Har(D)mon(E)y

Последняя затяжка.

Последняя затяжка.

Дым от «Последней Затяжки», ирония названия на пачке не ускользала от нее, стелился сизой вуалью, цепляясь за пластиковые листья искусственного фикуса возле столика у стены. Обшарпанный пластиковый стол с претензией на шик, стулья покрытые искусственной кожей, замечательно неудобные и слишком высокие. Энн ссутулившись сидела в одноразовом больничном халате, слишком тонком и пластиковым для вечного кондиционированного холода воздуха в «Гармонии». Ее нынешний халат был особенным – не белый ранее, как у персонала, а бледно-голубой, цвета пациентов. Пациентов на особом счету.

За стеклом панорамного окна кафе «Добрый Путь» пылал придуманный нейросетью надоедливый неоновый слоган: «Выбирай Свободу! Выбирай Гармонию!». Под ним мелькали улыбающиеся лица с рекламных билбордов – вечно молодые, энергичные элиты геронтократов, для которых само понятие «старость» было экзотическим курьёзом. Для них «Гармония» была абстракцией, темой светских бесед и жестоких шуток. Для таких же, как Энн, медсестры с 30-летним стажем именно в этом отделении клиники, это был единственный приемлемый в сумасшедшем мире выход. Выход во вне...

«Социально неэффективный элемент» – так теперь вежливо называли тех, чей возраст перевалил за отметку, доступную лишь привилегированным геронтократам. Для среднего класса эта планка только что поднялась до 55. Энн было 56, а закон заработал сегодня утром.

Она затянулась глубоко, до боли и ощущения тошноты, чувствуя, как никотин временно приглушает холодный комок липкого страха где-то в животе. Страх был не перед смертью – к ней она давно уже привыкла, сопровождая бесчисленных клиентов «Гармонии». Она была её правой рукой

Страх перед тем, что будет «до». Перед операционной. Стерильной, белоснежной залой, напоминающей своим видом храм, где у нее быстро и безопасно заберут почку и селезёнку. Плата за процедуру конца. Даже с её льготами – социальными за «непрерывный вклад» и грошовой страховкой как сотрудницы клиники – этого было недостаточно. Система требовала свою долю плоти, ведь у нее утром стало на пять лет жизни меньше.

«Оптимизация ресурсов», – как объяснил безэмоциональный администратор клиники. Ее органы пойдут на покрытие расходов или в «пул доноров» для тех, кто ещё мог платить за продление никчёмной жизни. Ирония была горькой и чуть кислой, как дым от дрянных сигарет на языке.

За спиной нависла тень. Энн не обернулась. Знакомый запах дезинфекции и дешёвого парфюма подруги и коллеги предупредил о личности визитёра.

– Энн, – голос Джуди, её бывшей сменной партнёрши, звучал как натянутая струна под рукой неумелого музыканта. – Ты же знаешь график. Сеанс доктора Келлермана через сорок минут. А потом у нас «Серебряный поток» – группа из шести. Очередь расписана до вечера.

Опытная медсестра ни чуть не торопила, лишь привлекала внимание и излагала в воздух информацию.

Энн медленно выдохнула синевато-сизый дым клочьями, кашляя от невысказанной грубости.

– Последняя, Джудс. Разреши человеку подоить свою последнюю отраву за эту жизнь.

Джуди нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Теперь её белоснежный халат без пятнышка, с нужным количеством складочек и натянутая профессиональная улыбка «Все для вашего комфорта!», казались карикатурой в тусклом свете пластикового дружелюбия типового кафе. Из потолочных динамиков тем временем лилась бодрая, синтетическая мелодия – фирменный джингл «Гармонии»: «Новый день, новый путь, выбирай светлую суть!».

– Понимаю, понимаю, – затараторила медсестра, голос был искусственно-сочувственный, но глаза бегали по залу, оценивая пустые столики и медлительность бывшей коллеги. – Просто… Процесс. Ты же сама знаешь, как важно нам соблюдать тайминг. Клиенты ждут конца. Их родственники нервничают и всячески торопят. Эффективность…

Эффективность.

Слово-молот. Оно дробило жизни людские на графики и квоты, бесстрастные отчёты и пустые, безличные диаграммы.

Энн кивнула, не глядя на ту, кто теперь с другой стороны. Она смотрела на свои руки. Руки, ухоженные, гладкие, с аккуратными ногтями и мягкими, нежными пальцами, которые тысячи раз вводили успокоительное, поправляли подушки, держали за ладонь уходящих каждый день.

Теперь же эти руки дрожали, сжимая дешёвую пластиковую сигарету. Скоро их будут привязывать, готовя к тому, чтобы взять у нее часть самой себя. Потом – краткое и жёсткое пробуждение минимальной дозой препарата. Кривая подпись под кипой свежих документов, подтверждающих «добровольное и осознанное согласие». Формальность после оплаты натурой. И финальный вдох в той же палате, куда она провожала напоследок других. Цикл замкнется.

Она сделала последнюю, самую долгую, горькую и отдающую запахом и горечью сгоревшего фильтра затяжку. Жирный пепел упал, рассыпаясь на пластиковый подстаканник с логотипом «Гармонии» – стилизованной птицей, улетающей в закат.

– Готова? – нетерпение в голосе Джуди пробилось сквозь фальшивое, наносное и рабочее сочувствие. – Анестезиолог уже готов. Время – деньги, Энн. И чьи-то надежды...

Смертница раздавила окурок в стеклянной, тяжёлой пепельнице, уже переполненной чужими «последними». Звук был словно хрупким, но окончательным.

Она поднялась во весь небольшой рост, больничный халат болтался на ней, внезапно став символом немощи, а не профессии. Бывшая подруга тут же подхватила её под локоть. Привычный жест, имитирующий заботу, но на деле ускоряющий движение и не позволяющий сомневаться

– Пойдём, дорогая. Все будет хорошо. Ты сделала правильный выбор. Свобода близка, – Джуди бросила ещё одну ослепительно-пустую улыбку куда-то в пространство, возможно, невидимой камере наблюдения, фиксирующей всегда «образцовый сервис».

Они пошли по ярко освещённому коридору с высоким потолком, белыми линиями света на стенах и потолке. На стенах ещё были группками плакаты с сияющими, только задумавшимися о старости людьми, выглядевшими на заветные 55, не больше, держащими руки над сердцами и благодарно смотрящими в камеру. «Спасибо, Гармония, за достойный финал!». Бодрая музыка из динамиков сливалась с гулом вентиляции.

Энн шла, ощущая пустоту там, где ещё минуту назад горела сигарета и леденящую душу пустоту впереди, там, где скоро не станет и её.

Шаги эхом отдавались по стерильному, сияющему зеркально полу коридора, навстречу операционной, где ждали скальпели и весы, а после квитанция об оплате и финальный акт освобождения. В обществе, где молодость была привилегией, а старость – преступлением против эффективности, её последняя затяжка была крошечным, дымящимся актом тихого, никем не услышанного бунта.

Геронтократия: Бал Вечной Весны

Пыль веков висела в воздухе гардеробной особняка Вандербилтов-младших, перемешиваясь с ароматом дорогой кожи и лавандовой полироли. Не пыль забвения, нет – пыль владения. Власти. Вечности. У огромного, в золотой раме зеркала, отражавшего бесконечные ряды стеллажей, замерли две фигуры, пародия на отца и сына.

Сэр Эдгар Вандербилт, чей паспортный возраст перевалил за полтора столетия, а визуальный едва дотягивал до бодрых семидесяти, стоял выпрямившись. Его костюм – безупречный, темно-серый, с игольчатым плечом и узкими брюками – был выкроен по лекалам середины XX века, застывший во времени, как и его владелец. Лицо, подтянутое и гладкое, благодаря процедурам, доступным лишь избранным, было бесстрастной, отчуждённой маской. Лишь в серых глазах, глубоких и холодных, как колодцы, горел огонь векового расчёта.

Перед ним, съёжившись под этим взглядом, стоял Оливер, его сын и вечное, но живучее разочарование. Пятьдесят четыре года. Роковая черта для тех, кто не принадлежал к касте Вечных. Для Оливера же она означала лишь одно: счетчик тикал громче. И вот он, наряженный, нет, заряженный как переросший пятилетка.

Короткие бархатные шортики цвета запекшейся крови туго обтягивали бедра. Рубашка из тончайшего батиста, но с нелепым рюшем на груди и манжетах, казалась ему позорным саваном. Лакированные, до блеска начищенные туфельки с пряжками и белоснежные гольфики довершали образ нелепого, гигантского младенца. В волосах, тщательно уложенных гелем, красовался шелковый бант, подчерчивающий абсурдность. Его отец уже и забыл куда и зачем...

«Подбородок выше, Оливер, – голос Эдгара был ровным, металлическим, как скрежет шестерён в старинном механизме. – И не сутулься. Ты выглядишь, пожалуй, жалко. А жалеть себя на балу Лоренцо для нас непозволительная роскошь. Для тебя непозволительно вдвойне..

Он шагнул ближе, тонкие пальцы в безупречно белых перчатках поправили бант, с такой силой, что Оливер едва не вскрикнул. Очередной раз хотелось перевесить на шею, но несостоявшийся наследник побоялся что там он затянется ещё туже.

«Ты понимаешь значение этого вечера?» Эдгар не ждал ответа. «Это твой последний шанс. Твоё последнее оправдание. Пятьдесят пять уже не за горами. Твои дяди… – он кивнул куда-то в сторону портретов суровых мужчин в похожих старомодных костюмах, висевших на стене, – Они смотрят, они считают ресурсы. Твои неудачи в бизнесе, твои эксцентричные увлечения. – губы Эдгара искривились в подобии презрительной улыбки, – Все это на весах. Весах твоей твоей весьма символичной стоимости..

Оливер почувствовал, как под рюшами стучит сердце. Страх, холодный и липкий, заползал в горло. «Гармония»… Клиника, куда он косвенно помогал отправлять других, теперь маячила и для него. Не абстрактная угроза, а конкретная, с запахом антисептика и звуком закрывающейся двери в палату №3.

«Жена, Оливер, – Эдгар выпрямил складку на его шортах, движение резкое, лишённое даже подобия нежности. – Найди себе жену сегодня. Достойную, из нашего круга. Девушку с перспективами, связями, здоровой наследственностью. Она станет твоим щитом, твоим доказательством, что ты можешь принести пользу Дому Вандербилт, продолжить линию. Что ты не пустое место, постоянно выкачивающее ресурсы.

Он взял со столика крошечную серебряную щёточку, и наклонившись смахнул невидимую пылинку с лакированного ботинка сына. Рядом стояли стойки с одеждой – десятки одинаковых комплектов в разных размерах, но все в том же инфантильном стиле: шортики, рубашечки с рюшами, банты. Полки ломились от лакированных туфелек и гольф. Униформа для взрослых детей геронтократии, вечных отпрысков под вечным присмотром нестареющих взрослых.

«Улыбайся, – приказал Эдгар. – Но не идиотски, умеренно., заинтересованно. Слушай больше, говори меньше. Запомни имена. Кивай. Ищи глазами Амелию Картер или Элис Торнтон. Их семьи для тебя перспективны. Их генофонд одобрен». Он посмотрел на Оливера в зеркало, их взгляды встретились в отражении. «Это не бал, сынок. Это твой экзамен на право дышать. Провалишь, и гармония ждёт. И поверь, – голос понизился до ледяного шёпота, – для таких, как ты, без заслуг и защиты, процедура оплачивается натурой. Полностью. Твои органы пойдут на поддержание настоящих Вечных».

Из скрытых динамиков зазвучала нарочито бодрая, фальшиво-весёлая музыка – фирменный джингл светских раутов элиты: «Вечная весна, вечная страсть, живи, люби, владей!». Яркий, но холодный свет хрустальной люстры отражался в лакированных туфлях Оливера и в бездонных, лишённых всякого тепла глазах его отца. Перед зеркалом застыла карикатура: вечный отец, законсервированный в своём времени и власти, и его сын – взрослый мужчина в костюме вечного ребёнка, чья единственная задача сегодня – найти себе хозяйку, чтобы не стать расходным материалом в бесконечной игре под названием Геронтократия. И где-то далеко, за стенами особняка, мерцал неон «Гармонии», напоминая о цене провала в этом извращённом балете бессмертия.

Салон Геронтократии: Аукцион Экземпляров

Салон «Белой Орхидеи» дышал ледяной роскошью. Солнечный свет, приглушённый шелковыми шторами цвета шампанского, мягко ложился на паркет, выложенный геометрическими узорами из редких пород дерева. Воздух был пропитан ароматом выдержанного чая, дорогих духов с нотками льда и едва уловимой стерильностью. В центре, за изящным столиком из светлого дуба, восседали две дамы. Элеонора Винтерботэм и Беатрис Монтегрю. На вид изысканные сорокалетние светские львицы в платьях New Look образца 1950-х: пышные юбки до середины икры, тонкие талии, подчёркнутые корсетами под тканью, перчатки до локтя, жемчужные ожерелья в три нити. Их лица были безупречны – гладкие, подтянутые, макияж безукоризненный, с акцентом на алые губы и стрелки на веках. Но глаза… Глаза были как озера в январе – холодные, глубокие, лишённые тепла. Им обеим было далеко за сто.

Напротив них, в луче света у огромного окна, стояли два рослых молодых человека. Арчибальд, сын Элеоноры и Себастьян, отпрыск Беатрис. Оба под тридцать пять, подтянутые, с безупречными чертами лиц, атлетического сложения, одетые в безукоризненно сшитые светлые льняные костюмы, подчёркивающие их плечи и талию. Генотип, как говорили специалисты, эталонный. Но их позы были неестественно заученными, взгляды устремлены в нейтральную точку на стене. Ни тени эмоции на красивых лицах, ни воли, они напоминали прекрасно выдрессированных, очень дорогих животных. «Любимые сыновья» в кавычках толщиной с палец.

– Ну что же, Беатрис, – голос Элеоноры был сладок, как сироп, но резал слух своей безжизненностью. Она отпила чай из тончайшего фарфора. – Пора сравнить наших мальчиков. Себастьян, дорогой, сделай шаг вперёд. Да, вот так. Повернись профилем.

Себастьян повиновался с механической точностью. Его движения были плавными, лишёнными малейшей индивидуальности.

– Плечи… – Беатрис прищурила холодные глаза, оценивая. – Достаточно широкие для выносливости? У моего Арчибальда, знаешь ли, лопатка поставлена просто идеально. Арчи, милый, покажи спину. Разверни плечи. Да, именно. Видишь, Элеонора? Линия идеальна. Как у скаковой лошади чистокровной.

Элеонора кивнула, без тени смущения от сравнения. Ее взгляд скользнул вниз.

– Колени, Беатрис. У Себастьяна, хм, не кажется ли тебе, они слегка сближены? Для будущего потомства важна стабильность суставов. Арчи, сожми колени. Сильнее. Да, вот. Видишь? Плотно. Без зазора.

По периметру салона, на диванчиках в стиле королевы Анны и у столиков с серебряными подносами, сидели молодые женщины. Потенциальные невесты. Их платья были скромнее, но не менее дорогими, лица напряжены, взгляды пристальны. Они ловили каждое слово дам, каждую оценку «экземпляров». Это был их рынок, их шанс на будущее в этом мире, где право на долгую жизнь покупалось связями и «полезностью». Выбор мужа был стратегической операцией.

– Улыбнись, Себастьян, – скомандовала Беатрис, не глядя на сына. – Покажи зубы.

Себастьян растянул губы в идеальную, безжизненную улыбку, демонстрируя безупречный ряд белых зубов.

– Осанка, Арчибальд, – парировала Элеонора. – Держи спину. Представь, что к макушке привязана ниточка. Да. И подбородок – выше. Мы же не хотим выглядеть забитыми, правда? Хотя... – она бросила быстрый взгляд на Себастьяна, – Некоторым это идёт.

Никакой теплоты, никакой материнской гордости. Только холодный, расчётливый анализ достоинств и недостатков биологического материала. Сыновья были для них лишь проектами, дорогими инвестициями, требующими демонстрации перед покупателями – невестами, чьи семьи могли предложить выгодный союз, новые связи, доступ к редким ресурсам продления.

– Кровь у Себастьяна, конечно, безупречная, – продолжала Беатрис, будто обсуждала породу собаки. – Линия Монтегрю без единого изъяна за три века. Но вот темперамент. Он уж больно флегматичен. Боюсь, не хватит напора в деловых переговорах. А у твоего Арчи, Элеонора? Есть огонёк?

Элеонора усмехнулась – сухим, похожим на шелест бумаги звуком.

– Огонёк нам не нужен, милая. Нужна управляемость. Арчибальд выполняет команды с первого раза, без вопросов. Как часы швейцарские. Поверни голову вправо, Арчи. Да. Видишь? Абсолютный послушный механизм. Для семейного гнезда – идеально. Не будет лишних амбиций, лишних вопросов.

Одна из невест, сидевшая ближе, нервно поправила прядь волос. Ее взгляд скользнул по бесстрастному лицу Арчибальда, потом – Себастьяна. В её глазах читался не выбор между принцами, а расчёт: какой из этих прекрасных, пустых сосудов даст ей больше шансов выжить, подняться, отсрочить свою собственную встречу с «Гармонией»? Чей генотип сильнее? Чья «хозяйка» влиятельнее?

Дамы допивали чай. Их беседа плавно перетекла к обсуждению новых протоколов омоложения и недостатков последней партии суррогатов. Сыновья стояли неподвижно, как статуи в своих светлых костюмах, красивые, здоровые, безвольные. Живые трофеи в салоне вечной юности, где материнство измерялось не любовью, а чистотой генома и степенью послушания. А за высокими окнами «Белой Орхидеи» незримо витал дух «Гармонии» – напоминание о цене, которую платили те, кто не сумел стать ни идеальным экспонатом, ни удачливым покупателем на этом извращённом аукционе жизни.

Сделка

Тиканье часов на голой бетонной стене было единственным звуком, кроме ритмичного «шш-шш-шш» скакалки о полированный пол. Квартира-студия была пуста, если не считать минималистичной кухонной ниши и душа за перегородкой. Все пространство занимали тренажёры: стойка со штангой и идеально рассчитанными весами, беговая дорожка, гребной тренажёр, стойки для растяжки. Все первоклассное, безупречно чистое, следы пота немедленно вытирались. Ведь здесь не жили, здесь шлифовали товар.

Марк, двадцать восемь, согласно его паспорту, двигался с пугающей, машинной точностью. Каждый прыжок – идентичен предыдущему. Высота, угол голеностопа, напряжение мышц кора – все доведено до автоматизма, до физического совершенства. На нем только шорты и кроссовки с лучшей доступной амортизацией. Его тело – это скульптура из жил и мышц, лишённая грамма лишнего жира, каждый мускул выверен годами тотального контроля. Глаза смотрят в стену перед собой, пустые и холодные, как сталь скакалки. Ни страха, ни сожаления, ни даже усталости. Только абсолютная, леденящая решимость.

Он считал не минуты до конца тренировки, а часы до завтрашнего утра. До клиники «Гармония». До сделки.

Его цель была проста и чудовищна: продать своё тело. Полностью. До последней клетки, до последнего нейрона. Не просто органы – всё. Его плоть, его кости, его лицо, его ДНК станут собственностью Покупателя. А взамен?

Взамен его дочь, семилетняя Лия, унаследовавшая его безупречный, тщательно отобранный и культивированный геном, будет принята в семью этого Покупателя. Станет частью клана Вечных. Получит шанс на долгую жизнь, недоступную для таких, как он, не принадлежащих к элите. Это был его единственный капитал, его единственный шанс вырвать её из колеса неизбежной «Гармонии», которая ждала всех за пределами привилегированного круга.

«Шш-шш-шш.». Скакалка педантично отсчитывала последние секунды его физической автономии. Ни единого лишнего движения, ни единого риска повредить товар.

Он остановился ровно через час. Пульс был 120 – идеальный показатель восстановления. Он не сел, не согнулся. Прошёл к стойке, взял идеально сбалансированную бутылку с электролитным раствором, сделал несколько мелких глотков. Пот с его лба и торса стекал чёткими дорожками, не нарушая безупречной картины его рельефа.

Вечер прошёл в ритуалах: стерильный душ, нанесение специальных кремов для поддержания тонуса кожи и мышц, лёгкий, точно выверенный по калориям и микроэлементам ужин. Проверка документов для «Гармонии» – уже подписанных, включая окончательное согласие на полную биологическую утилизацию и передачу прав. Он перезвонил адвокату, курирующему переход Лии под опеку новой семьи. Голос был ровным, без тени волнения. Дело. Транзакция.

Перед сном он встал перед единственным зеркалом в ванной. Посмотрел в свои холодные, решительные глаза. Лицо, которое завтра будет принадлежать другому. Он не боялся. Просто выключил свет.

***

Особняк Валлендорфов. Спустя несколько недель.

Зал для завтраков напоминал тронный зал в миниатюре. Высокие потолки с лепниной, огромные окна, залитые утренним светом, отражались в полированном столе из чёрного дерева длиной в десять метров. На столе – изысканный фарфор, серебряные приборы с монограммами, хрустальные бокалы. Ароматы свежесваренного кофе, тёплых круассанов и экзотических фруктов витали в воздухе.

Лия сидела на краю огромного стула, ноги её не доставали до пола. Она была одета в платье из нежно-голубого шелка, слишком взрослое и слишком дорогое для её семи лет. Ее идеальные черты лица, унаследованные от отца, были бледны. В руке она сжимала серебряную ложку так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Напротив нее, во главе стола, сидел Он.

Новый владелец тела Марка. Лицо было его лицом. Те же скулы, тот же разрез глаз, тот же идеальный овал. Но выражение...

Выражение было другим. Спокойным, властным, чуть отстраненным, с лёгкой усталостью человека, привыкшего ко всему. Он был одет в безупречный утренний костюм, его движения были плавными, уверенными.

Он аккуратно намазывал масло на кусочек тоста, его пальцы – пальцы, которые когда-то отжимались до предела, держали скакалку, гладили Лию по голове – двигались с аристократической неспешностью.

Лия не могла отвести глаз. Каждый его вздох, каждый поворот головы – это был папа!

И это был не папа. Это был Он, покупатель. Новый хозяин тела, которое когда-то носило её отца. Она знала сделку, папа объяснил, как мог, холодными, чёткими словами, без слез: «Они заберут моё тело. Все. А ты, ты будешь жить здесь. Будешь в безопасности. Навсегда».

Она поняла цену, поняла жертву, поняла ужасающую необходимость этого.

Но видеть это. Видеть, как существо с лицом отца пьет из чашки, как его губы (папины губы!) касаются тоста. Это было невыносимо. В её горле стоял ком, глаза жгло, но плакать было нельзя. Здесь не плачут, здесь соблюдают правила. Благодарность была частью сделки. Благодарность за своё спасение, оплаченное полным исчезновением отца.

– Лилия, – голос Его был бархатистым, но чужим. Он не был резким, как у папы во время тренировок, не был тёплым, как у папы перед сном. Он был безупречно вежливым. – Ты не ешь. Омлет не по вкусу? Прикажу приготовить что-то другое.

Он смотрел на нее своими – папиными – глазами. Но в них не было ни капли отцовской тревоги за нее, только лёгкая озабоченность по поводу нарушения утреннего ритуала.

Лия вздрогнула. «Лилия». Ее новое-старое имя. Часть новой жизни.

– Н-нет, – она прошептала, голос дрожал. – В-все в порядке. С-спасибо. – Она судорожно взяла вилку, ткнула в кусочек омлета. Поднесла ко рту. Пища казалась пеплом. Она видела, как Он наблюдает за ней, как оценивает – её манеры, её реакцию, её «товарный вид». Она была частью сделки, живым напоминанием о происхождении тела, которое он теперь носил.

Она проглотила кусок, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Быстро смахнула её тыльной стороной ладони. Папа пожертвовал всем, даже своим лицом, даже памятью своего тела, чтобы она сидела здесь. Она не могла подвести его жертву. Даже если этот завтрак в обществе Его был самым страшным кошмаром её жизни. Она сидела прямо, как учили, и пыталась есть, глядя в тарелку, избегая взгляда на лицо отца, принадлежащее теперь чужому, холодному хозяину. Жертва была абсолютной. Ее спасение – ледяным.

Первый платеж.

Ванкувер. Район Гастаун.

Холодный, соленый ветер с залива вгрызался в тонкие куртки Люка и Антуана. Тридцать два года. Возраст расцвета где-то в другом мире. Здесь, в Канаде – родине первой «Гармонии» и эпицентре её экспансии – он означал лишь, что песок в их социальных часах уже наполовину утёк. Они приехали из Марселя три года назад по «рабочей визе специалистов» – мечтая о стабильности, которой не было дома. Теперь виза висела на волоске, а стабильность означала лишь отсрочку перед неизбежным спуском в социальный небытие после 55.

Оба пришли домой после поиска работы.

Квартирка в сыром подвале, вечный страх проверок иммиграции и главное – необходимость изображать «семью». В Канаде «Новой Этики» льготы на жилье, медицинский минимум (не включавший, разумеется, продление жизни) и даже продовольственные пайки выдавались только «устойчивым семейным единицам». Два холостяка – подозрительны. Два холостяка-иммигранта – почти преступники. Люк и Антуан, оба натуралы, оба тосковавшие по женской ласке, были вынуждены целоваться у порога перед камерами наблюдения домофона и спать в одной кровати на случай внезапного визита соцработника.

– Еще месяц… – Люк стер конденсат с грязного окна их конуры, глядя на неоновую вывеску аптеки через дорогу, рекламирующую дешевые тесты на «социальную эффективность». – Аренда. Если не оплатим... – Он не договорил. Выселение означало не просто улицу. Оно означало автоматическое понижение социального рейтинга до «нестабильного элемента». А для таких «элементов» близость к «Гармонии» была не метафорой. Клиники здесь были на каждом углу, как Starbucks в старых добрых временах.

Антуан бесцельно листал планшет. На экране – единственный «выход», найденный в тёмных форумах для отчаявшихся иммигрантов без семьи. Броская реклама:

«Клиника Совершенства»! Обрети Истинное Я! Доступная коррекция гендерной идентичности по социальным программам! Специальные условия для New Canadians! Финансовая компенсация за «биологический материал»!

«Биологический материал». Это был эвфемизм. Клиника, прикрываясь прогрессивными лозунгами о смене пола, на самом деле была конвейером по заготовке мужских половых органов для элит. Молодые, здоровые тестикулы – ценный товар для омоложения или «коррекции» стареющих магнатов. Операция была грубой, полулегальной, но давала два «бонуса»: крупную единовременную выплату каждому (достаточную, чтобы оплатить несколько месяцев аренды и взятку для продления визы) и формальную смену гендерного статуса в документах. Два «мужчины» становились «мужчиной» и «женщиной». Иммиграционные власти обожали аккуратные ячейки: «гетеросексуальная пара».

– Ты уверен? – голос Антуана был хриплым. – Это же навсегда. И... – Он сглотнул, с трудом подбирая слова. – Мы же не, ты знаешь. Натуралы. А там, после, нам придется еще больше играть. Документально я стану «Люси», твоей «женой».

Люк резко обернулся, глаза горели отчаянием.

– Альтернатива?! «Гармония» в трех кварталах, Антуан! Они там квоты выполняют как мясники! Ты хочешь, чтобы нас туда сдали как «социальный балласт»? Или просто вышвырнули на мороз, а потом подобрали их «охотники»? – Он ткнул пальцем в рекламу. – Это выход. Временный, да. Уродливый, да. Но это деньги и документы. Мы купим время. Может, найдем настоящих жен… Может, чудо случится. – Голос его сорвался. Чудес в этом городе не случалось.

***

Клиника «Совершенства» пахла дешёвым антисептиком и отчаянием. Яркие плакаты с улыбающимися, андрогинными людьми кричали: «Будь Собой!», но атмосфера была как в скотобойне на окраине.

Доктор Ренделл (бывший ветеринар, как шептались в коридорах) был краток и циничен:

– Формально – феминизирующая операция. Удаление тестикул. Фактически – вы нам продаёте товар. – Он тыкал жирным пальцем в контракт. – Компенсация – указанная сумма. Плюс – смена пола в документах для одного из вас. Рекомендую, – он усмехнулся, глядя на Антуана, – сделать «женщиной» тебя. У Люка челюсть грубовата для дамы. Анализы у обоих в норме, генотип приемлемый. Товар берем.

Операционная была обшарпанной. Люк лег на стол первым, стиснув зубы. Он смотрел в потолок, покрытый пятнами, стараясь думать о Марселе, о солнце, о запахе моря, а не о холодном прикосновении инструментов и циничном бормотании Ренделла ассистенту: «Аккуратнее, левое яичко у этого – превосходной формы, за него бонус дадут». Боль под анестезией была острой, унизительной. Он думал не о своей утраченной мужественности, а о том, что теперь им придётся ложиться в одну постель не просто как «семья», а как «муж» и «жена». Антуан, его друг, станет «Люси».

Антуан, ожидая своей очереди за тонкой перегородкой, слышал каждый звук. Каждый стон Люка, который тот пытался подавить, вонзался в него как нож. Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони. Им обоим нравились женщины. Теперь один из них станет юридической «женщиной». Им придётся целоваться на людях ещё убедительнее. Возможно, даже, демонстрировать «нежность» на кровати для камер соцнадзора, установленных в их новом, чуть лучшем жилье, купленном на эти кровавые деньги. Мысль о прикосновении к Люку так, вызывала не похоть, а волну тошноты и стыда. Но мысль о «Гармонии» была страшнее.

После операции, под кайфом дешёвых обезболивающих, они сидели в убогой «палате восстановления». Люк – бледный, с пустым взглядом, зажимая пакет со льдом у паха. Антуан – теперь юридически «Люси», также, но ещё держал его за руку. Не из нежности, из необходимости. Медсестра могла войти, надо было играть. Играть «заботливую жену».

– Ça va aller, mon chéri? – прошептал Антуан-Люси, выдавливая карикатурно-нежное выражение лица, которое должно было соответствовать его новому гендерному маркеру в паспорте. Его голос звучал фальшиво. Голосовые тренировки были «опциональны» и стоили дорого.

Люк посмотрел на него. На бандаж у своего паха. На фальшивую нежность в глазах друга. На плакат на стене: «Гармония: Твой Выбор. Твое Достоинство.» Он почувствовал не физическую боль, а леденящий ужас от совершенного и предстоящего. Они продали часть своей плоти и всю свою идентичность ради отсрочки. Ради права дышать этим промозглым воздухом Ванкувера ещё несколько месяцев. Они были живы. Они были «семьёй». Но они понимали, что эта операция – лишь первая ступенька вниз. До 55 лет оставалось 23 года. И «Клиника Совершенства» уже взяла свою первую плату. «Гармония» терпеливо ждала своей очереди, приветливо мигая неоном на соседней улице. А им теперь предстояло ложиться в одну постель и притворяться влюблёнными – натуралам, продавшим свои яйца ради шанса не стать мясом.

Минусы

Воздух в "Пульсаре" висел густой вонючей смесью: дешёвый табак, перегар синтетического пива, сладковатый пар от некачественных электронных испарителей и потливое лихорадочное возбуждение. Неоновые трубки, стилизованные под старые лампы накаливания, мигали аритмично, выхватывая из полумрака лица. На экранах вместо спорта или новостей – абстрактные визуализации сердечных ритмов с заведомо сбившимся темпом. Заведение было культовым для особой субкультуры: «Селфдеструкторов» или «Кронайдеров». Их лозунг: «Умри в своем темпе».

За столиком у барной стойки, заваленным пустыми стаканами из тонкого биоразлагаемого пластика, ядовито-зеленого цвета, подозрительно дешёвого, и обёртками от "Энерго-батончиков" с сомнительным составом, сидели трое. Марк , 25 лет, с идеальной причёской, но слегка желтоватыми белками глаз, Джейк, 28 лет, в дорогой, но мято-неопрятной куртке и Лиам, 30 лет, с безупречной улыбкой, которую портили чуть потемневшие передние зубы.

– ...и вот, смотрите! – Марк торжествующе шлёпнул на липкую столешницу планшет. На экране – красочный график из частной клиники "ВижнЛайф". Диагностика биологического возраста и прогнозируемой продолжительности жизни (ППЖ). Яркая кривая резко уходила вниз. – Три года! Целых три года я сжёг за последние шесть месяцев! Сорок два вместо сорока пяти! – Его глаза горели искренним, почти детским восторгом.

Джейк засвистел, впечатленный, и потянулся за своим планшетом, чуть не опрокинув стакан с мутной жидкостью.

– Слабо, братан! Смотри сюда! – Его график был ещё круче. – Пять лет! Как тебе? "Ночные гонки" на тех подержанных электробайках с убитыми аккумуляторами, воняют, трещат, но дёшево, плюс этот новый фастфудный замес "ГлютенБласт" – чистая химия! Говорят, печень плачет. А я радуюсь! Итог: ППЖ 43! Было 48! – Он стукнул кулаком по столу, расплескав напиток.

Лиам снисходительно улыбнулся, демонстрируя потемневшие зубы как результат увлечения дешёвыми энергетиками с высоким содержанием красителей и «экспериментальных» стимуляторов.

– Мальчики, мальчики... – он достал свой планшет, показывая график, похожий на обрыв скалы. – Семь с половиной. Сорок – это мой новый потолок. Секрет? Полный пакет! – Он загибал пальцы: – 1. Круглосуточный стриминг на дешёвых серверах с перегревом – стресс для ЦНС, чисто! 2. Экспериментальные БАДы из темного нетстака – "для бодрости", ха! 3. Постоянный недосып в шумных хостелах с плохой вентиляцией. 4. И главное – психоэмоциональная нагрузка: постоянный поиск самого дерьмового контента, самого токсичного общения! Это выжигает душу, а значит, и годы! Эффективность – 98%!

Их радость была абсолютно искренней. Это был не стон отчаяния, а ликование игроков, выигравших раунд в извращённой игре против Системы. Системы, представленной вездесущими неоновыми лучами "Гармонии" за окном бара и назойливой рекламой на экранах: "Оптимизируй свою жизнь! Выбери Достойный Финал в Срок!". Кронайдеры ненавидели "Гармонию" не за саму смерть, а за ее предсказуемость, за ее «контроль». За то, что она решала, когда и как ты уйдёшь. Они же выбирали свой путь к концу – медленный, "естественный", наполненный осознанно выбранным мусором.

– Цель – 35! – провозгласил Марк, заказывая ещё раунд самых дешёвых, самых химических коктейлей в меню. – Вкалываю на трёх работах – все стрессовые, все на износ. Денег? Копейки. Зато "деградационные баллы" – зашкаливают! – Он потянулся за пачкой сигарет самой сомнительной марки.

– Я с тобой! – поддержал Джейк, закуривая свою электронную сигарету с жидкостью неизвестного происхождения и фруктовым ароматом "Тропический Яд". – Вчера нашёл новый "лайфхак": дышать выхлопами у старых терминалов грузовиков. Говорят, там такие канцерогены, мечта!

– Главное – не перестараться и не свалиться раньше срока, – философски заметил Лиам, потягивая свой коктейль "Нейрошок" с подозрительно мерцающими пузырьками. – Надо дожить до своего личного "предела деградации", насладиться каждым потерянным годом, и...

Он многозначительно кивнул в сторону окна с неоном "Гармонии":

– ...и когда придет мой час, я просто не встану с кровати. Не пойду на их конвейер. Пусть ищут мой труп в какой-нибудь дешёвой ночлежке, в окружении пустых банок "ЭнерджиКраша". Вот это будет победа! Надуть их, умереть по-своему!

Они чокнулись липкими стаканами. "За утраченные годы!". Их молодые, ещё привлекательные лица светились триумфом саморазрушения. Они методично превращали свои тела в хронометры обратного отсчёта, тикающие все громче и быстрее, радуясь каждому сбитому ритму сердца, каждому повреждённому органу. Они были живым протестом против культа вечной молодости для избранных и запланированной утилизации для остальных. Их оружием было сознательное потребление дерьма во всех его формах. Их цель – уйти раньше, чем за тобой придут, и уйти так, как хочешь ты. Пусть и в окружении пустых стаканов и токсичного смога их собственного выбора. В баре "Пульсар", под мигающий неон "Гармонии", они праздновали свою маленькую, ядовитую победу над Системой, стакан за стаканом, потерянный год за потерянным годом.

Эль-Каррухо. Поставщики Сырья

Пыль. Вечная, удушающая пыль провинции Оахака-Нуэва, въевшаяся в стены лачуг цвета выгоревшей крови. Городишко Эль-Каррухо не значился ни на одной приличной карте. Здесь царили "Лос Горрионес" – "Птенцы". Банда, где самому старшему едва стукнуло четырнадцать. Их "королевство" – три улицы вокруг покосившейся церкви, превращенной в арсенал.

Мария, 13 лет, тонкая как прут, с карабином AK-47, почти равным ей по росту, сидела на крыше бывшей мэрии, болтая худыми ногами в рваных кедах. Ее глаза, лишённые детской округлости, сканировали горизонт через дешёвый бинокль с треснувшей линзой. Внизу, у ворот в поселковую стену из колючей проволоки и ржавого металлолома, копошились её "солдаты":

Педро, 12 лет, чистил "Узи" маслом из консервной банки, язык от усердия высунут. Лупе чуть старше, методично набивала магазины патронами пальцами, чёрными от масла и грязи. Чико 11 лет, младше всех, швырял камни в привязанную к столбу дохлую козу – тренировка "меткости".

Их лица были жёсткими масками, сошедшими с плакатов пропавших детей. Ни смеха, ни драк из-за еды, ни тайных взглядов между мальчиками и девочками. Эротика? Любовь? Это были абстракции из другого мира, как полёты на Луну. Их реальность определялась тремя вещами: оружие, патроны, товар.

"Товар" – это взрослые. От двадцати пяти до пятидесяти четырёх. Те, кто ещё мог работать, но был недостаточно ценен, чтобы платить за продление. Те, кого "Гармония Глобал", чья тень нависала даже здесь, в виде ржавого рекламного щита с улыбающейся медсестрой у входа в соседний город, принимала через сеть перекупщиков.

– Vienen! – просипела Мария в рацию, самодельную из деталей сотового и проводов. – Идут! Три осла. Пять, шесть голов.

Ворота скрипнули. На пыльную главную "площадь" Эль-Каррухо въехали три запряжённых осликами телеги. В них, связанные по рукам, сидели шесть человек из деревушки Сан-Мигелито. Их лица были серы от страха и пыли. Рядом шагали двое подростков из "Лос Горрионес", подталкивая отстающих прикладами. Хладнокровно, без злорадства. Как пастухи.

– Bienvenidos al infierno, abuelitos! – крикнул Педро, не поднимая глаз от "Узи". Шутка была заученной, лишённой злобы. Просто ритуал.

Мария спустилась по грубо прибитым доскам. Ее движения были резкими, экономичными. Она подошла к телегам, её карабин небрежно висел на ремне. Взгляд скользил по пленникам, как оценщика по барахлу.

– Этот, – ткнула она пальцем в мужчину лет сорока с сильным кашлем. – Лёгкие дырявые. Брак.

Ее голос был плоским. Ни презрения, ни сожаления. Констатация факта. Торговцы платили меньше за больных, а то и штрафовали. Нерентабельно.

– И эта! – указала на женщину, дрожащую от малярии. – Лихорадка. Плохая кровь.

Подростки у телег моментально отцепили верёвки. Больного мужчину и женщину грубо стащили на землю.

– Катитесь! – бросил Лупе, кивнув в сторону пустоши за воротами. – Пока мы не передумали!

Пленники, не веря удаче, поплелись прочь, спотыкаясь. "Лос Горрионес" наблюдали без интереса. Эмоции – роскошь.

Прагматизм – закон. Бракованный товар возвращается. Тратить пули или силы на них – глупо.

Остальных четверых – двух мужчин и двух женщин в расцвете сил – повели к церкви-арсеналу. Там ждал "Клиникос" – пятнадцатилетний бывший подмастерье фельдшера, теперь "главный медик" банды. Его задача – поверхностный осмотр: проверить пульс, послушать сердце, убедиться в отсутствии явных инфекций. Достаточно, чтобы товар не испортился в дороге до перевалочного пункта.

– Заплатят хорошо? – спросил Чико, перестав кидать камни и наблюдая, как "Клиникос" щупает шею одной из женщин.

– Достаточно, – ответила Мария. Она не знала точных цифр. Значили патроны, банки тушёнки, рулоны бинтов, бутылки с водой, пакеты дешевых антибиотиков, которые привезут ночью в обмен на "головы". И главное – страх.

Страх в глазах жителей окрестных деревень, который гарантировал, что в следующий раз они сдадут своих взрослых без боя. Страх – лучшая валюта.

Женщина, которую осматривал "Клиникос", вдруг попыталась вырваться. Истеричный вопль вырвался из ее глотки. Мария вздохнула, как учительница у доски. Быстрым движением она сняла с плеча карабин и ударила женщину прикладом в висок. Точный, выверенный удар. Женщина рухнула беззвучно.

– Успокой ее, – сказала Мария "Клиникосу", указывая на шприц с седативным. – Чтобы не портила товар.

Ни гнева, ни удовольствия от удара. Только практичность. Шум привлекал внимание, а внимание было опасно. Могли прийти конкуренты или, что хуже, "реальные" бандиты постарше, которым "Лос Горрионес" платили дань частью своей "добычи".

Вечером, когда четверых пленников увезли в закрытом фургоне перекупщиков, а в церковь завезли ящики с патронами, тушёнкой и антибиотиками, "Птенцы" устроили "пир". Они ели холодную фасоль прямо из банок, запивая тёплой колой. Никаких разговоров, никаких игр. Только тихое чавканье и звяканье оружия, чистимого снова и снова.

Мария сидела на своём наблюдательном пункте, глядя, как огромное кровавое солнце садится за пыльный горизонт. Где-то там, в мире взрослых и элит, тело её родителей давно переработали в "Гармонии", а её идеальную младшую сестру увели агенты в костюмах. Здесь, в Эль-Каррухо, она была Королевой Пыли и Смерти. Она не знала любви, не знала страха перед будущим. Она знала только одно: пока у нее есть карабин, патроны и страх соседей, "Лос Горрионес" будут жить. Завтра они снова пойдут за "товаром". И послезавтра. Пока сами не станут "браком" по возрасту или пока пуля не найдет их раньше срока.

Внизу Педро вдруг засмеялся – резким, каркающим звуком, похожим на воронья. Он нашёл в ящике с трофеями детскую погремушку, отнятую у одной из пленниц. Тряс ее перед лицом Лупе. Та лишь хмуро отвернулась. Смех Педро, пустой и жуткий, разнёсся по вечернему Эль-Каррухо, сливаясь с воем шакалов на пустошах – гимн потерянного детства в мире, где взрослые были лишь сырьём для бессмертия других.

Каталог Вечности

Воздух на сотом этаже небоскрёба «Гармония Терминус» был стерилен, холоден и тих, как в гробнице фараона. Солнечный свет, пронзая безжалостно чистые панорамные окна, не согревал, а лишь подчёркивал ледяное величие пространства. В центре зала, похожего на музейный зал будущего, забывший о будущем, стоял тяжёлый дубовый стол – реликвия середины XX века. За ним, в кресле из потертой красной кожи, сидел Аристарх Воронцов. Ему было сложно сказать, сколько ему лет. Двести? Триста? Время для него стало вязким сиропом. Его тело, поддерживаемое арсеналом биохимии и нанороботов, выглядело на изящные пятьдесят, но глаза… Глаза были как два высохших колодца, в которых давно исчезла вода жизни. В них не было ни скуки, ни злобы, ни интереса. Только привычка существовать.

Перед ним, на полированной столешнице, лежал не голографический проектор, не нейроинтерфейсный планшет, а старомодный, отпечатанный на мелованной бумаге каталог. Толстый фолиант с золотым тиснением: «Коллекция Потенциала. Издание Альфа-Омега». На страницах – не товары. Люди. Молодые мужчины и женщины, запечатлённые в высоком разрешении. Не просто лица. Фотографии в полный рост, крупные планы пор, сканы идеальных зубов, диаграммы мышечной структуры, спектрограммы запаха пота (цитрусовые ноты с древесным базисом – предпочтительно), записи голоса (баритон, не ниже 85 Гц). Цельные единицы. Биологические шедевры для полной трансплантации сознания.

Аристарх медленно перелистывал страницы толстыми, идеально ухоженными пальцами. Звук шуршащей бумаги был единственным в тишине, нарушаемой лишь почти неслышным гулом систем жизнеобеспечения здания. По периметру зала, сливаясь с тенями у стен, стояли Охранники. Не люди – статуи в темных костюмах, с пустыми глазами и имплантами, гарантирующими, что первая пуля, первая угроза хозяину – встретит их грудью. Их функция – умереть. Им это было так же безразлично, как Аристарху – их существование.

Напротив Воронцова, на краешке такого же старинного, но менее удобного стула, сидел Маркус Рейнольдс, Генеральный Директор «Гармония Глобал». Человек, чье слово отправляло миллионы в «капсулы достоинства», чьи решения калибровали квоты целых регионов. Сегодня он был сервировщиком. Его недавно «обновленное» тело (45 лет по паспорту, биологически – 30, с усиленным метаболизмом и модифицированным скелетом) было напряжено как струна. Каждая клеточка его существа кричала об опасности. Он знал Аристарха. Знавал его предков. Власть Воронцовых была старше многих государств. Их богатство могло купить саму «Гармонию» десятки раз. И их капризы были законом.

– …интересная мышечная группа на спине, – монотонным, лишенным модуляций голосом произнес Аристарх, указывая на фото атлета с идеальным V-образным торсом. – Но запах, – он чуть сморщил нос, будто почувствовал его сквозь страницу, – слишком выражены альдегиды. Напоминает старую аптеку. Неприемлемо.

Маркус кивнул, стараясь дышать ровно. Он мысленно проклинал день, когда согласился на последнюю «апгрейд»-процедуру. Его новое тело – сильное, выносливое, с безупречной кожей и ясным взглядом – внезапно ощущалось как мишень. Он ловил на себе пустой взгляд Аристарха, скользящий по его собственному, тщательно сконструированному запястью, по линии челюсти.

«Может заинтересовать!» - Эта мысль леденила кровь.

Власть Рейнольдса была колоссальна, но перед Воронцовым он был ничем, пылью. Если тому взбредет в голову мимолетная скука, желание увидеть тень досады на лице главы «Гармонии»… Маркус станет следующим «экспонатом» в этом каталоге. Его сознание сотрут, как ненужный файл, а тело предложат следующему пресыщенному вечному. Ирония была удушающей: архитектор системы утилизации сам был лишь чуть более ценным расходным материалом в глазах истинных хозяев системы.

– Этот. – Аристарх остановился на странице. Молодой человек с интеллигентным лицом, карими глазами и легкой, естественной улыбкой. – Текстура кожи приемлема. Голосовые связки – диапазон шире среднего.

Запах – он приблизил страницу к лицу, сделав едва заметный вдох, – Миндаль и выгоревшая на солнце пшеница. Необычно. Перспективно.

Маркус почувствовал, как его ладони становятся влажными. Он знал этого «кандидата». Талантливый биоинженер из их же лабораторий, недавно прошедший «добровольную» аттестацию. Ценный кадр. Но это не имело значения.

Аристарх перевернул страницу. Маркус невольно подался вперед. На следующем развороте… были не фотографии из каталога. Это был внутренний отчёт «Гармонии» о самом Маркусе Рейнольдсе. Его последнее медицинское сканирование, сделанное неделю назад. Идеальные показатели. Улучшенная плотность костей. Оптимизированные нейронные связи. Фотографии его тела в полный рост, в разных ракурсах. Его собственные карие глаза смотрели на него со страницы каталога. Его улыбка, которую он тренировал перед зеркалом, чтобы выглядеть авторитетно, но доступно.

Сердце Маркуса остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой. Холодный пот выступил на спине. Он видел, как палец Аристарха медленно скользнул по странице, остановившись на диаграмме его, Маркуса, мышечного корсета. Пустые глаза Воронцова поднялись и уставились прямо на него. Казалось, вечность длилось это мгновение. В зале можно было услышать, как падает пылинка. Охранники у стен не шелохнулись, но Маркус чувствовал их безразличную готовность схватить его по малейшему сигналу.

– Слишком старательно, – наконец произнёс Аристарх. Его голос не выразил ни разочарования, ни интереса. Просто констатация. – Искусственная симметрия. Чувствуется, работа скальпеля и инжектора. Нет хаоса жизни. Нет изюминки. – Он равнодушно перевернул страницу, оставив Маркуса Рейнольдса наедине с леденящим ужасом и унизительным облегчением. – Продолжим.

Маркус едва сдержал вздох. Его колени дрожали. Он был спасён. Не потому, что он Маркус Рейнольдс, повелитель «Гармонии». А потому, что его тело показалось древнему монстру слишком правильным. Слишком новым. Без «изюминки» увядания, которую тот, возможно, подсознательно искал. Он смотрел, как безучастный палец скользит по новым страницам каталога, и понимал жгучую правду. Он был не хозяином. Он был управляющим в лавке мяса, где сам мог в любой момент оказаться на прилавке. Разница между ним и теми, кого он отправлял в «капсулы», была лишь в цене ярлыка и отсрочке платежа. В глазах же Аристарха Воронцова, листавшего каталог жизней как меню ужина, они все были просто товаром. С разными степенями пригодности. Ирония висела в стерильном воздухе сотого этажа, густая и горькая, как дым от сигары, которую Аристарх давно перестал курить, потому что и это ему наскучило.