расстреляют?

Макс потрепал Вальтера по плечу.

— Мы думаем над этим. Естественно, тебя и твоих рукожопов будут допрашивать и обязательно найдут того, кого надо расстрелять или даже повесить. Иначе зачем было попадать ракетой в Швецию? Но я разговариваю с тобой не под протокол ровно для того, чтобы у тебя хватило ума не закатывать истерики и не корить себя за то, что ты не сделал чудо-оружие — хм, слово какое красивое, "ВУНДЕРВАФФЕ" — для Рейха. Ты сделал для Рейха лучше: ты направил разум врагов туда, где они будут тратить ресурсы на то, что принесёт меньший вред нам.

Дорнбергер долго молчал. Чайка села на песок перед скамейкой, покосилась на людей и улетела.

— Откуда ты знаешь про вибрации? — тихо спросил он наконец. — Про сверхзвуковую неуправляемость? Мы сами это поняли только вчера.

Макс посмотрел на море.

— Есть люди, Вальтер, которые знают будущее. Не всё, не точно, обрывками. Как плохо настроенный радиоприёмник. Но они знают достаточно, чтобы понять: война проиграна. Вопрос только в том, сколько ещё миллионов ляжет в землю, прежде чем это поймут остальные. И на каких условиях мы сдадимся.

— Это… это безумие.

— Безумие — это бросать армию на Сталинград и Кавказ одновременно, не имея резервов и с единственным магистральным мостом в тылу группы армий. Безумие — это объявлять войну Америке, не имея приличного флота. А знать, где мы просчитались, — это не безумие. Это единственный шанс.

Макс поднялся и застегнул пальто.

— Тебя вызовут в Берлин через три дня. Будут орать, топать ногами, обещать гестапо. Ты будешь молчать и кивать. Потом тебя вернут в Пенемюнде и прикажут продолжать работу. Ракету устным приказом объявят секретным оружием фюрера, а падение в Швеции — хитрой операцией по дезинформации противника. И знаешь что? Это будет чистая правда. Просто об этом пока не знает даже сам фюрер.

Он ушёл, оставив Вальтера одного на скамейке. Ветер с Балтики пах солью и осенью. Где-то далеко, в подземном бункере, уже звонили телефоны, и адъютанты Гиммлера составляли список «крайних» для ритуального жертвоприношения.

Но игра уже началась. И правила в неё писали не в Берлине. И вообще не на Земле.

Лондон и Вашингтон — октябрь-ноябрь 1942 года

Фотоотчеты прибыли в США под грифом «чрезвычайной важности». Лучшие умы склонялись над документами с фотографиями искореженного металла. И чем дольше они смотрели, тем мрачнее становились их лица.

Первым не выдержал Роберт Годдард — пионер американского ракетостроения, человек, который ещё в тридцатых запускал жидкотопливные ракеты с кукурузного поля в Нью-Мексико. Его специально пригласили для консультации.

— Он сказал, что это невозможно, — докладывал британский офицер на радиобрифинге. — Что такую ракету не может сейчас на Земле построить никто. Что это какая-то мистификация. Что пожарный насос раздолбит вибрацией всю конструкцию. Что… Ему стало плохо, и он попросил нас уйти. Его двигатели помещаются у него в охапке, а то, что на фотографиях накрывает соплом его стоящего и в шляпе. От шляпы до пяток.

— Какие будут предложения?

— Если сложить то, что мы знаем о немецком урановом проекте, с этими обломками, то Уэллс — чертовски проницательный сукин сын. Но и он не предсказал этого. В его романе атомная бомба летит на самолёте. И вполне возможно, что у Гитлера уже есть прототип такой бомбы. И что для её доставки готовят неотразимый носитель.

— Или это действительно прилетело с Марса?

— Не смешно…

Смеяться действительно не хотелось. В стратегическом планировании союзников появилась новая, лихорадочная нота: что, если немцы успеют раньше? Что, если падение ракеты в Швеции — не провал, а предупреждение? Или демонстрация?

Берлин. Район Панков. Генрих-Манн-Штрассе, 16

Макс, разумеется, жил не здесь. Здесь, по документам, проживал неприметный коммерсант средней руки, импортирующий шведскую сталь. Соседи его не любили за молчаливость, но уважали за то, что у него никогда не переводились приличные сигареты.

Макс не любил называть свои новые контакты агентурой — агентов вербуют, ломают или покупают. Этих людей не вербовали. Им показывали документы по их секретам и спрашивали, что они про это думают. Те, кто начинал думать вслух, оставались и получали ответы. Остальные игнорировались — без последствий. К ним больше не обращались. Их жалобы и доносы просто не рассматривались. Кто станет всерьез принимать за доказательство такие документы.

Документы выглядели как набор обрывочный записей и некачественных фотографий. Для тех, кто не имел дело с конкретным проектом эти документы выглядели как черновики фантастических рассказов. Для погруженных в тему это были обрывки ответов в конце учебника.

Таких, думающих и переспрашивающих, набралось чуть больше десятка. Трое в ОКХ, двое в штабе кригсмарине, один — в министерстве авиации, ещё несколько — в промышленности и абвере. Они не знали друг о друге. Каждый считал себя единственным получателем «особой информации». И каждый теперь по-своему пытался изменить ход войны.

Если знать, куда не надо идти, — можно далеко уйти.

Если знать, какие проекты тупиковые, — можно вовремя остановиться.

Если знать, что враг думает о тебе через восемьдесят лет, — можно сделать так, чтобы он ошибался прямо сейчас.

Эту войну уже не выиграть. Но можно затянуть её настолько, чтобы враг согласился на переговоры.

Или проиграть её так, чтобы от Германии осталось хоть что-то.

Миттельшпиль проталкивается

Охотничий домик в Шорфхайде, 26 декабря 1942 года

Старый охотничий домик в лесу к северу от Берлина. Стол из грубых досок, керосиновая лампа и четверо мужчин без знаков различия. На морозе снаружи дождается разделки освежёванный кабан. Макс и трое — те, кого он называл «редакторами», — расположились по сторонам стола на угловых лавках.

Первым заговорил Клаус:

— Фон Тресков взял взрыватель. Операция «Вспышка» готова. Если получится — у нас будет шанс.

— Если не получится — у нас будет гестапо, — ответил Макс. — Но мы уже это обсуждали. Дальше. Что с флотом?

Человек в кителе корветтен-капитана под расстегнутым русским полушубком (здесь, в лесу, его звали просто Ганс) разложил на столе карту Ла-Манша.

— Фридебург должен согласиться на «Кондоры» с "Цаукенигами". Мильх будет против, но Шнее его дожмет. Дениц пока не должен знать.

— Узнает — взбесится.

— К тому времени будет поздно. — Ганс постучал по карте. — Порты Ла-Манша: Гавр, Шербур, Кале. Здесь нужны стационарные пусковые рампы для крылатых бомб. В капонирах. И цеха для финальной сборки «Негеров» в варианте безэкипажного минопостановщика — к лету сорок четвёртого у нас будет много сотен роботов, способных засеять минами любую бухту.

— Союзники высадятся в Нормандии или Па-де-Кале или даже в Шербуре, — вставил третий, которого называли Доктором. — Но флот вторжения будет огромным и неповоротливым. Стоящий конвой. Если мы успеем поставить мины и запустить барражирующие аэроторпеды — они захлебнутся кровью.

— Захлебнутся или нет — покажет судьба. — осадил его Макс. — Наша задача — сделать так, чтобы цена высадки повысилась к неприемлемой. Чтобы они сели за стол переговоров, а не дошли до Берлина. Что с Восточным фронтом?

Клаус пожал плечами:

— Цейтцлер должен выдать директиву: готовить оборонительные рубежи по Днепру. Но это всё — без ведома фюрера. Пока — как «предварительные мероприятия на случай оперативной необходимости».

— Пока — сойдёт. Дальше?

— Русские заводы, — продолжил Доктор. — Бомбардировщики всё ещё могут дотянуться до Горького, Ярославля, Куйбышева. Там делают танки, моторы, артиллерию. Но налётов нет — люфтваффе гоняется за «Москито» над Берлином.

— Внушите Мильху: бомбардировщики над русскими заводами защищают рейх не хуже истребителей над Берлином. Каждый уничтоженный цех — это сотня танков, которые не доедут до фронта. Русские всё ещё не перестреливают нас артиллерией. Их танки всё так же горят на минах и перед Пак-фронтом. Их авиация летает на фанерных эрзацах. Надо пользоваться, пока они не нарастили мускулы.

Макс кивнул.

— Теперь — сводная концепция. Слушайте и запоминайте. Мы не победим. Но мы можем заставить врага договариваться. Для этого: не зарываемся. Не попадаемся. Ищем, куда враг ударит. Наша авиация всё ещё видит дальше и лучше — используем это. Начинаем наконец рушить русские заводы — хотя бы те, до которых можем дотянуться. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Русский каток не остановить, но можно замедлить. Мы размениваем русские леса и степи на время.

— А Крым? — спросил Клаус. — Вместе с Днепровским предпольем сдадим?

— Сделаем из Крыма такое же предполье. Горы, узкие перешейки. И флота у русских на Чёрном море уже нет — а у нас уже есть. Пусть ломают зубы.

— А Петербург?

— Ну да, не взялся. Учитесь разменивать болота на время. Пока мы стреляем по нему, финны не думают о предательстве. Как только русские отодвинут нас от Петербурга — мы потеряем финнов. Так надо стоять там. Любой ценой.

Макс достал из портфеля тонкую папку и протянул Гансу:

— Здесь данные по «Вассербаллонам» — минам с оптическими взрывателями. И концепт «Негера»-носителя донных мин. Запускать с портовых рамп, с пляжей, со шнельботов, со сверхмалых подлодок. Научите флот ставить мины так, как будто от этого зависит всё. Потому что это так и есть.

— Что-то ещё? — спросил Ганс, принимая папку.

Макс помолчал, глядя на огонь керосиновой лампы.

— Нам можно будет гордиться своими успехами? - снова спросил Ганс.

Доктор невесело усмехнулся:

— Голова закружится. Американцы всегда находят решение проблемы. Перепробовав все остальные решения. Что мы противопоставим тучам скоростных дальних истребителей? Этого ещё никто не пробовал.

— Откуда возьмутся истребители с дальностью бомбардировщиков и скоростью перехватчиков? — спросил Клаус.

— Они уже есть. Их накапливают и обучают пилотов.

Повисло молчание.

— Нам конец? — тихо спросил Ганс.

Макс поднял на него глаза:

— Но вы же только что хотели гордиться.

Кто-то нервно рассмеялся.

— Наши чудо-реактивные… — начал было Доктор.

— У вас когда за чудачество будут ломать челюсти? — оборвал его Макс. — Другим помогает. У нас есть готовые двигатели для ракет ПВО, превосходящие пороховые «кособойки» и не нуждающиеся в криогенной заправке перед стартом. Ракета с таким двигателем, с гироскопами и стартовыми ускорителями, будет добивать до строя бомбардировщиков. Кучности хватит, чтобы попадать в строй. Это не отбивается эскортом. Но истребители свои всё равно должны вылетать — чтобы бомбардировщики держали строй и не рассыпались, снижая эффективность ПВО.

Он поднялся. Остальные последовали его примеру.

— Каждый занимается своим сектором. Через три месяца— снова здесь. И помните: мы не спасаем Рейх. Мы спасаем то, что останется после Рейха.

Штаб-квартира ОКХ, Мауэрвальд, Восточная Пруссия. Отдельный барак для оперативных совещаний, 12 февраля 1943 года

Сосновый лес за окном припорошило снегом. Внутри барака пахло дорогим табаком и мокрой шерстью. Весь стол занимала карта Восточного фронта, исчерченная синими и красными стрелками и надписями. Красных было больше.

Генерал-полковник Курт Цейтцлер, начальник штаба сухопутных войск, стоял у стола, заложив руки за спину. После Сталинграда он похудел на два размера, и китель висел на нём мешком. Напротив, по другую сторону стола, сидел человек без формы — сутулый, в штатском пальто, с портфелем на коленях. Он представился доктором Келлером из Имперского статистического управления. Цейтцлер знал, что это ложь, но ему дали понять: принять «статистика» необходимо.

— Мы стояли на берегу Волги, — глухо произнёс Цейтцлер, не оборачиваясь. — Вы настаивает, что нужны планы Восточного вала по Днепру. Мы ещё на Дону и держим устье Кубани, доктор. О чём вы вообще говорите?

Келлер открыл портфель, достал тонкую папку, но не раскрыл.

— Потому, что мы опоздали на берега Волги на год. — Голос у него был тихий, почти монотонный. — И да, господин генерал-полковник, Тверь тоже стоит на Волге. Но это не тот берег, что надо.

— Поясните.

— Кто сказал, что брать Москву надо было наступать сразу на Москву? Мы превосходили русских в мобильности и имели инициативу. Москва усиливала мобильность войск, которые её обороняли. Собой усиливала. Москва — центр всей дорожной сети России.

Келлер подошёл к карте и без спросу взял карандаш.

— Гудериан расшиб лоб и получил под дых, когда рвался на Москву через леса, которых не было на его картах. А в его тылу русские вышли из окружения, пополнились и устроили ему полноценный котёл в Ельце. Вот здесь, — он ткнул карандашом южнее Москвы. — Если бы мы перерезали дороги вокруг Москвы, а не лезли в лоб, столица задохнулась бы без снабжения. Но мы полезли.

Цейтцлер молчал. Он помнил эти леса. Он сам докладывал Гитлеру, что карты врут или их просто нет.

— Теперь о Крыме, — продолжал Келлер. — Мы взяли Крым, взяли пять армий в плен. Зачем?

— Это была крупнейшая победа Манштейна.

— Это была ловушка. Одессу взяли румыны, когда русские ушли из неё. Ушли спасать Крым. Все. После сдачи Одессы в Крыму можно было запереть русских, как под Ревелем. Тяжёлую артиллерию отдать Гудериану и Рундштедту. Бомбить румынскую нефть из Крыма стало бы нечем и неоткуда. После нашего броска к Ростову и Новороссийску русские сами бы Севастополь эвакуировали. Как Одессу. Под нашими торпедами и бомбами. Как на Балтике из Ревеля.

Цейтцлер медленно повернулся. Его глаза сузились.

— Вы предлагаете мне переиграть кампанию сорок первого года?

— Я предлагаю вам не повторять ошибки в сорок третьем. — Келлер наконец раскрыл папку. Там была схема коммуникаций Восточного фронта. — Дорога на Кавказ была открыта ещё осенью сорок первого. И Донбасс — вы оставили русским Донбасс почти на целый год. После Киевского котла Рундштедт мог выбирать рубеж для стратегической паузы перед броском на Кавказ. А он встал под севастопольские крепостные батареи. А Гудериана послал под московские зенитные. Время ушло.

— Но так решил Гитлер! — взорвался Цейтцлер. — Вы думаете, я этого не понимаю?

Келлер впервые поднял на него глаза — серые, усталые. Подобострастия в них не было.

— Господин генерал-полковник. У вас у всех всё решает он. Начинайте уже воевать за почётные условия мира, а не за его духовные экстазы и экстрасенсорные провидения.

— Экстра… что?

— Неважно. — Келлер захлопнул папку. — Фон Тресков получит со склада свежий взрыватель. И поставит его «по ошибке» на взрыв через полчаса. Как раз на морозе сработает перед посадкой. Будет выглядеть как столкновение с берёзой по вине пилота. Ваше дело — держать фронт. А там видно будет.

Цейтцлер побледнел. Он понял, о каком самолёте речь. Он понял, что «статистик» только что произнёс смертный приговор — и даже не понизил голоса.

— Почему по Днепру? — спросил он, помолчав.

— А где ещё? — Келлер пожал плечами. — Сколько у вас магистральных мостов на Днепре? Русским нужно форсировать реку. А нам — удерживать мосты и переправы, пока отходим. Отходим, генерал-полковник. Не наступаем. Отходим, сохраняя порядок. Это ваш фронт. Кроме вас никто его не удержит.

Келлер взял портфель и направился к двери.

— И ещё. Когда русские прорвут Восточный вал, не взрывайте мосты через Днепр без приказа. Минируйте. Правильно минируйте. Взрывать мосты надо, когда русские наведут свои переправы и начнут скапливаться на западном берегу. Иначе они реки форсируют там, где вы не ждёте. У них понтонов больше, чем у нас — взрывчатки.

Дверь закрылась. Цейтцлер остался один перед картой, на которой ещё не было линии по Днепру.

Берлин, Тирпицуфер, здание Главного командования кригсмарине, 24 февраля 1943 года

Кабинет вице-адмирала Фридриха Фридебурга выходил окнами на Шпрее. Вода была серой, как сталь. На письменном столе — модель подводной лодки VII серии и фотография Деница с автографом.

Фридебург сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на посетителя с плохо скрываемым раздражением. Посетитель — морской офицер в чине корветтен-капитана, но назвавшийся «представителем отдела М» — стоял у карты Атлантики и Балтики.

— Знаете, как говорят в Америке? — начал он. — «Советы — это противник, враг — это флот». А японцы такое никогда вслух не скажут, это и так всем известно.

— К чему вы клоните? — Фридебург потянулся за сигаретой.

— К тому, господин вице-адмирал, что у нас в Рейхе каждый вид войск воюет отдельно. Люфтваффе — своя война, кригсмарине — своя, СС вообще непонятно чем заняты. А между тем послевоенная судьба Рейха решается на море.

— Вот как? — Фридебург выпустил дым. — Просветите.

— Африка больше не играет роли. Надо было дожимать Мальту, а не скакать в Египет вслед за романтикой Бонапарта. Гибралтар отвлёк бы от Африканского корпуса больше, чем ещё одна армия в Тунисе. Но теперь это в прошлом. Паулюсу помочь уже не получится. Русские разменивали свои леса на время. В Европе надо выбирать, что мы будем разменивать на время и где. И море, господин вице-адмирал. Наш русский лес — это наши моря. Северное, Средиземное, Бискайя. Врагу надо их преодолевать. Мы должны его изнурить.

— Дениц говорит, что новые лодки…

— Дениц пусть лучше объяснит, почему старые лодки всё реже возвращаются. — Корветтен-капитан впервые повысил голос. — Его победы всё реже подтверждаются. Что не так с нашими чёртовыми лодками?

— Он просит у фюрера ресурсы на лодки новой конструкции и обещает ими всё превозмочь.

— Война — не время менять конструкции. Для этого есть мирные годы. — Офицер ткнул пальцем в карту. — Мины. Заваливать предполье минами и искать противодействие тральщикам. Научите мины кусаться. Магнитные, акустические, комбинированные взрыватели — всё, что есть. Каждый транспорт, который подорвётся на мине, — это танки и грузовики, которые не доедут до фронта.

— Дениц — подводник, а не минёр, — процедил Фридебург. — Он умеет только в лодки.

— Значит, пусть учит своих мальчиков ставить мины так, как раньше он этого не делал. А флот давно должен понять, что авиация у своих берегов делает его работу не хуже. Дайте ему под командование опытные ударные авиачасти, а не всю эту кустарщину с торпедоносцами. Две эскадрильи «Кондоров» с самонаводящимися торпедами сделают больше, чем дюжина лодок в Атлантике.

Фридебург долго смотрел на карту. Потом спросил:

— А что с русским флотом? У них на Чёрном море уже ничего нет.

— А у нас — есть. Используйте это. Крым — готовое предполье. Горы, узкие перешейки. Там можно держать оборону месяцами. И не вздумайте эвакуировать Севастополь раньше времени. Он нужен не как база ,а как магнит для русских резервов.

— Вы говорите так, будто мы уже проиграли.

Корветтен-капитан улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка вышла невесёлой.

— Мы проигрываем с сентября тридцать девятого. Вопрос в том, сколько мы ещё потеряем и что останется после нас. Используйте лучшие свои качества и не лезьте всерьёз туда, где мы слабее врага.

Он взял со стола модель подлодки, повертел и поставил обратно.

— Кстати, о слабостях. Американцы строят торговые суда быстрее, чем мы их топим. Вы это знаете не хуже меня. Но есть один нюанс. Скоро у них появятся дальние истребители. С дальностью бомбардировщиков и скоростью перехватчиков. Они уже есть, их накапливают и обучают пилотов. И их тоже будет больше производится, чем мы их сбивать. Летчики обучаются дольше, но и это Америке по плечу. Вы знаете, что они посадили в кабины женщин и негров?

— Откуда вы знаете?

— Из того же источника, откуда знаю, что Дениц через два года начнет тошнить о том, как «мы были на волосок от победы». Не были. Ни на волосок. Работайте, господин вице-адмирал. Время ещё есть, но его всё меньше.

Министерство авиации, Берлин, Лейпцигер-штрассе, 7 марта 1943 года

Генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх стоял у огромного окна кабинета и смотрел на развалины через дорогу. После налёта на Берлин неделю назад стёкла вставили, но в кабинете все равно было зябко. Он кутался в шинель и думал о том, что Геринг опять наврал фюреру: «ни одна бомба не упадёт на столицу Рейха».

Дверь открылась. Вошёл адъютант с папкой и бесцветным голосом доложил:

— Господин генерал-фельдмаршал, к вам представитель Имперского совета по вооружению, доктор Шнее.

Мильх не обернулся.

— Пусть войдёт.

Доктор Шнее оказался невзрачным человеком в мятом костюме, но с цепким взглядом. Он не стал тратить время на приветствия.

— Мы сбиваем американцев пачками, — начал он без предисловий. — Их алюминий увеличил наши запасы на десятки процентов. Америка вот-вот надорвётся.

— Вы в это верите? — Мильх наконец повернулся. — Я — нет.

— Правильно делаете. Америка, как и Россия, долго запрягает. На сжигании наших заводов и городов наживаются плутократы. Им наплевать и на наших женщин и детей, и на своих пилотов. Не надо было вообще начинать войну, не договорившись с британской династией.

— Я не выбирал, с кем воевать.

— А теперь выбирайте, как воевать. — Шнее положил на стол лист бумаги. — Мы отомстим за Гамбург. Мы сотрём с лица Земли их города чудо-оружием. Так говорит рейхсмаршал. Так пишут в газетах.

— И что вы предлагаете?

— Не льстите себе, господин генерал-фельдмаршал. — Шнее кивнул в сторону разбитого окна. — Подойдите ближе. Стирать с лица Земли города получается пока только у них. Урановый проект и пуски А-4 продолжайте, но без фанатизма. Рекорды ставьте. Учитесь этой бандурой управлять. Секретности побольше — это у вас хорошо получается. И не пропускайте ни один, даже самый безумный проект. Все должны быть проверены на полигоне. Спрашивайте с полигона за объективность. И побольше тумана напускайте. Это всегда срабатывает.

— Туман? — Мильх горько усмехнулся и потёр виски. — Как мы победим, если не повергнем врага?

Шнее ответил не сразу.

— Вы уже не победите. Ваша задача — заставить врага соглашаться на почётную сдачу. Ловите их на том, на чём они обвиняют нас. И опять же — не надо изобретать и фантазировать. Всё документируйте у нейтралов. Это будет полезнее для ваших детей, чем придуманные ужасы. Реальность войны всё равно превзойдёт придуманное.

— Вы говорите как пораженец.

— Я говорю как человек, который знает, что будет через два года. — Шнее пододвинул к Мильху лист. — Вот. Зенитные ракеты. Не те, что предлагает Дорнбергер — они слишком сложные и дорогие. И несовершенные. Тут простые, с двигателем на жидком топливе долгого хранения. Наведение не на одиночную цель — на строй бомбардировщиков. Кассетная боевая часть. Такие ракеты можно штамповать тысячами. Они не собьют всех, но заставят американцев рассредоточивать строй. А рассредоточенный строй — это добыча для наших перехватчиков.

— У нас нет такого двигателя.

— Есть. Доктор Тиле разработал. Прототипы требуют доводки. Займитесь этим. И ещё: перестаньте гоняться за «чудо-оружием». Война выигрывается не чудесами, а количеством, качеством и логистикой. Построите тысячу дешёвых зенитных ракет — выиграете месяц. Месяц — это десятки тысяч жизней.

Мильх долго смотрел на лист. Потом спросил:

— Кто вы, доктор Шнее?

— Никто, — ответил гость. — Просто статистик, который умеет считать быстрее других. И ещё: когда союзники начнут высаживаться во Франции — а они начнут, — у вас должно быть готово оружие против флота вторжения. Не пушки, не торпеды, а барражирующие аэроторпеды с минами. Массовые, дешёвые, без пилотов. Я оставлю схемы.

Он встал и направился к двери.

— И да, господин генерал-фельдмаршал. Если вам кто-то скажет, что можно выиграть войну одними истребителями, — не верьте. Одними истребителями можно только затянуть проигрыш. Но иногда это именно то, что нужно.

Первый фронт миттельшпиля

Горький, Автозавод имени Молотова , ночь с 4 на 5 июня 1943 года

Над Волгой стояла душная и безлунная тишь. Низкие облака делали короткую летнюю ночь непроглядной. Третью ночь подряд воздушные тревоги оказывалась учебными. Командир зенитной батареи , старший лейтенант Зоя Круглова, сидела на снарядном ящике и читала потрёпанный томик Джека Лондона при свете подсветки прицела.

Первые вражеские самолеты подошли с юго-запада на малой высоте, ориентируясь по руслу Оки. Посты ВНОС среагировали слишком поздно — ведущий "Хейнкель-111" уже сбросил осветительные бомбы над автозаводом. «Люстры» повисли над цехами, залив территорию мертвенным магниевым светом. И почти сразу вниз полетели первые фугасы.

Зоя бросила книгу и встала к дальномеру. Но наводить было не на что. В небе уже гудело со всех сторон — двухмоторные бомбардировщики заходили волнами, но прожектора никого в секторе огня не поймали. Это была не обычная ночная бомбёжка одиночными машинами. Это был «звёздный налёт» — тактический приём, который люфтваффе почти не применяло на востоке. Каждый экипаж имел конкретную цель: главный сборочный конвейер, кузнечный цех, склад готовой продукции.

—Батарея, огонь! — скомандовала Круглова.

Зенитки забили наобум, без целеуказания. Снаряды рвались где-то там. «Хейнкели» работали беспрепятственно. Доклад о упавшем где-то за Окой немце никого не подбодрил.

Главный конвейер ГАЗа — гордость первой пятилетки, построенный с участием Форда — горел. Зажигательные бомбы, которые немцы сбрасывали вперемешку с фугасными, поджигали стропила и деревянные перекрытия под сорванной ударной волной шиферной кровлей. Цеха вспыхивали один за другим. Внутри новых железобетонных строений тоже было чему гореть.

Тушить очаги возгорания приходилось песком — воды не хватало, водопровод перебило одним из первых попаданий. К утру, когда последние «Хейнкели» ушли на запад, завод, дававший фронту по три тысячи грузовиков в месяц, превратился в дымящийся скелет.

Треть ночной смены убито или ранено. Половина цехов полностью разрушено. В том числе все основные.

Еще шесть ночей прорывались к Горькому бомбардировщики в июне. На восстановление разбитого и запуск производства ушло все лето и половина осени.

Саратов:

был для советского тыла тем же, чем Ярославль и Горький вместе взятые. Крекинг-завод давал высокооктановый бензин для истребителей. Авиационный завод № 292, эвакуированный из Москвы, — основной производитель истребителей "Як". Магистральный мост через Волгу — единственный на сотни километров.

Первый налёт на Саратов состоялся на сутки позже горьковского — в ночь на 5 июня.

— Крекинг-завод, 5 июня 1943 года.

Работали те же «Хейнкели» из KG 55, которые днём ранее бомбили автозавод, но теперь их целью был крекинг-завод на южной окраине города. Завод этот, построенный ещё в 1930-х по американскому проекту, давал до 60% высокооктанового бензина для всего южного фланга.

Немцы вышли на цель без помех . Зенитный огонь был плотным, но неточным: прожекторы не успевали ловить самолёты, а истребители ночного патруля — два звена "Як-1" — не могли найти цель в облаках. Осветительные ракеты, сброшенные головным «Хейнкелем», зависли над нефтехранилищами, и через минуту на них посыпались фугасы.

Результат был катастрофическим. Три бомбы попали в ректификационные колонны. Ещё четыре легли в резервуарный парк. Воспламенившийся бензин хлынул по дренажным канавам, поджигая всё на своём пути. Огненная река текла к Волге, и её было видно за много километров. Пожар тушили трое суток. Шесть из восьми резервуаров выгорели, запасы высокооктанового бензина сократились на 70%. Крекинг-завод встал на два месяца. На доналетную мощность вышел через полгода.

— Авиационный завод № 292, 8 июня 1943 года.Саратов.

Завод работал в три смены, выпуская до двадцати "Яков" в сутки. Сборочный цех, расположенный в бывшем трамвайном депо, был забит фюзеляжами и крыльями.

В три часа ночи над городом зажглись осветительные бомбы. На цеха завода посыпались фугасные и зажигательные бомбы. Первая же серия накрыла сборочный цех: три прямых попадания разрушили конвейер, убили 64 человека, в основном — сборщиков и испытателей. Ещё две бомбы легли в окрасочный цех, где хранились лаки и растворители. Вспыхнувший пожар перекинулся на ангар, где стояли двенадцать полностью собранных истребителей, ожидавших отправки на заводской аэродром. Сгорели все двенадцать.

— Мост и дорога, 10–25 июня 1943 года.

Первый удар по мосту нанесли 10 июня. «Хейнкели» сбросили тяжёлые фугасные бомбы с планирования, но попасть в узкую цель с горизонтального полёта ночью было почти невозможно. Бомбы легли рядом — одна разбила железнодорожную насыпь на правом берегу, вторая уничтожила пост управления движением. Мост устоял.

14 июня Две бомбы попали в восточный пролёт, повредив несущие конструкции. Мост не рухнул, но движение по нему пришлось остановить на сутки. Эшелоны встали на станциях Саратов-1 и Саратов-2, образовав гигантскую пробку. 17 июня немцы сбросили кассетные бомбы на скопление вагонов у нефтеналивной станции. Вспыхнули цистерны с сырой нефтью, пожар перекинулся на соседние составы с боеприпасами. Три часа рвались снаряды, уничтожив всё, что стояло на путях. Восстановительные работы заняли неделю, движение по мосту возобновилось только 24 июня.

В ночь на 25 июня бомбили мост и эвакуированные заводы, разбросанные по городу. Мост снова получил попадание, на этот раз в опору. Опора выдержала, и мост устоял. Движение прервалось до 28 июня.

Ярославль, Шинный завод и нефтебаза, ночь с 9 на 10 июня 1943 года

Если Горький ковал автомобили, то Ярославль обувал их. Ярославский шинный завод был перед войной единственным в СССР предприятием, выпускавшим покрышки для грузовиков и артиллерийских тягачей. Рядом, на берегу Волги, располагалась нефтебаза, куда по железной дороге поступала сырая нефть из Баку и синтетический каучук с заводов Поволжья.

Налёт был комбинированным: сначала ночные «Хейнкели» сбросили осветительные и зажигательные бомбы, а сразу за ними на ещё не потушенные пожары вышли дневные «Юнкерсы-88», специально задержанные на аэродромах до темноты. Их вёл полковник Эрнст Борман, кавалер Рыцарского креста за Крит и Мальту.

—Цель — резервуары с горючим, — проинструктировал он экипажи ещё на земле. — Шинный завод — вторичная цель. Главное — поджечь нефть. Если она потечёт в Волгу, выгорит вся акватория.

В 01:45 «Юнкерсы» вышли на цель. Борман лично вёл головное звено. Внизу, в перекрестье прицела, четко нарисовались круглые баки нефтебазы — её не замаскировали, и с пяти тысяч метров резервуары заметно выделялись даже в летнюю ночь. Первая серия бомб легла с недолётом — разрывы вспухли на железнодорожных путях. Вторая — точно в цель. Двадцатипятиметровый стальной цилиндр, наполненный сырой нефтью, взорвался, подняв столб пламени. Огненная река хлынула к Волге, поджигая всё на своём пути — причалы, баржи, склады.

Шинный завод загорелся. Каучук, сера, технические масла — всё это вспыхнуло сразу. Пожарные расчёты, прибывшие через двадцать минут, могли только отсекать огонь от соседних кварталов.

Борман сделал круг над городом. Вся северная часть Ярославля пылала. Он вспомнил инструктаж, который проводил для них лично генерал-фельдмаршал Мильх — сухой, деловой, без обычных геббельсовских истерик: «Каждый килограмм каучука, сожжённый в Ярославле, — это советский танк, которые не заправят с грузовика без покрышек. Каждая емкость , сгоревшая на нефтебазе, — это полк бомбардировщиков, который не взлетит месяц».

К утру Ярославль недосчитался 70 процентов запасов нефтепродуктов. Шинный завод был полностью разрушен. Производство покрышек в СССР сократилось на треть — пока эвакуированные производства в Омске и на Урале запустились только через полгода. Всё это время грузовики сходили с конвейеров и стояли на разутых колёсах. На танках снова загремели катки со внутренней амортизацией.

Через три дня налёт повторили. Кассетные зажигательные бомбы. Склады готовой продукции, расположенные на открытых площадках, вспыхнули как спички. Огненный смерч уничтожил трёхмесячный запас покрышек — десятки тысяч штук. .

В сводке Совинформбюро налёты эти были упомянуты скупо: «Налёты вражеской авиации на промышленные объекты. Имеются разрушения и жертвы. Приняты меры по ликвидации последствий». Но в Кремле знали реальные цифры.

Если бы люфтваффе ударило по Горькому, Саратову и Ярославлю в 1942-м, а не в 1943-м, советский тыл мог и не вытянуть. Но и так вышло неплохо.

Генерального броска к Днепру русских летом 1943 года на востоке не было. На оборону ресурсы были, а на наступления критически не хватало горючего и средств подвоза. Но и немцы теперь не собирались наступать.

Восточный фронт: "ни шагу ни назад, ни вперёд"

— Орловский выступ, командный пункт 2-й танковой армии, 12 июля 1943 года

Генерал-полковник Вальтер Модель, командующий 2-й танковой армией, стоял у стереотрубы и наблюдал за тем как в дыму над северо-восточным горизонтом мельтешили самолеты. Русские начали наступление на северном фасе выступа вчера. Сегодня они ввели в бой танковые корпуса. Танков было много — не меньше тысячи машин на участке в сорок километров. В летней лесостепи на танковые и тыловые колонны навалилось люфтваффе с новым противотанковым оружием - штурмовиками и бомбардировщиками с тяжелыми автоматическими пушками.

— Отходить по ежедневному графику. Пантерам и Элефантам в ближний бой не вступать.

Начальник штаба замялся.

— Генерал-полковник, но приказ фюрера…

— Фюрер мёртв, — резко оборвал его Модель. — Новая директива рейхспрезидента. Она предписывает сохранять личный состав и технику. Орловский выступ удобен для эластичной обороны.

Модель не любил отступать. Но после того памятного совещания в Мауэрвальде, где «статистик» с серыми глазами объяснил ему про мосты через Днепр и «размен пространства на время», он понял: старая тактика мертва. Теперь они не гнали русских до Волги. Они заставляли русских гнаться за ними — и платить кровью за каждый рубеж.

Эвакуация Орловского выступа длилась две недели. Немцы уходили методично. Огрызаясь дальнобойными пушками новых танков. Русские танки горели на минах, взрывались на собственном боекомплекте от огня ахт-ахтов подвижного пак-фронта. Горели, накрытые на остановках в ожидании задержанных авиацией заправщиков.

Когда Красная армия наконец ворвалась в Орёл, город был пуст. Стратегически важный выступ сдали — но избежали охвата, с минимальными потерями. Фронт сократился на триста километров, высвободив резервы.

Харьков, южные предместья, 8 августа 1943 года

Харьков переходил из рук в руки четвёртый раз за войну. После того как немцы оставили Белгород, русские рванулись к городу, пытаясь охватить его с флангов. Но здесь их ждали.

Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, командующий группой армий «Юг», лично прибыл на командный пункт 48-го танкового корпуса. Он рассматривал карту, на которой синие и красные стрелы переплелись в запутанный узел.

— Русские ввели в бой 5-ю гвардейскую танковую армию, — докладывал начальник штаба. — Они пытаются прорваться к Полтаве, чтобы перерезать наши коммуникации.

— Наш резерв - танковый корпус, — спокойно ответил Манштейн. — Удар во фланг, здесь. — Он ткнул пальцем в карту. — Когда упрутся в тыловой рубеж и накопятся для атаки — мы их подловим с фланга.

Сражение под Харьковом длилось две недели. Обе стороны бросали в бой сотни танков. Немцы использовали «Пантеры» и «Тигры» как подвижные рубежи, отходя перекатами за позицию, которую занимали в тылу отошедшие через них боевые группы в предыдущий день. «Тридцатьчетвёрки», "Гранты" и "Черчили" сгорали по бригаде в день, но шли вперёд. К концу августа фронт застыл по линии Северский Донец — Ахтырка — Котельва. Харьков остался за немцами в полуокружении. Русские потеряли почти тысячу танков и остановились, чтобы перегруппироваться.

Миусс-фронт, командный пункт 6-й армии, 18 августа 1943 года

Река Миусс была узкой и мелкой — вброд перейти можно. Но её правый берег, высокий и обрывистый, немцы превратили в крепостные верки. На этом рубеже немецкие войска остановили советское наступление во время Ростовской операции в феврале 1943 года, после чего он непрерывно совершенствовался и достраивался. К июлю 1943 года Миус-фронт имел три оборонительные полосы. Почти год сапёры вгрызались в скальный грунт, строили доты, ставили минные поля. Общая глубина обороны составляла 40-50 километров. Общая протяжённость всех траншей, ходов сообщения и укреплённых позиций в системе Миус-фронта превышала 18 тысяч километров. Между ними располагались минные поля с плотностью до 1800 мин на один квадратный километр. На один километр фронта приходилось по 12-15 дотов и дзотов, в своём большинстве железобетонных.

Генерал-полковник Карл-Адольф Холлидт, командующий 6-й армией (той самой, что заново сформировали после Сталинграда), сидел в блиндаже, вырубленном в скале Донецкого кряжа, и читал сводку. Русские пытались прорвать Миусс-фронт пятый раз за лето. Пятый раз они их отбивали контратаками танковых дивизий из резерва. Сейчас резервных дивизий не хватало и приходилось отдать давно согласованный, но задерживаемый приказ. Чтобы отразить удар Юго-западного фронта через реку Донец между Изюмом и Лисичанском в тыл Миус-фронта, туда сосредоточили все танковые дивизии южного фланга Вермахта. От реки Миус поэтому пришлось отойти на вторую линию по берегам рек Мокрый Еланчик и Крынка.

Но так удалось удержать фронт, отбросив контратаками наступление русских с севера. К осени Миусс-фронт так и не был прорван. Русские перешли к обороне. Линия фронта на южном фланге осталась почти там же, где была весной.

Миттельшпиль разыгрывается

Завод фирмы «Физелер», Кассель, сборочный цех №3, 18 июня 1943 года

Цех заставили фюзеляжами Fi.103 — тех самых крылатых бомб, фантазии о которых в газетах уже окрестили «оружием возмездия». Они лежали на стапелях, ещё без двигателей, похожие на металлические детские игрушки с рубленными крыльями.

Главный конструктор Роберт Люссер, сухой, подтянутый, с вечным моноклем в глазу, вёл гостей вдоль сборочной линии. Гостей было двое: инженер в штатском, представившийся как доктор Шнее, и молчаливый полковник из люфтваффе.

— Хорошее у вас получилось оружие, — начал Шнее, разглядывая фюзеляж. — Дешёвое и простое. Но вот кто у вас отвечает за методы поражения цели? Он вообще был в вашей команде?

Люссер нахмурился.

— Нам была поставлена задача по дальности и дешевизне. И мы её выполнили.

— А понять, что ваш снаряд просто падает куда попало и никак не увеличивает площадь поражения за счёт своих свойств, никто не смог?

— Мы не понимаем, к чему вы клоните.

Шнее подошёл к ближайшему фюзеляжу и постучал по обшивке.

— Ваш снаряд никак не использует ни свою скорость, ни свою устойчивость на курсе. Вы просто выключаете двигатель и считаете, что работа выполнена.

— У нас нет возможности точного наведения. — Люссер снял монокль и начал нервно протирать его платком.

— Ваша цель — город. А это не пятно на бумаге. Это дома, столбы, деревянные изделия. У них есть высота, прочность, воспламеняемость. А вы просто тыкаете в одну точку и надеетесь, что в ней есть что-то ценное. Никаких мыслей нет?

— Нам нужны точные указания, — сухо произнёс Люссер.

Шнее кивнул, достал из портфеля лист с эскизами и разложил на стапеле.

— Хорошо. Слушайте. Перекомпоновывайте снаряд. Вся боевая часть выносится в отделяемый отсек вблизи центра масс. Можно парный, но так, чтобы сбрасывался одним куском. По достижении точки поражения боевая часть сбрасывается вся, а уже потом расцепляется на суббоеприпасы. Лучше, чтобы это были и зажигательные и фугасные малого калибра в раскрывающемся при сбросе контейнере. Возьмите за образец серийную кассетную бомбу Люфтваффе.

Люссер склонился над эскизами. Полковник за его спиной хмыкнул.

— После сброса снаряд переходит в пологое снижение и разгоняется до максимальной скорости, при которой способен на устойчивый полёт. Город сам поймает себе урон. Домами, деревьями, столбами поймает. Выравнивание на бреющем — слишком сложно и дорого. А вот в пологом снижении с разгоном я не вижу ничего сложного. В результате — два очага пожара. Причём второй будет почти всегда в застройке.

— Это будет непросто, — пробормотал Люссер, не отрываясь от схемы.

— Но это надо сделать. В нынешнем виде ваш снаряд — демонстратор технологии. — Шнее постучал пальцем по стапелю. — Теперь дальше. Рейху нужен ваш снаряд, но Рейху не нужны эти монструозные пусковые установки. Почему ваш снаряд не стартует с помощью пороховых ускорителей? Если вам нужны разработки «Рейнметалла», вы их получите.

— Катапульта позволяет контролировать разгон… — начал было Люссер.

— Катапульта дорога, стационарна и уязвима с воздуха. Ею хорошо пулять из капонира в крепости. Пороховые ускорители — дёшевы, мобильны и могут быть установлены где угодно. На корабле, на поляне, на барже. Мы обсуждаем не оружие возмездия. Мы обсуждаем оружие войны. А война требует массовости.

Полковник, до этого молчавший, вдруг спросил:

— А что с морским вариантом? Кригсмарине нужен снаряд для постановки мин?

Шнее кивнул:

— Этим займётесь отдельно. — Он достал ещё один лист. — Вот концепт: центральный отсек перекомпонован под донную мину. Мина сбрасывается над целью, снаряд переходит в горизонтальный полёт и барражирует, пока не зацепится за надстройки или не будет сбит. Оставшаяся в нем боевая часть — кассета с фугасно-кумулятивными бомбами для поражения плавсредств. У русских "бетоненфлигеры" попадают такими чуть лучше, чем будут попадать ваши роботы. Но попадают. При контакте по рывку подрывается вышибной заряд и бомбочки рассеиваются по площади. И никакого магнитного компаса — он слишком капризен. Ставьте третий гироскоп на канал рыскания. Точность упадёт, но для флота это неважно — им надо попасть в место, где стоят корабли флота вторжения. Систему удержания высоты возьмем от экспериментальной летающей торпеды L10 - тросики, волочащиеся по воде для выравнивания на бреющем полете без приборов.

Люссер поднял глаза от эскизов. В них читалось сложное чувство: смесь профессионального азарта и обиды.

— Вы хотите, чтобы мы переделали всё. За несколько месяцев.

— Я хочу, чтобы к тому моменту, когда враги сунутся в Ла-Манш, у вас было чем их встретить. — Шнее сложил листы обратно в портфель. — Это не просьба. Это приказ.

Военно-морская верфь, Вильгельмсхафен, цех малых подводных аппаратов, 22 июня 1943 года

В цехе пахло сваркой, соляркой и мочой. Вдоль стен, на стапелях, выстроились ряды «Негеров» — электроторпед, переделанных в примитивные человеко-торпеды с прозрачным колпаком кабины. Да, примитивные, но британцы и итальянцы на своих ездили верхом. А тут отдельный отсек для человека и отдельная торпеда снизу.

По центру, на стапеле, стояла недавно доставленная «Саламандра» — сверхмалая подводная лодка «Molch». Её предстояло сдружить со связкой "Негера" вместо исходной пары торпед под днищем.

Корветтен-капитан Ганс — тот самый «связной отдела М», что беседовал с Фридебургом, — стоял перед группой офицеров и инженеров кригсмарине. С ним был гражданский — невысокий, в очках, с неизменным портфелем. На этот раз он представлялся доктором Мейером из Имперского совета по вооружению.

— Специальные диверсанты хороши, — начал Ганс, кивнув в сторону «Негера». — Особенно итальянцы. Но мы арийцы. Мы не так должны действовать.

— Что вы имеете в виду? — спросил корветтен-капитан Бартельс, командир учебной флотилии «Негеров».

— У флота есть отличные донные мины. — Ганс подошёл к стенду с «Негером». — Но их надо доставить к месту, где будет стоять и разгружаться вражеский флот вторжения. Если ставить мины заранее — надо ставить везде. Высадка в Северной Африке показала, как будет действовать враг: огромный флот плашкоутов и транспортов снабжения. Он уязвим для мин. Но мины надо поставить именно там, где он встанет. Нужны маневренные, незаметные постановщики, неуязвимые с воздуха, невидимые эскорту и простые в обращении. И, желательно, вообще не требующие экипажа.

Бартельс нахмурился.

— Вы предлагаете отказаться от пилотов?

— Я предлагаю не приносить в жертву людей там, где можно обойтись роботами. — Ганс положил руку на корпус «Негера». — Вот есть у вас сдвоенная торпеда, примитивная и понятная. А зачем там пилот? Вам надо обязательно, чтобы кто-то лично «махал мечом»? Мина должна попасть в место, где будет враг. Она неутомима и незаметна. Доставьте мне её так же незаметно туда, где не могут их положить ни надводные суда, ни подлодки, ни самолёты, без риска сразу быть утопленными или сбитыми до выполнения задачи. На мелководье под флот вторжения. Туда, где он будет.

Доктор Мейер открыл портфель и разложил на верстаке чертежи.

— Технически это просто. Убираем кабину. Вместо пилота — дополнительный аккумуляторный отсек и система управления от торпедо-мины МТА. Эта торпедо-мина умеет ставить себя миной на дно с отклонением 400 на 200 метров от целевой точки в 7000 метрах. Уровень разброса неуправляемых ракет русских. Вместо нижней торпеды размещаем связку мин: одну-две ТМС или две-три ТМВ или авиационные LMB и систему сброса из по команде с командоаппарата. Запуск "миненегера"— с береговой рампы, с катера или с борта сверхмалой подлодки. Носитель идёт по прямой заданное расстояние, счётчик пройденного маршрута включает командоаппарат, который последовательно отцепляет мины с минимальным интервалом. После этого торпеда-носитель затапливается с последней миной в сцепке. Образуется минная банка. С берега ставится на двадцать километров с ошибкой в километр. Можно дальше, но ошибка постановки будет больше. Флот будет стоять городом. Но и в этот "город " можно промахнутся из-за течений и ошибок наведения. С "Саламандры" минные банки можно ставить на выходах из портов вторжения в Канале.

Бартельс рассматривал чертежи. Его лицо медленно менялось — скепсис уступал место интересу.

— Это лишает нас возможности точной постановки, — заметил он. — Мы не попадём ни в корабль, ни во вход в порт.

— Вам и не надо попадать в корабль. Вам надо попасть под флот. Под весь. Он будет стоять там долго. — Ганс постучал пальцем по карте Ла-Манша, разложенной тут же. — Мест, где может собраться флот высадки, не так много. Прокатитесь по побережью, потрясите гидрографов. У вас есть год. Работайте.

— А что с противодействием тралению? — спросил кто-то из инженеров.

Мейер поправил очки.

— В головной отсек «Негера» можно вставить «Вассербаллон» — есть такая плавучая мина с оптическим и антенным взрывателями. У вас же освободится место под кислородный аппарат пилота. После покладки носителя на грунт «вассербаллон» выпускает минреп и всплывает на глубину трёх-пяти метров. Оптический взрыватель реагирует на затемнение от проходящего судна — неважно, тральщик это или транспорт. Антенный взрыватель дублирует. Такая мина практически невытраливаема в условиях плохой видимости.

— А донные мины? — спросил Бартельс. — С магнитными взрывателями?

— Магнитный взрыватель делаем дежурным. Он потребляет минимум энергии и только взводит акустический. Тральщик с магнитным тралом такую мину не подрывает. Как и самолёт с магнитным кольцом. Чтобы её обезвредить, нужен гидроакустический трал — а это совсем другая история.

Ганс обвёл взглядом собравшихся.

— Итак. «Мавр» делает своё дело и больше не нужен. Вы не теряете пилотов. Вы не рискуете ценными подлодками. Вы просто засеиваете Ла-Манш минами, которые невозможно вытралить быстро. Вопросы?

Бартельс помолчал. Потом спросил:

— Когда начинать?

— Вчера.

Бартельс кивнул. Итальянские наездники на торпедах из заплыва обычно не возвращались. "Миненегерам" возврат не предусмотрен.

Heeresversuchsanstalt Peenemünde, сектор восточных мастерских, 3 сентября 1943 года

Мастерская, выделенная под «особый проект», находилась в одном из уцелевших после недавней бомбёжки корпусов. Окна заложены мешками с песком. Внутри воняло кислятиной и свисали закопченные недавним пожаром лохмотья. На длинном столе занимали почти всё пространство деревянные ложементы с двумя прототипами двигателя доктора Тиле. Трубки, форсунки, баки из нержавейки — всё было покрыто тонким слоем копоти.

Инженер Отто Шварц, пожилой, лысеющий, в заляпанном синем халате поверх кителя, нервно крутил карандаш. Перед ним стоял доктор Келлер — тот самый «статистик», которого он видел впервые, но чьи документы оказались подписаны лично Шпеером.

— Доктор Тиле погиб при налёте на Пенемюнде, — глухо сказал Шварц. — Вы знаете об этом?

— Знаю. Поэтому здесь вы, а не он. — Келлер положил на стол чертёж. — Двигатель его разработки. Самовоспламеняющееся топливо: азотная кислота и коксогазовый "керосин". Не нужен жидкий кислород. Запуск мгновенный. Тяга достаточная для вертикального старта ракеты. Люфтваффе сажает верхом на такое живых пилотов. Там свой состав топлива, но принцип тот же.

Шварц взял чертёж, повертел.

— Это всё хорошо, но куда мы её запустим? У нас нет системы наведения. Тиль предлагал оператора с джойстиком, но это…

— Это бред, — подтвердил Келлер. — Оператор каждой ракете не нужен. Никакого наведения на одиночную цель. Ракета поднимается в точку, указанную радаром наведения зенитных орудий и подрывается по расчету времени. Установка времени взрывателя — по радиокоманде с земли, по данным триангуляции радиометристов.

— То есть мы не целилимся в конкретный бомбардировщик?

— Мы целимся в строй. — Келлер достал из портфеля ещё один лист. — Боевая часть не осколочная. Кассетная. Суббоеприпасы — как у японских воздушных кассетных бомб. Взрыв разбрасывает над и перед строем. Они поражают не конкретный самолёт, а хоть кого-то. Это заставит рассредоточивать строй. А рассредоточенный строй — это облегчение для наших перехватчиков. Их истребителям сопровождения придется не ждать наших парней над строем, а гоняться за ними.

Шварц молчал минуту, водя пальцем по схеме.

— Это… это не принято. Мы всегда стремились попасть в цель. А вы предлагаете оружие, которое поражает по прибору.

— Я предлагаю оружие, которое попадает. Вы делали до этого управляемую стрелу, а я предлагаю вам делать качественно наводимый дробовик. Если бы прибор можно запихнуть в снаряд Флака, вас бы не позвали. Проект Тиле монструозен. Четыре тонны и десять метров впечатляет командование. Но на надо попадать не в воздух, а в самолёты. А пока для этого в воздухе нужен или человек или много снарядов. В авиамастерских уже пускают двухметровые стокилограммовые неуправляемые ракеты на топливной паре, как у Тиле. Для управляемого полёта они слишком малы. Ваш проект должен доставлять кассету с сотней авиабомб японского образца на радиус действия реактивной "Кометы" Люфтваффе. В точку, указанную "Вюрцбургом".

— Но гироскопы, радиокоманда, кассета… Это всё требует испытаний!

— Вот и испытывайте. — Келлер захлопнул портфель. — Прототипы целы, двигатель требует доводки в изменённом виде. Срок — шесть месяцев. Через шесть месяцев я хочу видеть образец, который можно штамповать тысячами. Вопросы?

Шварц посмотрел на чертежи, на прототипы, снова на Келлера.

— Кто вы?

— Человек, который хочет, чтобы в следующий раз, когда американцы полетят на Берлин, половина из них не целилась в наши дома, а искала сухие штаны. Приступайте.

Heeresversuchsanstalt Peenemünde, бункер управления, 5 сентября 1943 года

Вальтер Дорнбергер стоял у того же перископа, у которого стоял почти год назад, в день четвёртого пуска. Наверху шёл дождь, старт пуст — очередной пуск отложили из-за погоды.

В бункер спустился Макс. Он был в штатском, промокший, но, как всегда, спокойный.

— Нет, Вальтер, подземный завод для твоего изделия построен не будет.

Дорнбергер резко обернулся.

— Что? Но фюрер обещал! Шпеер…

— Шпеер согласился с нами. — Макс присел на край пустого пульта. — Рейху нужны подземные заводы синтетического горючего. Без горючего твои ракеты не полетят в любом случае.

— Но они охотятся за нами! Штадтцерштёреры прилетели отдельно на мои цеха!

— Я знаю. — Макс кивнул. — Поэтому в протекторате и генерал-губернаторстве строить твои цеха не надо. Продолжайте пуски. Продолжайте производство. Сколько можете, столько и производите.

— Наш центр разбомбили!!!

— И что? На один город бомбы не упали из-за этого. Видите, уже и выгода от вашего проекта есть.

Дорнбергер сел на стул. Он выглядел измученным.

— И что нам делать? Запускать приборы для исследования космоса?

— Отличная идея. Запускайте. Скажете, что разрешил фюрер. Вот так и скажите. Не переспросят.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Макс позволил себе лёгкую улыбку. — Над Англией изучайте. Неудобно? Тогда над Бельгией. Можете устроить фейерверк в верхней точке полёта. Чтобы враги видели? Ну, ночью, под вечер пустите — наверху всё равно еще светло. Можно. Кино снимите. Как там высоко вверху…

Дорнбергер смотрел на него, не понимая.

— Ты хочешь, чтобы мы превратили боевую ракету в цирковой аттракцион с фейерверком?

— Я хочу, чтобы вы продолжали пуски и продолжали учиться управлять этой бандурой. — Макс стал серьёзным. — Мне плевать, с какими целями. Главное — не останавливаться. А врагам показывайте кино. Пусть думают, что вы готовите оружие для космоса. Это лучше, чем показать им, что вы не готовите ничего.

Он поднялся.

— И да, Вальтер. Когда всё закончится, те, кто смотрел ваше кино, предложат вам строить ракеты для них. Помни об этом.

Дорнбергер долго сидел в тишине после его ухода. Дождь барабанил по бетону где-то наверху. За облаками, над Балтикой умирал закат. «Кино, — подумал он с неожиданной горечью. — Они будут смотреть кино про нас и решать, кого нанять, а кого отдать под трибунал». В этой мысли было что-то глубоко унизительное. И странно успокаивающее.

Записи разыгранных партий

В охотничьем домике севернее Берлина Макс перебирал пакеты сводок в поисках новых зацепок. За окном занимался рассвет. Война продолжалась. И каждый день, который им удавалось выиграть у истории, приближал их к единственной цели: почётной сдаче. Или, если не получится, — к тому, чтобы от Германии осталось хоть что-то.

Цех №1. Берлин-Шарлоттенбург, подвал Института Генриха Герца

Инженер Гельмут Шреер, сутулый человек с вечно испачканными машинным маслом пальцами, уже второй год приходил в этот подвал к шести утра. Вдоль стен стояли десять релейных вычислителей Z3 — творений Конрада Цузе, первые, механические еще, прототипы которых сам изобретатель когда-то собирал в гостиной родительского дома.Теперь эти машины, каждая размером с платяной шкаф и под тонну весом, круглосуточно пережёвывали числа.

Собственно, не числа. Шум.

Сигнал, который операторы называли «болотным огоньком», был хаосом — всплески электромагнитного излучения, которые антенны дальних радаров ловили во время гроз, налётов и испытательных пусков. Но Шреер, когда ещё в сорок первом решил сделать из этого шума генератор истинно случайных чисел для шифровальных машин, обнаружил, что этот оцифрованый шум содержал неслучайные повторяющиеся фрагменты. Разложенный с определённым шагом дискретизации и пропущенный через цепочку логических операций, он выдавал фрагменты. Бессвязные, искажённые, но — фрагменты. Текст. Чертежи. Изображения. Проволочная конструкция, натянутая на чердаках домов, где оборудовали подвалы для ловли "болотного огонька", ловили этот сигнал не хуже радарной антенны. Макс залегендировал это станциями радиоперехвата. В институте собрали прототип.

— Реле на третьем блоке плывёт, слышишь? — буркнул он ассистенту, молодому парню с обожжёнными кислотой руками. — Меняй.

Ассистент кивнул и полез в стойку. Шреер склонился над осциллографом. На экране плясала зелёная линия — сегодня сигнал был сильным. Где-то далеко, возможно, над Атлантикой или над русскими степями, шла гроза. А может, в будущем кто-то включил компьютер и запустил программу, которая через восемьдесят лет отозвалась эхом в их времени.

Он не знал. Он просто собирал для Макса материал. Здесь и еще в трех других параллельно работающих подвалах. каждый релейный вычислитель был подключён к приставке, преобразующей двоичный код выходного сигнала Z3 в тональные сигналы для телефонной линии.

Цех №2. Берлин-Кройцберг, бывшая типография

Конрад Цузе, создатель Z3, стоял у длинного стола, на котором телетайпистки — пять женщин в серых халатах — контролировали распечатку лент. Машины в подвалах Шреера выдавали результат в виде пачек импульсов, и здесь, в Кройцберге, этот код набивался телетайпом на бумажную ленту. Бумажная лента телетайпа отдельным приспособлением - перфоратором, превращалась в длинные ленты с отверстиями — перфоленты из бракованной киноплёнки, которую Цузе выбил через связи в министерстве пропаганды.

Плёнка была некачественной, часто рвалась, и женщины то и дело останавливали перфораторы, чтобы склеить обрывки ацетоном. В помещении пахло уксусом и горячей изоляцией.

— Пятнадцатый рулон готов, — доложила старшая из машинисток, фрау Кох, немолодая вдова с лицом школьной учительницы. — Индексы сведены.

Цузе взял рулон и сам отнёс его в соседнюю комнату, где стоял кассетный перематыватель — его собственное изобретение, собранное из деталей кинопроектора, пишущей машинки и батареи миниатюрных электромоторов от медицинских центрифуг или ювелирных точилок. Моторы через редукторы вращали приёмную катушку с микронной точностью, исключая рывки, от которых раньше рвалась плёнка. Он вставил рулон в приёмную кассету и запустил перемотку. На матовом экране, висевшем на стене, замелькали строки.

Если всё было сделано правильно — если Шреер правильно оцифровал сигнал, если телетайпистки не перепутали кассеты, если индексы сошлись — на экране появлялось изображение. Проекция микрофиши. Текст. Чертеж. Иногда — картинка.

Сегодня это был фрагмент газетной полосы. Цузе замер, вглядываясь. Он не знал английского, но фотографию на полосе узнал сразу. Это был немецкий реактивный истребитель. Подпись гласила: «Nazi jet fighter found intact in Austrian tunnel, 1945».

Он не стал тратить время на разглядывание. Кадров было много надо крутить плёнки и искать.

Перед экраном на массивной станине был жёстко закреплён тройной фотоаппарат.

Три объектива, три независимых затвора, три отдельных кассеты с фотопластинками. Эту систему собрал его ассистент, бывший фотограф из «Сигнала», списанный с фронта после ранения, из аэрофотосъёмочных аппаратов. Плёнку в Рейхе не для фронта приходилось брать какую доставали, с плавающей чувствительностью и дефектами эмульсии. Проявив одну пленку, можно было получить кадры с серой пеленой, или с пузырями, или пересвеченную. Но если снимать на три одновременно, пленкой из разных партий, а потом выбирать лучший кадр на печать, процент потерянных кадров падал почти до нуля.

Цузе нажал спуск. Три затвора щёлкнули почти синхронно — разница в миллисекунды, не критичная для неподвижного изображения. Он перемотал плёнку дальше. Там был ещё один кадр — на этот раз что-то похожее на схему двигателя. Снова щелчок тройного затвора. И ещё один. Пока проектор гудел, он снимал всё подряд, не вглядываясь. Потом, в темноте фотолаборатории, проявят трижды с каждый кадр и он выберет тот. что получился лучше. Чтобы отправить в Потсдам.

Плёнка кончилась. Цузе выключил проектор, вынул рулон и аккуратно убрал в жестяную коробку. Взял экспонированные кассеты — три штуки, подписанные одним индексом, — и положил в бокс для фото лаборатории.

Когда готовые отпечатки — чёткие, почти без без царапин и пузырей, ложились на сортировочный столик, Цузе позволял себе короткую улыбку. Ещё один фрагмент будущего вырван у хаоса.

Цех №3. Потсдам, вилла на берегу Хафеля

Третий этап был самым простым и самым секретным. В двух комнатах отобранные по осмысленности кадры отзеркаленные и разрезанные на фрагменты, четыре человека, бывшие музейные работники, специалисты по микрофильмированию, переснимали на нормальную фотобумагу, проявляли и собирали в каталожные ящики.

Они не знали, что это за кадры и откуда они. Они даже не видели осмысленной информации в этих обрывках. Каждый фрагмент сам по себе был бессмыслен — обрывок линии, кусок текста, угол диаграмма, обрывок картинки. Лишь собранные вместе по значкам на фото, фрагменты складывались в содержательное.

Они ценили своё место за полную секретность и хороший паек. И гордились своими навыками.

Готовые снимки складывались в каталожные ящик с перфорированными насечками. Лишь достав нужные девять-двенадцать фрагментов и сложив их вместе, можно было увидеть цельную картину — ту, что прежде мелькала на экране Цузе.

***

Макс сортировал собранное в пакеты. Что-то — в папку «Немедленное внедрение», что-то — в «Перспективные разработки», что-то — в «Дезинформация для врага». Он один видел картину целиком. Иногда картинка его приводила в уныние. Вот эта, например, с панорамой разрушенного города с подписью «Berlin, Mai 1945»...

Мозговой фронт

Министерство пропаганды, Берлин, 29 июля 1943 года

Геббельс сидел спиной у окну, выходящему на обугленные деревья Вильгельмштрассе. Он только что вернулся из Гамбурга. Та особая, сладковатая гарь, которая бывает, когда в огне горит не уголь, не дерево, а плоть, отмылась и задавилась парфюмом. Но запах остался в воспоминании.

На столе лежали фотографии. Он уже просмотрел их все.

Он дождался последнего из вызванных адьютантов, встал у карты Гамбурга, расчерченной на квадраты, и заговорил — тихо, почти ласково, и это пугало адъютантов больше, чем любые истерики.

— Посмотрите на это. Вот здесь, — он ткнул указкой в сердцевину красного пятна, которое обозначало зону тотальных разрушений, — Эймсбюттель. Жилой район. Шестьдесят тысяч жителей. До верфей «Блом унд Фосс» — четыре километра. Четыре километра! «Ланкастеры» заходили с юга, через Эльбу. Они прошли над верфями, над доками, над портальными кранами — и не сбросили ни одной бомбы. Ни одной! Они сбросили всё на Эймсбюттель. На Хаммербрук. На Ротенбургсорт. На жилые кварталы.

Он обернулся. Он смотрел сквозь присутствующих, словно они были прозрачными.

— Почему? Потому что верфи можно восстановить за месяц. Бетон, сталь, краны — это всё можно заменить быстро. А сварщик, который знает, как варить швы на прочном корпусе подводной лодки, учится пять лет. Его жена, которая стоит у станка, — три года. Их дети, которые через десять лет станут рабочими, — они не вырастут никогда. Понимаете? Они целились не в завод. Они целились в людей. В будущее Германии.

Он взял со стола одну из фотографий. На ней была женщина. Вернее, то, что от неё осталось. Она сидела на обугленном стуле, прижимая к груди маленький обугленный свёрток. Ребёнок. Или то, что было ребёнком. Лица не было — только спекшаяся маска. Геббельс держал снимок двумя пальцами, как энтомолог держит редкое насекомое.

— Вот что такое британская война. Они называют это «неизбирательной бомбардировкой». Красивый термин. Научный. Но мы назовём это иначе. Мы скажем: они жгут детей. Они не бомбят заводы. Они охотятся на людей. На безоружных. На тех, кто спит в подвалах, думая, что война где-то далеко.

Он положил снимок и взял другой — общий вид улицы в Хаммербруке. Мостовая расплавилась, асфальт тёк, как лава. В этом асфальте застыли человеческие следы — буквально: люди бежали, и их ноги прилипали к горячей смоле, они падали, и смола хватала и держала их останки. На снимке было видно: чёрная река с белыми прожилками — это были кости. Кости, вплавленные в мостовую.

— Я ходил по этой улице, — сказал Геббельс, и в комнате стало тихо. — Я видел это. Там до сих пор пахнет жареным мясом. Когда в подвале заживо сгорают двести человек, запах стоит неделями. Он пропитывает землю. Его ничем не вытравить.

Адъютант — молодой лейтенант с перевязанным глазом — побледнел и сглотнул. Геббельс заметил и усмехнулся. Это была страшная усмешка — кривая, как порез.

— Вам плохо, лейтенант? Привыкайте. Это теперь наш главный довод. Мы будем долбить им всему миру. Мы будем описывать запах горелого мяса и показывать фотографии младенцев без лиц. Мы будем транслировать ужас. Потому что теперь у нас есть это.

Он прошёлся вдоль карты, постукивая указкой по стене.

— Теперь сравним. Вспомните Рур. Эссен, Дортмунд, Вупперталь. Там заводы Круппа стояли впритык к жилым кварталам. Бомбили цеха — попадали в дома. Это можно понять. Это можно простить. Война есть война. Когда бомба, предназначенная для мартеновской печи, падает на соседнюю улицу — это трагическая ошибка. Так мы и скажем. «Американцы бомбят заводы. Они промахиваются. Это война».

Он остановился и поднял палец.

— Но Гамбург — другое. Гамбург — это не ошибка. Это метод. Они летели над верфями и не сбросили бомбы. Они летели специально на жилые кварталы. Им нужны были не доки. Им нужны были трупы. И они их получили. Сорок пять тысяч за три дня. Сорок пять тысяч!

Он почти кричал, но вдруг взял себя в руки и закончил спокойно, даже буднично:

— Вот наша линия. Мы разделяем. Американцы воюют честно. Британцы — подло. Американцы целятся в заводы, британцы — в детские кроватки. Американцы разрушают промышленность, британцы — нацию. И каждый американский лётчик, который вылетает в одном строю с британцами, должен знать: его соседи в небе и на земле — подлые убийцы. И он будет соучастником. Он не может требовать от своего командования прекратить налёты. Он может только злится. Теперь еще и на союзников.

Человек в штатском — доктор Винтер, тот самый «статистик», который уже несколько раз консультировал министерство, шагнул из строя адьютантов. Геббельс кивнул ему.

Винтер подошёл к столу, взял одну из фотографий — ту самую, с отпечатками ног в асфальте — и долго смотрел на неё. Потом положил и сказал:

— Это сильно. Очень сильно. Но есть одна опасность. Когда мы показываем эти снимки, мы показываем слабость. Мы показываем, что нас можно жечь, и мы ничего не можем сделать в ответ.

— Именно! — Геббельс оживился. — Именно это нам и нужно! Мы покажем нашу боль. Мы заставим их смотреть на неё. Мы размножим эти снимки миллионами — листовки, газеты, нейтральные журналы. Мы отправим их в Швецию, Швейцарию, Турцию. Мы покажем их каждому американскому военнопленному. Мы скажем: «Смотрите. Это сделали ваши союзники. Вчера они жгли Гамбург. Они решились жечь города.

— А русские? — спросил Винтер.

— Русские? — Геббельс усмехнулся. — Русские придут и убьют всех. Это не пропаганда. Это правда.

Он взял указку и сломал её о колено.

— Всё. Работайте. Завтра я хочу видеть первые оттиски.

Все вышли. Винтер задержался.

— Есть данные, что британцы готовят что-то подобное для Берлина. И остальных городов Германии

Геббельс посмотрел на карту Берлина, висевшую на стене.

— Пусть приходят. Чем больше трупов, тем громче мы крикнем. Наша сила — в нашей боли. Мы превратим каждую воронку в пропагандистский снаряд. И стрелять будем в ответ не только по Лондону. Мы будем стрелять по совести американцев. По их душам. А душа — мишень более уязвимая, чем город.

Он сел за стол и начал писать текст листовки. Рука дрожала. Но не от страха. От ярости. И от воспоминания о запахе горелой плоти Гамбурга.

Лондон, Даунинг-стрит, 10, кабинет премьер-министра, 2 августа 1943 года

Черчилль сидел в кресле с неизменной сигарой и читал свежий номер «Дейли Миррор». На первой полосе красовалась фотография горящего Гамбурга — британский аэрофотоснимок, сделанный с «Москито» в ночь налёта. Город был похож на раскалённую жаровню: сплошное море огня, в котором тонули шпили церквей и коробки домов. Заголовок гласил: «HAMBURG JUDENFREI. NOW IT’S JUST FREE».

Премьер хмыкнул и отложил газету.

— Хорошо придумано, — сказал он своему помощнику. — Кто автор?

— Редактор Сильвестр, сэр. Он говорит, что это само пришло в голову. Немцы годами кричали «Гамбург юденфрай» — хвастались, что очистили город от евреев. Теперь мы очистили его от них самих. По крайней мере, от тех, кто это кричал.

Черчилль затянулся и выпустил облако дыма.

— Знаете, в чём разница между нами и Геббельсом? Геббельс врёт, даже когда говорит правду. А мы говорим правду, даже когда она звучит как жестокая шутка. Гамбург был центром их подводного флота. Гамбург строил лодки, которые топили наши конвои. Гамбург голосовал за Гитлера с большим отрывом, чем любой другой город. И теперь Гамбурга нет. Это не месть. Это математика.

— Но дети, сэр… — начал было помощник.

— Дети, — перебил Черчилль, и его голос стал жёстким, — гибнут на войне. Они гибли в Ковентри. Они гибли в Варшаве. Они гибли в Роттердаме. Они гибнут в Лондоне. Немцы начали эту войну с бомбардировок городов. Они придумали слово «блиц». Теперь они получают блиц обратно. В десятикратном размере. И если Геббельс хочет показывать миру фотографии обгоревших младенцев, пусть покажет и фотографии младенцев, которых его собственные бомбардировщики убили в 1940-м.

Он встал и подошёл к окну.

— Мы не будем оправдываться. Оправдания — это слабость. Война есть война. Мы бомбим вражеские города, потому что враг бомбил наши. Мы бомбим их до тех пор, пока они не сдадутся. И никакие детские трупы на фотографиях этого не изменят. Наоборот. Чем страшнее будут эти фотографии, тем быстрее немецкий народ поймёт, что Гитлер привёл их к катастрофе.

Он повернулся к помощнику.

— И вот ещё что. Найдите, кто напишет о гамбургских евреях. О тех, кто жил в Гриндельфиртеле, кого вышвырнули из домов в 38-м. Русские документируют массовые казни евреев на освобожденных территориях. Пора об этом рассказывать. Пошлите наших журналистов, из посольства откомандируйте сопровождающих, пусть ищут нестыковки, пусть покажут, отдельное от русских мнение. Пусть британец делает выводы. Почему сгорел Гамбург? Мы сожгли его бомбами. А немцы жгли его ненавистью. Задолго до нас.

Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет, 5 августа 1943 года

Рузвельт сидел в инвалидном кресле у камина. Перед ним на журнальном столике были разложены немецкие листовки, переданные через шведское посольство. Фотографии Гамбурга — те самые, что Геббельс велел размножить миллионами. Обгоревшие тела. Спёкшиеся лица. Отпечатки ног в расплавленном асфальте. И надпись: «БРИТАНЦЫ УБИВАЮТ ДЕТЕЙ. А ВЫ?»

Напротив президента сидел Гарри Гопкинс, его ближайший советник. Он только что зачитал вслух перевод немецкой радиопередачи, которую слышали американцы в ночном эфире.

— Они разделяют, — сказал Гопкинс, откладывая листок. — Американцы — честные солдаты. Британцы — подлые убийцы. Русские — дикари, которые придут и убьют всех. Это послание рассчитано и на нас. На фермера в Айове, у которого сын служит в 8-й воздушной армии. На ирландцев в Бостоне. На немецкую диаспору в Чикаго. И на конгрессменов, которые не получили долю в военном бюджете.

Рузвельт взял одну из листовок и долго разглядывал.

— Они умны, эти мерзавцы. Они знают, что мы не можем ответить тем же. Мы не можем сказать: «Британцы бомбят города, а мы — нет». Потому что мы тоже бомбим. Может, не так методично, как Харрис, но бомбим. И гражданские гибнут. Всегда гибнут.

— Именно поэтому, — сказал Гопкинс, — Геббельс бьёт не в лоб, а в стык. Он не отрицает, что американцы сбрасывают бомбы. Он говорит: «Американцы целятся в заводы, а британцы — в детей». Это трудно опровергнуть. Наши налёты действительно дневные, и мы действительно стараемся бить по промышленным целям. А британцы…

— А британцы воюют так, как они умеют, — закончил Рузвельт. — У них нет «Летающих крепостей» с двенадцатью тяжёлыми пулемётами. У них есть «Ланкастеры», которые могут нести больше бомб, но не умеют летать строем днём. Поэтому они летают ночью. А ночью целиться в завод невозможно. Вот и вся разница. Никакой морали. Только техника.

— Но немецкая домохозяйка этого не знает, — возразил Гопкинс. — И американская домохозяйка — тоже. Она видит только фотографию мёртвого ребёнка и подпись. Мы должны что-то ответить.

Рузвельт отложил листовку и взял сигарету.

— Мы ответим не словами. Мы ответим бомбами. Геббельс хочет нас расколоть? Он получит обратное. Он получит Америку, которая ещё сильнее хочет закончить эту войну. Потому что не мы её начали. Потому что когда американский фермер увидит эту листовку, он подумает не «ах, бедные немецкие дети». Он подумает: «Эти ублюдки убили наших парней в Перл-Харборе, а теперь хотят, чтобы я жалел их детей? Нет уж». Если бы бог не создал японцев, их надо было придумать.

Он помолчал и добавил:

— Но кое-что мы всё-таки сделаем. Пусть военное министерство подготовит инструкцию для прессы. Никаких комментариев о британских бомбардировках. Никаких сравнений. Мы не комментируем действия союзников. Мы воюем вместе, побеждаем вместе и делим ответственность вместе. Точка.

— А если журналисты спросят?

— Пусть спрашивают. Мы скажем: «Без комментариев». И ещё. Свяжитесь с голливудскими студиями. Пусть снимут фильм о бомбардировках Лондона. О детях Ковентри. О Варшаве. О Роттердаме. Русские предоставили материалы о казнях пленных и евреев? Это новый материал. Надо проверить и пустить в оборот. Американцы должны помнить, кто начал эту войну. И кто убивал детей.

Гопкинс записал и поднялся.

— Гарри, — окликнул его Рузвельт. — Когда вы будете говорить с военными, напомните им: эта немецкая пропаганда — признак слабости. Сильный враг не плачет над трупами своих детей. Сильный враг защищает их. А они уже не могут защитить. Значит, мы побеждаем.

Москва, Кремль, кабинет Сталина, 7 августа 1943 года

Поздний вечер. За окнами — августовская духота, приглушённая плотными шторами. Вентилятор дует через подставки со льдом. Сталин прохаживается вдоль стола с трубкой в руке. На столе — те самые немецкие листовки, переданные по ДИПканалам и сводка ТАСС о публикации в «Дейли Миррор» с заголовком «HAMBURG JUDENFREI. NOW IT'S JUST FREE».

В кабинете — Молотов и Берия.

— Значит, Геббельс решил поссорить американцев с англичанами, — произносит Сталин, не оборачиваясь. — Интересно. Очень интересно. А что думают в Лондоне?

Молотов поправляет пенсне.

— Черчилль не стал оправдываться. Опубликован наш материал о расстрелах в Феодосии. «Таймс» вышла с полным текстом. «Вы убивали наших детей в Ковентри, вы расстреливали еврейских детей в Крыму. Теперь мы бомбим ваши города. Война есть война».

— Хорошо, — кивает Сталин. — Очень хорошо. А Рузвельт?

— Рузвельт хранит молчание. Официальная позиция — «без комментариев». Но Гопкинс дал понять нашим людям в Вашингтоне: американцы не пойдут на раскол с британцами. По крайней мере, пока.

Сталин усмехается в усы.

— Пока, — повторяет он. — Это важное слово. Пока. Если мы неправильно выступим - то поможем Геббельсу? Но надо сделать ход.

Берия поднимает голову.

— Каким образом?

— Мы не будем говорить сами. За нас скажет "Свободная Германия". Зря что ли паек жрут? «Британцы бомбят немецких рабочих. Тех самых рабочих, которые приветствовали Гитлера, а теперь гибнут под бомбами». Мы не защищаем немцев. Мы обращаемся к пролетариату. Голосом немцев, знающих правду о войне. Не мы ее начали. Поэтому мы поступим так. Официально — мы поддерживаем союзников. Мы публикуем новые материалы о зверствах немцев. Пусть мир знает: мы воюем с варварами. Это связывает руки Черчиллю и Рузвельту — они не могут заключить сепаратный мир с теми, кого весь мир считает чудовищами. Но неофициально… — он делает паузу, — через Коминтерн, через наших друзей в британских профсоюзах, через американских журналистов, которые нам симпатизируют, продолжаем напоминать, что бомбардировки городов — это военное преступление. Как расстрелы евреев. И те, кто их осуществляет, должны ответить. Моральное превосходство на нашей стороне.

Берлин, Панков, Генрих-Манн-Штрассе, 16, 12 августа 1943 года, 22:15

Комната на втором этаже тонула в темноте — затемнение, давно стало привычкой. Макс сидел в кресле у окна, выходящего во двор, и курил. Единственный источник света — зелёный глазок радиоприёмника «Телефункен», который он купил до войны и получил на него разрешения от начальника. Тогда он не думал, что радио — это не только голоса.

Сегодня он ждал. Комитет «Свободная Германия» — пленные офицеры, предавшие Рейх. В 22:00 русского диктора прервала музыка. Старый имперский гимн в какой-то надтреснутой, минорной обработке. Макс поморщился. Потом — голос. Немецкий, без акцента, хорошо поставленный.

— Говорит радио «Свободная Германия». Я, генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах. Я сдался в плен в безвыходной ситуации. Я не поднимал голос всё это время, но сейчас не могу молчать. Британские бомбардировщики несут смерть. Они сжигают Гамбург. Они сжигают Рур. Они сжигают детей. Британцы убивают немецких рабочих, их жен и детей. Тех самых, кто приветствовал фюрера. Тех самых, кто молчал, кто гнал из города своих соседей-евреев. Теперь рядом с вами евреев нет, и вас теперь можно убивать. Так считают в Британии. Но ещё не поздно. Ещё можно выйти из войны. Вы не остановите бессмысленную войну. Вы не свергните клику, которая ведёт Германию к катастрофе. Солдаты и офицеры! При первой возможности - сдавайтесь в плен. Русские кормят нас так же как наших конвоиров. Они не убивают голодом пленных, как убивали русских пленных в нашем тылу. Да, мы работаем на русских в лагерях, а значит против Германии. Но мы живы здесь, а не горим в Гамбурге, и не трещим костями под гусеницами русских танков. Рабочие! Военное производство - это верная смерть под бомбами. Делайте выбор, если сможете! Женщины! Города без евреев - это место, которое сожгут. Бегите из городов. Лучше дождаться мужа и сына из плена после войны в нищете, чем встретить его буквами на справке о месте захоронения.

"Умно. Они взяли риторику Геббельса — «британцы убивают детей» — и вывернули её. Не просто обвинили врага, а напомнили, почему этот враг не испытывает жалости. Гамбург объявил себя «юденфрай» — и сгорел. Русские не просто повторяют нашу пропаганду, они делают её опасной для нас самих. В голове звучали эти слова: «Города без евреев — это место, которое сожгут». Простая, жестокая логика. Мы очистили города от тех, кого считали врагами, и остались... С чем? Теперь враг с неба видит только нас. "

Он перебрал в уме остальные тезисы. Зейдлиц не запугивал, он предлагал выбор: смерть в огне или плен с шансом выжить. Он обращался к солдатам на фронте и тем, кто сидел в тылу и чувствовал себя в безопасности. Рабочий у станка, женщина с детьми в ещё целом доме — теперь они знают, почему их город может стать следующим. И Зейдлиц, предатель, которому положено врать, говорил им то, что все они видели вокруг себя. Может "болотный огонек" услышали еще кто-то?

Первый фронт эндшпиля

Ставка ВГК, Москва, 15 октября 1943 года

В кабинете Верховного было накурено. На столе лежала карта Миусского балкона. У реки Миус синие рубежи всё ещё выдавались далеко на восток.

— Этот балкон висит у нас как заноза, — говорил маршал Жуков, водя карандашом. — Но если мы попытаемся срезать его сейчас, мы увязнем. Там у них каждая высота — крепость, каждая балка — минное поле. И то, как немцы умеют делать из жилых домов опорные пункты мы уже хорошо уяснили. Они будут драться за балкон, потому что он запирает подступы на Донбасс и к Днепру.

— Что предлагаете? — спросил Сталин, постукивая трубкой по столу.

— Сделать вид, что мы стремимся именно туда, к Днепру и к Азовскому морю. Начать наступление силами Южного и Юго-Западного фронтов в ноябре. Собрать, заманить туда все танковые резервы — заставить их снимать дивизии с севера, из-под Киева, отовсюду. А когда они там соберутся, мы ударим в Белоруссии.

Сталин прошёлся вдоль стола, разглядывая карту. Потом подошел к общей карте фронтов на стене.

— А хватит ли у нас горючего и резервов для удара в Белоруссии?

— Именно поэтому Белоруссия сейчас идеальное место, — вмешался Василевский. — Там у нас и у них короткое плечо подвоза. Железные дороги из Москвы идут прямо к фронт. Но и их дороги гораздо короче, чем на Украину. Нам не нужно гнать колонны через всю Украину. И им не нужно. Мы можем накопить резервы в лесах западнее Смоленска, и немцы не увидят этого до последнего момента. И они могут держать резервы, но вот это мы увидим.

Сталин кивнул.

— А почему в таком идеальном месте так неудачно для наших войск складываются наступления?

— Командование игнорирует опыт наступлений, накопленный на Украине. «Лесные воюют по-своему, не так, как степные», говорят — ответил Жуков.

— Готовьте операцию. Южные фронты начнут первыми. Пусть немец думает, что мы срезаем его балкон. Только об этом чтобы думал. И не отвлекался. А вы, Георгий Константинович, будете все фронты в Белоруссии координировать. Вдолбите им накопленный на Украине опыт.

Штаб Западного фронта, район Смоленска, 12 ноября 1943 года

Бывшая школа , восточный район Смоленска, третий месяц служила штабом Западного фронта. Классы, где когда-то дети зубрили таблицу умножения, теперь были заставлены столами с картами и телефонами. В актовом зале, единственном помещении, способном вместить всех вызванных, собрались командующий фронтом генерал армии Соколовский, начальник штаба генерал-лейтенант Покровский и командующие армиями — 5-й, 10-й, 31-й, 33-й , их начальники штабов и командующие артиллерией — всего около сорока человек. На стене висела карта Белоруссии с нанесённой обстановкой — синие дуги немецких позиций под Витебском, Оршей, Могилёвом.

Жуков вошёл без предупреждения. Все встали.

— Товарищи генералы. Ставка утвердила план зимней кампании. Главный удар будет нанесён силами вашего фронта и соседнего Калининского. Направления — Витебск, Орша, Могилёв. Цель — прорвать фронт группы армий «Центр» и выйти к Минску.

По залу пронёсся гул. Соколовский вытянулся.

— Задача ясна. Но разрешите доложить: мы пытались наступать на этих направлениях в декабре прошлого года и в марте этого. Результат — минимальное продвижение, большие потери.

— Садитесь. — Жуков положил перед собой папку и обвёл собравшихся тяжёлым взглядом, раскрыл папку и тихо заговорил. — За десять месяцев этого года ваш фронт провёл одиннадцать наступательных операций. Одиннадцать! И ни одна не дала сцщественного результата. Вы потеряли триста тридцать тысяч человек убитыми и ранеными. Продвинулись в среднем на пять-восемь километров. После чего вас останавливали, а кое где и отбрасывали обратно немецкими контратаками.

В зале висела тишина.

— Я хочу услышать от вас: почему? Вы, — он ткнул пальцем в генерал-лейтенанта, сидевшего в первом ряду, — командующий Пятой армией. Докладывайте.

Генерал-лейтенант Власов, немолодой, с орденом Красного Знамени на кителе, поднялся.

— Товарищ маршал, особенности театра… Лесисто-болотистая местность, ограниченное количество дорог. Немцы превратили каждую деревню в опорный пункт. Мы не можем маневрировать, как в степи.

— Не можете маневрировать? — Жуков навел палец на него. — А я вам скажу, почему вы не можете. Вы не умеете. Вы воюете по шаблону сорок первого года. Артподготовка — два часа по площадям. Потом пехота в лоб. Потом танки в лоб. Потом удивление: почему немцы не отступают?

Он вытащил из папки другой лист.

- Вот сводка по вашему последнему наступлению под Оршей, двенадцатое — двадцатое октября. Артподготовка — сто двадцать минут. Израсходовано сорок тысяч снарядов. Результат: подавлено семнадцать огневых точек из восьмидесяти. Почему? Потому что вы били по площадям, а не по целям. Ваша разведка не дала координат. Ваши артиллеристы стреляли по карте, а не по дзотам.

Он взял другой лист.

— Теперь смотрите сюда. Южный фронт, прорыв Миус-фронта под Кривым Рогом, пятое — пятнадцатое октября. Артподготовка — сорок пять минут. Снарядов израсходовано вдвое меньше. Результат: подавлено шестьдесят процентов целей. Почему? Потому что перед наступлением работала инструментальная разведка. Потому что каждый дивизион получил конкретные цели. Потому что на наблюдательных пунктах сидели командиры батарей, а не писари.

Он захлопнул папку.

— Если вы не можете подавить немецкую оборону, не посылайте пехоту. Пехота не пробьёт то, что не добила артиллерия. И танки не пробьют.

Генерал-майор из второго ряда поднял руку.

— Разрешите вопрос, товарищ маршал?

— Говорите.

— У нас танки используются как средство прорыва. Вы предлагаете их вообще не вводить?

— В 41 году у нас не было другого инструмента взломать оборону, кроме танков. А сейчас есть. Я предлагаю вводить их тогда, когда оборона уже взломана. — Жуков подошёл к карте. — Смотрите. Вот ваш последний бой под Богушевском. Вы бросили танковую бригаду на неподавленную противотанковую оборону. Потеряли двадцать шесть машин за час и отошли. А теперь — Миус-фронт. Танки шли во втором эшелоне. Первая линия — пехота с сапёрами и огнемётами. Они прогрызали дзоты. Вторая линия — танки. Они входили в прорыв и шли в глубину. И не застревали перед первой траншеей.

Генерал-лейтенант Власов снова подал голос:

— Товарищ маршал, лесисто-болотистая местность — не степь. Мы не можем маневрировать так же.

— А я и не говорю — маневрируйте так же. Я говорю — думайте так же. В степи ищут фланг. В лесу вы должны искать стык. Стык между полками, стык между дивизиями. Немцы не могут держать сплошную линию в лесу. У них опорные пункты на дорогах и высотах. А между ними — промежутки. Ваша разведка должна найти эти промежутки. И ваша пехота должна в них просочиться. У вас за линией фронта партизаны. Оттуда и туда проходы есть. Там, за линией фронта освобожденные террритории.

Он обвёл взглядом притихший зал.

— Я не предлагаю. Я приказываю: с сегодняшнего дня все командиры дивизий и корпусов проходят двухнедельный курс боевого опыта. Тактику штурмовых групп, которую применяли на Украине. Там, в голой степи люди додавливают огневые точки. Здесь, в лесах, вы скрытых подходов найти не можете?

Он замолчал. Потом снова тихо заговорил.

— Теперь о самом главном. О том, что вы называете «лесным характером войны». Вы привыкли наступать вдоль дорог, потому что боитесь бездорожья. А я вам скажу: немцы тоже его боятся. Они минируют дороги. Они держат каждую просеку. Но они не могут заминировать каждое дерево. И они не могут держать сплошную оборону в болотах. Ваша задача — научиться ходить там, где они не ждут. Через гати, через топи, через буреломы. Сапёры проложат дорогу. Пехота пройдёт. Танки — потом, когда оборона будет взломана.

Он закрыл папку.

— У вас есть три месяца. В феврале Западный фронт переходит в наступление. К этому времени каждый комдив должен знать тактику штурмовых групп. Каждый командарм должен уметь организовать прорыв с форсированием рек. Каждый артиллерист должен уметь стрелять по конкретным целям, а не по площадям. — Он обвёл взглядом зал. — Я лично проверю каждый обученный батальон. Каждый дивизион. Спрашивать за сокрытие недостатков. За показуху. Тренировать людей. Не на словах — на местности. Каждый взвод должен пройти через учебное минное поле. Каждая рота — через штурм дзота. Каждый батальон — через форсирование реки в зимних условиях. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда свободны. Командармов прошу остаться.

Когда зал опустел и в дверях стихли шаги последних офицеров, Жуков опустился на стул, расстегнул ворот и закурил. Перед ним сидели четверо командующих армиями — хмурые, подавленные, но в глазах у двоих он заметил не страх, а интерес. Это было хорошим знаком.

— У кого что болит? Вы, Власов, давайте первым. Только честно. Без «лесисто-болотистой местности».

Власов помялся, потом выдохнул:

— Люди, товарищ маршал. Люди устали. За год на одном месте, без продвижения, только потери и потери. Солдаты спрашивают: почему мы топчемся, когда на юге наступают? Что нам отвечать?

Жуков кивнул.

— Отвечать правду. Что мы топчемся, потому что не умели воевать. Но теперь научимся. И пойдём вперёд. Не на пять километров — на двести.

Он поднялся.

— Или вы научитесь. Или вас заменят на обученных.

Другой первый фронт

Между Изюмом и Павлоградом декабрь 1943 года

Третий раз за войну через эти поля и балки наступают русские танки. Дважды они врывались сюда и отступали, попадая в окружение.

Теперь они снова идут широким фронтом, но не на Харьков, а на Павлоград и к Запорожью, так что бы Днепр прикрывал с левого фланга, заходя в тыл всё еще держащемуся Миус-фронту. Медленно, занимая, снесенные ракетными залпами и штурмовыми гаубицами, укрепленные поселки.

Почти все танки - это штурмовые пяти и шестидюймовые гаубицы на корпусе "тридцатьчетверки". После короткого общего артналета и вслед за залпами реактивных дивизионов, гаубицы сближаются с огневыми точками и начинают сносить те, что открыли себя. Неуязвимые для заградительного огня гаубиц и минометов, они обрабатывают с коротких остановок передний край и ждут пехоту, броском преодолевающую расчищенное ими от пулеметного давления поле. Стрелки и саперы просачиваются через сектора уничтоженых огневых точек вглубь опорного пункта и метят "кувалдам" дымом и огнеметами скрытые от гаубиц неподавленные огневые точки.

Вклинение в оборонительный рубеж продолжается, пока ударные части не обнаруживают накопление танков врага для контратаки. Ради этого момента и ведется операция. Побольше цветных дымов и прилетят "горбатые" с кассетами кумулятивных бомб. Главное - выбить у них танки. Кончатся танки - кончатся штурмы. Свои танки найдут брешь и покатятся наконец к теплому морю, пока не потеплело.

Но танки у немцев не всё кончаются. Танковые дивизии собирают со всего фронта на южный фланг, пока на оперативных картах весь периметр двух клиньев прорыва не испещряется значками этих дивизий. Резервы стянуты. Пора.

Собранные вокруг Смоленска резервы начинают выдвигаться к Могилеву, Витебску и Орше. Новый, 1944 год Западный фронт встречает многочасовым салютом из накопленного боезапаса.

Пехота обходит и обкладывает с флангов областные центры Восточной Белоруссии. Танковые корпуса проходят вглубь очаговой обороны и прорываются на тыловые дороги. Призрак зимнего ада под Москвой встал над лесами и болотами. Одна танковая дивизия на три котла. Отходить по зимним дорогам или остаться в тепле и ждать, как в Сталинграде? Выбор очевиден.

Миус-фронт брошен и через нижний Днепр немцы отходят к Никополю. Его марганец отдавать запрещено. Теперь резервы снимаются с южного фланга и эшелоны тянутся под бомбами через Припять. Пока есть время и котлы в восточных городах держатся, надо удержать Минск. Но призрак Московской битвы снова передает привет.

Аэродром Смоленского узла, начало января 1944 года

В землянках и блиндажах, командиры взводов и рот воздушного десанта, переносят со штабной карты в свои планшеты свои задачи.

— Мы не захватываем плацдармы или не удерживаем мосты. Мы рвем железные дороги. Конкретно — три рокадные ветки: Мозырь — Калинковичи и Сарны — Лунинец. И магистраль Минск- Брест. Вот они.

Карандаш потыкал, в связывающие южный фланг группы армий «Центр» с Украиной. Инструктор обвёл взглядом присутствующих.

— Почему именно так? Потому что немцы перебрасывают танковые дивизии с юга в Белоруссию. Именно сейчас. Эшелоны идут через Мозырь, Сарны и Брест. Раньше было рано. Эшелоны потащили бы через Польшу. Завтра будет поздно - задержанные на ветке эшелоны выпустят на вас злых и замерзших танкистов. Оно Вам надо? Сегодня вы остановите эшелоны в пробку аж до Ковеля. И эшелоны будут ждать восстановления движения. Под бомбами.

Без танков, а главное без опытных экипажей немцы не смогут деблокировать котлы в Могилёве и Витебске. А мы возьмем Минск.

Он сделал паузу.

— Теперь о том, как будем работать. Выброска повзводно, один взвод - тройка самолетов. Прыгаете точно, по кострам на партизанские аэродромы. Никаких прыжков в лес, сбора групп после разбросать не требуется. Вас ждут. Аэродромы подготовлены, костры для обогрева разложены, ужин разогреют. Взрывчатка и боеприпасы — на месте. Их туда завозили весь декабрь. Ваше дело — прыгнуть, выйти к обогреву, экипироваться и за проводниками — к железной дороге. Проводники — местные партизаны, знают каждую тропу, каждую гать. Слушаться их беспрекословно. Но пилоты не волшебники. Костры могут оказаться ложными и вас могут ждать засады. Это тыл врага. Не расслабляйтесь. Радистов к кострам вести последними.

С места поднялся молодой лейтенант с авиационными петлицами.

— Товарищ майор, а если погода нелётная? Если аэродром не найдем?

— Операция растянута по времени. Самолетов мало. Посадки по готовности. Самолёт сел - бегом на борт. Моторы он глушить не будет. Высаживать подкрепление в первую очередь будут там, откуда будет сигнал через радистов об обстановке. По погоде и по ресурсам. Не тяните на себя одеяло. Теперь — цель. Ваша основная цель — не рельсы. Рельсы они восстанавливают быстро, есть ремонтные бригады с передвижными мастерскими. Ваша цель — эти самые бригады. Понятно? Засада на ремонтников. Их сопровождает охрана, иногда — бронепоезд. Но бронепоезда не трогать. Повторяю: с бронепоездами не связываться. Это приказ.

— Почему? — спросил тот же лейтенант.

— Потому что бронепоезд — это танки. У вас только лёгкое оружие. Подорвали путь, устроили засаду, А ремонтную бригаду проредили — и ушли рвать пути дальше. Бронепоезд постоит, постреляет и уйдёт. На ветку один бронепоезд. Ну максимум два. А бригады у них не бесконечные. Поняли?

Лейтенант кивнул. Инструктор продолжил:

— За каждую неделю, в течение которой немцы не могут восстановить движение по вашей ветке, Командиры частей получат внеочередное воинское звание. За две недели — представление к званию Героя Советского Союза. Это не шутка. Приказ подписан лично Жуковым. Вы можете стать Героями не за штурм высоты, а за ржавый рельс. Понимаете, что это значит? Это значит, что ваша работа считается самой важной на всём фронте. Те, кто пойдут на магистраль Минск-Брест получат героев за трое суток.

По землянке прошёл гул. Инструктор подождал, пока он утихнет.

— Работаете по ночам. Днём не двигаться. Минирование, подрывы, засады — по обстановке, а маневр только в тёмное время. Связь держите по надобности. Докладывать только о срыве задачи. Успехи мы увидим сами. Повторяю! Встретите бронепоезд — не геройствуйте. Героя дают за две недели без движения по ветке, а не за подбитый бронепоезд. Поняли?

— Так точно.

Офицеры задвигались, застёгивая планшеты. Майор Глебов задержал командира группы, назначенной на Брестскую магистраль — молодого капитана с орденом Красной Звезды.

— Ты, Кравцов, особо не лезь на рожон. Брест — это логово. Там у них и егеря, и полевые части, и бронепоездов, возможно, не один. Если сумеешь остановить движение на сутки — уже подвиг. Оружие без топлива и боеприпасов — трофей.

Ленинградский фронт, район Синявино, 20 января 1944 года

Ленинград выстоял, блокада была прорвана ещё в январе 1943-го. Теперь, год спустя, фронт все таки отодвинули от города. Ораниенбаумский плацдарм сыграл свою роль. Чтобы не попасть в окружение от удара со стороны Финского залива командующий 18-й армией генерал-полковник Георг Линдеманн дал отмашку на согласованный со ставкой Вермахта план

— Отход на линию «Пантера», — приказал он.

От Невы и Волхова, бросив осадную и, частично, железнодорожную артиллерию, под угрозой охвата с северного фланга 18-я армия, огрызаясь, двинулась на запад.

Линия «Пантера» — укреплённый рубеж по реке Нарве и Чудскому озеру — давно строилась. С того момента, как открылось свободное место для железной дороги от Волхова на Ленинград. Теперь она станет новым фронтом. В феврале 1944-го фронт застыл на рубеже озер и болот от Нарвы, до Пскова, уперевшись в подготовленный рубеж. Прибалтика была за озерами. Но заводы Ленинграда больше не обстреливались. И финны притихли.

Банак, северная Норвегия, 24 января 1944 года

Три «Кондора», переброшенны сюда по личному распоряжению Фридебурга. У карты Баренцева моря инструктировали экипажи.

— Акустическая торпеда «Цаункёниг» идёт на шум винтов. Ей не нужна точность сброса, как с «Фрицем». Она сама найдёт цель. Ваша задача — выйти на конвой с острых носовых углов, сбросить торпеды и немедленно уходить. Не ждать результатов. Не делать второй заход. Не геройствовать.

— Почему, — спросил молодой пилот. — Раньше мы всегда заходили на цель.

— Потому что раньше у нас не было таких роботов, и вы лезли в зенитный огонь. Теперь у вас торпеды с самонаведением. Вы можете ударить и уйти, даже не видя результата. А каждый потерянный «Кондор» — это четыре торпеды, которые не будут сброшены в следующий раз. Ищите конвой. Кидайте роботов и уходите за следующими. Здесь каждый потопленный пароход — это русский танковый батальон, который не доедет до фронта. А каждый поврежденный эсминец - это дырка в охранении для парней Деница.

Инструктор обвёл взглядом лица пилотов. Молодые, обветренные, с красными от недосыпа глазами. Они летали над морем в полярную ночь, ориентируясь по звёздам и радиомаякам. Они рисковали не меньше подводников. Но теперь у них было оружие, которое делало этот риск ниже.

— Вопросы? Нет? Тогда по машинам. Конвой сам себя не утопит.

Баренцево море, 25 января 1944 года

Полярная ночь, но полная луна давала достаточно света для ориентации. Конвой JW-56B — 17 транспортов под прикрытием десяти эсминцев, трёх корветов и с дальним прикрытием из трех крейсеров — шёл курсом на Мурманск. В трюмах — американский бензин, взрывчатка, танки, продовольствие. Всё, в чем нуждалась Красная армия.

Коммандер Джеймс Хэдли, старший офицер эскорта, стоял на мостике эсминца «Мушкетер» и вглядывался в темноту. Он знал, что немцы идут. Конвой был обнаружен ещё вчера гидросамолётом с норвежской базы. Теперь следовало ждать гостей.

— Радиоперехват, сэр, — доложил вахтенный. — Множественные сигналы, пеленгуются с юго-востока. Похоже, подлодки собираются в стаю.

— Сколько?

— Не меньше шести.

Хэдли выругался про себя. Обычно у конвоя обнаруживали три-четыре лодки. Шесть — это был перебор. На самом деле их было десять. Полярная ночь и плохая погода давали надежду проскочить мимо них. Эта же ночь не позволила взять в эскорт конвойный авианосец.

На юго-востоке, низко над водой, кружили три тени. «Кондоры» — дальние морские разведчики FW-200, которые теперь, после переподчинения части эскадрилий кригсмарине, действовали с норвежских аэродромов. Хэдли знал про такие: эти машины раньше охотились за транспортами в Атлантике, выслеживая конвои для подлодок. Но теперь они несли не бомбы и не для разведки прилетели. На крыльевых подвесках у каждого висело по две акустические торпеды «Цаункёниг» — те самые, что наводились на шум винтов. Третью каждый взял в перегруз на боковую фюзеляжную подвеску. Это была вся партия на аэродром. Все проверенные. 9 штук.

«Кондоры» начали сближение. Они сбрасывали торпеды кружась впереди конвоя Девять торпеды сближались с ордером. Эсминцы дали ход и пошли впереди конвоя отогнать бомбардировщики. И поймали торпеды собой.

Первые три прошла мимо — акустическая головка захватывала шум эсминца, но торпеда не успела довернуть но и не детонировала. Одна из второй тройки попала в эсминец "Харди ». Остальные дошли до транспортов. Сброшенным первыми не хватило дальности хода.

В конвое потеряли ход четыре судна. Их добивали корабли эскорта.

Уцелевшие транспорты ушли, оставив эсминцы спасать и сбрасывать глубинные бомбы. Подлодки сближались с нарушеным ордером конвоя. Их шансы на удачу возрасли.

Потери в тоннаже возвращались к уровню 1942 года.

Витебск. 26 января 1944 года

Город горел. Гарнизон жег всё, что могло поддерживать тепло в подвалах. Сорок тысяч человек. Запасы армейских складов закончились.

В подвале разрушенного костёла генерал-лейтенант Траут, старший из офицеров трёх дивизий, оставшихся в Витебском котле., собрал сохранивших подвижность командиров.

— Танкового кулака не будет, — сказал Траут глухо. — Эшелоны стоят за Припятью. Русские высадили десанты на рокады и у Бреста. Пробиваться надо самим или идти к Паулюсу.

— По такой погоде? — спросил командир пехотного полка. — Мороз под тридцать, снег скрыл дороги. Колонны не пройдут и десяти километров.

— Здесь все умрут тоже. Русские не штурмуют. Они ждут. Ждут, пока у нас кончатся патроны и еда. Или когда мы побежим. В Сталинграде можно было улететь или дождаться плена...

При слове «Сталинград» все буркнули хором. Каждый своё. Выбор был. Остаться в тепле и ждать медленной смерти от голода и холода. Или идти через снег, с надеждой дойти... Куда?.

— Выходим завтра, — решил Траут. — Ночью. Соберём всё, что может двигаться. Раненых — на машины. Кто не сможет идти и не поместится… — он запнулся. — Кто не сможет идти, останется русским.

До русских еще надо дожить. Будут ли русские брать пленных этой зимой?

Москва, Ставка ВГК, 27 января 1944 года

На карте Таманского полуострова лохматилась «Голубая линия», к которой Красная армия вышла почти год назад.

Докладывал Петров.

— По данным разведки, немцы имеют здесь семнадцать дивизий, сверхштатную артиллериию и танки. Всё, что не бросили при отступлении с Кавказа. На севере плавни, в тылу лиманы, от Новороссийска до русла Кубани удобные высоты. Каждый километр пристрелян. Лобовой штурм запрещен Ставкой.

— А десант в Новороссийск? — спросил Сталин, постукивая трубкой.

— На входе порт высажен десант. Весной, когда надеялись прорваться с берега и сбросить немцев в море. Приковывает к себе. И нас. И их.

- Что предлагаете?

— Не штурмовать вообще. Голубая линия — это ловушка. Тамань сама по себе — тупик. Предполье Крыма. Наступать немцам некуда. Ждем , когда сами в Крым побегут и ослабленных загрызем.

Сталин прошёлся по кабинету.

— А немцы? Почему они не уводят свои дивизии с Тамани?

— Они ждут штурма. Такого как весной. С десантами на тылы и массированными налетам. Корабли постоянно ходят и налеты постоянно проводим. И атакуем постоянно. Надо же поддерживать боеготовность и учить штурмовой тактике перед настоящими наступлениями.

— Хорошо вы там устроились. Пансионаты на море. - ухмыльнулся Главнокомандующий. - Алкаш этот ваш адмирал, как его, Негода. Просрал три эсминца.

- Иосиф Виссарионович - так немцы тоже не торопятся на севера. Все наши части постоянно принимают пополнение на обстрел и обстрелянные маршевые роты от нас отправляем. Лучшие на всю Красную армию. А кто не пьет! Я в море трезвым вообще не представляю как плавать.

Витебск. Северная окраина 30 января 1944 года

Сержант Гнатюк сидел на пустом ящике из-под мин. От того, что служило укрытием дозору остались только кирпичные стены. Все остальное сожгли те, кто здесь сидел месяц.

В городе началась зачистка. Кто не ушел налегке на запад, сидели в подвалах. Доносились короткие пулемётные очереди и глухие разрывы гранат. Патронов и снарядов у оставшихся было много. Не было еды и дров.

Сержант курил трофейную сигарету, и смотрел, как молодой боец из пополнения, совсем ещё мальчишка с обмороженными щеками, пытается разжечь костерок из обломков укупорки эрэса. Пожилой ефрейтор, которого все звали Дедом, спал, завернувшись в немецкое сукно, набранное по дороге с трупов. У убитых срезали полы шинелей и нанизывали на ремни. Сидеть и спать предстояло в этом городе на таких тюках сукна долго.

Сержант не спал. Он слушал. Где-то в глубине развалин, за два квартала отсюда, уже несколько часов кто-то кричал. Немецкие раненые всегда кричат. То ли сильный, но обездвиженный, то ли много там их.

Шаги за стеной. Лёгкие, не солдатские. Сержант поднял руку. Молодой опустил ППШ.

— Дядя, не стрели!

— Выходь!

Кутаясь в обрезанную немецкую шинель из-за стены вышел мальчик. Лет двенадцать, может, тринадцать. Ноги обмотаны тряпьем и перевиты ремнями портупеи. Голова замотана женской пестрой шалью

— Дядя, — сказал мальчик, глядя прямо на сержанте, — дай гранату. Або палива бутылку.

Гнатюк вынул сигарету изо рта и пристально поглядел в глаза пацана. Тот не отвел взгляд. Стоял спокойно, дыша паром в морозный воздух, и ждал.

— Зачем тебе, хлопчик?

Мальчик помолчал, переступил с ноги на ногу. Потом мотнул головой в сторону дальнего конца улицы — туда, откуда доносился вой.

— Слышишь? Кричит.

— Слышу, — ответил Гнатюк. — Кто там?

— Та нихто, — сказал он тихо. — Не ходи туда. А гранату дай. Або палива.

Сержант переглянулся с молодым. Тот отвёл глаза.

Сержант молча вынул из сидора РГД-33, тяжёлую, с ребристой рубашкой, и протянул мальчику.

— Кольцо. Выдерни. Брось. И сразу беги. Понял?

Потом взвел автомат и навел на пацана.

Мальчик взял гранату, спрятал за пазуху и кивнул. Потом повернулся и пошел, держась на виду у бойцов. Руки развел в стороны на уровне пояса. Не оглядываясь.

Сержант докурил сигарету и ждал. Минуту. Две. Три. Крик всё не смолкал. Потом — хлопок, глухой, приглушённый снегом и стенами. И тишина. Только ветер гудел в развалинах.

Молодой боец всхлипнул.

— Дед, — позвал сержант, не оборачиваясь. — Покури и пойдем?

Дед, не разлепляя глаз, кивнул.

Западнее Витебска, просёлочная дорога, 3 февраля 1944 года

Сержант Гнатюк сидел в кабине «Опеля» и дремал. Грузовик, восстановленный из первых трофеев наступления в корпусной автоколонне, чихал и плевался сизым дымом — водитель кривился, но Гнатюк ехал с ним с прошлой ночи и дым был такой же всё это время. В кабине, во втором ряду, сидели двое из его отделения и пожилой партизан с обмороженным носом, которого приставили проводником. В кузове тряслись ещё пятеро бойцов и два партизана с трофейными «шмайсерами». Ехали медленно: дорога не баловала.

По обочинам стояли сани. Крестьянские розвальни, тянулись вереницей растолканные за обочину. На каждых лежало по трое-четверо раненых, укутанных в обрывки одеял и шинелей. Лица не видно. Пара изо рта в сумерках не видно Сани тащили те, кто мог идти, меняясь на ходу. Сейчас их не было.

— Гляди, Дед, — тихо сказал молодой боец, тот самый, с обмороженными щеками. — штабная… Как у того полковника.

— Гранату в мотор не пожалели., — отозвался Дед, прикрывая глаза. — Теперь это хлам.

Гнатюк молчал. Он смотрел на сани, на раненых, на дорогу, уходящую в серую морозную дымку. Пустую, после взорваного штабного фургона, ненадолго обогнавшего санный поток.

Его отделение, усиленное партизанами, получило приказ догнать и по возможности взять языка из числа отступающих. Но «языка» здесь брать было не с кого. Ничего не могли сказать эти, а те, кто мог, ушли далеко вперёд.

Дальше пошли трупы.

Они лежали вдоль дороги — не в ряд, а как попало, словно кто-то высыпал из мешка сломанные куклы. Замёрзшие в тех позах, в которых их застала смерть: один сидел, привалившись к берёзе, и казалось, что он просто заснул; другой лежал на боку, поджав колени к груди, как ребёнок; третий упал ничком, и снег уже почти скрыл его. Одеты все были одинаково — в то, что осталось от шинелей. У многих не было сапог: те, кто ещё мог идти, снимали обувь с мёртвых.

Гнатюк видел такое под Москвой в сорок первом, когда они гнали немцев от столицы. Тогда мёрзлые трупы немцев, и сейчас немцы вымёрзли снова. Только теперь замерзшие были больше похожи на нищих оборванцев.

— Сержант, — позвал молодой, и голос у него дрогнул, — смотри.

Он указывал на развилку. Там, у покосившегося указателя с немецкой надписью, стоял брошенный грузовик с открытым кузовом. В кузове — груда тел. Может, кончился бензин, и те, кто был за рулём, ушли пешком. А может "горбатый" хлестнул из всех стволов. И никто никуда не пошел.

— Не останавливай, — приказал Гнатюк водителю. — Чего там смотреть.

Они проехали мимо. Дорога пошла в гору, и грузовик, натужно взвыв, пополз на подъём. На вершине Гнатюк постучал по крыше кабины.

— Стой.

Он вылез из кабины на снег и подошёл к спуску. Внизу, была видна дорога, уходящая на запад. По ней прошли люди. Недавно. Остались следы и трупы. Многие трупы без шинелей.

Партизанский проводник подошёл и встал рядом.

— Далеко ушли? — спросил Гнатюк.

Проводник сплюнул.

— До леса. Там — наши. Не уйдут.

Гнатюк кивнул. Он закурил и долго стоял, глядя вниз. Надо спускаться. Дорога заметена и колеи нет. Выталкивать грузовик придется еще не раз. Лишь бы не перевернулся на спуске.

Поправки для эндшпиля

Рейхсканцелярия, Большой зал для совещаний, 25 января 1944 года

Зал был выбран не случайно. Геринг настоял, чтобы триумвират заседал именно здесь — в бывшем кабинете Гитлера, где фюрер когда-то принимал иностранных правителей и награждал заслуживших награды. Теперь кресло фюрера стояло пустым у стены за спиной Геринга, прикрытое чёрным крепом. В центре зала, под огромной хрустальной люстрой, поставили треугольный стол из тёмного дуба. Три стороны — три властителя послегитлеровского Рейха. Проходы в углах стола охраняли эсэсовцы из свит Гиммлера, Геринга и Бормана — по двое на каждый угол свои со стороны своих столов .

Рейхспрезидент Герман Геринг, облачённый в белый мундир, скучающе разглядывал свои перстни. За его спиной, чуть поодаль, расположились два адъютанта — один держал папку с бумагами, второй — серебряный портсигар. Рядом с Герингом сидел его представитель по авиационным вопросам — фельдмаршал Мильх. Единственный сидящий из геринговской свиты.

По левую руку от Геринга — стол рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Чёрный мундир, неизменное пенсне на переносице. Рядом с ним сидели два его заместителя: бригаденфюрер Шелленберг, начальник внешней разведки СД, и группенфюрер Мюллер, шеф гестапо. Оба листали бумаги в тонких папках и время от времени наклонялись к уху Гиммлера, что-то нашёптывая. Гиммлер слушал, кивал или едва заметно качал головой.

По правую руку —стол рейхсминистра Мартина Бормана. Коричневый партийный китель без знаков различия. За ним стояли трое: его личный референт, стенографистка и невысокий человек в штатском с цепким взглядом — доктор Квирнхайм, заместитель Бормана по промышленности. Настоящая фамилия Квирнхайма была другая, и его шефом был не Борман, а человек, которого в зале вообще не было. Стенографистке подставили высокий стул и подставку для письма.

В центре треугольника стояли двое: адмирал Вильгельм Канарис и его заместитель, полковник Хансен, державший пухлую папку с документами. Канарис выглядел спокойным, но пальцы его правой руки, слегка подрагивали. Хансен тоже нервничал — он уже понял, что их вызвали не для доклада, а для арбитража. Исход которого предрешён.

Геринг подал знак Мильху. Тот кашлянул и начал:

— Рассматривается вопрос о передаче транспортной авиации прикомандированной абверу в распоряжение люфтваффе для операции «Фойерхаммер». Докладывает представитель рейхсминистра Бормана.

Квирнхайм шагнул вперёд, встал рядом с креслом Бормана и обратился к Канарису.

— Господа. В рамках операции «Фойерхаммер» люфтваффе планирует нанести удары управляемыми бомбами по советским промышленным центрам за Уралом. Для этого требуются все дальние машины, способные нести достаточный вес и действовать заполярных аэродромах, в том числе и на территории врага. Таких самолётов у нас мало. Подходящие —для операции - «Юнкерс-290» и «Арадо-232» — числятся за абвером. Они используются для заброски агентуры за линию фронта. Эти машины нужны рейху для удара.

Канарис обернулся к Хансену. Тот торопливо раскрыл папку и начал перебирать листы — но было видно, что нужного он не находит. Канарис поморщился и заговорил сам:

— Эти самолёты — единственный инструмент, позволяющий абверу поддерживать агентурные сети. Без них мы теряем возможность…

— Адмирал, — перебил его Гиммлер, не повышая голоса, — вас вызвали, чтобы вы отвечали на вопросы, а не произносили речи.

Шелленберг наклонился к уху Гиммлера и что-то шепнул. Гиммлер едва заметно кивнул. Мюллер смотрел на Канариса, как кот на мышь. Квирнхайм выждал паузу и продолжил:

— У меня есть несколько вопросов к адмиралу. Первый: какую часть месячного выпуска русских танков добавляют конвои союзников?

Канарис обернулся к Хансену. Тот зашелестел бумагами, вытащил какой-то лист, пробежал глазами и растерянно покачал головой.

— Господин адмирал, у меня нет точных цифр по конвоям… Здесь только сводка за ноябрь…

Канарис побагровел.

— У вас в папке должно быть всё! Что значит «нет»? — прошипел он.

— К сожалению, сводный отдел не предоставил…

— Господа, — прервал эту сцену Квирнхайм ровным голосом, — я избавлю вас от необходимости искать. Конвои добавляют примерно пятнадцать процентов к собственному производству. Важно, но не критично. Танки русские делают сами. За два года с первого конвоя им привезли два месячных выпуска их собственных танков. Второй вопрос: что абверу известно об объёме эвакуированных на Урал и в Сибирь предприятий?

Хансен снова зарылся в папку. На лбу у него выступил пот. Он вытащил сводку, пробежал и начал зачитывать:

— По нашим данным, русские эвакуировали за Урал значительную часть промышленности. Точное количество предприятий, возобновивших производство, уточняется…

— Уточняется, — повторил Квирнхайм и взял из рук Бормана лист. К началу войны у русских было тридцать три танковых, моторостроительных и металлургических завода. Из них двадцать шесть эвакуированы. Двадцать четыре возобновили производство и увеличили выпуск. Челябинский тракторный в 1941 году давал сто пятьдесят танков в месяц, в 1943-м — тысячу, в 1944-м даст полторы, если мы его не остановим. Нижний Тагил даёт половину всей брони для Т-34. Этот "НИДЕР ТАГИЛ" строили немецкие инженеры по немецким проектам. Его запустили в 41 году!!! Крупп, Сименс, Демаг — вот кто их строил, адмирал. У нас есть чертежи цехов, планы коммуникаций, расположение всех агрегатов печей. Мы знаем, куда бить. А что знаете вы? Мы взяли это в архивах, которые не сгорели в Руре. А вы хоть что-то узнали про это?

Хансен судорожно листал папку. Канарис стоял молча, сжав зубы. Борман поднял глаза от бумаг.

— Доктор Квирнхайм, — произнёс он тихо, но внятно, — благодарю вас. Это исчерпывающая информация.

Он обернулся к Гиммлеру:

— Генрих, твой человек не справляется. Его разведка не знает главного. Она считает дивизии, а не заводы. Такая разведка бесполезна для стратегических решений.

Гиммлер поправил пенсне. Шелленберг снова склонился к его уху, но рейхсфюрер отстранил его лёгким движением руки — он уже принял решение.

— Адмирал, — произнёс Гиммлер тем же бесцветным голосом, — я предупреждал вас. Ваши разведшколы — санатории для хиви. Ваши самолёты возят агентов, которые исчезают. Ваш заместитель, — он кивнул на покрасневшего Хансена, — не может найти в папке то, что должно лежать на первой странице. Вы не справляетесь.

Мюллер что-то черкнул в своём блокноте. Геринг оторвался от перстней и поднял глаза.

— А? Да. Я поддерживаю передачу. Мильх, проследи.

Мильх кивнул. Борман пододвинул к себе документ и поставил подпись. Гиммлер подписал следом, не глядя. Геринг подмахнул. Адъютант спрятал бумагу.

Канарис и Хансен стояли в центре треугольника столов, как два школьника, проваливших экзамен. Папка в руках Хансена так и осталась открытой на странице, где значилось: «Точное количество предприятий, возобновивших производство, уточняется».

— Вы свободны, адмирал, — произнёс Борман, — Ваши школы мы используем. Самолеты Люфтваффе использует по назначению. Приказ получите утром.

Канарис повернулся. Хансен, путаясь в полах шинели, последовал за ним. Они прошли через проход в углу стола, мимо застывших эсэсовцев. Когда дверь за ними закрылась, Гиммлер повернулся к Шелленбергу:

— Вальтер, подготовь предложения по реорганизации. Абвер твой.

Шелленберг кивнул. Борман что-то записывал. Геринг снова разглядывал перстни.

Следующий вопрос - эвакуация и рассосредоточение промышленности. Докладчик - Квирнхайм.

Квирнхайм занял место в центре зала, где только что стоял адмирал. Его папки остались на столе рядом с Борманом.

— Господа, — начал он, — операция «Фойерхаммер» опоздала на год. Замедлить выпуск советских танков надо обязательно, но остановить его мы уже не сможем. Русские умеют восстанавливать заводы после бомбёжек не хуже нас. Это ведь мы их учили. Мы должны сделать выводы из их опыта. Наши города горят. Сборочные цеха, электростанции, нефтехранилища — всё это видно с воздуха. Если мы не спрячем производство под землю, то к лету будет дефицит авиационных моторов и синтетического горючего.

Он сделал паузу.

— Вот Mittelwerk в Нордхаузене — завод по сборке «Агрегата-4» и «Фау-1». За восемь месяцев мы развернули производство в гипсовой шахте. Ни одна бомба союзников не пробьёт тридцатиметровый свод. Подземный комплекс в Эбензее, в соляных копях. Там будут делать детали для авиадвигателей. Проект «Кристалл» — перевод нефтеперегонных заводов в известняковые пещеры на Рейне. Это дорого, господа. Очень дорого. Но это дешевле, чем каждый месяц отстраивать разрушенное заново. И на Рейне уже давно небезопасно.

Мильх, сидевший рядом с Герингом, подался вперёд.

— Доктор, у меня в этих пещерах уже размещено производство Ме-262. Вы предлагаете расширить программу? У нас едва хватает рабочей силы.

— Именно поэтому, — продолжил Квирнхайм, — я предлагаю использовать не только шахты, но и существующие горные выработки по всей территории Рейха и протектората. У нас есть готовые штольни в Австрии, в Судетах, в Тюрингии. В каждой можно разместить станки. Я подготовил перечень из тридцати семи объектов, пригодных для размещения промышленности. Полный текст — у рейхсминистра.

Борман шевельнул пальцем и адьютант передал на соседние столы две папки. Другие адъютанты, не открывая, положили их перед Гиммлером и Мильхом.

— Генрих, это потребует рабочей силы, — заметил Борман. — Много рабочей силы. Где мы её возьмём?

Гиммлер снял пенсне и протёр его платком.

— У нас есть трудовые лагеря. Шпееру мы недавно выделили дополнительно пятьдесят тысяч человек для расчистки завалов в Берлине. Я дам ещё. Но это временное решение. Лагерная рабочая сила низкопроизводительна. Нам нужны квалифицированные рабочие. У нас есть хиви, что бы там ни бухтел вермахт. Сытые и гладкие.

— Значит, будем снимать их с фронта, — вмешался Геринг, неожиданно проявив интерес. — У меня в люфтваффе десять тысяч наземного персонала, которые сейчас гоняют вшей во Франции. Я дам. Пусть крутят гайки вместо того, чтобы пить кальвадос. Или заменят хиви на Восточном фронте.

Мильх удивлённо посмотрел на шефа, но промолчал. Квирнхайм позволил себе лёгкую улыбку.

— Тогда вопрос об эвакуации и рассредоточении промышленности решён, — подвёл итог Борман. — Доктор Квирнхайм, вы координируете программу. Ежемесячный доклад триумвирату. Вопросы?

Вопросов не было.

Борман закрыл папку с проектом рассредоточения и отодвинул её в сторону. Стенографистка перевернула страницу блокнота. В зале повисла короткая пауза — та самая, которая обычно предшествует смене темы. Но Гиммлер не дал Борману закончить заседание.

— Прежде чем мы закончим, — произнёс он, поправляя пенсне, — у меня есть несколько вопросов к доктору Квирнхайму. Давно ждал, когда можно будет услышать ответы. Всем нам услышать.

Борман нахмурился, но кивнул. Квирнхайм остался стоять в центре зала — теперь уже как свидетель или обвиняемый.

Гиммлер откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Доктор, мы все здесь впечатлены вашим анализом. Но чем больше я вас слушаю, тем больше у меня возникает один и тот же вопрос. Вы говорите о заводах, о тоннах, о километрах. Вы сыплете цифрами, которых нет в сводках абвера. Вы ссылаетесь на архивы Круппа, на чертежи Сименса, на данные, которые якобы лежали в открытом доступе. Но кто вы такой, доктор? — он сделал паузу. — Я изучил ваше досье. Вы работали в Имперском статистическом управлении, до этого — в министерстве экономики. У вас нет допуска к разведывательным данным. У вас нет военного образования. Но вы оперируете информацией, за которую любой агент отдал бы жизнь. Кто ваш источник?

Шелленберг, сидевший рядом с Гиммлером, поднял глаза от бумаг. Мюллер перестал черкать в блокноте и уставился на Квирнхайма немигающим взглядом. Квирнхайм выдержал паузу и ответил ровно, без тени волнения:

— Мой источник — открытая статистика, господин рейхсфюрер. Советские газеты, которые мы получаем через нейтралов. Данные трофейных документов, захваченных ещё в сорок первом и с тех пор пылившихся в архивах. Технические отчёты немецких фирм, строивших заводы в России по концессиям двадцатых и тридцатых годов. Всё это лежало на поверхности. Просто никто не удосужился сложить кусочки в единую картину.

— И вы сложили, — произнёс Гиммлер. — В одиночку. Без аппарата, без агентуры, без бюджета. Похвально. Но есть и другой вопрос. Вы предлагаете перевести заводы под землю. Прекрасная идея. Но кто будет управлять этими заводами? Рабочая сила — узники лагерей, я это обеспечу. А инженеры? А мастера? Вы предлагаете создать в пещерах новую промышленную империю, которая будет подчиняться лично вам, доктор? Или вашему патрону?

Он перевёл взгляд на Бормана. Это был удар — тонкий, но точный. Гиммлер проверял, не пытается ли Борман через своего «статистика» создать параллельную экономическую структуру, неподконтрольную СС.

Квирнхайм не полез в бутылку. Он кивнул, признавая правомерность вопроса.

— Управление заводами останется за существующими концернами, рейхсфюрер. Крупп, Сименс, Демаг, Хеншель — они остаются собственниками и операторами производств. Вы даёте им площадки и рабочую силу. Контроль — через Имперский совет по вооружению, то есть через министерство Шпеера, которое подотчётно триумвирату. Никаких параллельных империй. Только координация. И нет, я работал не в одиночку. Верные фюреру члены партии есть не только в СС и в армии, авиации и на флоте. Я собрал тех, кто не тошнил по пивным в свойственной интеллигенции манере. Среди них много тех, кто раздражает вас и меня. Но с ними можно работать. Под руководством рейхсминистра.

Гиммлер помолчал, переваривая ответ. В разговор вступил Шелленберг — мягко, почти дружелюбно.

— Доктор Квирнхайм, позвольте вопрос с точки зрения разведки. Вы утверждаете, что русские заводы на Урале построены немецкими инженерами и что у нас есть их чертежи. Но кто дал гарантию, что эти чертежи актуальны? Русские могли перестроить цеха, перенести коммуникации, усилить перекрытия. Удар управляемыми бомбами — это не ковровая бомбардировка. Если «Фриц-Х» попадёт не в мартеновскую печь, а в склад угля, эффект будет минимальным. На чём основана ваша уверенность?

Квирнхайм кивнул, признавая резонность вопроса.

— Ни на чём, бригадефюрер. Уверенности нет. Есть здравый смысл. У нас есть чертежи по состоянию на 1940 год. С тех пор русские наверняка что-то изменили. Но мартеновская печь, и, особенно, коксовая батарея и домна — это не столбы, которые можно переставить. Это сооружения весом в многие тысячи тонн, привязанные к фундаменту и коммуникациям. Их трубы. Они дымят и мажут небо. Их невозможно перенести, не останавливая производство на месяцы. А коксовую батарею остановить вообще нельзя. И производство они не останавливали. Значит, печи стоят на тех же местах, что предусмотрено чертежами. Да, есть риск промаха. Но риск бездействия выше. Если мы не ударим сейчас, то через полгода эти заводы выпустят ещё пять тысяч танков. И тогда никакие пещеры нас не спасут.

Шелленберг кивнул.

Мюллер не стал спрашивать разрешения — просто заговорил, и в его голосе не было ни вежливости, ни намёка на дипломатию.

— Доктор Квирнхайм, у меня к вам профессиональный интерес. Я, знаете ли, занимаюсь безопасностью. А безопасность Рейха — это не только заводы, но и люди, которые имеют к ним доступ. Вы оперируете данными, которые должны храниться под грифом «секретно». Вы получаете их из архивов концернов. Но Крупп — частная компания. Как вы получили доступ к их технической документации без санкции гестапо?

В зале стало тихо. Борман поднял глаза, но промолчал. Геринг, казалось, проснулся и с интересом наблюдал за сценой.

Квирнхайм выдержал взгляд Мюллера.

— Через Имперский совет по вооружению, группенфюрер. У нас есть мандат рейхсминистра Бормана. Все запросы оформлены должным образом. Проверить надо обязательно. У меня всё нет времени. и опыта нет. Врунов вычислить можно и нужно, но это отвлекает от работы. А ваша помощь будет очень полезна. Репутация, знаете ли, дорогого стоит.

— Непременно, — процедил Мюллер. — И ещё вопрос. Вы пользуетесь какими-то внештатными аналитиками? У вас в подчинении есть люди, не проходившие проверку гестапо?

— У меня в подчинении — статистики и инженеры, — ответил Квирнхайм. — Все они имеют допуск. Все проверены. Никакой самодеятельности. Если гестапо желает провести повторную проверку — я только за. Люди должны быть в тонусе.

Мюллер хотел что-то добавить, но Гиммлер остановил его лёгким движением руки. Тогда заговорил Мильх — он до этого молчал, но теперь подался вперёд, и в его голосе звучала усталая прагматика.

— Доктор, всё это прекрасно. Но давайте посмотрим правде в глаза. Вы предлагаете одновременно: удар по Уралу и перевод заводов под землю. Сколько это стоит? Где мы возьмём сталь? Где мы возьмём инженеров? Я вам скажу: сталь нужна Манштейну для танков. Инженеры нужны мне для люфтваффе. Вы предлагаете распылить и без того скудные ресурсы.

Квирнхайм посмотрел на Мильха и ответил, впервые позволив себе нотку жёсткости:

— Господин фельдмаршал, это не распыление. Это концентрация на главном. Удар по Уралу уменьшит количество русских танков, с которыми придётся сражаться Манштейну. Значит, у него останется больше танков — он сможет воевать теми, что есть, потому что у русских их станет меньше. Перевод заводов под землю сохранит нашу авиационную промышленность, и вам, господин фельдмаршал, не придётся воевать на «Мессершмиттах» с деревянными хвостами.

Мильх покачал головой, но спорить не стал.

— Тогда решение принято, — подвёл итог Борман. — Доктор Квирнхайм продолжает координировать программу. Ежемесячный доклад триумвирату. Заседание закончено, рейхсфюрер? Рейхспрезидент?

Конь на крайней вертикали

Министерство авиации, Берлин, Лейпцигер-штрассе, 28 января 1944 года

В комнате оперативных совещаний было холодно. За окнами мела позёмка. На столе лежала карта Северной Норвегии, Белого моря и советского Заполярья. Чёрные линии тянулись через белые пятна и синие крапины за край карты. Карты Урала не было. Был туристический атлас. И синька генплана коксового цеха.

В комнате стояли трое: фельдмаршал Эрхард Мильх, генерал-лейтенант Ганс-Юрген Штумпф, командующий 5-м воздушным флотом, и доктор Квирнхайм. Мильх кутался в шинель с меховым воротником. Штумпф, коренастый баварец с обветренным лицом полярного лётчика, стоял у карты, скрестив руки. Его привезли из Норвегии на награждение и совещание. Квирнхайм, единственный в штатском, выглядел здесь чужим, но говорил с уверенностью человека, за которым стоит Борман.

— Господа, — начал он, не тратя времени на приветствия, — рейхспрезидент утвердил план операции «Фойерхаммер». Цель — удар управляемыми бомбами по уральским заводам. Конкретно: Нижний Тагил, Челябинск, Магнитогорск. Это три завода, дающие половину советских танков и брони. Один месяц их остановки — это как год без ленд-лизовских танков. Вы кусаете только северные конвои. Японцы на Дальнем Востоке пропускают к русским суда без помех.

Штумпф хмыкнул, но промолчал. Мильх кивнул, разрешая продолжать.

— Ваша приоритетная цель — коксовые цеха. Ближайшая цель — Нижний Тагил. Строился по нашим чертежам. Место приметное. Озеро характерной конфигурации — городской пруд. Цель восточнее. Около километра. Узловая сортировочная станция севернее цели. Размер места попадания — больше итальянского линкора. Неподвижно стоит на Земле. Отмечена оранжевым дымом. Ближе всего к пруду — коксовые батареи. Если попасть вот в это здание рядом с этой башней — цель достигнута полностью. Завод потеряет весь кокс и не восстановит его производство несколько лет. Ни чугуна, ни проката не будет. Они вернутся в прошлый век и будут древесным углем плавки делать. Но башен и зданий там много и они для вас с виду все одинаковые. Соседние здания тоже важны. Но их потеря не даст подобного эффекта. А некоторые вообще никак на производство не влияют. Но выглядят так же.

Квирнхайм развернул другую схему. Не чертёж уже, а эскиз, и открыл другую страницу иллюстрированного туристического путеводителя.

— Магнитогорск строился американцами. Коксовый цех намного больше, устроен так же. Город стоит на озере. Завод на северо-восточном берегу. Коксовый цех дальше всего от пруда. Зданий, которые надо ломать, два. Вот эти. Сломаете одно — сломаете половину завода. Город дальше всего от Банака.

Третья страница путеводителя не сопровождалась даже схемой.

— В Челябинске коксового цеха нет. Работать по тракторному заводу только после поражения двух других целей или использовать, как запасную при уверенности в прицеливании в тракторный завод. Я бы не стал с ним связываться вообще. И вложил бы всю силу в ближнюю цель. Но приказ требует атаковать все три.

Квирнхайм разложил на столе кальку с маршрутом.

— Базирование — Банак. Машины — «Юнкерс-290». Доступно для операции двенадцать машин. Их перегоняют на завод для подготовки. Три машины готовились для полетов в Японию. Их даже не надо разоружать. Они первыми будут у вас. Стартовать по готовности. Каждая понесёт одну планирующую управляемую бомбу «Фриц-Х» на внешней подвеске. Радиус с полной заправкой — три тысячи километров. От Банака до Нижнего Тагила — две тысячи сто. До Челябинска — две тысячи триста. До Магнитогорска — две тысячи пятьсот.

Штумпф присвистнул.

— Вы предлагаете моим парням лететь на пределе радиуса? С почти двухтонной бомбой на подвеске? Это самоубийство.

— Это риск, генерал, — спокойно ответил Квирнхайм. — Но риск просчитанный. Экипаж сократить. Оружие снять, кроме хвостовой турели. Эскорт за линией фронта до предела радиуса двухмоторных истребителей. Да вы идёте на пределе. Но мы предусмотрели промежуточную дозаправку на обратном пути.

Он ткнул карандашом в точку на карте, обведённую синим кружком.

— Озеро Окулово. Между Архангельском и Мезенью. Восемьсот с небольшим километров от Банака. Аэродром подскока, оборудованный ещё в сорок втором с летающих лодок. Там расчищенная полоса на берегу, усиленная металлическими решётками. Сапёры и топливо будут заброшены на «Арадо-232», который садится и взлетает там, где танки застревают. Приводной радиомаяк будет работать. И топливо на возврат у вас будет.

Штумпф наклонился над картой, изучая точку.

— Окулово… Никогда о нём не слышал. Чьё это хозяйство?

— Абвера, — сухо ответил Квирнхайм. — Программа агентурной разведки. Теперь это ваше. На период операции там будет дежурить группа абверовцев. Они же обеспечат привод.

— Допустим, — проворчал Штумпф. — Допустим, мои парни долетят до этого… Нидер Тагила. А если там облачность? А если цель закрыта? У нас нет привода на цель. Нет наземных ориентиров. Только счисление пути. В полярную ночь, над тундрой, в метель. Вы понимаете, что предлагаете?

Квирнхайм посмотрел ему прямо в глаза.

— Понимаю, генерал. Маршрут построен так, чтобы максимизировать время над целью. Машины идут на юго-восток напрямую, без посадки на Окулово. Посадка там — только на обратном пути. Над целью каждый экипаж имеет до тридцати минут на визуальный поиск. Полярная ночь здесь — там будет солнце. Идти по погоде. Зимой гроз нет. Хотя бы одну из трёх целей надо найти.

— А если все три закрыты?

— Тогда бомбы сбрасываются в разрывы облачности, на железнодорожные узлы на обратном пути. Пермь, Екатеринбург. Ни один «Фриц» не должен вернуться обратно. Да вы и сами их не дотащите.

Штумпф покачал головой, но было видно, что идея начинает ему нравиться — в ней чувствовался размах, какого он не видел с норвежской кампании.

Мильх, до этого молча слушавший, откашлялся.

— Технические вопросы, Квирнхайм. Первое: топливо. Сколько машин на Окулово?

— Всё, что у вас есть. Не экономьте.

— Второе: ПВО. Что у русских на Урале?

— По данным разведки — данных нет. По разумному предположению — артиллерии нет вообще. Истребители — только те, что перегоняют с Дальнего Востока. Даже если такой на вас наткнётся — он будет не вооружен. И перегоночный пилот — это не то, что должно вас вообще касаться. Основная опасность — погода и навигация. Вы идёте на высоте и ничем не отличаетесь от гражданского борта. Вы будете там, как мальчики Дёница у побережья США в первый раз. Попасть будет величайшей удачей. Но не менее важно — фотосъемка. Нам надо больше данных.

Штумпф повернулся к Мильху.

— Фельдмаршал, я готов. Мои парни летали до Земли Франца-Иосифа и за Новую Землю. Они знают Арктику. Мне нужно время на подготовку. Мы полетим над тайгой. И ещё — приказ о переводе машин из абвера должен быть оформлен как передача, а не как реквизиция. Иначе мои техники будут копаться в бумагах вместо того, чтобы готовить самолёты.

— Приказ уже подписан, — ответил Мильх. — Машины ваши. Люди ваши. Топливо — сверх вашего лимита, из лимитов абвера.

Квирнхайм достал из портфеля ещё один лист.

— И последнее. Операция должна быть проведена не позже первой недели февраля. Потом луна уйдёт, и мы потеряем ночную видимость. Первый удар будет без противодействия. Потом русские могут помешать. Вылет — по готовности, но крайний срок — пятое февраля.

Штумпф посмотрел на Мильха.

— Фельдмаршал, если этот штатский ещё раз скажет мне про какую - нибудь луну, я подам рапорт о саботаже. Мои парни летают в полярную ночь не по луне, а по звёздам и радиомаякам. Разрешите готовить операцию без его астрономических советов.

Мильх усмехнулся.

— Разрешаю. Доктор, оставьте тактику генералу. Ваше дело — координация с Берлином и сводки.

Квирнхайм кивнул, ничем не выдав раздражения.

— Удачи, господа.

Он собрал бумаги. Штумпф уже склонился над картой, тыча карандашом в маршрут и что-то обсуждая с Мильхом. О докторе забыли, едва за ним закрылась дверь.

Авиабаза Банак, Северная Норвегия, 3 февраля 1944 года, 22:00

Полярная ночь накрывала фьорд чёрным куполом. Звёзды выглядывали в прорехи между низкими облаками. В обвалованном капонире под брезентовым укрытием остывал «Юнкерс-290». Четырёхмоторная машины с характерными заваленными внутрь шайбами двухкилевого хвостового оперения. Под правым крылом, висела бомба «Фриц-Х» — полторы тонны стали и взрывчатки с маленькими крылышками и вывернутым вниз хвостовым оперением.

Обер-лейтенант Дитрих Шольц, командир машины со свежим отличительным знаком «Белый медведь», стоял перед строем своего нового экипажа и проводил инструктаж. Ему было двадцать четыре, но он уже считался ветераном — полтора года налетал на «Кондорах» над Атлантикой, искал конвои. Здесь, на севере летал на разведку. Его перевели на этот «Юнкерс» и дали в подчинение опытный экипаж, летавший на этой модели с начала ее выпуска.

Экипаж — пять человек . Из оборонительного вооружения, только хвостовая турель. Всё лишнее сняли. Даже спасательную лодку. Дополнительные баки в грузовом отсеке ухудшили центровку.

— Значит так, парни. Цель — Нижний Тагил, Урал. Две тысячи сто километров по прямой. Летим без посадки до цели, сбрасываем «Фрица», разворачиваемся и идём на точку возможной дозаправки — озеро Окулово, восемьсот километров отсюда. Там приводной маяк и топливо, если нам не хватит. Дозаправка и домой. Вопросы?

Второй пилот, молодой лейтенант с обмороженными ушами, присвистнул.

— Две тысячи сто? Это ж почти как до Америки.

— До Америки немного подальше будет, — усмехнулся Шольц.

Штурман, пожилой фельдфебель с лицом школьного учителя, спросил.

— А если облачность? Как искать цель?

— По озеру. Там городской пруд характерной формы — увидишь. Восточнее пруда, больше километра, коксовые батареи. Дымят оранжевым. У них там будет светлый день, видимость должна быть приличная. Если облака — ищем разрывы. Если совсем глухо — уходим на Пермь. Бомбу кидаем на железнодорожное. Фотофиксация обязательна. Над этими местами мы будем первыми вооруженными немцами в истории.

— А ПВО?

— По данным разведки — ноль. Истребителей нет. Зениток нет. Мы будем как туристы. Только с полуторатонной посылкой.

Радист, молчаливый унтер-офицер из Судет, подал голос.

— А что это вообще за Тагил такой?

Шольц усмехнулся.

— Там, говорят, броню для танков варят. Русский Рур. Вот мы им и подгасим печку.

— Рур три года бомбят, да всё не погасят никак.

— Ру-ур, — протянул Шульц с расстановкой, — бомбят каждую ночь. Там над целью надо пройти сквозь стену зенитного огня и заслон ночных истребителей. Там каждый вылет — русская рулетка. А здесь, — он кивнул куда-то на восток, — здесь никто не ждёт. Никто не стреляет. Никто не поднимает перехватчики. Мы придём средь бела дня. Наше дело попасть куда надо.

Средний Урал. 3 февраля 1944 года. Утро.

"Айсбёр" вышел на цель с получасовой задержкой. Над пологими увалами Урала громоздились облака и надо было под них снизится для ориентировки. Шольц повел бомбардировщик над облаками до расчетной точки и только потом начал снижаться. Искать под облаками не понадобилось. Оранжевый мазок выдал металлургический комбинат из-под облаков. Искали просвет в облачной пелене, а нашли цель.

Просветов не было и Шольц начал снижение прямо в подкрашенное оранжевым шлейфом марево. Из облаков вышли на двух тысячах метров. Озера не видно. Лес куда не глянь. Только трубы с оранжевым дымом четко указывали место.

Держась в нижнем слое облаков "Айсбёр" шел на линию труб дымящих оранжевым с северо-востока. Внизу тянулись цеха и торчали трубы ещё одного завода, Штурман всё не мог понять, где то место, куда надо попасть. Трубы оранжевым дымом почти под ним, а башни, которые похожи на те, что надо поразить, дальше. Чертовы облака.

Бомба оторвалась от замков и ровно пошла, мерцая огнем наводки. Слишком низко для нормального сброса. Но в остальном всё было как на полигоне. Только куда надо попасть? Цель была везде.

Штурман выбрал место попадания и не отрываясь следил за ним.

Бомба дернулась и задрала нос. Штурман отработал и вернул ее на курс. "Айсбёр" качнуло. Бомба светилась огоньком наведения над закопчеными крышами. Она уже опустилась на уровень черных высоких башен и наконец ее огонек погас. Взметнулся столб черно-оранжевого дыма. Бомбардировщик прошел над последней черной башней с факелами из низких труб сбоку. И только тут штурман увидел озеро. Белую поляну в мешанине строений и леса дальше к западу.

Рапорт обер-лейтенанта Дитриха Шольца Составлен 05 февраля 1944 года, авиабаза Банак, .

Командир экипажа: обер-лейтенант Дитрих Шольц Борт: Ju-290 A-9, заводской номер 0182, позывной «Айсбёр» Цель: Нижний Тагил, коксохимический цех металлургического комбината Взлёт: 02:15 03 февраля 1944 года по берлинскому времени Выход на цель: 09:20 04 февраля 1944 года расчётного времени цели (задержка 30 минут) Сброс бомбы: 09:28 Проход Окулово: 13:45 Посадка в Банаке: 16:25 04 февраля 1944 года

Ход выполнения:

Взлёт и маршрут до цели — штатно. Эскорт не наблюдали. Следовали одиночно, на эшелоне 4000-5000 метров, над сплошной облачностью. Наведение на маяк в Окулово устойчивое.

При подходе к цели облачность сохранялась. Расчётная точка выхода на цель достигнута с опозданием на тридцать минут из-за нерасчетного ветра. Сначала ижение под облака для ориентировки по озеру. Озеро обнаружено не было.

В разрыве облачность был замечен оранжевый шлейф дыма. Характерный цвет выбросов мартеновского цеха. Принял решение снижаться по этому ориентиру.

Вышли из облаков на высоте 2000 метров. Озеро не видели. Единственный ориентир — трубы с оранжевым дымом, чётко указывающие местоположение завода. Держась в нижней кромки облачности, вышёл на цель с северо-востока.

Штурман не смог идентифицировать коксовые батареи среди других сооружений.

Бомба отделилась штатно. Высота сброса — 1800 метров, ниже рекомендованной. Наведение устойчивое. В процессе полёта бомбы отмечен рывок, курс скорректирован . Бомба дала чёрно-оранжевый дым.

Результат:

Попадание в заводскую территорию. Характер повреждений установить визуально не удалось. Фотофиксация произведена.

При возвращении топлива хватало до аэродрома базирования. Посадку на Окулово не производил.

Выводы и рекомендации:

Ориентирование по озеру в условиях низкой облачности невозможно. Озеро обнаружено только после прохода над целью. Оранжевый дым является надёжным ориентиром.

Подпись: обер-лейтенант Дитрих Шольц.

Анализ фотофиксации. Составлен 06 февраля 1944 года. В скобках уточнение от управления вооружений.

Материалы: серия аэрофотоснимков с борта Ju-290 «Айсбёр» (заводской номер 0182). Время съёмки: 09:29–09:31 по времени цели. Высота: 1800–2000 метров. Условия: облачность переменная, видимость удовлетворительная.

Серия снимков 1 (09:29, наведение и поражение цели):

Бомба ведется оператором устойчиво. Снято последовательно три линии производственных зданий. (Столб чёрно-оранжевого дыма между доменным и коксовым цехами). Прямого попадания в строения не зафиксировано. (Бомба легла в непосредственной близости от отстойника шлама.) Разрушения — незначительные, остекление цеха не повреждено за отсутствием остекления. Возгораний не замечено.

Серия снимков 2 (09:30, проход над целью):

Четкие снимки коксовых батарей, (а так же открытого склада угля и ректификационных колонн.)

Серия снимков 3 (09:31, отход от цели):

Озеро подковообразной формы и прилегающая застройка. Обнаружен аэродром западнее озера.

Выводы:

Цель не поражена. Коксохимический цех функционирует. Попадание пришлось в пустое пространство между цехами, повреждения — ничтожные. Ориентирование по оранжевому дыму надёжно, но грубо. Сброс бомбы с высоты 1800 метров не позволяет использовать полную дальность планирования «Фрица». Точность не снижается. С высоты 5000–6000 метров цель была бы идентифицирована и попадание было бы достигнуто. Фотофиксация подтверждает: Нижний Тагил - ПВО отсутствует. Истребителей не наблюдалось. Условия для повторного налёта благоприятны.

Из рапорта начальника коксового цеха Новотагильского металлургического завода

"...

- остановка транспортера кокса

...

- остановка подачи коксового газа

...

- остановка подачи доменного газа

...

- остановка выдачи кокса

...

- ремонт опоры трубопровода коксового газа

...

- бандажи на газопровод доменного газа

...

все работы проводятся в обычном режиме.

"

Обезлюдить и углубить

AG Weser. Бремен , Грёпелинген. Март 1944 года

Сборочный цех подводных аппаратов встретил делегацию из Берлина привычной смесью запахов — озон от сварочных аппаратов, кислота аккумуляторных батарей и резкий дух машинного масла. Корветтен-капитан Ганс, в штатском пальто поверх формы, смотрел с цехового застеклённого балкона на ряд стапелей с «Мольхами» — метр с лишним диаметром десятиметровые торпеды с торчащим под кормовым оперённым обтекателем винтом стандартной электроторпеды.

— Вот это и есть серийная «Саламандра», — произнёс главный инженер, доктор Кесслер, пожилой человек в заляпанном халате. — После испытаний мы устранили недоработки. Дёшево, надёжно…

Ганс кивнул и прервал Кесслера:

— Это серийный инструмент для дистанционного минирования мелководных районов. Носитель роботов-минёров в предполье Западного Вала. Но есть указание по разработке средств по минированию глубоководных проходов. Там, где враг не ждёт. Такие проходы редки и ценны, а значит, хорошо охраняются и сложны в минировании с воздуха и, тем более, с поверхности воды. Фарватер Кольского залива — глубина почти двести метров. Сдвоенный корпус новой донной мины делает её висящей на оптимальной для неконтактного подрыва глубине двадцать-тридцать метров. Передний, он же верхний, — боевая часть. Задний, он же нижний, — балластная цистерна-якорь и механический прибор размотки троса минрепа для установки на заданную глубину. Для неконтактного полутонного заряда глубины несколько метров роли не играют.

Кесслер поднял руку:

— «Мольх» доставляет в точку сброса одну такую мину, и сам становится одним якорем для второй мины помощнее или якорем с оттяжкой для пары мин стандартного веса. Добавочный трос, еще одна катушка минрепа и балласт оттяжки, чтобы вторая и третья мины стояли в сотне-другой метров друг от друга. Обычная механика, только вот глубоководные испытания в Норвегии…

— Не испытания, а скрытные оборонительные минные постановки, — отрезал Ганс. - Какие отклонения по направлению и дальности достигнуты автоматами "миненегеров" и какие вы можете гарантировать для беспилотной "Саламандры"?

— По «Миненегеру» мы имеем достаточно данных, — начал Кесслер, не поднимая глаз. — Выполнено тридцать семь пусков на торпедоиспытательной станции. Из них двадцать девять аппаратов дошли до расчётных точек. Восемь потеряны по техническим причинам. Отказов двигателя не было. Заклинивание рулей и разгерметизация аккумуляторного отсека. Дальность хода — до двадцати километров. Отклонение по направлению — в пределах пяти градусов. На дистанции в двадцать километров это даёт отклонение в один километр. По дальности — счётчик пройденного пути даёт ошибку до десяти процентов. Два километра от расчётной точки. Квадрат 2 на 4 километра. Но это без учёта погоды и течение. На малой скорости "миннегера" дальше десяти километров вообще не стоит пускать. Для этого и нужны пилоты " Саламандр". Компас сам не рулит.

— Для флота вторжения разброса такой не критичен, если цель размером с город. Но для Кольского залива, где ширина фарватера — три километра не годится. Возьмите магнитный прибор от аэроторпеды люфтваффе. Для электроторпеды он велик, а «Саламандре» поможет компенсировать снос течением и прочие ошибки наведения. Кабины пилота хватит для магнитного корректора.

— Но... Это же будет прорыв. Минные банки в Темзе и Скапа Флоу!

— Покажете это Деницу. В присутствии рейхспрезидентских экспертов. И получите ресурсы его дефективных монстров-электролодок. Торговый порт бонами и сетями заставить закрыть, это лучше прямой бомбежки. А если это в Америке? Не ловить транспорта в море, а бить по портам.

Главный штаб кригсмарине, Берлин, Тирпицуфер, 15 мая 1944 года

Гросс-адмирал Карл Дёниц сидел в середине длинного стола, под портретом гросс-адмирала Тирпица, и мрачно разглядывал собравшихся. Его пальцы нервно постукивали по папке с программой строительства лодок XXI серии — его последней надежды переломить ход войны на море. Рядом с ним сидел вице-адмирал Фридебург, напротив — корветтен-капитан Ганс и доктор Квирнхайм от министерства Бормана.

— Я собрал вас, чтобы обсудить перераспределение ресурсов, — начал Дёниц глухо. — Мне доложили, что рейхспрезидент приказал сократить программу строительства лодок XXI серии в пользу… в пользу игрушечных катеров без экипажа. Я хочу услышать обоснование. Лично.

Ганс знал, что Дёниц ненавидит лично его. Гросс-адмирал был недоволен выделением акустических торпед на авиацию. Ещё больше его разъярило то, что Геринг постоянно повторял шутку про то, что «подлодки не на Севере — подлодки не в том месте».

— Господин гросс-адмирал, — начал он спокойно, — позвольте начать с цифр. За первые четыре месяца 1944 года мы потеряли в Атлантике 87 подводных лодок. Восемьдесят семь. Это больше, чем за весь 1942 год. В мае потери продолжаются. Каждая лодка — это не только сталь и дизели, это экипаж. Пятьдесят обученных подводников. Мы теряем их быстрее, чем готовим новых. Война с конвоями проиграна.

— Это временные трудности, — отрезал Дёниц. — Когда лодки XXI серии выйдут в море…

— Когда они выйдут в море? — перебил Ганс. — Позвольте, я процитирую доклад испытательной комиссии от 3 мая. — Он открыл папку. — «Лодка XXI серии, U-3501, показала на испытаниях многочисленные дефекты: течи в системе трубопроводов высокого давления, отказ дизелей при работе на полной мощности, неисправность аккумуляторных батарей, трещины в сварных швах прочного корпуса». Это не боевой корабль, господин гросс-адмирал. Это экспериментальный стенд, который пытаются выдать за оружие. Чтобы довести его до ума, нужны месяцы. Может быть, год. А война идёт сейчас. Таких проблем с лодками довоенных образцов нет.

Дёниц побагровел.

— Это технические проблемы, которые решаются! Лодки XXI серии — наш единственный шанс…

— Единственный шанс на что? — Ганс повысил голос. — Потопить ещё несколько транспортов? Американцы строят по три «Либерти» в день. Мы топили по два. В прошлом году. И это по донесениям ваших парней. Но и так — их слишком много. Война на море, господин гросс-адмирал, проиграна не в Атлантике. Она проигрывается в портах. В Мурманске. В Архангельске. В Саутгемптоне. В Нью-Йорке. И на заводах. Если мы ударим в порты, конвои задержатся. Для этого нужны «Мольхи». До русских заводов в глубоком тылу мы уже достали.

Ганс вынул из папки фотографию, сделанную над Нижним Тагилом, и положил на стол. Дёниц взял фотографию, посмотрел и отложил.

— Мины — это диверсии, а не война. Единичные успехи. Вы предлагаете мне отказаться от программы, в которую вложены миллиарды рейхсмарок, ради того, чтобы запустить в производство… торпеды с минами?

— Мы предлагаем не тратить ресурсы на плохое оружие, — жёстко ответил Ганс. — Каждая подлодка стоит как пятьдесят «Мольхов», а новая — как сто. Каждый «Мольх» поставит мины на фарватере. Это большая, неотразимая и самонаводящаяся торпеда. Мы всё меньше топим транспорта в океане. Но все транспорта в итоге приходят в порт. Нужны роботы, которые делают свою работу.

Вице-адмирал Фридебург, до этого молчавший, кашлянул.

— Война изменилась. Мы не японцы, чтобы терять людей в безнадёжных атаках. «Мольх» — это не замена подводной лодке. Это новый класс оружия. Мы не отказываемся от лодок. Мы переориентируем их на роль носителей. Лодка становится не охотником, а платформой для запуска роботов. Она выходит в точку сброса, выпускает «Мольхов» и уходит. Без контакта с противником.

— «Мольх» — это аналог аэроторпеды люфтваффе, — добавил Ганс. — Такой же одноразовый, такой же точный. Но аэроторпеда не ставит мину. Пока не ставит. Мы работаем над этим.

— Прежде чем вы продолжите, — резко перебил Дёниц, подавшись вперёд, — я хочу понять. Вот вы, Ганс, приходите в мой штаб и предлагаете мне пустить на слом программу, которая даст нам лодки, способные сутками идти под водой. Вы предлагаете мне отказаться от этого в пользу переделанных торпед. Почему я должен вас слушать?

Ганс не отступил. Он выдержал тяжёлый взгляд гросс-адмирала.

— Потому что ваши «электролодки» — это прекрасный мираж, господин гросс-адмирал. А «Саламандры» испытаны и надежны, как торпеды, из которых они переделаны. Я слышал, недавно люди из Пенемюнде предложили вам буксировать «Агрегат-4» к побережью Америки за подводной лодкой?

Дёниц скривился так, будто у него внезапно заболели все зубы разом.

— Фантазёры. Предложили запускать ракеты с подводных лодок. Вы представляете, что такое стартовая площадка на палубе субмарины в штормовом море? Это бред.

— Ну, Наполеон то же самое сказал Фултону про подводную лодку. — Ганс впервые за разговор позволил себе что-то похожее на улыбку. — Но тогда Наполеон был прав. Тогда. «Саламандры» — не ракеты на буксире. Это реальность. Это мины, которые встают на фарватере, а не взрываются в стратосфере, пугая астрономов. Это не так наглядно, как «Фау-2», не спорю. Но это работает. Дайте нам ресурсы, которые вы тратите на дефектные лодки XXI серии. И мы покажем вам, как будет истерить вся Америка. Пусть они там, в своей безопасности за океаном, почувствуют то же, что и мы. Вы ведь помните 1942 год, гросс-адмирал? Операция «Паукеншлаг». Ваши лодки делали у их побережья всё, что хотели. Они топили танкеры прямо на виду у купальщиков. Вот это я и хочу вернуть.

Ганс выдержал паузу и спросил:

— Вы знаете, почему ваши лодки исчезают в Атлантике? Даже в районах, которые считались безопасными?

Дёниц поднял глаза и процедил сквозь зубы:

— У союзников появились новые бомбардировщики. Радары. Мы знаем это. У нас есть меры противодействия.

— Нет, — покачал головой Ганс. — Дело не только в радарах. У них появилось оружие, о котором ваша разведка не докладывает. Потому что его прячут даже от своих. Они называют это «торпеда Бат». Акустическая торпеда, которая сбрасывается с самолёта и идёт на шум винтов. Лодка засекает бомбардировщик радарным детектором и ныряет, а через пятнадцать минут в неё врезается торпеда. Именно так погибли «U-377», «U-972» и ещё как минимум шесть лодок за последние полгода.

В комнате стало очень тихо. Дёниц смотрел на Ганса, и в его глазах впервые мелькнуло не раздражение — страх.

— Откуда вы знаете номера? — спросил он глухо. — Эти данные засекречены даже внутри штаба.

— У нас свои источники, — сухо ответил Ганс. — Важно другое. Акустическая торпеда делает любую подводную лодку уязвимой. Неважно, дизельная она или электрическая. Неважно, идёт она под водой или на поверхности. Как только винт начинает отбрасывать много воды — она становится мишенью. И ваши лодки XXI серии, со всей их фантастической скрытностью, будут точно так же уязвимы для этих торпед. Потому что винты шумят. А «Саламандра»… — он сделал паузу, — «Саламандра» — это электроторпеда. И она не атакует и не убегает, она ползёт. Её не слышно и не видно.

Дёниц осел в кресле. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Ваши способности к разведывательным открытиям, господа, всему Рейху известны. Значит, всё, что мы делали… «волчьи стаи», тактика, новые лодки… всё бесполезно?

— Не бесполезно, — ответил Ганс. — Но недостаточно. Мы не можем переиграть их в Атлантике. Они ждут нас у конвоев. Но они не ждут нас у собственных портов. Там, где они чувствуют себя в безопасности. Для этого нужны все лодки, в том числе и XXI серии. Но для этого нужны ещё и «Саламандры».

— Что может сделать такой «Мольх»? — спросил Дёниц. — Поставить две донные мины? У нас есть авиация для минных постановок.

— Авиация не может поставить мину скрытно, — ответил Ганс. — А «Мольх» может. Мы испытываем то, что не стали дорабатывать ваши конструкторы. Глубоководная неконтактная мина. «Мольх» доставляет её в точку, сбрасывает, и мина зависает на тросе на глубине двадцать-тридцать метров — оптимальной для неконтактного подрыва. Глубина места постановки - до 300 метров.

— И какая точность? — Дёниц начинал задавать правильные вопросы, и Ганс понял, что лёд тронулся.

— С обычным гироскопом — разброс до двух километров на двадцати. Но мы берём магнитный корректор от аэроторпеды люфтваффе. Он компенсирует снос течением. Собственно, пилот "Саламндры" на этапе сближения, делал только это - корректировал курс по магнитному компасу. Ну и массирование. Не один «Мольх» в неделю на порт, а десять.

Дёниц встал из-за стола и подошёл к карте. Его взгляд скользил по атлантическому побережью — от Норвегии до Франции, от Британии до Америки.

— Что вы предлагаете конкретно?

Ганс тоже встал и подошёл к карте.

— Программу строительства новых лодок XXI серии заморозить. Их уже достаточно заложено. Перепроектировать по результатам испытаний, в том числе и под носители «Саламандр».

— Фридебург, ваше мнение?

— Гросс-адмирал, я поддерживаю предложение представителей рейхсминистра. Конвойная война буксует. XXI серия — это прекрасный проект, но он опоздал на два года. Мы не можем ждать. Мы должны действовать сейчас, с тем, что у нас есть. «Мольх» — это то, что у нас есть. Если это работает, а мины работают, нужны испытания.

Кильская бухта, военно-морская испытательная станция, 22 мая 1944 года

Серое небо низко висело над водой, обещая дождь. К пирсу подошел шнельбот-торпедолов с торпедопогрузочным краном. Его встречал лично гросс-адмирал Дёниц, в черном кожаном пальто, вице-адмирал Фридебург, свита морских офицеров и корветтен-капитан Ганс. На палубе торпедолова лежала кормовой обтекатель "Саламандры" с раскрытым плексигласовым колпаком. По сходням спустились испытатель, лейтенант Хорст Мюллер и капитан торпедолова.

— Докладывайте, — коротко приказал Дёниц, поеживаясь от ветра. - Сначала испытатель.

— Отцепка на перископной глубине после раскрытия контейнера — со второго раза — пришлось давать полный ход и менять курс, что бы бугель отпустил. Хорошо, что телефон с подлодкой связывал, а то бы пуск сорвался. Нуждается в дорабоотке. Внутри кабины, в обтекателе, тесно. Обзор из колпака недостаточен. приборов мало. Магнитный корректор должен быть снят с арретирования после такого отрыва, а не перед пуском. Ну и с поверхности и в шторм «Саламандру» лучше не пускать. Магнитный корректор требует бережного обращения. Механизм сброса, автономной мины сработал без замечаний. Гироскоп компенсировал увод с курса после отрыва мины. Считаю испытание полностью успешным. Не надо кабину такую. Лишняя она. Основоной механизм заело. Спасибо, что пиропатрон сработал.

— Отклонение от расчетной точки? — спросил Дениц.

— Не больше ста метров на десяти километрах. Точная цифра будет в отчете. - ответил командир торпедолова.

— Как мины стоят?

— Парусный водолазный бот дойдет до места постановки и будет отчет. Мы выставили буи. Мины на боевом взводе уже.

— Хорошо. Фридебург, подготовьте приказ. Посмотрим как себя поведут серийные образцы.

Он развернулся и, не прощаясь, пошел к автомобилю. Свита двинулась следом.

Корветтен-капитан подошел к Миллеру и потрепал его по плечу.

- Похоже этот обтекатель придется дорабатывать и делать из него спасательную шлюпку. Если магнитный корректор будет капризничать, парни заменят робота у компаса. А потом будут изображать сбитого летчика.

- Всё так плохо?

- Ты сам всё видел из кабины. Бугель заедает, корректор сбивается. Но это решаемо — инженеры уже знают, что делать. Но для ответственных операций. И когда будет совсем плохо...

Он сделал паузу, бросил быстрый взгляд на удаляющийся кортеж гросс-адмирала и продолжил уже тише:

— Пилоты должны иметь шанс после атаки. Обтекатель переделаем. Надувной плот. Пилот всплывает и сдается в плен, но должен изображать сбитого лётчика.

Мюллер устало усмехнулся.

— Сбитого лётчика? У Нью-Йорка?

— Главное — молчать про мины.

Ганс снова хлопнул Мюллера по плечу и зашагал к пирсу.

Угроза вечного шаха

Май 1944 года. Восточный фронт. Фронт самой длинной в истории всех войн протяженности. Три зимних котла — Витебск, Могилёв, Бобруйск — перемололи группу армий «Центр», оставив в её построении зияющую дыру. Русские вышли к средней Висле и остановились. Не потому, что иссяк наступательный порыв. Кончилось накопленное горючее. Распутица превратила грунтовые дороги в реки грязи, а железнодорожные пути подвоза надо восстанавливать. Ленд-лиз шёл с перебоями, Очередной налет сверхдальних носителей планирующих бомб остановил-таки Нижнетагильский коксохим. Ставка копила силы для летнего удара.

Финский фронт и Прибалтийский балкон. Группа армий «Север» удерживала линию Нарва — Псков — Вильнюс, удерживая от потери Прибалтики и Восточной Пруссии. Эвакуация этих войск морем или по суше еще даже не рассматривалась. Но русские держали на этом направлении пять фронтов, ожидая именно такого шага. Кроме того, пока вермахт стоял под Нарвой, Финляндия выжидала. Хельсинки не заключал сепаратного мира, но демонстративно не вела даже беспокоящих артобстрелов. Финны наблюдали, чья чаша весов перевесит. Уход немцев из Прибалтики стал бы сигналом: Рейх сдаёт позиции, пора договариваться с Москвой.

Крымский балкон. 17-я армия всё ещё сидела на перешейках Перекопа и Сиваша. Её снабжение шло морем, под все еще слабыми ударами советской авиации и флота. Эвакуация морем планировлась, но ее еще не рассматривали всерьез. Все еще держали рубежи Голубая линия и Новороссийск, но это все более походило на курортный лагерь. Крым и Тамань контролировали два фронта. Рубеж по Днепру до Припятского рубежа контролировали еще три фронта. Никопольский марганцевый источник показательно сносился издалека.

Проломленный центр. Между этими двумя балконами, прикрытый пополненными ошметками разбитых дивизий, лежал рубеж по средней Висле. Варшава — Сандомир. Здесь, за Вислой сонной, держали оборону части, снятые из Италии, из Франции, из резерва ОКХ. Это был тот максимумм, который Рейх мог себе позволить, не оголяя Западный вал. Танковые дивизии вермахта опирались на Львов и Кенигсберг. Советские танковые и механизированне корпуса стояли на тыловом рубеже от Белостока до Бреста. Повторялась прошлогодняя коллизия Курской дуги.

Италия. Союзное наступление на Рим сковало толику немецких резервов. Снять их и перебросить на Восток означало бы открыть дорогу в Ломбардию и далее — к южным границам Рейха. Поэтому итальянский фронт продолжал оттягивать ресурсы, которые нужны были на Висле.

Кремль, кабинет Сталина. 1 июня 1944 года

Верховный стоял у карты Европы, помахивая трубкой в такт своим словам. Жуков, Василевский и Антонов сидели за столом. На карте, расчерченной красным и синим, линия фронта змеилась от Баренцева моря до Новороссийска.

— Немцы держат Прибалтику и Крым, — произнёс Сталин, не оборачиваясь. — Почему?

— Ждут, где мы ударим, — ответил Жуков. — они больше не могут быстро перебрасывать резервы. Они не могут отойти, потому что мы этого и ждём. А мы не бьем, потому что знаем: они ждут.

- А почему они сами не бьют?

- Так удобного места больше нет? Через латышские болота на Витебск? Или через припятские болота на Минск? Не только они прикрылись Днепром и Вислой.

— Пат, — усмехнулся Сталин. — игроки не делают ход, потому, что бессмысленно. Значит, ждём. Пусть союзники ударят первыми. Как только они начнут — мы начнём здесь.

Он ткнул мундштуком в центр.

— Белоруссия. Угроза от Варшавы на Берлин. Главный удар. Прибалтика и Крым ждут, когда немцы начнут отход. Когда немцы снимут танковые дивизии от Львова и Кенигсберга, чтобы заткнуть дыру во Франции, мы пробьём центр и пойдем к Одеру. Но не на Берлин, а вот сюда.

Верховный главнокомандующий показал...на Данию.

Берлин, Рейхсканцелярия. 1 июня 1944 года

В зале с треугольным столом, выбиралась стратегия . Геринг сидел, откинувшись в кресле, и рассеянно разглядывал свои перстни. Гиммлер листал сводки. Борман, как обычно, перебирал листы в папке Квирнхайма

Докладывал Кейтель.

— Русские сосредоточили до ста пятидесяти дивизий на центральном участке, — докладывал он. — Разведка подтверждает: удар будет на Варшаву и Берлин. Мы можем перебросить дивизии из Прибалтики и Крыма, чтобы усилить центр. Но есть три проблемы.

— Только три? — хмыкнул Геринг.

— Первая: русские этого ждут. Как только мы начнем снимать дивизии из Прибалтики, они ударят и начнут истреблять нас на отходе. Вторая: как только мы снимем дивизии из Крыма, они поймают нас в пунктах эвакуации. Третья: со дня на день начнётся высадка во Франции. Если мы перебросим резервы на восток, Западный вал рухнет.

— Значит, мы не наступаем, — подвёл итог Борман. — И не отступаем. Ждём.

— Ждём, — подтвердил Кейтель. — Пусть союзники увязнут в Нормандии. Пусть русские истратят резервы на лобовые атаки. Время работает на нас.

Лондон, Даунинг-стрит. 1 Июня 1944 года

Черчилль сидел в своём любимом кресле с неизменной сигарой. Напротив него, перед картой расположился начальник Имперского генерального штаба фельдмаршал Брук. Он закончил доклад и тоже присел с сигарой.

— Русские стоят на Висле, — говорил Черчилль, разглядывая карту. — Немцы не отходят из Прибалтики. Обе стороны чего-то ждут.

— Они ждут нас, — ответил Брук. — Как только мы высадимся в Нормандии, Сталин ударит в Белоруссии. А Геринг, если у него хватит ума, снимет дивизии с Балкан и перебросит их во Францию. Поэтому я настаиваю: после Нормандии мы должны усилить давление на Балканах. Если мы войдём в Грецию, Югославию, Австрию — мы отрежем Рейх от нефти и создадим буфер против русских.

— Американцы не согласятся, — проворчал Черчилль. — Рузвельт хочет покончить с Японией. Он считает, что Германия — это проблема Европы. Маршалл и Кинг давят на него: война на Тихом океане важнее. Им нужны ресурсы для десанта на Филиппины. Им плевать на Балканы. Он согласен только на Францию.

— Значит, мы должны убедить их, — сказал Брук. — Либо мы входим в Юго-Восточную Европу сейчас, либо через год там будут русские. И тогда послевоенная карта будет выглядеть не так, как нам выгодно.

Черчилль выпустил клуб дыма.

— Мы попробуем. Но если Рузвельт упрётся — мы ничего не сможем сделать. У них флот, у них ресурсы. Мы- младшие партнеры. Авианосец "Британия". У нас только долги.

Вашингтон, Белый дом. 1 июня 1944 года

Рузвельт сидел в своём инвалидном кресле у камина. Адмирал Кинг, командующий ВМС, стоял у карты Тихого океана, испещрённой названиями островов.

— Господин президент, мы не можем вести две полноценные кампании одновременно, — говорил Кинг. — Либо мы сосредотачиваем усилия против Японии, либо за европейские интересы Британии. Черчилль хочет, чтобы мы влезли на Балканы. Но Балканы — это политика, а не стратегия. Наша цель — Токио, а не Будапешт.

— А если русские возьмут Берлин раньше нас? — спросил Рузвельт.

— Пусть берут, — резко ответил Кинг. — Мы воюем с Японией. Немцы — проблема Европы. Чем быстрее русские дойдут до Берлина, тем быстрее мы сможем увидеть их дивизии на Тихоокеанском театре. Мы не для того строили флот, чтобы он палил по берегу в Атлантике, когда на островах и в Китае укрепляется Япония. Сталин готов ударить по Японии через три месяца после капитуляции Германии. Это как…«после дождичка в четверг». Он требует больше толуола и тротила. Русским всё еще не хватает своего тротила. А тут еще эти «Уралбомберы» нарисовались. Дайте уже Иосифу тротила.

Рузвельт задумчиво потёр виски.

— А как же атомный проект? Гровс говорит, что бомба будет готова к лету сорок пятого. Если мы сбросим её на Берлин — война кончится в один день. Если на Токио — мы выиграем Тихий океан.

— Вот именно, — кивнул Кинг. — Говорит. А немцы демонстративно пускают баллистические ракеты. Сбросить на Берлин у нас получается тысячи тонн бомб. Но над Берлином зенитный огонь. А бомба стоит очень дорого. На неё, нужен не тротил, а что-то совсем экзотическое. И случайный снаряд сделает из самого дорогого проекта в истории запись в реестре списания затрат. А немцам может удастся ударить этим.

Эндшпиль начинается

Канал, 05 июня 1944 года

6939 единиц: 1213 боевых кораблей (5 линкоров, 20 крейсеров, 65 эсминцев и 2 монитора), 4126 десантных катеров , 736 вспомогательных и 864 транспортных судна. Назначенные в первую волну корабли и суда с востока и запада собрались на полпути от острова Уайт к бухте Сены и пятью группами по 10 протраленным фарватерам двинулись на юг.

Нормандия, 06 июня 1944 года

Около полуночи, более 2200 британских, канадских и американских бомбардировщиков атаковали цели по всей Нормандии. Две американских воздушно-десантных дивизии десантировались на западном фланге плацдарма. Британская воздушно-десантная дивизия на восточном фланге. В тылах обороняющихся, возле мостов и проходов к берегу.

К вечеру союзники закрепились на всех пяти пляжах. Потери были тяжёлыми, но не катастрофическими. Первая фаза вторжения завершилась успехом.

Восточнее Вильнюса, 06 июня 1944 года,

Два стальных клина — 5-я гвардейская танковая армия Ротмистрова и 2-я гвардейская танковая армия Богданова — нанесли удар из района Минска на север. Правый фланг наступления прикрывался Неманом — естественным рубежом, низовье которого немцы укрепляли как тыловой, для своей Прибалтийской группировки.

Танки шли по гатям через леса между Вильнюсом и Даувгалписом. Фланговый удар танкового корпуса противника от Вильнюса парировался шедшим уступом слева от Богданова специально выделенным танковым корпусом, усиленным всеми тяжелотанковыми бригадами резерва Главного Командования.

От рубежа Паневежиса Ротмистров пошёл на Юрмалу. Богданов — на Шауляй и Либаву.

Вильнюс, 17 июня 1944 года

Город занят атакой с северо-запада. Командующий 3-й танковой армией генерал-полковник Рейнхардт запросил разрешения на отход. Ответ из Берлина был коротким: «Держаться. Ваше сопротивление остановит прорыв к Мемелю». Но без танков, сцепившихся с русскими северо-восточнее Вильнюса, парировать обход и окружение было некому. Дорога на Ковель была перехвачена и штурмовые отряды вошли в Вильнюс с тыла.

Мемель, 20 июня 1944 года

2-я гвардейская танковая армия вышла к побережью Балтийского моря севернее Мемеля. Либава — последний крупный порт Южной Балтики, связывал двадцать дивизий в Прибалтики с Рейхом.

Генерал-фельдмаршал Модель, командующий группой армий «Север», приказал отходить от линии "Пантера" к портам.

Берлин, Рейхсканцелярия, 23 июня 1944 года

Кейтель стоял перед триумвиратом, и его лицо было серым.

— Русские вышли к Балтике севернее Мемеля. Группа армий «Север» отрезана. Модель просит разрешения на прорыв.

— Прорываться после марша от Ревеля? Русские только этого и ждут. Кригсмарине должно вывезти группировку Моделя в Рейх.

Лондон, Даунинг-стрит, 24 июня 1944 года

Черчилль сиял. Он только что получил сводку о выходе русских к Балтике и не мог скрыть удовлетворения.

— Блестяще! — воскликнул он, обращаясь к Бруку. — Русские отрезали Прибалтику.

Брук, однако, был настроен более сдержанно.

— Русские вышли к морю, но не взяли ни одного порта. Немцы попытаются эвакуировать группировку. Если им это удастся, на Висле появятся ещё двадцать дивизий. Или эти дивизии окажутся в Дании и в итоге прямо перед нашими парнями. И тогда мы встретим рождество во Франции.

— Значит, мы должны сделать так, чтобы им это не удалось, — отрезал Черчилль. — Пусть Теддер подготовит бомбардировщики для ударов по портам. Мемель, Либава, — всё, что немцы могут использовать для эвакуации, а мы дотянуться.

— А если русские решат, что мы метим в их зону оккупации?

— Пусть решают что хотят. Главное — чтобы ни один немецкий солдат не ушёл из Прибалтики.

Вашингтон, Белый дом, 25 июня 1944 года

Рузвельт изучал карту Европы с новыми пометками.

— Русские вышли к Балтике, — докладывал Кинг. — Прибалтийская группировка немцев обречена. Теперь вопрос в том, успеют ли они эвакуироваться.

— А нам выгодно остановить эвакуацию? — спросил Рузвельт.

— Резервы по морю быстро окажутся перед нашими парнями во Франции.

— То есть на Балтике появятся цели, такие же, как во время японской эвакуации с Гуадалканала?

Он усмехнулся и произнес:

— Передайте Сталину, что тротил ему будет. В обмен на обязательство вступить в войну с Японией через три месяца после капитуляции Германии мы завалим его тротилом. Пусть знает, что мы помним о своих обещаниях. И тротил будет с добавкой. Запросите возможность челночных рейдов с посадкой в Петербурге и Смоленске. Все порты на восточном берегу Балтики и корабли в этой акватории - законная цель для наших парней. А балтийские порты в тылу намного более мягкая цель. Ни толковых зенитчиков, ни опытных перехватчиков.

— Но до Ревеля в обход Швеции получается далековато.

— Ради поражения резервов врага Швеция может и потерпеть. Обратно без бомб на русском топливе через Швецию безопаснее.

Хельсинки, 01 июля 1944 года

Маршал Маннергейм стоял у карты, разложенной на столе президента Ристо Рюти. Карта Балтики была испещрена пометками: красные стрелы советских армий, синие овалы немецких портов, пунктирные линии морских коммуникаций.

— Русская кавалерия в Пярну, — произнёс Маннергейм, постукивая карандашом по точке на побережье. — Минус один порт. Ревелю не вывезти всех .

Рюти оторвался от сводки.

— Американцы бомбили Ревель вчера. «Летающие крепости». Они прилетели через Швецию. И ушли на Петербург.

— Русские и американцы поймали армию Моделя, Эта эвакуация превратится в бойню.

— И что это означает для нас? — спросил Рюти, хотя ответ уже был ему известен.

— Это означает, что война-продолжение закончена, — твёрдо сказал Маннергейм. — Мы не можем больше ждать. Если русские возьмут Прибалтику, а они её возьмут, следующими будем мы. Нам нужно выходить из войны сейчас, пока у нас есть что предложить Сталину. Или здесь будет партком.

— Что мы можем предложить?

— Проход. Наши шхеры. Русские подводные лодки не могли выйти в Балтику два года — мы перекрыли Финский залив Но мы оставили себе проходы. Мы можем провести русские подлодки через шхеры в обход немецких заграждений. Это даст им контроль над центральной Балтикой. Взамен — прощение за войну-продолжение. Сохранение независимости. Границы сорокового года.

Рюти помолчал.

— Немцы узнают. Они всё ещё держат Лапландию. У них там дивизия.

— Немцам сейчас не до Лапландии. Они пытаются спасти армию в Прибалтике. Когда Прибалтика падёт, им придётся спасать Рейх. Лапландия — это уже не фронт, это обуза. Они сами оттуда уйдут, как только поймут, что мы больше не союзники.

Маннергейм отложил карандаш и выпрямился.

— Я свяжусь с русскими через Стокгольм. Неофициально. Пусть русские знают: мы готовы открыть проход. В обмен на прекращение огня и переговоры о мире.

Москва, Кремль, 02 июля 1944 года

Сталин читал депешу, переданную через шведского посредника. Молотов стоял рядом. В кабинете было тихо.

— Маннергейм предлагает проход через шхеры, — произнёс Верховный. — Наши подлодки выйдут на Балтику. Взамен просит мира. Без оккупации.

— Это серьёзное предложение, — заметил Молотов. — Что их больше испугало, бомбежка Ревеля или американцы над Швецией? Значит, соглашаемся?

— Соглашаемся. Но с условием: финны разрывают отношения с Германией немедленно. Немецкие войска в Лапландии интернируются. Граница — сорокового года. Аландские острова остаются финскими, но демилитаризованными. Контрибуция — в разумных пределах. И никакой оккупации. Мы не хотим тратить дивизии на Финляндию, когда впереди Берлин. Но вместо Ханко - база поближе к Балтике.

Сталин помолчал, и добавил.

- Северная Норвегия. Они достали наш глубокий тыл оттуда. Больше никаких баз там быть не должно. Северный флот должен иметь норвежские базы.

Эндшпиль бывает и дольше

Лондон, Ист-Энд, ночь с 15 на 16 июня 1944 года

Воздух, тяжёлый и влажный, сдавливал дыхание, но осаждал смог. После недели относительного затишья город снова ждал удара. Аэростаты виднелись над крышами, лучи прожекторов шарили по низким облакам. Где-то на востоке, над устьем Темзы, гремели зенитки.

Пожарный Гарри Уилкинс стоял на посту на каланче депо на Коммершиал-роуд. Ему было сорок два, он курил трубку и думал о том, что его сын сейчас где-то в Нормандии, на плацдарме, который газеты называли «вторым фронтом». Он не знал, жив ли сын. Он знал только, что сегодня обязательно прилетят «жужжалки» — так лондонцы окрестили немецкие крылатые бомбы.

Первую Гарри услышал без четверти одиннадцать. Характерный прерывистый гул — словно мотоцикл без глушителя — донёсся с востока. Уилкинс поднял голову. Огненная точка двигателя быстро перемещалась над Темзой, ниже аэростатов, ниже облаков.

Гул оборвался. Тишина — и через несколько секунд взрыв. Далеко, в районе Степни. Уилкинс выдохнул. Эта «жужжалка» упала далеко

Вторая бомба, пришедшая через пять минут, повела себя иначе.

Она шла тем же курсом, но вместо отсечки двигателя, она перешла в пологое снижение, набирая скорость. От жужжащего снаряда отделилась точка и над крышами города в том направлении засверкали блестки взрывов зажигательных бомб. Двигатель продолжал тарахтеть, но снаряд не тупо держал высоту и направление, а понёсся к крышами, набирая скорость в пологом пикировании.

— Господи Иисусе, — прошептал Уилкинс.

Бомба врезалась в склад на углу Уайтчепел-роуд. За секунду до удара треск двигателя оборвался и бомба сбросила еще один контейнер с зажигалками. Сноп огоньков вспыхнул прямо в столбе обломков над крышей разбитого склада. Новый сорт "жужжалок" рассыпал над жилыми домами зажигательные бомбы и поджег остатками горючего место падения. Три очага поражения вместо одного.

Уилкинс видел, как крыши в квартале от него расцвели оранжевыми цветами. По вскрытым взрывами крышам застройки огонь бежал с чудовищной скоростью.

Пожарные расчёты выехали через две минуты. Но когда они добрались до Уайтчепел, горело уже шесть зданий. Обычная «жужжалка» оставляла одну воронку. Эта оставила три очага поражения: разбросы зажигательных кассет и удар планера. Почти каждый следующий снаряд этой ночью работал так же.

К утру над Ист-Эндом поднимались столбы дыма. Сводка пожарной службы зафиксировала двадцать три крупных возгорания. Обычный налёт десяти «жужжалок» давал от силы один-два.

В штабе ПВО в Стэнморе долго не могли понять, что изменилось. Потом пришёл доклад поста наблюдения: «Противник применяет новые модификации крылатых бомб. Боевая часть отделяется до удара. Снаряд после сброса сохраняет управление. Характер поражения — кассетный зажигательный и кинетический зажигательный».

Внешний рейд Саутгемптона, утро 18 июня 1944 года

Порт Саутгемптона был главными воротами вторжения. Отсюда уходили транспорты с боеприпасами, горючим, пополнением. Акватория была забита судами: «Либерти», танкодесантные баржи, буксиры, плавучие краны.

Младший лейтенант Королевского флота Джеймс Эшби стоял на мостике эскортного миноносца «Олденхэм» и смотрел на серую воду. «Олденхэм» дежурил у входа в порт, прикрывая боны противолодочной сети и их буксиры. Где-то за Ла-Маншем, в Шербуре и Гавре, ещё держались немцы. Но их надводный флот давно прописался в Норвегии и на Балтике, а подлодки, рискнувшие сунуться в канал, перехватывались на подходе. Канал контролировали союзники.

Эшби не знал, что со "дня Д" каждую ночь с внешнего рейда Гавра и Шербура выходили сверхмалые электролодки "Мильх" (Саламандра) с подвеской из парного корпуса «Негера» в безэкипажном варианте. Подлодки шли к точке пуска 30 миль на электромоторах, ориентируясь по радиомаякам. Пилоты «Мильхов» даже не видели цели. Они активировали командоаппараты, отцепляли сцепки и уходили обратно в порты базирования на перезарядку. Каждую ночь. Все способные выйти в море.

«МинеНегеры» шли прямо и медленно — пять узлов. Восемь часов хода. К рассвету они достигал подходов к Портсмуту. Из Саутгемптона через восточный проход мимо острова Уайт и из Портсмута шел основной поток транспортов в залив Сены. Донные мины засеивали перекресток водных путей. По одной по две, по четыре за ночь.

Первая мина сработала в 06:42. Транспорт «Эмпайр Бродсуорд», гружёный снарядами, только что прошёл последний поворот на фарватере и встал на курс на юг. Под его днищем грохнула донная мина. Детонация боекомплекта разнесла судно пополам.

— Что это? — крикнул он вахтенному.

— Не знаю, сэр! Похоже на подрыв на мине!

— Откуда? Здесь нет мин! Тут тралят каждый день!

— Когда год тралят и ничего не вытраливают — перестают контролировать траление.

Бухта Сены, зона высадки «Юта», утро 25 июня 1944 года

Прошло почти три недели после "Дня Д". Плацдарм расширялся, снабжение шло через временные гавани «Малберри», как и задумывалось. Сотни судов стояли на якорях и маневрировали в бухте Сены. Небо патрулировали истребители, море — охотники за подлодками. Командование не считало зону безопасной. Мин понаставлено много и тралили их постоянно.

В 09:15 наблюдатель на эсминце «Хобсон» заметил низколетящий объект. Он принял его за подбитый истребитель, но через несколько секунд понял: это не самолёт. Объект шёл ровно, без крена, над самой водой — футов пятьсот, не больше. Он не дымил, не горел, просто двигался. За ним, повыше, шёл второй.

— Неопознанные воздушные цели! — доложил наблюдатель. — Пеленг два-восемь-пять скорость около трёхсот, высота тысяча!

Зенитные автоматы открыли огонь. Летевший выше клюнул носом и почти вертикально ткнулся в воду. Второй избежал попаданий и выпустил из-под фюзеляжа большой цилиндрический предмет. Предмет поднял фонтан брызг, но не взорвался.

— Что за чёрт? — выдохнул командир «Хобсона». — Он сбросил мину?! Прямо здесь! Прямо в бухту!

А объект тем временем сделал странную вещь. Он снизился, но не упал в воду, выровнялся над самой водой и заложил левый вираж. Из его хвостовой части и концов крыльев тянулись длинные тросы с небольшими утолщениями на концах. Тросы коснулись воды, растянулись в стороны и прижались к поверхности. Центральный трос, более длинный, тоже лёг на воду.

Объект барражировал над бухтой, описывая широкий круг на бреющем полете. Тросы волочились за ним, расширяя прочесываемую площадь. С кораблей, катеров и самоходных барж почти перестали стрелять - огонь по низколетящей цели постоянно задевал своих, а кружащийся над бухтой над самыми барашками волн тарахтящий моноплан без видимой кабины никого не обстреливал и не бомбил. И тут его правый трос зацепился за якорную цепь танкодесантного плашкоута. Рывок — и самолетик взорвался. Но не просто взорвался: над ним разлетелся фонтан из сотни небольших бомб.

Бомбы осыпались в основном в воду, но несколько попали на палубы. Две в танкодесантный плашкоут, пробили палубу и взорвались в отсеке с амуницией. Заполыхало сразу. Ещё три бомбы угодили в транспорт типа «Либерти», подожгли что-то в трюме и зацепили расчет палубного зенитного автомата.

Когда над бухтой появились еще такие же объекты, их встретил свирепый огонь с тех палуб, с которых видели чем заканчивается их полет. Сбитый объект доставлял мину до цели - до места, откуда стреляли зенитки. Мина, устанавливающаяся беспарашютным методом с большой высоты отлично переживала падение с бреющего полета и спокойно взводилась на дне. Не сбитый объект сбрасывал мину — и начинал свой круг. Сбитый на круге подрывал вышибной заряд и фугасно-кумулятивные бомбы засевали окрестности и иногда находили свои цели.

За неделю бухта Сены снова выглядела на картах траления, как минное поле. Донные мины лежали на грунте, плавучие дрейфовали по течению, барражирующие аэроторпеды взрывались, цепляясь тросами за корабли. Тральщики кидались тралить места между транспортами, где им указывали, пытаясь уничтожить мины, но точность указания мест хромала, а корабли мешали маневрировать. Каждый час из Гавра, Шербура и Булони шли новые аэроторпеды. Обычно они прилетали ночью и в плохую погоду.

Подводные беспилотные минопостановщики ставили мины под флот вторжения круглые сутки. Их не замечали, пока один такой беспилотник сбившийся с курса слишком сильно и, вдобавок, получивший бракованный командоаппарт, не вынесло на пляж. Но и тогда командование не стало предупреждать о новой опасности. Не хватало еще тратить драгоценные зенитные боеприпасы на подводные цели, которые в основном казались, а не наблюдались.

Бомбардировка пусковых рамп в портах, откуда видно было , как вылетают аэроторпеды напрашивалась. Но пусковые рампы ничем не отличались от портовых сооружений. Бомбить сами порты — через плотный зенитный огонь - это было ещё одним, ради чего еще роботы вступили в бой.

Берлин, пригород Шпандау, батарея «Flakrakete-44», 26 июня 1944 года

Днём американцы снова пошли на Берлин. Три сотни Б-17 под прикрытием «Мустангов» — четвертый месяц эскорт дальних истребителей, о которых полгода назад предупреждал Макс, надежно снижал потери бомбардировщиков.

Батарея «Flakrakete-44» была развёрнута на пустыре между заводскими корпусами. Шесть пусковых рельсовых направляющих, как у русских, на лафетах Флака . Ракеты — простые четырехметровые тонкие сигары с четырьмя хвостовыми стабилизаторами и четырьмя управляющими рулями в середине. В носовой части — гироскопический прибор и кассетная боевая часть. В хвостовой — двигатель на азотной кислоте и керосине.

Обер-лейтенант Дитрих Крюгер стоял в ровике управления, в ста метрах от батареи. Перед ним был пульт с примитивным радиолокационным повторителем — «Вюрцбург» вёл строй бомбардировщиков, и точка на экране приближалась.

— Цель в зоне! — доложил оператор.

— Залп!

Ракеты уходили с направляющих с резким шипящим звуком — не грохотом, как пороховые, а именно шипением, переходящим в рокот. Они поднимались почти вертикально, и со стороны казалось, что это какие-то безобидные сигнальные ракеты. Расчеты потащили к лафетам тележки с ракетами для следующего залпа.

На высоте, в расчётных точках, сработали взрыватели, взведенные по радиокоманде с поста наведения. Кассеты раскрылись. Суббоеприпасы — сотни небольших стальных цилиндров с насечкой и старой шрапнельной начинкой — разлетелись под парашютиками. Очень не все из них попали. Но те, что попали, рвали крылья, фюзеляжи, кабины. Особенно кабины. Когда на большой высоте в кабине сквозит, вот вообще не до точного сброса бомб. Законный повод возвращаться.

Одна удачно раскрывшаяся ракета — засеивала строй перед эскадрильей самолётов, и повреждала один или даже три, если строй плотный. А строй был плотный. Сначала.

Крюгер не увидел, как в небе появились купола парашютов. Это было очень потом. Но Б-17 сразу начали терять строй, что над Берлином было совсем плохо.

Пилоты, увидев что соседи, меняют курс и скорость, увеличивали интервалы. Командир группы приказал держать строй. но выполнить команду смогли не все. Те у кого зацепило двигатели или повредило управляющие плоскости , расползались вниз и в стороны от строя. На них и наваливались «Мессершмитты» и "Фокке-вульфы".

«Мустанги» перехватывали тех, кто шел на плотную группу. Но ракеты уже сделали свою работу, и теперь немцы занялись привычным делом — добивали отставших и потерявших строй.

Группа бомбардировщиков недосчиталась девятнадцать машин. Тяжесть потерь дневных налёт на Берлин прошедшего года вернулась. Нужно больше "Мустангов" и "Тандерболтов". Иначе некого будет сопровождать в следующий раз.

Борт эсминца «Хобсон», Ла-Манш, 12 июля 1944 года

Капитан-лейтенант Роберт Грейвз стоял на мостике «Хобсона» и смотрел на восток. Эсминец патрулировал внешний периметр зоны высадки. Ночь была ясной, луна ещё не взошла, и звёзды висели над морем, как россыпь ледяных осколков.

В 23:17 вахтенный офицер доложил о странном свечении над французским берегом.

— Сэр, вижу объект. Высоко, очень высоко. Похоже на падающую звезду, но движется снизу вверх.

Грейвз поднял бинокль. В небе, примерно в направлении на Булонь, поднималась яркая точка. Она двигалась вертикально, слишком быстро для самолёта и слишком ровно для сигнальной ракеты.

— Это она, — тихо сказал стоявший рядом офицер разведки. — Фау-2.

Они уже слышали об этом оружии. Разведка докладывала, что немцы запускают баллистические ракеты. Но видеть это своими глазами было совсем другим.

Точка поднялась на огромную высоту и превратилась в светящееся пятно. Грейвз знал, что где-то там, в вакууме, эта штука сейчас летит по баллистической траектории — на Лондон или, возможно, на Саутгемптон. И перехватить её невозможно. А немцы по радио рассказывали, как арийские ученые изучают космическое пространство над Землей, что бы точно донести до Лондона чудо-оружие , когда придет время. И каждый желающий мог пронаблюдать поведение облака светящегося в сверхразреженной атмосфере газа и изучить его спектры.

К утру пронаблюдали еще одно светящееся пятнышко. За ночь их запустили больше — для наблюдения из одной точки на море больше обычно не видели.

— Они что, не экономят? — спросил вахтенный.

— Похоже, нет, — ответил Грейвз. — И это плохой знак.

Каждая из этих ракет несла боевую часть и научные приборы. Немцы запускали их якобы для изучения верхних слоёв атмосферы, попутно снимая пропагандистские фильмы о «космическом оружии Рейха». И пропаганда действовала. Лондон и Саутгемптон горели каждую ночь, а высоко в небе каждый вечер и каждое утро вспыхивали огоньки, напоминая об угрозе из космоса.

Пляж «Юта», Нормандия, утро 1 августа 1944 года

Прорыв под Авраншем ещё не случился. Армия Паттона ещё не пошла в Бретань и на Париж. Плацдарм расширялся медленно. Снабжение шло через три временные гавани. Фарватеры перед ними были забиты затопленными судами и свежепоставленными минами. Надо было брать сразу Гавр и Шербур, но подкрепление и боеприпасы доходили не все.

Полковник инженерных войск Джон Макклейн стоял на бетонном волноломе «Малберри А» и смотрел, как тральщики прочёсывают фарватер. Они работали постоянно. И постоянно находили новые мины. Иногда собственными бортами.

За июль немцы поставили в бухте Сены больше мин, чем за весь предыдущий год войны в Ла-Манше. Они ставили их с воздуха и из-под воды. Спаренные торпеды-роботы, сверхмалые лодки-роботы, барражирующие аэроторпеды — арсенал практически не требовал расхода личного состава.

Потери союзников росли. Сорок два только крупных судна за месяц. Семьдесят процентов — от мин. Остальные — от аэроторпед и редких ночных атак одиночных бомбардировщиков с управляемыми бомбами. А эти подлые аэроторпедные кассеты. Чуть ли не на каждом корабле флота вторжения остались отметины от их бомбочек. Грузы и люди не такие прочные, как стальные коробки. А люди еще и нервничают. Темп накопления войск на плацдарме отставал от графика на две недели. Две недели в августе — это означало, что осеннее наступление на Рейн оказывалось под вопросом.

Макклейн курил и смотрел на серую воду. Где-то на востоке, за горизонтом, всё ещё держались немецкие порты. Гавр пал только в середине июля, Перед падением гарнизон взорвал все портовые сооружения и пусковые рампы, с которых уже нечего было пускать. Шербур держался до конца месяца. Оба порта намертво завалены затопленными судами. Использовать их для снабжения долго будет невозможно. Булонь и Кале всё ещё стреляли "жужжалками" с минами и кассетными бомбами. Перехватывать истребителями "жужжалки" перед плацдармом было сложнее, чем перед Лондоном, а зениткам на плацдарме не хватало снарядов.

— Они воюют так, будто у них в запасе вечность, — сказал Макклейн своему адъютанту.

— У них нет вечности, сэр. У них есть роботы.

Триумвират не хочет в Вальхаллу

Рейхсканцелярия, Гитлер-зал , 10 августа 1944 года

Треугольный стол раздвинули так, что бы было место для докладчиков с картой. Три властителя послегитлеровского Рейха. Геринг — белый мундир, перстни, скучающий взгляд. Гиммлер — чёрный, пенсне, руки сложены перед собой. Борман — коричневый партийный китель, папка с пометками. За спинами — адъютанты, стенографистки, представители ведомств.

В центре, у подвеса с картой, стояли двое: фельдмаршал Мильх и доктор Квирнхайм. Мильх только что закончил доклад о результатах ударов по Уралу.

— Итак, — произнёс Геринг, отрываясь от перстней, — вы достали до Урала. Поздравляю. Но почему мы не можем повторить этот успех в Баку? От Симферополя до нефтепромыслов — тысяча четыреста километров. Это даже ближе, чем до Тагила. Русские бомбили Плоешти из Крыма и заманили этим туда Манштейна. Так утверждает наш пророк.

Мильх переглянулся с Квирнхаймом. Тот едва заметно кивнул: можно говорить прямо.

— Потому что на Урале не было противодействия, господин рейхспрезидент, — начал Мильх спокойно, но твёрдо. — «Белого медведя» над Тагилом встретили только облака. Не было ни одного истребителя. Ни одного зенитного разрыва. Через месяц в хорошую погоду видели железнодорожные зенитные платформы, две попытки перехвата с заводского аэродрома и задымление. Грязный дым мешал больше, чем ПВО. И ветер. От Магнитогорска никто не мог вернутся без дозаправки. Даже разведчики. И когда русские нашли озерный аэродром подскока, остался в досягаемости только Тагил.

— Так что даже над Уралом больше нет чистого неба, — продолжил Мильх. — Но там хотя бы сначала было пусто. А в Баку…

Он кивнул Квирнхайму, и тот развернул новую карту — на этот раз Кавказа.

— В Баку числится целая армия ПВО, — заговорил Квирнхайм, водя карандашом по значкам. — Сотни истребителей на аэродромах. Зенитные позиции — восемь скоплений. Аэростаты заграждения, прожектора, радиолокационные станции. И это не считая истребителей, которые идут через южный маршрут ленд-лиза. Они там сотнями на аэродромах стоят. Их перегоняют через Иран, облётывают, формируют полки. Баку — это не беззащитный Тагил. Два года назад потеряли пять разведчиков, отсняли город и нефтяные поля. Большая площадь. И на ней почти нет критических мест.

— И что вы предлагаете? — спросил Гиммлер, впервые за весь разговор подавая голос.

Мильх выпрямился.

— Дайте нам сотню высотных и скоростных машин, с точными прицелами у американцев. Нужны скоростные и дальние истребители, как американские «Мустанги». Высотные перехватчики, способные связать боем их истребители и расчистить дорогу бомбардировщикам. Наведение управляемых бомб требует свободного неба. Дайте нам его мы выжжем нефтеёмкости порта в Баку управляемыми бомбами.

— Сотня машин, — повторил Борман, и его голос был сух, как осенний лист. — Вы понимаете, что просите? Сотня высотных истребителей — это две трети нашего месячного выпуска. Это двигатели, которых не хватает для «Мессершмиттов». И пилоты.

— Я дам с Западного фронта, — предложил Геринг. — Там всё делают роботы. На стартовые площадки роботов больше бомб падает, чем на всё остальное. Дайте больше роботов и забирайте пилотов-бомбардировщиков и разведчиков. Им уже нет места над Западным фронтом. Мы их переучиваем на истребители. Но это… — Он махнул рукой.

— Снять с Западного фронта, — усмехнулся Мильх. — Чтобы бросить на Кавказ. А что мы скажем Моделю, который держит фронт в Прибалтике? Что скажем Манштейну, который держит Никополь? У нас каждый истребитель на счету. А Баку — это красиво, но это не стратегия. Это жест.

— Это не жест, — возразил Квирнхайм. — Это возможность. Если мы сожжём Баку, русские танки не дойдут зимой до Берлина. И русские начнут наконец штурмовать Крым.

- Тогда как только будет возможность - бейте. Хватит гоняться управляемыми бомбами за мелочью. - Геринг сжал кулаки с грохнул ими по столу.

Симферополь, аэродром «Сарабуз», 7 сентября 1944 года

Это всё, что наскребли. Новые «Та-152». Дальние, высотные, скоростные, предсерийные. Новые двигатели. Проектировались как патрульные, высотные, скоростные. Отгонять "Мустанги".

«Два звена. Мотор-пушку не заряжать. Все лишнее снять. Дополнительные подвесные баки. Аэродром подскока — Анапа. Возврат туда же.

Первыми вылетают четырехмоторные «Кондоры» из Варны. Девятка. Идут вдоль турецкого берега, потом над Грузией к Баку. Эшелон 5000. На пределе дальности.

Следом вылетает пятерка «Дорнье-217» из Симферополя. Это самое дальнее из двухмоторных носителей, что смогли подготовить. Эшелон 6000. Этим дальности хватит, а они еще и скоростнее «Кондоров». Идут через Ейск на Махачкалу и на Баку с севера. Так ходили разведчики. Все бомбардировщики появляются над Баку синхронно с нами. На крейсерской высоте и скорости ловим тех, кто пытается перехватить наших над портом. Главное в миссии — синхронность. 14 управляемых бомб. Всё, что сможем. Истребители увеличивают шанс на попадание и возврат.

Всё одномоторное ниже и медленнее вас — цель. Истребители идут за «Дорнье», так, что бы догнать их над берегом у Дербента. К бомбардировщикам не приближаться. Они не будут разбирать. Всё одномоторное для них — враг.»

Симферополь, аэродром «Сарабуз», 9 сентября 1944 года

— Все «Кондоры» потеряны. Низко шли. На них подняли может даже целый полк. Я слышал их переговоры. Сбивали на западных подходах. В прожекторных полях. Три достала артиллерия, два доложили об истребителях. Один столкнулся с русским. Это доклад одного из сбитых после. Трое, шедших головными, успели сбросить бомбы. Одна бомба не сорвалась с наведения и дошла до порта. Два «Кондора» ушли в Иран. Побитые. Экипажи выпрыгнули возле Решта. Остальные не ушли. Но отвлекли русских.

Майор Гельмут Поль помолчал и продолжил.

— Три бомбы с «Дорнье» попали в порт. Все пятеро ушли обратно. По ним только стреляли, но ни один из истребителей не смог приблизится. Мы сбили двоих, пытавшихся догнать. Хотя они вряд ли бы догнали. Все-таки на высоте пустой «Дорнье» перехватить без наведения с земли нереально. Нас ждали на обратном пути. Анапу блокировали. Парни садились в Керчи без топлива, но там тоже свалка над аэродромом. Все новые истребители потеряны. Но «Дорнье» прошли севернее Ейска и сели здесь.

— Но ты же дотянул сюда вместе с «Дорнье».

— Я командир группы и не разгонялся над целью.

— Таких «Дорнье» пока больше нет. Эти не серийные, а переделанные из новых высотных. Новая партия будет через месяц, но не с такой дальностью и не облетанные. Истребители для твоей группы тоже будут только через пару недель.

— Надо еще искать таких парней, как недотянувшие… .

Треблинка, 15 сентября 1944 года

Старшина Гнатюк стоял на краю поля и матерился:

- Поймали старика с мешочком золотых зубов. Проверь, приказали. Говорит "накопал". Я теперь чо, сыщик? Патроны жалеть на мародеров?

Сержант с автоматом терпеливо объяснял:

— Вот тут. В поле. Яму старик указал.

Местный поляк, старик с выцветшими глазами, стоял в стороне.

— Русский знает?

— Говори, старый!

— Здесь был лагерь, паны жолнежи. Они всё снесли. Ещё в прошлом году, осенью. Здесь убили почти миллион. В сорок третьем восстание было, заключённые бежали. После этого — всё. Бараки разобрали, кости выкопали и сожгли. Печи взорвали, кирпичи закопали. Поле засеяли.

Он помолчал и добавил:

— Там, под землёй, ещё много... .

Гнатюк опустился на корточки и взял горсть земли из копаной кучи. Она была тёмной, жирной, с какими-то белыми вкраплениями. Он вдруг понял, что это такое. Кости. Мелкие, раздробленные, перемешанные с пеплом. Они были повсюду. Земля здесь была сделана из людей.

— Много, говоришь — спросил он, не оборачиваясь. — А таких, как ты, много?

— Мало. Угнали.. — поляк отвернулся. — Ещё по весне рано. Как ваши нажали, так и начали гнать. Сначала молодых, кто не прятался. Собрали на станции и увезли. Потом ловили тех, кто прятался и предлагали выбрать - в колонну или в ров.

— А дети? — спросил Гнатюк.

— Детей тоже. Все, кто мог и согласился идти - увели. Детей — с матерями. Колонну видел. А ров в каждой деревне. И тех, кто из дома выходить не стал - тех в доме и жгли. Кто остался в лесу - тех стреляли, когда видели.

Гнатюк молчал. Он вспомнил Витебск. Вспомнил колонны немцев.

«…Гранату, або палива бутылку».

— Тебе, старый, золото зачем теперь?

— Жить, — ответил старик. — хлеба или горилки не выпросить. Или соли. Немцы ушли — золото осталось. Вы уйдёте — золото останется. Оно всегда остаётся. Люди умирают, а зубы — вот они. Зубы не горят. Золото не гниёт. Я не вор, пан. Я просто живу. Как могу.

— Не положено так жить, старый. Твоих угнали, а ты тут трупы мародеришь. Жить хочешь еще?

— А как жить теперь, если не положено?

— А вот в штабе и расскажешь. Пока будешь правду говорить и показывать, что подтверждает, так и жив будешь. Ты ведь грамотный. Шляхтич поди?

Старик выпрямился. Что-то мелькнуло в его выцветших глазах — не гордость, а тень прежней жизни.

— Шляхтич, — подтвердил он тихо. — По-немецки говорю, по-русски, по-польски, по-латыни. Мой отец ещё с Пилсудским…

— Значит, так, шляхтич. Пойдёшь со мной. Будешь показывать, что помнишь. Где рвы засыпали, где печи стояли, куда золото дел. И про ров в деревне расскажешь. И про тех, кто жёг твоих соседей. И про тех, кто приказывал. А зубы эти… на тебе будут висеть.

***

Эвакуация из Ревеля - провал. Вывезти удалось только личный состав — и то не полностью. На маломерном флоте: катера, мотоботы, реквизированные рыбацкие баркасы, самоходные баржи. Всё, что могло держаться на воде, дать ход и за ночь уйти вдоль берега подальше. Люди грузились стоя, только оружие, документы, пайки. Идти было недалеко - до Моонзундских островов, но всю технику бросили в портах.

Транспорта крупного тоннажа — те, что должны были вывозить технику, артиллерию и склады, — либо повреждены авиацией и брошены в порту, либо нашли свой конец во время прорыва через Рижский залив к Риге и Виндаве. Тягачи, зенитные орудия, танки, боеприпасы — остались на ревельских причалах и возле них. Русские подлодки, прошедшие через финские шхеры, добавили огоньку, стреляя ночью по плывущим вдоль берега.

Южнее, в лесах Лифляндии — между Пярну и Ригой, восточнее Рижского залива, — ждёт своего часа группировка, которая так и не смогла прорваться через Ригу в Курляндию. Остатки нескольких пехотных дивизий, тыловые части, маршевые батальоны. Без ресурсов. Без техники. Без тяжёлого вооружения. Они сидят вдоль шоссе Псков-Рига в болотах и перелесках, отбиваясь от рейдов не пойми чьих партизан и точно русской конницы. Снабжения нет — носимое кончилось, летать неоткуда. Они знают, что обречены. Но они всё ещё там.

Рига сидит в блокаде. Город превращён в крепость — наспех, но добротно: баррикады из трамвайных вагонов, опорные пункты в каменных зданиях Старого города, зенитки на прямую наводку. Снабжения нет. Только запасы. В порту разрушения от двух налетов коробок Б-17. Бомбили как на полигоне.

Сама Курляндия держится. Пока держится. Еще ходят быстроходные баржи из Кенигсберга. Танки тех частей, что были назначены на прикрытие эвакуации, ждут прорыва к порту. К Виндаве. Но его нет. Позади — море. Приказ «держаться», который никто не отменял.

Моонзундский архипелаг — всё ещё под немцами. Острова прикрывают проход через Рижский залив. Но русскому флоту он не нужен. Их пропустили финны через свои шхеры. Гарнизоны на островах — небольшие, но хорошо запасшиеся. Снабжение — что осталось от курляндского - через Виндаву. Либава блокирована отдельно от Курляндии. Мемель от Восточной Пруссии не отрезан. Пока есть порт — держится Курляндия и острова. Пока держится Курляндия — русские не могут снять войска с этого направления. Но таких войск совсем не так много надо.

Москва, Кремль, 20 сентября 1944 года

Сталин стоял у карты Балтики и смотрел на вытянувшегося в струнку адмирала Кузнецова.

— Товарищ Кузнецов, это очень неожиданно. — произнёс Сталин, указывая трубкой Кузнецовц на погон. — Не британский ли вы шпион, недовыявленный?

Он сделал паузу, раскурил трубку и продолжил:

— Хорошо. Давайте попробуем. Вячеслав, пиши.

«Премьер-министру господину Черчиллю. Лично и секретно. Благодарю за поздравления в связи с выходом наших войск к Рижскому заливку и на берег Балтики. Однако Курляндская группировка немцев сковывает значительные силы трёх наших фронтов. Балтийское море было для немцев глубоким тылом. Именно тут, в безопасности, немцы готовят экипажи для своих подводных лодок. Данцигская бухта, Померанская бухта, подходы к Килю — это учебные полигоны, где курсанты проходят подготовку, отрабатывают тактику перед выходом в Атлантику. Балтика — колыбель их подводного флота».

Сталин выдохнул дым и усмехнулся.

— «Британские и американские патрульные самолеты известны своим умением охотиться на немецкие субмарины. Вы топили их в Северном море, в Атлантике, в Арктике. Но вы никогда не охотились на них там, где они чувствуют себя в безопасности. Я предлагаю вам такую возможность. Минский и ленинградский аэродромный узел готов принять все ваши экипажи. Всё, что можно послать в мягкое подбрюшье Деница , — посылайте. Мы обеспечим базирование, горючее, продовольствие. Топите немецкие подводные лодки. Топите их всех. Каждый убитый на Балтике подводник — это подводник, который не выйдет в Атлантику. И в Баренцево море. Это экипаж, который не потопит транспорт союзников. Это инструктор, который не подготовит новых курсантов. Убитый на Балтике немец — правильно убитый немец. С уважением, Иосиф Сталин».

Лондон, Даунинг-стрит, 22 сентября 1944 года

Черчилль восседал в своём любимом кресле с неизменной сигарой. Напротив расположились фельдмаршал Брук и первый морской лорд адмирал флота сэр Эндрю Каннингем. Телеграмма Сталина лежала на журнальном столике.

— Итак, джентльмены, — произнёс премьер, выпуская клуб дыма. — Сталин предлагает нам охотиться на немецких подводников в их собственной колыбели. Идея заманчивая, но я хочу услышать трезвую оценку. Лорд Эндрю?

Каннингем раскрыл папку с пометкой «Совершенно секретно» и начал доклад:

— Русские предоставили нам отчёты о полётах своих торпедоносцев над Балтикой за последние два года. Я изучил их внимательно. Выводы следующие.

Он достал первый лист.

— Контакты с авиацией противника — редкость. Немцы не патрулируют над Балтикой истребителями Это означает, что наши самолёты смогут действовать относительно свободно.

Второй лист.

— Оборудование русских самолётов примитивное. Прицелы устаревшие, навигация по карте, радиолокаторов нет. Заявки на потопленный тоннаж просто фантастичен. Но это не их вина — они просто не обучены ночным полётам над морем и не имеют соответствующей техники.

Третий лист.

— Однако их опыт показывает: ночные вылеты и полёты в сложных метеоусловиях с использованием радиолокаторов обещают быть весьма успешными. Наши парни летают ночью над морем уже пять лет. Наши радары видят цель за много миль.

Он отложил листы и перешёл к главному.

— Но есть проблема, премьер-министр. Балтика — не Атлантика. В Атлантике субмарина идёт в надводном положении — и вокруг ни души. Любой радиолокационный контакт — почти наверняка подлодка. А Балтика забита судами. Транспорты, тральщики, учебные корабли, паромы, баржи. Наши патрульные самолёты будут тратить время в поисках подводных лодок в этой каше?.

Черчилль нахмурился.

— Значит, вы считаете операцию нецелесообразной?

— Я считаю нецелесообразным использовать противолодочные патрульные самолёты в условиях Балтики, — поправил Каннингем. — Но у меня есть другое предложение.

Он достал из папки фотографию — двухмоторный самолёт истребитель.

— «Бофайтер». Многоцелевой ударный самолёт. Торпедоносец, штурмовик. Четыре двадцатимиллиметровые пушки, радар, несет торпеду или реактивные снаряды. Боевой радиус с торпедой — почти тысяча километров. С баком вместо торпеды перегоним на - три т И главное — у нас есть эскадрильи, которые последние два года работали по норвежскому побережью. Они атакуют немецкие конвои в узких фьордах, где транспорта идут впритирку к скалам. Они на Балтике просто слюной захлебнутся.

Он сделал паузу.

— Я предлагаю послать русским именно их. Эскадрильи «Бофайтеров», натренированных на судоходство у норвежского побережья. Они смогут и транспорты топить, и подводные лодки, которые на Балтике ходят в надводном положении. И радары у них есть, и опыт ночных атак. Не нужно гадать, транспорт это или подлодка. «Бофайтер» атакует всё, что видит. По фото разберем, кого он нашел.

Черчилль переглянулся с Бруком.

— Что скажете, фельдмаршал?

Брук кивнул.

— Тактически верно. Противолодочные патрульные самолёты — это специализированный инструмент. Балтика — не то место, где он нужен. А ударные штурмовики,— это не то, что просит Сталин, а то, что ему, и нам, надо. Он получит не тех, кого просил, а тех, кто справится лучше. У него есть такие самолеты. "Бостоны" американские. Но без радаров.

Черчилль усмехнулся.

— Сталин просил противолодочные самолёты. Мы пришлём ему «Бофайтеры» с радарами, которые топят всё подряд. Потому, что на Балтике слишком много целей. Готовьте приказ. две эскадрильи «Бофайтеров» — на Минский аэродромный узел. Парням скажите - это новая Мальта. В тылу у бошей. Пусть русские обеспечивают горючее и продовольствие. А мы обеспечим немцам весёлую жизнь на Балтике. «Правильно убитый немец» — будь он подводник, транспортник или кто угодно ещё.

Докуль Висла тече - Пильша не загине

Москва, Кремль, 30 сентября 1944 года

Сталин стоял у карты Польши. Тонкие синие линии рек — Висла, Одер, Нарев, Буг — пересекали наступательные маршруты красных стрел. Адмирал Кузнецов и генерал армии Антонов ждали, пока Верховный закончит изучать карту.

— Высадка в Нормандии закончена, — произнёс Сталин, не оборачиваясь. — Теперь союзники пойдут к Рейну. А мы пойдём к Одеру. Но между нами и Одером — Висла.

Он провёл трубкой по карте.

— Штурмовать Варшаву? Висла от Варшавы поворачивает на запад. Туда, куда нам нужно. Удар вдоль Вислы и переправа с ходу в излучине вот тут. Что за… язык сломаешь… Бдгщ…

Антонов подсказал:

— Быдгощ, товарищ Сталин. Бромберг по-немецки.

— Вот именно. Переправа в излучине у Бромберга. Чтобы форсировать реки быстро, нужны все плавсредства, какие есть. Как там с Днепровской флотилией? Сколько смогли протащить до Буга, адмирал?

Кузнецов шагнул к карте.

— 1-я и 2-я бригады речных кораблей. Бронекатера, полуглиссеры. Больше двадцати единиц. Спустим по Бугу до Вислы севернее Варшавы. Там, где река поворачивает на запад. Но нам бы ещё тендеры десантные из Ленинграда и амфибии американские. А то их копят для штурма Крыма через Сиваш. Две армии генерала Петрова сидят и ждут, когда им дадут плавсредства, чтобы ударить через гнилое море в тыл немецких позиций на Перекопе.

Сталин повернулся к Антонову.

— Эти амфибии так хороши, что вы там их делите? Сколько их на дележку?

— Около трёхсот, товарищ Сталин. «Форды» — плавающие джипы, и «Джи-Эм-Си» — плавающие трёхтонные грузовики. Они способны перебрасывать до роты пехоты за рейс. Для форсирования Одера с ходу или Сиваша нужно минимум втрое больше.

— Всегда вам надо больше, — усмехнулся Сталин. — Значит, будем просить. А пока весь запас — Жукову на Вислу. Крым подождёт. Петрову передайте: Сиваш форсировать тогда, когда у нас будут свободные амфибии. Или когда Жуков возьмёт Берлин — что скорее всего. Это ему не говорите.

Он раскурил трубку и добавил:

— Надо запросить у союзников ещё амфибий. Тысячу, не меньше. Мы идём к Одеру и не собираемся останавливаться. А потом еще надо будет Амур форсировать.

Рейхсканцелярия, Гитлер - зал, 01 октября 1944 года

Кейтель стоял у карты Франции, исчерченной синими стрелами отступлений и красными овалами портов-крепостей.

— Прорыв у Авранша, — Американцы взяли Шербур и рассекли наш фронт. Вышли на оперативный простор в сторону Бретани. Прорыв стал сигналом к отходу на рубеж Сены. Рейхспрезидент запретил уже подготовленный контрудар.

Он провёл карандашом поперек линии от Шербура на юг.

— Вы собрались наступать без авиации и с их авиацией над вашими колоннами снабжения? — спросил Геринг.

— Мы подготовили план. Мы выполнили приказ. Я продолжу — Кейтель поправил пенсне.— Шербур. Порт полностью разрушен и заминирован, американцы так и не смогли его использовать до сегодняшнего дня. Гавр держится, пока мы будем удерживать рубеж Сены, он будет держаться. Гавр — это заноза. Его береговые батареи и пусковые рампы держат под обстрелом бухту Сены, Пока Гавр наш, фарватеры перед пляжами Нормандии минируются и снабжение теряется. Тоннажа на штормах и минах потеряно больше, чем истрачено по нам.

Он указал карандашом на низ карты.

— Мы отошли от Марселя до Дижона. по долине Роны. Мы отступаем. Но не бежим. Отходим по рубежам, как в России. Каждый город, каждая река — оборонительный рубеж. Марсель — Авиньон — Лион — Дижон. Наша задача — не удержать юг Франции, а заставить противника прогрызаться через эти рубежи. Снабжение союзников во Франции все больше растягивается. Каждый рубеж, которую мы заставляем их проходить с боем, — это топливо и боеприпасы, которые они тратят сейчас, а не у Рейна. Накопить ресурсы в глубине Франции, чтобы обойти линию Сены с юга вполне возможно. Вот когда они на это решатся, тогда мы и и ударим резервами. В глубине Франции, не у побережья.

— Мы можем продержаться до зимы? — спросил Борман.

— До зимы мы уже продержались, — ответил Кейтель. — Мы держим порты. Все атлантические порты — Брест, Сен-Назер, Лорьян, Ла-Рошель — превращены в крепости. Их гарнизоны имеют запасы на год. Они не могут помешать врагу двигаться на восток, но лишают их портов. Приходится снабжать наступающие армии через пляжи Нормандии. Там, где их так удобно бить нашими роботами.

Он кивнул на верх карты.

— «Миненегеры» и барражирующие аэроторпеды продолжают минировать подходы к портам. Союзная авиация тратит до сорока процентов вылетов на удары по стартовым рампам и патрулирование над морем. Это самолёты, которые не бомбят наши колонны на марше. Это пилоты, которые не штурмуют наши коммуникации в Северной Франции. Роботы отвлекают их, приковывают к побережью. Весь берег Канала - это десятки роботов жгущих Лондон каждый день. Каждый третий попадает в Лондон. Ни один пилот не пострадал при этом. Зенитки, аэростаты, перехватчики, это все не по нам, а по роботами. А тысячи вылетов на поиски и уничтожение позиций роботов - это то, что не летало над нашими солдатам над Францией и над нашими городами и завода и в Германии. . И пока Гавр и остальной берег канала держится, пока «Миненегеры» минируют фарватеры, — у нас есть время.

— Время на что? — спросил Гиммлер.

— Время на то, чтобы подготовить рубеж Рейна. Отступим от Сены — рубеж Соммы. Если не удержим Сомму — линию Зигфрида. Мы размениваем французские деревни на недели. Это та же стратегия, что сработала на Востоке. Русские два года шли от Волги до Вислы. Наши самолеты бомбят Баку из Крыма. Союзники должны вязнуть здесь. И они вязнут. Потому, что снабжение мешает им достичь Рейна до зимы.

- Я спросил не только вас, Кейтель.

- Фюрер такие на такие вопросы всегда находил ответ. Но ведь ты такие вопросы никогда не задавал ему, Генрих - тихо проговорил Геринг в полной тишине.

Борман, поднял глаза от документов и закрыл папку.

— Господа, — произнёс он сухо, — если вы закончили, предлагаю вернуться к повестке. Кейтель ещё не закончил доклад о состоянии Западного вала.

Кейтель, стоявший у карты с окаменевшим лицом, кашлянул и поправил пенсне. Гиммлер отвёл взгляд от Геринга. Геринг снова принялся разглядывать перстни. Заседание продолжилось.

Севернее Варшавы. 20 октября 1944 года

Грязь на дорогах оттаивала только к полудню. Пора. Погода, запасы, разведка, Все было готово. Две танковые армии выдвинулись из глубины и снова, как летом врубились в недавно сформировавшуюся полосу обороны немцев за Наревом. От Белостока до Торна, вдоль оборонительных рубежей Восточной Пруссии. Опять подставляясь под удары танковых резервов от Варшавы и Кенигсберга. И опять, уступами назад за внешними флангами танковых армий выдвигались тяжелотанковые соединения, именно такого и ожидающие.

Командование немцев ждало поворота на юг с окружением Варшавы и поворота на Данциг, с отрезанием Восточной Пруссии. Но двойной клин никуда до рубежа нижней Вислы не развертывался, а проламывал вглубь, на запад.

Через неделю накопленные саперный и амфибийные резервы наведут переправы между Быдгощем и Эльбингом. и передовые отряды танковых корпусов устремятся к Балтике восточнее Кольберга. И вот оттуда можно будет сворачивать, на юг вдоль Одера и заняться наконец освобождением Европы.

Рейхсканцелярия. Гитлер-зал. 15 ноября 1944 года

Гросс-адмирал Дёниц стоял у карты Балтийского моря, испещрённой синими стрелками маршрутов и красными овалами портов. Триумвират — Геринг, Гиммлер, Борман — слушал его молча.

— Русские вышли к Балтике восточнее Кольберга, — начал Дёниц глухо. — Восточная Пруссия отрезана. Данциг больше не база флота. В Курляндии — порты Либава и Виндава. В Восточной Пруссии — Пиллау, Данциг, Готенхафен. Там скопилось до трёх миллионов гражданских. Женщины, дети, старики. Раненые с фронта. Беженцы из Прибалтики, с границы Пруссии. Они ждут эвакуации.

Он сделал паузу.

— Мы начинаем операцию «Ганнибал». Все доступные суда — транспорты, паромы, тральщики, эсминцы — будут вывозить обратными рейсами будущее Германии.

Геринг поднял голову.

— Всех?

— Всех, — подтвердил Дёниц. — Кригсмарине вывозит гражданских. Всё, что может принять пассажиров, должно брать на борт людей, не нужных для обороны. В Киль, в Любек, в Росток. В устье Эльбы. Одер уже небезопасен.

В зале повисла тишина. Гиммлер снял пенсне и начал протирать его платком.

— Русские ударят по транспортам. Их подлодки уже на Балтике. — подал голос Борман.

— Мы прикроем всем, что осталось, — ответил Дёниц. — Эсминцы пойдут в охранение. Тральщики пойдут в охранение. Любая лодка, способная на боевой поход, будет ловить русские субмарины. Транспорты от авиации скроют длинные ночи и плохая погода.

Борман спросил:

— Сколько мы сможем вывезти?

— Не знаю, — честно ответил Дёниц. — Миллион. Может быть, два. Зависит от погоды, от русских, от того, сколько продержатся порты. Но я отдал приказ: ни один корабль не уходит пустым. Даже лучше, если шторм… .

Гроссмейстеры в такой позиции сдаются

Франция, июль-сентябрь 1944 года

Кан. Город, ставший символом британского упрямства и немецкой стойкости, сгорел и осыпался в известковую пыль. В середине августа, после почти десятка "генеральных наступлений" и тотальной бомбардировки, снесшей город до фундаментов, превозмогая тысячи погибших и сотни единиц уничтоженных на поле боя от дружественных бомбардировок, англо-канадско-польские войска продвинулись наконец к устью Сены, заняв руины Кана

После прорыва у Авранша 7-я немецкая армия отошла на подготовленные позиции в низовьях Сены, штурм Гавра через дельту Сены выглядел безумием. Поэтому, как только позволили условия погоды, на пляжи между Гавром и Булонью снова полезли плавающие танки и десантные плашкоуты. Потери десантов от превратностей погоды превысили потери от огня с берега.

Гавр, Булонь и Кале получали еженедельный массовый налет и ежедневные беспокоящие бомбардировки. Пуски аэроторпед с побережья Канала сошли на нет. Все мины были выставлены или уничтожены, части обеспечения пусков ждали смерти или плена в казематах старых припортовых фортов. Окруженные в портах части ждали штурма, подбадриваемые пропагандой того, что каждая бомба на них, это бомба, не упавшая на города и заводы в тылу.

Рубежи пуска торпедомин и аэроторпед развертывались на берегах Северного моря восточнее Шельды. Начались пуски аэроторпед и «Лондон-роботов» с воздушных носителей «Хейнкель-111». После высадки у Булони немцы оставили Париж и отошли на промежуточный рубеж От Дюнкерка по линии старых окопов Великой Войны восточнее Реймса. Война снова возвращалась на старые рубежи, к оплывшим окопы войны предыдущего поколения.

В середине сентября, у Дижона, фланги американских частей, высадившихся в Нормандии и в Ницце сомкнулись.

Франция, октябрь-декабрь 1944 года

В октябре, северо-восточнее Реймса укрываясь в лесах от вездесущих «Мустангов», собрались две дивизионные боевые группы. Под утро, в тумане, без артподготовки, батальоны "Пантер" и панцергренадеры на бронетранспортерах, навалились с севера на растянутые колонны передовых частей американской танковой дивизии двигавшейся от Реймса к Вердену. К полудню немецкие части продвинулись на 20 километров, перерезав магистраль на Мец у Верьера.

Плотного кольца окружения не было. Части трёх американских дивизий — около пятнадцати тысяч человек — были деморализованы внезапным ударом. Те, кто попадал под удар на марше, часто сдавались сразу, или, бросали технику и разбегались по придорожным лесам. Но другие, успев закрепиться в придорожных домах, отчаянно огрызались. У них были только те запасы боеприпасов и продовольствия, которые они везли с собой. Колонны снабжения либо отстали, либо первыми сдавались под прицелом немецких танков. Боеприпасы кончались быстро. Небо, обычно безраздельно принадлежавшее союзной авиации, теперь было закрыто низкой облачностью, и это был подарок для Мантейфеля.

Генерал Джордж Паттон получил приказ развернуть части с юга, из 3-й армии и деблокировать окружённых.

Три дня продолжались ожесточённые бои. Паттон пытался пробиться к окружённым, Мантейфель — удержать магистраль на Мец и уничтожить раздробленные вдоль магистрали на очаги сопротивления дивизии . Окружённые американцы отчаянно сопротивлялись, надеясь на скорую помощь. Наконец, на четвёртый день, наступил перелом. Погода улучшилась, авиация вернулась, превосходство немцев закончилось вместе с горючим для их танков. Союзное командование, бросило в бой все доступные резервы, остановив продвижение к границе с Бельгией и Германией на соседних участках.

Остатки американских частей дождались своих только в городских кварталах Верьера и Сент-Мену.

К началу декабря линия фронта стабилизировалась на линии окопов 1917 года от Дюнкерка до Вердена. Танковые дивизии Паттона вошли в Мец и уперлись в предполье линии Зигфрида. Призрак Великой войны вставал над Шельдой и Рейном.

Пинок гроссмейстеру в колено под столом

Хваль-фьорд, Исландия, 01 ноября 1944 года

Серое небо низко придавило тучи к воде. Подводная лодка VII серии модификации F — транспортная единица 12 флотилии, перебазированной из Бордо во Фленсбург, штормовала вблизи Рейкьявика. В 20 километрах к западу от входа в фьорд, где собирались суда северных конвоев. На палубе перед рубкой торпедисты в гидрокостюмах сматывали кабеля и готовили сброс кожуха палубного обтекателя. Корветтен-капитан Ганс на мостике ждал их рапорт.

— Аккумуляторы надо заряжать, — крикнул старшина торпедистов, указывая на обтекатель. — Смотрите. После семи суток в контейнере, они потеряли не меньше четверти ёмкости. Мы в отсеке доливаем дистилят и набиваем торпеду перед пуском. А тут аккумуляторы от пяти торпед. Там может какая цепь и половину не даст.

Ганс нахмурился.

— Это минус пять миль. До Нью-Йорка без обслуживания, можно даже не пробовать.

— Именно, — кивнул старшина. — Контейнеры — это хорошо для перехода. Но перед пуском «Миненмольхи» необходимо обслужить. Проверить батареи, зарядить обязательно. А для этого нужен ангар. Жёсткий, герметичный, с доступом для техников. И ночь перед атакой, чтобы всё подготовить. Лучше бы вообще в отсеке этим заниматься.

Ганс задумался.

"Ангар, как на французском подводном монстре. Перед рубкой. Вместо контейнера. Лодка идёт через Атлантику, «Миненмольхи» находятся внутри ангара. За сутки до подхода к точке сброса осушаем и вскрываем ангар, проверяем аппараты, заряжаем батареи, и погружаемся. Потом лодка всплывает ночью, разбираем ангар и запускаем «Миненмольх».

Ганс посмотрел на серую воду фьорда.

— Значит, испытания здесь были не напрасны. Проблемой станут и переход, и последняя ночь перед атакой.

В волнах закачались стенки обтекателя. Из лодки опустили бугели и толстенная десятиметровая торпеда — переросток сползла вбок с палубы. Вспенилась вода и шлепнув напоследок горизонтальными рулями по волне "Саламандра" скрылась под водой. Дойдет она до входа в Хваль-фьорд? Отцепится ли мина приводами от посаженных в ноль аккумуляторов?

— Возвращаемся.

Бремен, конструкторское бюро «AG Weser», 9 ноября 1944 года

В кабинете Кесслера было накурено. На столе, среди чертежей и схем, стояли два стакана с бразильским кофе — Ганс только что вернулся из Хваль-фьорда и разжился на базе трофейным. Кесслер, осунувшийся и небритый, разбирал отчёты, которые привезли с испытаний.

— Итак, — снова размышлял вслух Ганс, — варианты. Дерьмо и свинское дерьмо. Америку этой "Саламандрой" не достать.

Кесслер вздохнул и придвинул к себе схему первого прототипа.

— Первый вариант — парогазовая «Саламандра». Я назвал его «Дельфин». Вместо аккумуляторов в корпусе — баллоны со сжатым воздухом от торпед и баки декалина. Мощность на малых оборотах втрое выше, чем у электроторпеды. Аппарат даст десять-двенадцать узлов, но автоматика не удержит его на заданной глубине. Или выпрыгнет из воды, или в дно ткнётся, а на глубоком фарватере проскочит в глубину и продавит люки. А струя за ним — как за шнельботом. Скрытность — ноль.

— А второй?

— Второй — сложный. Декалиновый мотор вращает генераторы, один генератор работает на винты, другой набивает аккумуляторы. Можно запустить через месяц. Но проверять нет времени. Маневренность и скорость те же. Шумнее. Но выхлопы куда девать? Нагнетать в замкнутый объём корпуса? Двигатель заглохнет от противодавления, не успев набить аккумуляторы.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу.

— Японский кислородный бесследный двигатель нам не сделать.

Кесслер поднял глаза. Ганс взял карандаш и начал рисовать прямо поверх чертежа.

— А если копить выхлоп и не травить непрерывно? Накапливать его в баллоне. А потом сбрасывать струёй через клапан. Не след из пузырей, а толчок. Как у кальмара. Выброс — и аппарат делает рывок вперёд, а за ним остаётся только одиночный пузырь. Никакого шлейфа. Кит пернул.

Кесслер уставился на рисунок. Потом медленно кивнул.

— Кальмар... Это может сработать. Мы ставим на выхлопной тракт ресивер — баллон высокого давления. Двигатель работает, выхлоп нагнетается в корпус. Когда давление достигает порога, клапан открывается — и струя выбрасывается за борт. Аппарат получает реактивный толчок. Двигатель не заглохнет...

Ганс отложил карандаш.

— Пробуем.

Фленсбург, база подводных лодок, 10 декабря 1944 года

Корветтен-капитан Ганс стоял в учебном классе плавбазы флотилии перед контейнером с новинкой. Он собрал командиров шести подлодок, назначенных "на Америку" для вводного инструктажа.

— Значит так, камерады. Вас учили снабжать в море боевые лодки и возить ценности. И оказалось, что для удара по Америке ваш опыт подходит лучше всего. Ваша цель не искать врага и выходить в атаку на транспорты. Вы идете ставить мины. Ваша главная цель — скрытность. Ваше главное оружие — «Миненмольхи». Но чтобы дойти и вернуться, мы добавим в ваши торпедные аппараты кое-что ещё.

Он кивнул старшине, и тот откинул стенку контейнера. Внутри, в ложементах, лежала торпеда — с виду обычная G7e, но на носовом конусе надето кольцо, скорее даже цилиндр.

— Акустическая приманка, — пояснил Ганс. — такая, как те, что отвлекают наши акустические торпеды. Слышали про «торпеды бат»? Это их новинка. Акустическая торпеда, которая сбрасывается с патрульного самолёта и идёт на шум винтов. Люфтваффе тоже сбрасывают так торпеды по конвоям. Но наши подлодки они топить научились первыми.

Он взял паузу, обводя взглядом лица офицеров.

— Вот на этом мы и сыграем. Приманка, вот это кольцо, механический имитатор шума винтов. Приманка идет по прямой, тарахтит, как настоящая лодка. Заряд внутри сохранён — взрыв тоже полезен для отвлечения. Но дальность хуже, точности не предусмотрено, скорость намерено занижена. Это не боевое оружие. Это защита. Это ваш фантом.

Молодой командир U-880, обер-лейтенант Крюгер, поднял руку.

— Герр корветтен-капитан, а зачем нам вообще такая приманка? Мы же не отвлечем этим сонар эсминца.

— Эсминцы — в конвоях, — отрезал Ганс. — А мы идём к портам. И выпускаем "минемильха" из- за горизонта. На «Торпеде бат» пока нет пилота и сонара. Даже когда их начнут пускать с эсминцев, этого не будет.

Он обвёл взглядом притихших офицеров.

— Загрузка на каждую лодку: две обычные торпеды, на случай реальной цели. Четыре акустические боевые, остальное — приманки. Минимум две приманки должны быть всегда заряжены в аппараты и готовы к выстрелу. По сигналу о радарном обучении или ещё лучше, когда патрульный самолет вас атакует в надводном положении - срочное погружение, но не уклонение. Полный стоп, выпускаете приманка, только одну, и тихо уходите на глубину. Помните: ваша задача — дойти, поставить мины в фарватер, и вернуться. Потому что каждая лодка, которая вернётся из этого похода, пойдёт в следующий. А каждый следующий поход — это ещё одна минная банка в порту врага. Ваше главное оружие - пара торпедомин - переростков в обтекателе перед рубкой.

— А почему саламандры стоят под обтекателем хвостами вперед и косо?

— Ваши лодки все ещё эрзац-носители. Для дальнего похода нужны отсеки для торпедомин, а не палубные обтекатели. Вам все равно для запуска надо всплывать.

На фронт все не хотят

Вильгельмсхафен, штаб кригсмарине, 01 декабря 1944 года

В кабинете референта Главного морского управления вооружений гулял сквозняк. Фрегаттен-капитан Ганс сидел за столом, перебирая бумаги в рукам в тонких перчатках. В ногах стояла грелка на коксовой мелочи. В кабинет вошли и встали перед стлолом двое: инженер Кесслер и незнакомый грузный человек в потёртом штатском пальто с портфелем в руке.

— Представитель «Нордзееверке» из Эмдена, доктор Хазе, - отрекомендовал Кесслер незнакомца.

— «Зеехунды», — произнёс Ганс, откладывая бумаги. — Вы хотите на «Зеехунды» подвесить «Миненегеры». А почему это не стали делать в Киле? Вы сказали «Нордзееверке». Я думал, «Зеехунды» строит «Германия» в Киле.

— «Германия» перегружена, — ответил штатский. — Заказы на XXI серию, ремонт повреждённых лодок. Они не справляются. А мы готовы развернуть производство «Зеехундов» на наших мощностях. У нас есть стапеля, есть люди, есть фонды на сталь. Нам нужен только заказ. «Германия» строит «Зеехунды» по утвержденному проекту. Мы построим так, как вы закажете.

Ганс прищурился и откинулся в кресле.

— А, понимаю. Вас обошли заказами на XXI серию, а «старые»лодки не заказывают. Давно бездельничаете, доктор Хазе?

Хазе не отвёл взгляда. Он был из старой школы — инженер, а не торгаш.

— Без полноценных заказов мы с августа, герр фрегаттен-капитан. Делаем корпуса для мин, понтонные секции для сапёров. Сейчас... — он замялся. — Сейчас варим котлы для паровозов. Это не работа для верфи, которая строила подводные лодки.

— Котлы для паровозов, — повторил Ганс. — И много заказов?

— Достаточно, чтобы не закрыться. Недостаточно, чтобы удержать инженеров. Сварщиков забирают на другие заводы. Конструкторы теряют бронь. Если мы не получим военный заказ до весны, через полгода верфи «Нордзее» не будет.

- А остарбайтеров сумели приспособить к делу?

Хазе оживился. Было видно, что эта тема его не смущает — напротив, он гордился своей организаторской работой.

— Так точно, герр фрегаттен-капитан. У нас на верфи триста остарбайтеров — русские. Когда военные заказы сократились, мы оказались перед выбором: либо закрываться , либо заменить немцев на лагерников. Перевели лагерников из подсобных рабочих в основной состав. Некоторые уже освоили сварку. Под надзором, разумеется.

— Под надзором? — переспросил Ганс. — А саботаж? Побеги?

— Побеги есть. У нас отбор по другому. Бежать? Беги! Если ты дурак и не знаешь где оказался, тебе и сварка не дастся. После побега не возвращают в лагерь. А тут — паёк, тепло, женщин видят. Да для них она даже наша работа не тяжелая. Они лезут делать руками то, что немец делает инструментом. Саботаж? Было. Пропустили умника. Испортил сварочный аппарат. Его свои и придушили. На «Зеехундах» я планирую использовать их только на заготовках и очистке. Это неквалифицированный труд. Сварщиков и сборщиков на него ставить не надо.

Ганс задумался, потом медленно кивнул.

Кесслер, до этого молчавший, добавил:

— Я проверю их работу, когда приеду с инспекцией. Если остарбайтеры справляются — почему бы и нет.

Кесслер разложил на столе схему.

— «Мольх» — это слепой робот... «Саламандра» без пилота идёт по программе и ставит мины. Если программа сбита — мины встанут не там. Пилот «Зеехунда» оценит обстановку, выберет точку сброса, скорректирует курс. И главное — дальность. «Зеехунд» способен пройти до трёхсот миль. Этого хватит, чтобы выйти из устья Эльбы, дойти до Темзы или до Скапа-Флоу, выставить мины и вернуться.

— А «Мольх» на такое не способен, — добавил Хазе. — «Мольх» — это расходник. «Зеехунд» — это многоразовый носитель. Одна лодка может сделать несколько выходов. А если мы усилим подвеску, она понесёт не одну сдвоеную сцепку «Миненегера», а две. Дёниц всё ещё верит в большие лодки. Но большие лодки гибнут в Атлантике. А «Зеехунды» могут делать то, что не могут большие: просачиваться в порты, минировать фарватеры, уходить незамеченными. И возвращаться.

— Я в курсе вашего предубеждения, Кесслер. — тихо процедил Ганс и повысил голос — Пилотируемым «Саламандрам» не хватает скорости и дальности. Но они дешевы и просты. Потому, что это раздутые электроторпеды. И сделав из них роботов, мы экономим на пилотах и увеличиваем дальность. Низкая точность постановок мин компенсируется массововостью. «Хехты», «Биберы» и «Зеехунды» — это миниподлодки, которые всё делают хуже, чем нормальные лодки. Делать из них роботов тяжелее — дизель и прочее оборудование плохо автоматизируется. Зато вблизи берега они экономят экипажи. Вместо полусотни гибнут двое. Так?

— Вы правы, герр фрегаттен-капитан. «Мольх» дешёв, прост и массов. Мы не топим транспорты в открытом океане. Мы минируем порты и фарватеры. А для этого недостаточно просто прийти в точку и сбросить мину. Нужно прийти в нужную точку. В нужное время. И уйти незамеченным. «Мольхи» засрали всё, до чего могли дотянутся. А дальше у нас руки коротки.

Он обвёл на схеме овал.

— Посмотрите на Темзу. Это не открытое море. Это река с бонами, сетями, патрулями. «Мольх», идущий по программе, не может знать, что бон сегодня передвинули на сто метров. Он упрётся в сеть и положит мины впустую, либо его расстреляют. А пилот «Зеехунда» видит бон, обходит его, ищет проход. Он может ждать. Сутки. Двое. Лежать на грунте, пока не пройдёт патруль. «Мольх» на такое не способен. У него программа — дошёл, сбросил, затопился. Или ресурс по воздуху для одного пилота. Он и дрейфовать на поверхности не способен с минами. Торпеда-переросток.

Он поднял глаза на Ганса.

— Вы говорите: вместо полусотни гибнут двое. А я скажу иначе: вместо полусотни работают двое. И делают то, что не сделает ни одна программа. Думают. Оценивают. Рискуют — но осмысленно. И возвращаются. А каждый вернувшийся экипаж — это не спасённые жизни. Это спасённый опыт. «Мольх» опыта не приносит. Он тонет. А пилот "Мольха" только и умеет, что по компасу поправлять под водой снос от течения. На новой серии, где кабина в хвостовом обтекателе, у него и кнопок других нет.

— Хватит меня агитировать за арийскую власть. Я бы давно забрал в наш проект еще «Биберы». Но меня бы тогда всем Рейхсмарином съели. Зачем им новый Дениц? Хазе, как вы сможете обосновать постройку «Зеехундов» не по проекту?

Хазе кашлянул, переглянулся с Кесслером и вытащил из портфеля ещё одну папку.

— Герр фрегаттен-капитан, я не собираюсь обосновывать постройку «Зеехундов» не по проекту. Я собираюсь обосновать модификацию «Зеехундов».

Он разложил на столе чертежи.

— Вот стандартный «Зеехунд», как его утвердили х\здесь и как его выпускают в Киле и его филиалах. Торпедные подвески, дизель, аккумуляторы. Эти лодки идут на вооружение флотилий, как обычные сверхмалые субмарины. Отличные отзывы. Модификация — «Зеехунд R1». «Для дальней разведки и работы с агентами». Измененная подвеска для спаренной торпеды под днищем на серийной подвеске торпед, с обоснованием "для специальной аппаратуры". Кому нужны разведданные о противолодочных сетях? Всем. Кому нужны агенты? Абверу. Кто будет возражать? Никто.

— А на самом деле? — спросил Ганс.

— А на самом деле, — Хазе усмехнулся, — «Миненегер» и пара торпед по габаритам не отличаются вообще. Узел целиком взят с "Саламандры". «R-1» будет секретным.

Ганс задумался.

— А как же приёмка? Кто подпишет акты? Кто примет лодки в эксплуатацию?

— Я подпишу, — спокойно ответил Кесслер. — У меня есть полномочия от Шпеера. Если лодка проходит испытания и способна выполнить задачу — она принята. А задача будет от абвера. Когда первый «Зеехунд R1» выставит мины на Темзе и вернётся, никому, кроме абвера не будет дела, зачем действительно он туда ходил. Они себе еще наград навыпрашивают, за то, как их агенты транспорт потопили секретным способом.

— А ты азартен, старик. — усмехнулся Ганс — Так, а тут Вы, Хазе, предлагаете «R-2» с двумя «миненегерами», которые он дотащит на дизеле в плохую погоду до того места, докуда «Саламандры» дотаскивают одного?

— Так точно, господин фрегаттен-капитан.

— Не вижу особого смысла в таком извращении. Шнельбот сделает тоже самое и быстрее. Ночью и в тумане его просто не успеют поймать по радару, а «Зеехунд» так далеко не дотащит. Ни ночью с двойным перегрузом ни,тем более, днем под водой.

Хазе не смутился. Он ожидал этого вопроса и уже вытаскивал из папки следующий лист — графики с кривыми параметров.

— Герр фрегаттен-капитан, шнельбот — это три дизеля по две с половиной тысячи лошадиных сил. Они ревут так, что их слышно за десять миль даже в тумане. Да, он быстрый — тридцать пять узлов. Но он не может погрузиться. Он не может отлежаться на грунте, пока патруль пройдёт. А «Зеехунд» может.

Он ткнул пальцем в график.

— Подводный ход «Зеехунда» на электромоторах — три узла. Это тише, чем шум прибоя. Его не слышит ни один гидрофон на дистанции больше кабельтова. Да, это медленно. Но именно эта медлительность и есть его оружие. Он ползёт, как краб по дну. Его не видно, не слышно, и он ставит мины там, где шнельбот расстреляют на подходе.

— Но дальность, — возразил Ганс. — Днём под водой он далеко не уйдёт. Три узла - это с двумя торпедами, а тут будет четыре. Ночью шнельбот с бугелями скрытно пустит то же самое. Да еще и точнее, потому, что видно дальше из его рубки и пеленги есть кому брать.

Кесслер вставил слово:

— Не сделает. Шнельбот не может ставить мины скрытно. Он сбрасывает их с палубы — и всплеск, и шум, и радарный контакт. А «Зеехунд» выпускает «Миненегеры» из-под воды. Никакого всплеска. Никакого радарного контакта. Только через несколько часов — взрыв. И никто не знает, откуда взялась мина.

— И ещё, — подхватил Хазе, — шнельбот действует по принципу «ударил — убежал». А «Зеехунд» может ждать. Он может лечь на грунт в десяти милях от цели и ждать сутки. Двое. Когда погода испортится, когда патруль уйдёт, когда всё стихнет — он поднимется на перископную глубину, выпустит «Миненегеров» и уйдёт. Шнельбот так не может. Шнельботу нужна скорость. «Зеехунду» — терпение.

Ганс медленно кивнул.

— Значит, вы утверждаете, что «Зеехунд» — это не конкурент шнельботам, а их замена в тех нишах, где скорость не нужна?

— Именно, — подтвердил Хазе. — Шнельботы хороши для атак на конвои. Но для минных постановок в охраняемых водах нужна скрытность. А скрытность — это не скорость. Это тишина. И терпение.

— Вы так и не поняли зачем нужны «миненегеры».Это двухступенчатая доставка мин. Главное тут — спаренная торпеда — беспилотный минопостановщик. Шнельбот, «Зеехунд» и «Саламандра» не должны приближаться к тому месту, где их успеют перехватить. Это носители. Там, где они выпускают минопостановщика — для них должно быть безопасно. Ну заметили на полусотне миль ночью на радаре одиночный катер. Ну так он не приблизился к порту и контакт потерян. Ваш «Тюлень» действительно хорош тем, что он работает на тройном радиусе «Саламандры». По поверхности ночью и в тумане. Но двойной груз ему не нужен. Он потеряет свои преимущества. Подводный ход «Саламандры» лучше «тюленьего» — у нее батарей впятеро больше. А над водой ночью и в тумане шнельбот и четыре пары выпустит, если есть место, где можно не погибнуть на пуске. Если «Зеехунду» приходится ждать на грунте — он попал туда, куда не надо. Сутки на грунте он и не пролежит. Это вам не лодка.

Хазе медленно кивнул.

— Понял, герр фрегаттен-капитан. Значит, «Зеехунд R1» — стандартная подвеска, один «Миненегер», Радиус — триста километров. Задача: доставить постановщика в безопасную точку пуска и уйти.

— Вольно.

Траверз косы Хель, борт лайнера «Вильгельм Густлофф», 20 декабря 1944 года. 20 часов

Ледяной ветер рвал с палубы снежную крупу. Лайнер, заполнен втрое против проектной вместимости, В его каютах, салонах, коридорах, на лестницах и даже в бассейне разместились почти десять тысяч человек — беженцы из Восточной Пруссии, раненые из госпиталей Данцига, женщины с детьми, старики. А также чиновники рейхсминистерств и военнослужащие учебных частей Кригсмарине.

Один из четырех капитанов «Густлоффа» Фридрих Петерсен, пожилой моряк с лицом, изрезанным ветрами всех океанов, стоял на мостике и мрачно смотрел на еще различимый горизонт на западе. Он знал, что русские подлодки ждут корабли в открытом море. Знал, что над береговым фарватером на корабли налетают пары двухмоторных скоростных ракетоносных британских «Бофайтеров». Знал, что ледяная вода убивает за пятнадцать минут. Но приказ есть приказ: вывезти всех, кого можно.

Лайнер простоял с начала войны в Готенхафене. Его машины не были изношены так, как у ползущей рядом "Кап Арконы". Он мог дать полный ход, не дожидаясь остальных и проскочить до Киля за ночь.

Командир училища подплава — корветтен-капитан Вильгельм Цан, поднялся на мостик и, отведя капитана в сторону, доложил вполголоса:

— Герр капитан, обнаружены дезертиры. Проникли на борт под видом раненых.

Петерсен помедлил с ответом.

— Сколько?

— Девятнадцать человек. С оружием. Сидят в дальних каютах за бассейном.

Петерсен молча смотрел в серую балтийскую ночь, потом вздохнул.

— Выставьте охрану из ваших. Перед прибытием вызовем портовую охрану.

— Они проникли на борт под видом раненых, — произнёс ровным, лишённым эмоций голосом, Цан. — По закону военного времени это карается смертью. Таких сейчас вешают.

Повисла тишина. Петерсен долго смотрел на военного моряка, потом холодно процедил:

— Господин корветтен-капитан, у нас тут тройной перегруз пассажиров. Стрельба вызовет панику. Наш долг доставить всех этих людей в место, где безопаснее. Там, где безопаснее, будет кому вешать.

Через три часа «Густлофф», дал полный ход и пошел внешним фарватером в сопровождении торпедолова. Поводом была остановка транспорта "Кроненфельс" из-за поломки двигателя. Рано утром он был торпедирован советской подводной лодкой Л-3. Спасенных было мало, но все четыре капитана лайнера уцелели. Перестрелку в районе бассейна многие спасшиеся подтверждают, но об ее участниках среди спасенных никто ничего не знал. Или не поделился этим знанием.

"Кап Аркона", ползущий с остановками по прибрежному фарватеру, поджидая терявший ход теплоход "Кроненфельс", получил в борт торпеду с "Бофайтера" и загорелся от ракет второго штурмовика. Британские охотники вышли на него в ночи по данным бортового радиолокатора. Охранение не видело нападавших до самого пуска ракет, но и после открытия зенитного огня судами охранения, торпедоносный "Бофайтер" шел по радиовысотомеру, почти над верхушками волн, никем не замеченный до самого пуска торпеды.

Пожар и быстрое затопление машинного отделения привело к большим жертвам среди запаниковаших людей. Корабли охранения спасли с "Кап Арконы" больше людей, чем с "Густлоффа". К тому же "Кап Аркона" так и не утонул, а сдрейфовал к пляжу "Белой горы". Те, кто не покинул лайнер в панике, а остался внутри по разным причинам, спасались несколько суток после атаки. Лайнер оставался на мели в положении "лежа на левом борту" до разбора его на металлолом на месте в 1959 году. Килевые конструкции его до сих пор видны дайверам.

Цугцванг

Лондон, Даунинг-стрит, 02 января 1945 года

Черчилль сидел в своём любимом кресле, и пил армянский коньяк. Из широкого горла подарочной бутылки. На столике перед ним лежала карта Северной Европы, испещрённая пометками.

— Русские уже в Штеттине и Кольберге. До Копенгагена им — рукой подать. А наши армии всё ещё не дошли до Рейна и уперлись в рубеж окопов прошлой войны. — коньяк привел Черчиля в возбужденное состояние.

Первый морской лорд Каннингем и фельдмаршал Брук стояли перед премьером с мрачными лицами.

— Сталин давит на Рузвельта с требованиями снабжения, — продолжил Черчилль, затянувшись сигарой .— И знаете, в чём его главный аргумент? Не в танках. Не в дивизиях. А в том, что он уже ближе к Дании, чем мы к Антверпену. Посмотрите сами. Русские у Штеттина. До Копенгагена — сто пятьдесят миль. А где мы? Мы всё ещё не дошли до Рейна. Немцы не подпустили нас к Бельгии до зимы. Теперь нам нужно форсировать Рейн, брать Рур, пробиваться через Северогерманскую низменность. На это уйдут месяцы. Месяцы!

Каннингем кивнул.

— А русские могут бросить свои танки на Данию через устье Одера, как они это сделали на Нижней Висле. Они уже готовы форсировать Одер и идти на север. Если они возьмут Киль и Фленсбург, мы потеряем контроль над Балтикой. — продолжал громко разглагольствовать Черчилль, размахивая сигарой.

Брук напомнил:

- Немцы потеряют больше. Они потеряют шведскую руду.

— Какой у нас, выбор? Либо третий раз через море. В Гамбург. Либо позволить Сталину взять Данию. Потому что сухопутный маршрут у нас один — через Рейн. И он закрыт. - Черчилля уже трясло от злости.

Каннингем кашлянул:

— Премьер-министр, есть ещё вариант. Мы можем выйти на разумных немцев. Дать им понять, что капитуляция перед нами лучше, чем оккупация русскими. Может быть, они образумятся.

Черчилль горько усмехнулся:

— Образумятся? Вы забыли, с кем имеете дело? Мы не ведем с ними переговоры, потому, что союзно решили про безоговорочную капитуляцию. А вы предлагаете сепаратные переговоры. На какой позиции? Мы вернулись к положению перед капитуляцией Франции. Или к вступлению Америки в Великую Войну тридцать восемь лет назад. Только русские сейчас не у Риги, а на Одере.

Он затянулся сигарой и тяжело вздохнул:

— Найдите способ заткнуть этих чёртовых роботов в Нидерландах. Если мы не сделаем это сейчас, то весной, когда русские будут укреплять Зунд и поднимать на революцию шведский пролетариат, мы останемся сидеть на нашем острове и смотреть, как Европа уплывает из наших рук. А Лондон так и будет гореть. Что касается третьего десанта… — он поморщился, — это уже обязательно. Если русские войдут в Данию, нам придётся высаживаться еще в Норвегии. Как в сороковом.

Вашингтон, Белый дом, 03 января 1945 года

Рузвельт сидел в своём инвалидном кресле у камина. Он только что закончил речь для радио- и телевизионной трансляции своей "задушевной беседы с Америкой". Оборудование для съемки укатили и охрана осматривала Овальный кабинет. Адмирал Кинг и генерал армии Маршалл дожидались начала разговора на диване перед ним .

— Черчилль в панике, — наконец произнёс президент, когда охранники ушли. — Он считает, что русские вот-вот войдут в Данию. И что мы ничего не можем с этим поделать.

Кинг хмыкнул:

— Он прав. Мы застряли пред Рейном. Пленные Джи-Ай плохо смотрятся на зимней дороге. Нам нужно форсировать Рейн, брать Рур, пробиваться через Германию. А у русских путь на Копенгаген открыт. И до Берлина один рывок. А до Гамбурга по холоду тоже недалеко, Хотя там еще Эльба.

— Устье Шельды удобно для базирования их проклятых роботов, — Добавил Маршалл. — Лондон горит. Порты Ла-Манша минируются. Мы тратим до сорока процентов вылетов авиации на отражение и подавление этих систем.

Рузвельт задумчиво потёр виски:

— Значит, Сталин может позволить себе диктовать условия. Он ближе к Дании, чем мы к Рейну. Он может отрезать шведскую руду. Это конец войны.

— А мы останемся в стороне, — добавил Маршалл. — И тогда послевоенная карта Европы будет выглядеть совсем иначе.

Кинг неожиданно усмехнулся:

— А может, это и к лучшему? Пусть русские берут Данию. Пусть берут Берлин. Чем быстрее немцы капитулируют, тем быстрее Сталин будет обязан перебросить свои дивизии на Тихий океан. Япония — вот наша главная цель.

Рузвельт покачал головой:

— Вы не понимаете, Кинг. Если русские возьмут Данию, они получат контроль над Балтикой. А это — рычаг давления на всю Северную Европу. На Швецию, Норвегию, Данию. На Датские проливы. Черчилль этого не допустит. Он скорее высадится в Норвегии, чем позволит Сталину запереть Балтику.

— Значит, мы должны выбрать, — подытожил Маршалл. — Либо мы поддерживаем Черчилля и ввязываемся в гонку за Данию. Либо мы позволяем русским закончить войну на их условиях. И тогда послевоенный мир будет совсем не таким, как мы планировали.

Рузвельт долго молчал, глядя на огонь в камине.

— Передайте Черчиллю: мы не будем отговаривать русских от наступления в этом направлении. Но мы не будем и помогать им сверх запрошенного. Пусть делает свою работу. Пусть берёт Берлин. Пусть берёт Данию, если это надо, что бы взять Берлин. А когда немцы капитулируют, мы встретим русских на Эльбе. Нам нужен союзник на Амуре. Японию кроме нас некому вернуть в стойло.

Он вздохнул и добавил:

— А Черчиллю передайте на третий и последующие десанты пусть рассчитывает на свои сухопутные силы. Мы идем через Рейн. Ведь мы наконец-то наладили снабжение наших парней в центре Франции.

Рейхсканцелярия, Гитлер-зал, 10 января 1945 года

Кейтель стоял у карты Восточной Померании. Триумвират — Геринг, Гиммлер, Борман — слушал его молча.

— Русские захватили переправы на Варте, — произнёс Кейтель глухо. — Их передовые части продвигаются вверх по течению Одера. Кюстрин под угрозой. От Кюстрина, до Берлина меньше восьмидесяти километров.

Он перевёл карандаш на северный фланг.

— Одновременно Жуков накапливает резервы на правом берегу Вислы и Варты и ждет нашего ответного хода. От Кёнигсберга наступать не на чем. Восточная Пруссия отрезана полностью. Снабжение флотом обильнее Сталинградского, но это только снабжение осажденной крепости. А там еще Курляндский котел.

Борман оторвался от папки.

— Что вы предлагаете?

Кейтель переглянулся с Йодлем, сидевшим у стены. Тот едва заметно кивнул.

— У нас два варианта, господа. Первый — наступать от Вислы к Кёнигсбергу, отрезая русский авангард от снабжения. Это рискованный манёвр, но он может задержать их на несколько недель и сохранить и Восточную Пруссию и Берлин. Разведка видит резервы русских, заготовленные на этот наш ход. Второй вариант— немедленный отход из Польши в Словакию и Венгрию. Сохранить армию. Собрать силы и перемолоть русских под Берлином. Те же резервы русских ждут и этого нашего хода.

Геринг поднял голову от перстней:

— Бросаем Польшу?

— Я хочу сохранить армию и ресурсы для обороны Берлина, — ответил Кейтель. — Если мы пойдём к Кёнигсбергу, мы ввяжемся в безнадежный бой против превосходящих сил, которые от нас это и ожидают. У нас нет столько горючего для такого наступления. Часть линий снабжения Варшавского балкона уже перехвачено. У нас нет столько резервов. Через две недели наступления мы просто потеряем всё. И Польшу, и армию.

Гиммлер снял пенсне и начал его протирать.

— А если мы отойдём в Словакию и Силезию? Что это даст?

Кейтель развернул карту южного фланга.

— Мы сохраним боеспособные дивизии. Мы сможем удержать нефтяные месторождения в Венгрии и Румынии — источник топлива для Рейха. Мы сократим линию фронта и высвободим резервы для обороны Берлина. Восточная Пруссия и Курляндия оттянут сколько смогут.

В зале повисла тишина. Геринг смотрел на карту, и его лицо было мрачным. Борман что-то записывал. Гиммлер молчал, барабаня пальцами по столу.

Йодль, до этого молчавший, поднялся.

— Есть третий вариант. - Все повернулись к нему. — Мы не наступаем к Кёнигсбергу. Мы не отходим в Словакию. Мы удерживаем фронт по Одеру любой ценой. И ждем, когда русские надорвутся у Одера.

Геринг нахмурился.

Кейтель постучал по карте стеком.

— Русские двинулись в Моравию и Силезию. Если мы не начнём отход из Варшавы, они нам устроят «Киевский котёл». Одер не только нас от них отделяет. И от Сандомира к Карпатским перевалам есть кому ударить. А Манштейн всё ещё ждёт в Крыму удара через Сиваш.

- Значит пора выходить из всех мешков на Востоке. Тамань, Крым, Никополь, Львов, Одесса. Всё бросать вместе с Варшавой. И держать Плоешти. Пока русские не забрали нашу последнюю нефть ударом западнее Львова на Бессарабию. Хватит Манштейну на курортах Готенланда воевать. - закончил совещание Геринг.

Заседание Ставки ВГК, Москва, 15 января 1945 года

В кабинете Верховного было накурено. Сталин стоял у карты, расчерченной красными стрелами зимнего наступления. Жуков, Кузнецов и Антонов сидели за столом. Только что они доложили план, и Верховный, по обыкновению, молча обдумывал услышанное.

— Значит, — произнёс он наконец, — вы предлагаете не брать Берлин в лоб. Не форсировать Одер у Штеттина и не двигаться на Гамбург, отрезая Германию от шведской руды. Вы предлагаете двигаться на юг. В Австрию через Чехию. Нарезать немецкие армии на дольки. Угрожая котлом в Польше и котлом в Западной Украине.

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Жуков. — Удар из Сандомира на Словакию это угроза окружение Западной Украины через Бессарабию и Польши, через занятие перевалов в Карпатах. Наступление вдоль Одера-Нейсе на Моравию и Австрию - это вторая клешня окружения в Польше. Немец уже не тот. За целый год ни одного осмысленного глубокого наступления. Только подвижные резервы обеспечивают планомерный отход. Но на весь фронт у них нет резервов. Мы нащупали их слабость на нижней Висле. Теперь их фронт еще больше растянулся. Коммуникации рвутся, оставшиеся перегружены. Как только мы прорвемся западнее Бреслау, Польшу им надо будет очищать. Как только мы пройдем на юг западнее Перемышля - смысла оставаться на Украине уже не будет.

— А Берлин?

— Берлин никуда не денется, — спокойно ответил Жуков. — Мы возьмём его, когда он созреет. Спешить некуда. Союзники всё ещё топчутся на Рейне. А у нас ведь везде нехватка. Стали, тротила, амфибийных средств.

Сталин прошёлся по кабинету, помахивая трубкой.

— А что с поляками? — спросил он, не оборачиваясь. — чья власть установится в Польше? Люблинский комитет? Или лондонское правительство в изгнании?

Антонов переглянулся с Жуковым. Этот вопрос был самым тонким.

— Мы устроим демократичное решение для установления власти. Люблинский комитет имеет перед нами обязательства. Войско Польское состоит под нашим прямым командованием. — ответил Антонов. — Армия Крайова, пользуясь отступлением немцев, пыталась восстановить власть Лондонского правительства в Варшаве и Вильно. Но немцы это подавили. Обязательно будет повторная попытка взять власть в Варшаве при отступлении немцев. И обязательно будут стычки Крайовы с Войском Польским и Гвардией Людовой. Лондон обязательно будет Армию Крайову поддерживать. А еще там у них внешние разборки.

— Какие? — Сталин обернулся. - С чехами?

— Нацисты Западной Украины, — ответил Антонов. — Армия Крайова отдельно воюет и с ними. Они резали друг друга, в присутствии немцев, а что начнется, когда немцы начнут уходить в свойственной им манере - зачищая и угоняя.

Жуков добавил:

— Мы будем мешать этим стычкам по мере возможности в полосе наступления, спасая гражданское население, но отличить будет очень сложно. Выяснение ими отношений между собой может помочь послевоенному наведению порядка.

Сталин усмехнулся в усы.

— Значит, вы предлагаете не гасить гражданскую войну в Польше и польские конфликты в Галиции?

— Она там давно идет, — поправил Антонов. — И гражданская и польско-галицийская. Немцы уйдут. Мы в леса не пойдем. Ковпак там ходил, понарссказывал. Армия Крайова попытается взять власть в Кракове и Львове до нашего прихода. Нацисты во Львове и окрестностях будут против. Люблинский комитет должен быть против Краковского провозглашения. Потому, что Варшаву утопили в крови. Политических вопросов мы будем касаться только если они будут мешать наступлению.

Сталин раскурил трубку.

— А Лондон? Они же посылали свои самолеты со снабжением на Варшаву. Пошлют и на Краков.

— Лондон будет посылать, — усмехнулся Жуков. — Черчилль уже требует, чтобы мы согласовывали с ним все действия в Польше. Он боится, что мы установим там свою власть. Но он ничего не сможет сделать. Его армия застряла на Рейне. Его авиация занята подавлением немецких рамп. Его флот готовится к третьему десанту на Гамбург. У него нет ресурсов для вмешательства. Он будет протестовать и интриговать. Но это всё. А его помощь Армии Крайовой - это помощь против немцев. Как только мы вступим в прямые бои с АК-овцами - эти самолеты станут законной целью.

Сталин подошёл к карте и долго смотрел на неё.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Действуйте. Начинайте наступление. Но помните — наша главная цель капитуляция Германи. Не отвлекайтесь на мелочи, если они не мешают главному. Поляки и галицийцы пусть режут друг друга в немецком тылу. Готовимся заняться ими после немцев. Но это будет уже дело другого наркомата.

Он выбил трубку в пепельницу и начал набивать ее свежим табаком из сигарет.

— Мы действуем в рамках союзнических соглашений. Все вопросы о будущем Польши будут решены после победы. Мы освобождаем территорию. От немцев. А кто там будет властью — решит сам народ Польши. Демократическим путём.

Жуков и Антонов переглянулись.

— Теперь авантюра товарища Кузнецова. - Сталин заятянулся свежим табаком и помолчал. — Восстановление поврежденных судов в гавани Таллина и переброска через территориальные воды Швеции снабжения для захвата острова Борнхольм. Особенно мне понравилось предложение с реэвакуацией судоремонтных мастерских и завоз туда финских пролетариев со снабжением в счет репараций. Я принял решение позволить товарищу Кузнецову проявить себя. Тут много экономики и политики, а остров может и пригодится.

— Остров этот будет нашим движением к Дании. - доложил Кузнецов вставая. - Мы предлагаем использовать шведские территориальные воды, как немцы использовали норвежские воды перед захватом Скандинавии. Шведы нейтральны, но их нейтралитет уже трещит по швам. Транспорты пойдут в одиночку. Под финским флагом и по документам в южную Швецию. Кальмар, например. Суда обязательно будут останавливать. И вот тут мы будем коварны. Если начнут грубить с досмотром — сигнал, и внезапно торпеда топит досмотровой корабль. Не сразу, а когда сопровождающая транспорта наши лодки подойдут. Досмотровую партию на борту берём в плен и идём по маршруту. А от чего утонул шведский корабль? Война! Транспорт бежит от военных действий после подрыва. А досмотровая партия сильно борзела и махала автоматами — вот и пусть ответят перед судом за своё поведение. После войны. Освободим, после разбирательства.

— Значит, шведы будут борзеть, а вы их — торпедами. Корабли не перепутайте. — Сталин ухмыльнулся . — Знаю я вас. Трезвыми не плаваете… . Действуйте. Но помните Вы отвечаете за эту авантюру. Если будет совсем топорно — я буду недоволен.

Изнанка

Померания, Альтдорф, 12 февраля 1945 года

Старшина Гнатюк стоял у проволочной ограды и курил. Расстрельные рвы под Могилёвом. Яма с золотыми зубами под Треблинкой. Тут было что-то новое. Бараки при заводе. Аккуратные. За простой проволокой. Занавески, цветочные горшки, дети. Не в каждом колхозе так. Европа.

В Померании, при каждом заводе, которые он видел, были такие отдельные от города кварталы. Остарбайтеров держали отдельно от немцев. Этих людей не морили голодом и не убивали. Им давали рабочий паек. Сытая лошадь везёт больше. Если лошадь заболеет, если устанет, если просто не сможет больше таскать — её списывают. Перестают кормить. Но человек - не лошадь. У него есть то, что делает его человеком, а не рабом. Почему они не бежали? Из лагеря смерти бежали. Старый шляхтич рассказывал. А этих даже не охраняли толком.

К Гнатюку подошёл молодой сержант из трофейной команды.

— Товарищ старшина, мы нашли тех, кто говорит по-русски. Остальные понимают, по рожам видно. А эти чего-то хотят.

"Русские" оказались немцем лет пятидесяти, в штатском пальто, с лицом завхоза. Бугаем лет тридцати, поляком и русской бабой лет сорока,

Они стоял перед Гнатюком, опустив руки и глаза. Говорил немец. Говорил спокойно. Отвечал, как отчитывался новому начальству.

— Это лагерь остарбайтер. Жильё, питание, медицинские осмотры. Работали на заводе. Получали паёк. За перевыполнение нормы — доппаек. Старшим в бараках дозволены были вольности.

— Вольности? — переспросил Гнатюк. — А что было с теми, кто не выполнял норму?

Немец ответил не сразу. Русская подняла глаза и пробубнила:

— Фридрих — наш отец родной. Кабы не его авторитет…

Немец продолжил:

— Тех, кто не мог выполнять норму, увозили в другой лагерь. У нас был врач, он проводил еженедельный осмотр. Больных, — тех отправляли. И кто мешал работе, тоже...

— Куда? — спросил Гнатюк, хотя уже знал ответ.

— Я не знаю. Слышал разговоры. Кацет. Гросс-Розен. Там … другие условия.

Гнатюк затянулся и выпустил дым.

— Другие условия, — повторил он. — Печи?

Немец побледнел, но выдержал взгляд.

— Я не знаю, я только слышал. Я поддерживать производительность труда. Те, кто работал, — жили. Те, кто не работал, — тех увозили.

— Система, — произнёс Гнатюк. — А ты, немец, как здесь оказался?

— Накосячил… с родиной. Фольксдойч. Но с той войны с под Донецка с армией ушел.

— А ты что скажешь? — спросил Гнатюк мордатого. — Ты же поляк, вроде. Как сюда попал?

Поляк поднял глаза. В них не было ни страха, ни ненависти — только усталость.

— С плена, Как с лагеря еще в сороковом вызвали желающих на работы... — ответил он глухо. — Сюда с того году пригоняют много на завод полякив. Я тут пять лет уже.

— А ты, русская, откуда ?

— Угнали, — коротко ответила она. — В сорок утором, с пид Харькову. Фридрих с эшелона выбрал.

Гнатюк вспомнил старика под Треблинкой, который копал золотые зубы. Старик рассказывал про тех, кого угнали. Сюда значит угоняли. Вспомнил того мальчика в Витебске, который выпросил гранату. Ему здесь не было места.

— Актив, значит. Тогда командуйте кварталом дальше, актив. Паек получите, когда работников приведете на станцию. Начфину всех перепишите, кто годен. Кто болен, на санбате возьмете паек. Фридрих старший. Спрос с него. Особисты без суда не вешают. Но за косяки спрашивать будут.

Немец кивнул, не поднимая глаз. Русская перекрестилась. Поляк распрямился, словно с его плеч свалилась невидимая тяжесть.

Гнатюк повернулся к сержанту.

— Веди за мной, оформим...

— Так точно, товарищ старшина.

Варшава — Бреслау — Карпаты, февраль-март 1945 года

С плацдармов на нижней Висле пополненные дивизии двинулись наконец на юг, преследуя отходящие немецкие части. Варшава, Лодзь и Позен были оставлены практически без боев. Разрушенную столицу Польши и опустевший Позен заняли дивизии Войска Польского. В Лодзи некоторое время добивали отставшее гестапо танкоремонтный завод, задержавшиеся с эвакуацией.

Немцы отступали по отработанному графику. Немецкое население уходило организованно, на порожнем транспорте до тыловых сборных пунктов, а оттуда по железной дороге в Силезию. Польское население, не пожелавшее остаться или не способное укрыться - отправили пешком туда же. Очень не все дошли.

Советские передовые отряды, имели отработанные приемы не попадать в засады. Разведка, местные проводники и артиллерия.

— Вон в том лесу немцы, их около тысячи наберется, но машин у них нет; за тем холмом, сейчас же за поворотом дороги, — противотанковая ловушка, а по этой дороге можете ехать спокойно, дядя Збышек ходил по ней утром, немцы оттуда еще ночью ушли.

Партизаны хороши, когда враг бежит.

Немцы снимались и уходили на следующий рубеж, если их не прихватывали из леса местные партизаны. Но зимой успех был на стороне порядка и снабжения. Пока дороги не раскисли, порядок и снабжение соблюдались.

Удар от Сандомира на юго-запад в сторону границы со Словакией не встретил контрударов. Немцы организованно отошли на перевалы и к Кракову.

В Краков, вошли отряду Армии Крайовой, подчинявшейся лондонскому правительству в изгнании, заняли несколько кварталов в Старом городе и объявили о восстановлении польской администрации. Гарнизон Кракова, эсэсовцы и полицейские батальоны с танками и бронетранспортерами, взятыми из армейских ремонтных мастерских и годных для движения по брусчатке, в течение нескольких дней организованно окружали и штурмовали Старый город. Уцелевшие АК-овцы выходили из города по канализации.

Советские части после первоначального рывка от Сандомира даже не повели наступления в сторону Кракова. Их целью были перевалы Карпат, занятие старой границы восточнее Ужгорода и движение южнее Перемышля в Румынию.

К середине марта фронт в Польше устаканился на рубеже Бреслау-Краков-Ужгород. Кавалерия Красной Армии проникла на территорию Румынии и Бессарабии

Отвод войск от Киева, Никополя и из Крыма больше нельзя было больше задерживать - распутица могла поймать отходящих.

Анапа. Февраль. 1945 года

17-я армия плотно засела на Таманском полуострове. Со времен капитуляции Сталинградского котла она отразила два весенних штурма Северо-Кавказского фронта, накопилак достаточно войск (5–6 км фронта на одну дивизию, и до 60 стволов на 1 км) и совсем не собиралась ни сдаваться, ни эвакуироваться. Недостаток ресурсов и решение ставки ВГК сосредоточить усилия на Белорусском направлении, изменили обстановку. Плацдарм «Малая Земля» после успешного, но потребовавшего беспрецендентной концентрации авиации при отражении, апрельского штурман, был эвакуирован почти без потерь. Фронт на Таманском полуострове застыл в боях местного значения на полтора года.

В начале 1945 года на плацдарме остались 8 из 16 дивизий. Но все они имели полный штат и сверхштатную артиллерию. Сотня танков и штурмовых орудий остались на Тамани со времен отступление с Кавказа. Предполье Крыма ждало штурма. Или эвакуации. В конце января, собрав все годные плавсредства, и накопив зенитный боезапас, командование 17-й армии отдало приказ об эвакуации Таманского полуострова.

На уничтожение плавсредств были брошены штурмовые авиаполки. Внезапно оказалось, что лучшим средством для поражения десантных барж оказались противотанковые малокалиберные бомбы ПТАБ-2,5. Их применили из-за ошибки снабжения. Когда вместо положенных соток, которыми штурмовики попадали примерно никогда, внезапно атакованные тем, что выдали «горбатым», баржи теряли ход, или ложились на грунт у берега. У пирсов особенно хорошо получалось попадать. От тяжелых потерь спасала плохая погода и длинные ночи.

К концу февраля 17-я армия отошла с Керченского полуострова и от Сиваша на внешнем обводе Севастополя и приготовилась к эвакуации в Румынию.

Львов, 15 марта 1945 года

Во Львове готовились объявить незалэжность. Сразу две силы.

Гарнизон Львова готовился к эвакуации. На западе за Перемышлем, уже были русские. Единственный путь отхода лежал на юг, к Одессе. Последние эшелоны уходили через Стрый и Ивано-Франковск, увозили технику. Сапёры закладывали взрывчатку под склады, которые не успевали вывезти: армейские запасы продовольствия, боеприпасов и горючего не должны были достаться противнику. Комендант города, обергруппенфюрер СС Биркамп выполнял волю рейхсфюрера Гиммлера. И свой план.

План был у штаба Армии Крайовой, и у обеих фракций Украинской повстанческой армии. Все они имели виды на склады во Львове. То что немцы готовятся уходить и взорвать склады, понял весь город сразу.

Первыми выступили мельниковцы. Командиры их отрядов, до того тесно сотрудничавшие с гарнизоном Львова, лучше знали, что готовится. Из предместья Знесенье, хлопцы сосредоточились вокруг армейских складов в районе Подзамче. Шли скрытно, используя подземные коммуникации и проходные дворы. Они надеялись прихватить со складов то, что останется, после того как сработают заряды. Опять же некоторые заряды обещали не подрывать. "За зубы".

Почти одновременно, но с противоположной стороны, к этим же складам выдвинулись отряды Армии Крайовой. Они вооружились и обмундировались на тайных складах своей и трофейной амуниции в Старом городе, в подвалах костёлов и монастырей. Их вёл поручник Ковальский, ветеран ещё сентябрьской кампании 1939 года. Он получил приказ из Лондона помешать уничтожению складов и использовать их для провозглашения польского суверенитета над Галицией. План идти сразу в ратушу и вывешивать польский прапор был отвергнут.

Немецкая охрана заметила, что в ночи слишком много народу и решила опередить события, убравшись со взорванных складов прямо сейчас. Подорвав склады пораньше. И начался хаос.

Свидетелей этого ночного фейерверка почти не осталось, а у каждого выжившего была собственная версия происшедшего.

Большая часть выживших вообще подошла пошукать чего недовзорванного и помародерить. Те, кого не завалили сохранившие дисциплину и командование выходящие к своим немцы и воодушевленные поляки, знатно поживились.

К утру всё, кроме пожаров замерло. Склады горели. На улицах лежали сотни тел — польских, украинских, немецких. В основном гражданских. Рано наступившая ночь озарилась новыми вспышками выстрелов и взрывами гранат. Народ делил оставшееся, не разбирая уже особо, кто откуда и зачем. Склады манили.

Немецкие колонны от Львова до Бессарабии отходили почти не тревожимые. Красная Армия начала зачистку Галиции, разоружая всех, кого находили. НКВД разберётся.

Умань, 15 марта 1945 года

Группа армий "Северная Украина" отступала по подготовленным за целый год маршрутам. От Житомира, через Винницу в Бессарабию, от Киева, через Умань к Одессе. Группировка в Никополе отступала через Кривой Рог к Николаеву .Распутица оказалась на руку отступающим. Обогнать колонны, ощетинившиеся автоматическими зенитными пушками, на единственной магистрали с твёрдым покрытием на сотню километров вокруг, по раскисшему чернозему не получалось. Заготовленные вдоль магистралей запасы снарядов и горючего позволяли не торопясь, перекатами, отводить части. по магистралям. Раненых вывозили самолетами. Поврежденную технику каннибалили и бросали разукомплектованную.

По докладам преследующих, врагов убивали и уничтожали десятками тысяч и тысячами. Трофейные команды отчитывались о тысячах трупов и пленных, сотня единиц транспорта, и десятка боевых машин, в основном застрявших и подорванных после незначительных поломок. Горючее у преследующих кончилось раньше, чем грязь начала глотать танки вне магистралей целиком.

Группа армий "Северная Украина" в начале апреля вышла на рубеж по Днестру. Отступившие от Никополя соединения ожидали эвакуации из района Николаева.

Берлин, Гитлер-зал, 20 апреля 1945 года

Русские окапывались на Одере и везли всё, что помещалось на платформы и могло дойти по морю до Борнхольма. в недавно взятый штурмом Кольберг. Американская коробка "Б-17" в сопровождении тройного от прошлогоднего норматива эскорта "Мустангов", бомбила Потсдам. Британский флот собирал в гаванях Восточной Англии всё, что ему оставили десантно-высадочного американское командование. Британская авиация утюжила равнины Голландии, Дании и Шлезвига, выбомбливая всё, что походило на рампу "V-1".

Геринг неделю назад выехал в Силезию — "возглавить оборону Силезии и Моравии". Три колонны ушли по трем маршрутам на юг. В какой из них был Геринг, не было известно никому. Как и то, где он сейчас.

Гиммлер выехал поздним вечером того же дня. С аэродрома Гатов поднялся «Ju-290»— один из последних, способных достичь Манчжурии или бомбить Урал. За командира экипажа была Ханна Рейч — фанатичная лётчица, личный пилот фюрера. Теперь она везла Гиммлера в Испанию. Маршрут пролегал над Альпами, нейтральной Швейцарией и дальше, к Пиренеям. Гиммлер рассчитывал на сепаратные переговоры с Западом. Он всё ещё верил, что союзники предпочтут иметь дело с ним, а не с русскими.

Борман выехал рано утром следующего дня. С инспекцией в Баварию.

Никаких приказов из Берлина больше никто не отдавал.

Остался один Геббельс. Он остался в Берлине, чтобы встретить конец так, как он его себе представлял — в пламени и грохоте, с проклятиями и с именем фюрера на устах.

20 апреля в Гитлер-зале Геббельс выступил перед несколькими десятками сотрудников министерства пропаганды и оставленными на хозяйстве адьютантами. Больше всего было сотрудников радио, отвечавших за трансляцию. Министр пропаганды был бледен, глаза ввалились, мундир висел мешком. Но когда он заговорил, голос его был твёрд.

— Сегодня фюреру исполнилось бы пятьдесят шесть лет, — начал он. — Пятьдесят шесть лет — возраст расцвета для государственного деятеля. Возраст, когда он мог бы пожинать плоды своих трудов, глядя на возрождённую, великую Германию, простирающуюся от Атлантики до Волги. Но фюрера нет с нами. Его убили предатели. Его убили те, кто сейчас бежит из Берлина, прихватив награбленное. Его убили те, кто предпочёл переговоры с врагом борьбе до последнего патрона. И теперь, когда враг стоит у ворот, мы должны спросить себя: достойны ли мы его? Достойны ли мы той жертвы, которую он принёс?

Голос его окреп. Это была уже не речь — это была истерика. Он обвинял генералов в предательстве, офицеров — в трусости, народ — в том, что он не поднялся на священную войну. Он проклинал Геринга, Гиммлера и Бормана — каждого поимённо. Он говорил о «тотальной войне», которую сам же и провозгласил, но которая обернулась тотальным крахом. Он кричал о том, что Германия погибнет, но погибнет красиво, как Вальгалла, как «Сумерки богов», озарив небо пламенем.

— Они думают, что победили! — выкрикивал он, и пена выступала на его губах. — Они думают, что мы сдадимся! Но мы не сдадимся! Мы докажем им, что немецкий народ — это народ героев! Нас снова, как в Великой Войне, предали. Мы избавились от предателей в народе, но верхушка предала нас. Если мы не смогли победить, как герои, мы умрём как герои! И пусть мир содрогнётся от нашего конца!

В зале стояла тишина. Никто не аплодировал. Кто-то плакал. Кто-то, не в силах вынести этого зрелища, покинул зал. Геббельс этого не заметил. Он закончил речь, выпил стакан воды, поставленный на трибуну заботливым адъютантом, и опустился на кресло с черным флером, впереди которого он стоял всё это время. Собравшиеся разошлись.

Когда все разошлись, Геббельс, в сопровождении одного адьютанта спустился в бункер под рейхсканцелярией и совершил массовое самоубийство своей семьи.

Эпилог

Макс навсегда покинул свой домик по адресу Генрих-Манн-Штрассе, 16, за два дня до того, как Борман отправился на инспекцию. Шведский коммерсанта с портфелем, в котором лежали, зашифрованные списки счетов в цюрихских банках, адреса и координаты "крысиных троп", добрался до Швейцарии через Баварию. В Цюрихе его уже ждали. Тропа для шефа проверена. Сигналы выставлены. От зачистки он ушел, свернув не по инструкции, а на свой маршрут. В мае он уже был в Буэнос-Айресе.

***

Геринг сдался американцам в Баварии. Приехал на «Хорьхе» с личным шофёром, потребовал встречи с генералом Эйзенхауером. Его арестовали, обыскали, нашли чемодан с бриллиантами и парадный маршальский жезл. Теперь он сидит в лагере под Нюрнбергом и жалуется на плохое питание. Американцы не верят, что он — рейхспрезидент. Слишком тощий для Геринга. Не похож.

***

При приземлении в аэропорту Барселоны (Эль-Прат) самолет с Гиммлером подломил шасси. Рейхсфюрер раздавил ампулу с цианидом во рту, пока врач осматривал его в салоне. Умер за несколько минут.

***

Безоговорочная капитуляция, которую союзники согласовали ещё в 1943 году, в конце апреля 1945 года превратилась в юридическую фикцию. Принимать её было не у кого. Центральная власть исчезла, и каждый штаб решал свою судьбу самостоятельно.

***

Северная Норвегия перешла под советский контроль с первыми лучами Солнца, развеявшего темень полярной ночи. После того как немецкая 20-я горная армия оставила Киркинесс, советские войска ждали приказа, После сообщения от Деница, легкие стрелковые корпуса от Киркинесса по трем дорогам (прибрежной, центральной по речной границе и через Финляндию) двинулись на Банак и Тромсё, за неделю дойдя до линии - "тройная точка границ Норвегия-Швеция-Финляндия" - Шиботн. Аэродром Банак, откуда взлетали «Уралбомберы», стал базой советской полярной авиации. Норвежское правительство в изгнании протестовало, но союзники, занятые хаосом в Германии, отмолчались. Арктический плацдарм остался за Москвой.

***

Центральная и Южная Норвегия. Здесь, в скалистых фьордах, стояли гарнизоны, которые не видели боёв с 1940 года. Командующий войсками в Норвегии, генерал-полковник Бёме, надеялся на почётную сдачу. Англичане прислали в Осло и Нарвик десанты, которей без единого выстрела заняли ключевые объекты. Немецкие солдаты грузились в корабли десанта и плыли в порты Германии в плен.

***

Голландия и Северо-Западная Германия. Группа армий «Северо-Запад», которой после бегства Геринга формально командовал фельдмаршал Буш, а фактически — его начальник штаба, сдалась британцам 28 апреля. Церемония прошла в палатке на Люнебургской пустоши. Англичане, разозленные многомесячными боями в устье Шельды и бомбёжками «роботов», приняли капитуляцию деловито, без лишних церемоний. Немецкие офицеры подписали документы, сложили оружие и отправились в лагеря для военнопленных. Голландия, Дания и Шлезвиг-Гольштейн перешли под контроль Британии.

***

Центральная и Южная Германия. Группа армий «Б» капитулировала перед американцами на Рейне, Баварии и Австрии. Генерал-фельдмаршал Кессельринг, ещё недавно командовавший Западным фронтом, связался со штабом Эйзенхауэра по радио и запросил условия. Ему ответили коротко: «Безоговорочная капитуляция. Никаких условий». Он согласился и отдал приказ. Но воцарился хаос.

Многомесячный "анабасис" группы армий «Е» из Греции и Албании, через Югославию как раз в это время заканчивался в Австрии, где Александр Лёр отказался капитулировать по приказу Кессельринга и потребовал отдельных переговоров. Австрийские депутаты провозгласили нейтралитет Австрии, назначили себя пострадавшими от аншлюсса и попросили Лёра быть их министром обороны.

***

Курляндия и Восточная Пруссия. Группа армий «Север», запертая в Курляндском и Прусском котлах, отрезанная от Рейха уже почти год, капитулировала по приказу генерал-полковника Хильперта. Тот до последнего отказывался верить, что из Берлина больше не никто командует, и центрального командования больше нет. Но когда радисты перехватили открытую передачу из Фленсбурга, от Деница — «Всем, всем, всем. Германия капитулирует. Сложить оружие» — он понял, что конвоев больше не будет и война закончена. Немецкие части в Курляндии начали сдаваться вместе с Восточно-прусской группировкой. В плен попало около двухсот тысяч человек. Они отправились в лагеря с мрачной обречённостью — они знали, что их ждёт Сибирь, и оказались правы. В лесах Курляндии и Лифляндии местные коллаборационисты стали партизанами.

***

Единственным осколком формальной власти Германии было правительство, сформированное во Фленсбурге адмиралом Дёницем. Он объявил себя рейхспрезидентом и приказал всем войскам и частям флота капитулировать. После этого целый месяц Дёниц попытался разыграть карту «ответственного преемника», но союзники не желали иметь с ним дела. 23 мая британские офицеры явились во фленсбургскую штаб-квартиру, арестовали Дёница, Йодля, Шпеера и всех, кто ещё числился в его «правительстве». Война закончилась. Юридически — капитуляцией безоговорочной. Фактически — тишиной, которая так и не наступила, когда замолкли последние орудия на Одере и Рейне.

***

Югославия и Албания сплотились вокруг партизан, вышвыривая немцев со своей территории. В Греции сцепились коммунисты и монархисты. Ближе были Британцы, поддержавшие монархистов.

***

Словацкое восстание, Румынская смена стороны. Болгарский нейтралитет. Эти представления развязали гражданские войны между сдавшимися и запятнанными, и подпольными, но красными. Близость Красной Армии приводила к победе подпольщиков тем скорее, чем Красная Армия была ближе.

Оставались Шернер в Моравии и Хубе в Бессарабии.

***

Ганс-Валентин Хубе командовал остатками группы армий «Северная Украина», отступившей от Львова, Киева и Винницы в Бессарабию и к Одессе. Его «катящийся ёж» — тактика подвижной обороны, — позволил сохранить боеспособность войск даже в условиях распутицы. Но в тылу у него уже была не союзная, а предавшая территория. Румыния, сменившая сторону, перекрыла все поставки топлива. Армия Хубе, вокруг Одессы, оказалась в ловушке: позади русские, впереди — бывший союзник, объявивший войну Рейху. Пробиваться через Карпаты в Венгрию было уже невозможно. Оставался единственный путь — на юг, через Добруджу, в Болгарию. Формально Болгария тоже вышла из войны, но болгарская армия не была готова к серьёзному сопротивлению, а местные коммунисты ещё не имели ничего серьезного, кроме лозунгов и жертв. Хубе, всегда отличавшийся дерзостью и умением выкручиваться из безвыходных ситуаций, рванул туда, где еще была призрачная надежда. Его дивизии, всё ещё сохранившие дисциплину и тяжёлое вооружение, прошли Добруджу и вторглись в Болгарию. Здесь он столкнулся с начинающейся гражданской войной: монархисты, верные царю, и коммунисты, поддержанные Москвой, сцепились в борьбе за власть. Хубе, прагматик до мозга костей, сразу объявил монархистам, что он здесь для того, чтобы капитулировать перед британцами. Но он, так и быть побудет здесь опорой порядка. Монархистам удалось удержать Софию и южные районы страны. Британцы, ожидавшие в Греции итога, приняли почетную капитуляцию Хубе, в июне 1945 года. Когда всё уже в Европе менялось

***

Шёрнер — генерал-фельдмаршал, назначенный командовать остатками группы армий «Центр» в Силезии. До последнего дня требовал от своих солдат сражаться. Даже после капитуляции, объявленной Дёницем, Шёрнер отказался сложить оружие.

Моравска-Острава. Здесь был штаб генерал-фельдмаршала Шёрнера, откуда он ушел со штабной колонной через Бреслау на границу Моравии.

«Фестунг Бреслау». Гарнизон под командованием генерал-лейтенанта Германа Нихофа ( около сорока тысяч человек) остался прикрывать движение Шернера в Моравию и до конца апреля отбивал имитацию штурмов. Когда пришёл приказ Дёница о капитуляции, Нихоф подписал акт о сдаче города. Гарнизон сложил оружие, и советские войска вошли в Бреслау. Нихоф был отправлен в лагерь для военнопленных, откуда вернулся только в 1955 году. В окрестностях Бреслау обнаружили еще не снесенный лагерь смерти Освенцим, с еще живыми узниками.

Верхняя Силезия. Остатки 17-й армии и 1-й танковой армии, отступившие из Польши и прикрывавшие промышленные районы, капитулировали перед советскими войсками в конце апреля — начале мая. Командующие, генералы Шульц и Неринг, понимая бессмысленность сопротивления, отдали приказ сложить оружие. Организованной сдачи не получилось: многие части самовольно уходили на запад, к Шернеру. Те, кто остался на месте, дисциплинированно сдались в плен. И остались в опустевших лагерях остарбайтеров работать на не разрушенных заводах .

Южная Польша, район Кракова. После январского наступления советских войск и подавления немецким гарнизоном восстания Армии Крайовой, немецкие части отошли на юго-запад, в Словакию. Небольшие гарнизоны в городах ждали подхода советских частей и капитулировали перед ними. Армия Крайова была против, но штурмовать города больше не пыталась.

Шернер в день приказа Деница о капитуляции находился в на дороге между Олмоуцем и Брно. Он принял решение, изменившее историю Европы - повернул армию в Венгрию. Венгрия, ещё не затронутая войной, стала последним оплотом фашизма в Европе. Туда, к Шёрнеру и Салаши, стекались все, кто не хотел сдаваться: остатки дивизий СС, отдельные части вермахта, власовцы, не надеявшиеся на пощаду, охранники концлагерей. В Венгрии, где ещё держался режим Салаши, Шёрнер начал формировать новый фронт. Война для Венгрии не закончилась.

Эскадра Ганса. Шесть «девяток», апрель-май 1945 года

В начале апреля из Фленсбурга вышли шесть лодок, способные пройти Атлантику и Индийский океан без дозаправки. Отбирали самых опытных. Только тех, кто ходил к Америке, или хотя бы в Арктику. И знал свои лодки в совершенстве. Каждая лодка несла на палубе негерметичный ангар с парой сверхмалых подлодок: «Саламандрами-роботами», пилотируемыми "Саламандрами" с водителем в кормовом обтекателе и «Зеехунды-R». Миссия — выставить мины в фарватерах портов восточного побережья Северной Америки, обеспечить пилотов легендой для выхода на берег, и передать подводные лодки друзьям в Аргентине.

U-857 (тип IXD2). Командир — корветтен-капитан Рудольф Преусс. Флагман эскадры. Ганс шёл с ним. Южный фарватер Нью-Йорка. Пилотируемая и "робот-саламандра". Полный успех. "Робот-саламандра" судя по реззультатам поставил две якорных неконтактных мины и себя на глубоководном фарватере. Пилот выпустил миненегера с донной миной, ориентируясь на статую Свободы. Потом сдрейфовал в обтекателе до Стейтен-Айленда. Ночью перебрался в надувную лодку и высадился на пляже. Просидел два дня в пляжном домике, ожидая подрыва. Арестован за бродяжничество и воровство. Но это уже другая история.

U-530 (тип IXC/40). Командир — обер-лейтенант Отто Вермут. После выпуска миненнегера в створ фарватера Ньюпорта пилоты первого «Зеехунда» высадились с надувной лодки в десяти милях от порта и и сдались "выбрав свободу". Второй "Тюлень" при запуске дизеля загорелся. Спасся только командир.

U-541 (тип IXC/40). Командир — капитан-лейтенант Курт Петерсен. В ангаре пилотируемая и "робот-саламандра". Выпуск минннегера в створ фарватера Бостона. Труп пилота нашли на пляже. Робот ушел без замечаний.

U-805 (тип IXC/40). Командир — корветтен-капитан Рихард Бернарделли. В ангаре два «Зеехунда». Минировали подходы к Норфолку. Сведений о судьбе пилотов нет.

U-858 (тип IXC/40). Командир — капитан-лейтенант Тило Боде. Выпустила "Тюленей" на северном фарватере Нью-Йорка. «Зеехунды» выпустили свои миненегеры напротив Нью-Хэйвена. Пилоты парами высадились с надувных лодок на Лонг-Айленде и сдались в полицию под легендой «сбежавших шпионов».

U-873 (тип IXD2). Командир — капитан-лейтенант Фридрих Штейнхофф.

Штейнхоффу было поручено минировать подходы к Чарльстону. В ангаре две "Робот-Саламандры". Лодка пропала без вести.

U-541 сдалась в конце июня в Мар-дель-Плате.

Четыре оставшихся лодки в конце мая и начале июня прибыли в условное место. Их затопили под контролем местных "рыбаков" на глубине 50-70 метров в заливе Сан-Матиас.

Кюстрин, 22 апреля 1945 года

После речи Геббельса, когда приказы в штабы армий перестали поступать, на фронте наступила странная, неестественная тишина. Русские не переправлялись через Одер. Никто не стрелял. Не было плацдармов. Река разделила давно дерущихся.

Рано утром над рекой зазвучали громкоговорители. Мощные репродукторы разносили над водой голос, говоривший по-немецки чисто, без акцента — так, как говорят уроженцы Берлина.

— Deutsche Soldaten! Wir brauchen eure Hände nicht in Gefangenschaft. Wir haben nicht genug Lebensmittel, um die bereits in Kurland und Preußen Gefangenen zu versorgen. (Германские солдаты. Нам не нужны ваши руки в плену в Сибири. У нас нет еды, что бы накормить тех, кто уже сидит в плену в Курляндии и Пруссии). Американцы перешли Рейн и идут к Эльбе. Оставляйте окопы и идите сдаваться к ним. У них много еды и сигареты. Те, кто останется будут уничтожены. Колонны под белыми флагами идущие в тыл не будут преследоваться и обстреливаться. Убирайтесь! Weg!!! Завтра утром все, кто останется в окопах на берегу умрут. Плен на западе. Здесь смерть.

Последний бой войны

23 апреля в 4 утра во время массированной артподготовки, под прикрытием дымопуска, передовые отряды штрафников на понтонах на буксире плавающих джипов пошли к западному берегу. От Кюстрина до Франфуркта окопы на западном берегу были практически пусты. К полудню на западный берег уже высаживали дивизионные орудия и танковые бригады. От Котбуса прорвался соседний фронт и в лесах между Франкфуртом и Люббеном остались в окружении резервы последней не капитулировавшей танковой армии Германии - четвертой.

Её командующий, генерал танковых войск Фриц-Хуберт Грезер, приказал расстреливать тех, кто шел с белыми тряпками. Лес начали заливать белым фосфором штурмовики. Просохший и поломанный, лес вспыхнул... .

Через два дня передовые отряды танковых армий вышли к Магдебургу. Впереди них разбегались в кюветы из колонн под белыми флагами солдаты без касок и ремней.

— Нихт шиссен! - кричали они с обочин и держали руки на виду.

Война заканчивалась начиналась зачистка. Долгая, изнурительная и подлая.

Северо-западнее Нордхаузена, 23 апреля 1945 года,

Ракета пошла ровно. Выхлоп подрагивал, но «Агрегат-4 R-3» уверенно держал вертикаль. Защитная раскраска скрадывала вращение, но приборы показывали норму.

В боевом отсеке тряслись телекамеры и гудели их батареи. Видеосигнал передавал изображение удаляющейся стартовой установки на прицепе и дорогу к подземному заводу. Дублированная видеозапись шла без обрывов. Вся телеметрия записывалась на плёнку.

Вальтер и Вернер оторвали глаза от облака, в котором скрылась ракета, и вернулись в фургон с контрольными экранами.

— Две ступени и восемь двигателей. И топливо Тиля. И мы бы вывели на орбиту камеры с плёнкой, автолабораторией и сканером, — сказал фон Браун.

— Зачем? — спросил Дорнбергер.

— Потому что можем. Потому что там — это не здесь.

— Мы бы таким достали до Нью-Йорка.

— Зачем?

— Потому что могли бы. Потому что там — они.

— Мы там, — показал Вернер на запад, — можем побывать. А там, — показал он вверх, — не сможем. Ну точно не мы с тобой. А изделие наше уже смогло. Так что не стоит много думать про такое…