Государевъ совѣтникъ

Глава 1

Государевъ совѣтникъ

Боже, как же холодно!

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то дергал за невидимую веревку, вытаскивая меня из бездны. И первым, что пробилось сквозь черную пелену, была боль. Ноющая, будто меня пропустили через промышленный пресс и выбросили догнивать на мороз.

Нет, это была не та стерильная прохлада кондиционера в серверной. Это был холод, вгрызающийся в мясо клыками. Холод вонзался в кости, заставляя зубы выбивать дробь, которую я не мог контролировать.

Я попытался вдохнуть и ледяной воздух полоснул по легким ножом, обдав их запахом чего-то спёртого и давящего. Навоз? Деготь?

— М-м-гх… — из горла сорвался жалкий хрип, больше похожий на рычание подыхающего зверя.

Где мой офис? Где эргономичное кресло, стаканчик с остывающим латте, убаюкивающий гул кулеров? В сознании билась жизнь из 2026-го: дедлайны, мягкое свечение монитора, уютная стерильность опенспейса. А реальность же методично вышибала эти картинки грубым сапогом.

Я лежал на холодном камне, высасывающем последнее тепло из тела. Во рту застыл мерзкий привкус крови пополам с грязью. С трудом разлепив веки, я увидел, что надо мной нависал не привычный подвесной потолок «Армстронг», а закопченный каменный свод. Казалось, что темнота по углам шевелилась и дышала.

Звуки… Вместо городского шума доносилось натужное храпение, лязг цепи и злобное ворчание где-то в опасной близости.

Я попытался опереться на руку, чтобы подняться и замер, онемев от ужаса. Это была не моя рука!

В тусклом свете из узких бойниц я разглядел широкую ладонь с въевшейся грязью, обломанными черными ногтями и мозолями твердыми, как задубевшая кирза. Мои пальцы пианиста-кодера, привыкшие танцевать по клавиатуре, исчезли. Вместо них был грубые, рабочие ручищи.

Паника, вместе с отголосками сознания тела, в котором я оказался, ударила разрядом дефибриллятора прямо в мозг. Я дернулся, судорожно ощупывая себя. Одежда… Грубая, колючая шерсть, дерюга, насквозь пропахшая потом и псиной. Это не мой брендовый пуховик. Даже не нелепый костюм с корпоратива реконструкторов. Это было настоящее — домотканое, пугающе реальное.

Но всё это отходило на второй план… «ГДЕ Я?» Вот был главный вопрос!

Следующих несколько минут я старался принять одну, казалось бы невозможную истину.

Я не просто переместился хрен знает куда. Я точно в чужом теле.

Осознание ударило даже больнее холода. Дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра чужой грудной клетки, грозясь разорваться. «Спокойно, Максим, спокойно! Думай!» — заорал внутренний голос, пытаясь перекричать подступающую истерику. Инженерный мозг цеплялся за логику, как утопающий за соломинку.

Но времени на рефлексию мне не дали.

В бок врезался увесистый удар. Воздух со свистом вылетел из легких, я свернулся калачиком от боли, судорожно хватая воздух.

— Ишь, разлегся, падаль! — рявкнул над ухом пропитой бас. — А ну вставай, пока барин не углядел! Налакался, скотина, и дрыхнешь у псов!

Стараясь обуздать боль, я поднял взгляд. Надо мной нависал огромный мужик с всклокоченной бородой и засаленном тулупе. Вилы в его руках выглядели убедительно и угрожающе и что-то мне подсказывало, что следующий удар точно будет не древком.

— Не бей… — прохрипел я, не узнавая свой голос.

— «Не бей»! — передразнил мужик, сплюнув слюну к моим ногам. От него несло перегаром так, что можно было опьянеть от одного вдоха. — А как псарню-то чистить, ежели ты тут лежишь посередине? Вставай, говорю, морда пьяная! Да вали отсель.

Он замахнулся снова и инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли — я по-крабьи отполз к стене, вдавливаясь спиной в ледяную кладку. Холод от камня пробирал даже через плотную ткань кафтана.

Конюх? Псарь? Крепостной?

Я лихорадочно осматривал пространство. Эта обстановка, материал, одежда что на мне, что на этом мужике… Это не декорации театра. Декорации так не воняют. Слишком натурально.

Я в прошлом.

В теле какого-то бедолаги, которого мужик с вилами считает пьяницей.

Рука бессознательно дернулась к карману, чтобы проверить смартфон. Привычка человека XXI века, ищущего спасение в черном зеркале экрана. Гугл подскажет, карты выведут…

Но кармана на привычном месте не было. Я судорожно обшарил пояс, складки грубой ткани. Ничего. Ни гладкого корпуса, ни зажигалки, ни набора карточек.

Меня накрыл ужас абсолютного одиночества. Моя «личность» осталась там, в 2026-м, а здесь я… по всей видимости никто. Грязь под ногами.

— Чего буркалы вылупил? — мужик шагнул ко мне, явно готовый добавить пинка для ускорения. — Аль белая горячка схватила?

Я сжался, глядя снизу вверх. Первым делом перестать раздражать мужика. Слиться с этим миром прямо сейчас, немедленно, иначе этот бородач просто забьет меня насмерть и никто даже фамилии не спросит. А дальше… Играть.

— Встаю, дядька, встаю… — пробормотал я, заталкивая подальше свои интеллигентские замашки и копируя его интонации. — Голова гудит, спасу нет… Не губи…

Мужик хмыкнул, опустил вилы, но смотрел все еще с подозрением и брезгливостью.

— То-то же. Шевелись давай. Мне работать надо, а то плетей дадут.

Он развернулся и, гремя сапогами, потопал вглубь коридора, оставляя меня наедине с полу тьмой и холодом.

Я прижался к стене, ощущая дрожь в коленях. Значит псарня. Явно прошлый или позапрошлый век. В голове всплывали исторические факты, когда-то прочитанные для саморазвития, но сейчас они казались издевкой.

Я посмотрел на руки — грязные, в садинах. Сжал кулаки. Разжал. В них была сила.

— Ладно, — прошептал я в темноту, выдыхая белое облачко пара. — Смартфона нет. Помощи ждать неоткуда. Значит, работаем с тем, что есть.

Если это игра — уровень сложности тут явно «Хардкор».

Холод в этом каменном мешке ощущался как агрегатное состояние моего отчаяния. Я понимал, что если останусь здесь, то просто околею. Или тот бородатый с вилами вернется и добавит для профилактики.

Нужно тепло. Где тепло — там кухня. Где кухня — там жизнь. Логика примитивная, как код на «Бейсике», но другой у меня пока не было.

Я, пригибаясь и стараясь не шуметь своими дубовыми сапогами, стал двигаться вдоль стены к светлеющему проему. Снаружи доносились ритмичные и резкие звуки. Не шум города, не гул машин. Это было похоже на работу огромного, живого метронома.

Выбравшись из затхлого полумрака псарни, я оказался за углом какой-то хозяйственной пристройки. В лицо ударил свежий морозный ветер. Я замер, прижавшись плечом к шершавой каменной кладке, и осторожно выглянул наружу.

Картинка, открывшаяся мне, обладала пугающей четкостью 8К-разрешения.

Огромный, выметенный до последнего камушка плац.

Солдаты. Сотни людей в темно-зеленых мундирах стояли в две шеренги, образуя длинный живой коридор. Они замерли, словно текстуры в зависшей игре — ни вздоха, ни движения. Идеальная геометрия.

— Прогоняй! — рявкнул кто-то на другом конце строя, и этот крик, усиленный морозным эхом, хлестнул по ушам.

По живому коридору вели человека.

Он был раздет по пояс. Спина — сплошное кровавое месиво, напоминающее сырой фарш. Руки его были привязаны к ружьям, за которые его тянули вперед два унтер-офицера. Но самое страшное было не в этом.

Самое страшное — это звук.

Вжик. Чвак.

Вжик. Чвак.

Свист шпицрутенов (гибких прутьев), рассекающих воздух. И тупой, хлюпающий звук удара о плоть.

Я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. В моем времени насилие было картинкой на экране, новостью в ленте Телеграмма, которую можно пролистнуть. Здесь оно было реальностью. Я видел, как спина несчастного содрогается, как брызжет кровь, попадая на белые лосины стоящих в строю. Но никто не отворачивался. Механизм работал. Удар — шаг. Удар — шаг.

— Тверже! Тверже бить, канальи! — надрывался офицер, идя вдоль строя.

Я хотел закрыть глаза, спрятаться обратно в навозную тьму, но взгляд зацепился за группу людей, стоявших недалеко, на возвышении, словно в VIP-ложе этого театра абсурда.

Офицеры.

Золотое шитье, треуголки и надменные позы. Они наблюдали за экзекуцией с отстранённым вниманием, в котором не было ни участия, ни интереса.

Но один из них выбивался из общей картины.

Совсем мальчишка.

Долговязый, вытянувшийся в струнку подросток в мундире. Он стоял, выпрямив спину так, будто проглотил тот самый шпицрутен.

Я присмотрелся, щурясь от порывов ветра. Лицо бледное, почти восковое. Глаза большие, светлые, но остекленевшие. Они смотрели строго перед собой. Он не видел кровавую кашу, в которую превращали солдата. Он смотрел в сторону, сквозь стены дворца, куда-то в пустоту, пытаясь отключиться, уйти в офлайн.

Его левая рука лежала на эфесе маленькой, явно детской шпаги. Пальцы в белой перчатке сжимали рукоять.

Пазл в голове сложился воедино.

Николай⁈

Догадка обожгла мозг. Великий князь Николай Павлович! Будущий Император Всероссийский, Николай Палкин. Тот самый, чьё имя станет синонимом железной дисциплины, палочной муштры и удушающей бюрократии. Выходит, сейчас самое начало XIX века?

Я незаметно подкрался поближе из интереса.

Сейчас передо мной был не бронзовый монумент и не суровый мужчина с бакенбардами из учебника истории. Это был напуганный, одинокий ребенок, психику которого ломали прямо здесь, на этом плацу, вместе с тем солдатом.

К нему наклонился высокий, сутулый старик. Генерал. Золота на мундире столько, что в XXI веке хватило бы закрыть ипотеку в Москве. При чем, внутри Садового.

— Ваше Высочество, — донес ветер его скрипучий и неприятный голос. Тембр был таким, словно кто-то тащил камень по стеклу. — Не отворачивайтесь. Смотрите. Это есть необходимая наука.

Мальчик едва заметно дернул щекой, но головы не повернул.

— Мягкосердечие — непозволительная роскошь для Романова, — продолжал генерал, и я узнал эти интонации. Так говорят токсичные начальники, упивающиеся своей властью. Ламздорф. Матвей Иванович Ламздорф, воспитатель великих князей. Садист, который, колотил будущих императоров, как сидоровых коз. — Взгляните же! Порядок держится на страхе и неизбежности кары. Вы должны видеть. Вы должны привыкнуть. Где ваша твердость? Плечи опущены, взгляд блуждающий… Стыдно-с!

Николай судорожно сглотнул. Я видел, как дрожит уголок его рта, единственный признак того, что он еще живой человек, а не оловянный солдатик.

— Я смотрю, генерал, — тихо, ломким подростковым басом ответил он. — Я смотрю.

В этот момент очередной удар шпицрутена совпал с тишиной, и звук разорванной плоти прозвучал особенно громко. Мальчишка моргнул, но не опустил глаз. Он «сохранял лицо», убивая в себе жалость, сантиметр за сантиметром.

Я был в этом чужом, вонючем теле и понимал: именно сейчас, в эту секунду, рождается тот самый «Николай I», которого будет ненавидеть половина интеллигенции моего будущего за превращение насилия в норму, а человека в винтик. И рождается он не из величия, а из страха и боли под присмотром старого садиста.

— Смотрите лучше, — наставительно прокаркал Ламздорф, положив тяжелую руку на плечо воспитанника. — Боль очищает. И того, кого бьют, и того, кто смотрит.

Меня едва не вырвало.

«Очищает. Ага. Пожилой дегенерат при власти».

Я отполз назад, в тень, стараясь не скрипеть снегом. Холод больше не казался таким страшным. Куда страшнее был этот ледяной взгляд подростка, и та бездна, в которую его толкали.

Ну-с, добро пожаловать в XIX век, Максим. Тут не просто бьют, а душу вынимают, чтобы вставить вместо нее устав караульной службы.

Но мой план по стратегическому отступлению рухнул быстрее, чем криптобиржа во время кризиса.

Стоило мне сделать шаг из спасительной тени, как мир вокруг крутанулся на сто восемьдесят градусов. Сильная, пропахшая луком и махоркой хватка сомкнулась на моем плече капканом.

— Попался, шельма! — гаркнули мне прямо в ухо, и барабанная перепонка жалобно пискнула.

Я дернулся, пытаясь сбросить захват. Ага, конечно. Тяжелый кулак просто припечатал меня между лопаток, вышибая остатки воздуха и самообладания.

Я рухнул на колени. — Гляди-ка, Митрич, кто тут у нас! — раздался второй голос, помоложе и позвонче. — Пока барин экзекуцией любуются, эта тварь по сараям шарит!

— Ворюга, — уверенно заявил «Митрич». — Или беглый. Тащи его к управителю, там разберутся.

Меня вздернули на ноги, как набитый соломой мешок. Я попытался что-то сказать, но язык, онемевший от холода и шока, выдал лишь невнятное мычание. Два дюжих молодца в дворцовых ливреях, надетых поверх тулупов, не были настроены на светскую беседу. Они поволокли меня прочь от плаца, где все еще свистели шпицрутены, в сторону хозяйственного крыла.

Ноги заплетались. Сапоги, казавшиеся кандалами, скользили по ледяной корке. Меня тащили быстро, как тушу на разделку.

— Документов нет, рожа опухшая, — переговаривались конвоиры, обсуждая меня как баг в коде, после того как на ходу обшмонали. — Точно с каторги сбежал. Шкуру сдерут.

Паника начала затапливать сознание. «Шкуру сдерут». Здесь это не идиома. Это, мать его, пункт в расписании дня. Если меня сейчас запишут в беглые холопы — пиши пропало. Забьют, как того солдата. Или отправят в Сибирь пешком, если повезет выжить.

Нужно что-то делать. Думай, Максим. Думай! Твой мозг — твое единственное оружие

Меня втолкнули в низкую дверь, и в нос ударил спёртый дух. Пахло щами, топленым салом, сургучом и дешевым табаком.

Тепло. Божественное, живительное тепло ударило в лицо, заставляя кожу покалывать.

— Чего там у вас? — лениво прогудел голос из-за массивного дубового стола.

Мы были в чем-то вроде канцелярии. По стенам — полки с гроссбухами, в углу чадит лампада. За столом восседал Голиаф местного разлива. Управитель. Лицо красное, щеки лежат на накрахмаленном воротнике, глаза маленькие, цепкие, как у налогового инспектора. Перед ним стояла недопитая штофная бутыль и тарелка с обглоданной костью.

— Да вот, Карл Иваныч, изловили у псарни! — отрапортовал Митрич, встряхивая меня для наглядности. — То ли вор, то ли из беглых. Одет как чучело, мычит, зенками вращает. Прикажете на конюшню — и плетей?

Управитель рыгнул, вытер сальные губы рукавом и уставился на меня. Взгляд был оценивающим, исподлобья. Так мясник смотрит на бракованный кусок говядины.

— Плетей… — протянул он. — Дело нехитрое. А ну, подь сюда, рыло.

Я понял: это мой единственный шанс. Пан или пропал. Если я сейчас промолчу или заблею что-то про «я из будущего», то меня убьют. После плетей. Если начну качать права как современная фемка — тоже убьют. Нужно врать. Врать нагло, масштабно и крайне убедительно.

Я выпрямился, насколько позволяли держащие меня руки, и расправил плечи. Сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою наглость тимлида… будь что будет!

— Руки! — рявкнул я. Голос сорвался на хрип, но прозвучал неожиданно властно. Командный тон прорезался даже сквозь чужую гортань. — Руки уберите!

Конвоиры от неожиданности ослабили хватку. Даже управитель перестал ковырять в зубах.

— Чего? — опешил Митрич.

— Я есть требую… сатисфакции! — я лихорадочно мешал в голове старорежимные слова с легким акцентом. Немецким. Немцев в России уважают, их много, они инженеры, врачи, ученые. Это идеальная легенда. — Вы смеете так обращаться с дворянином⁈ Я буду жаловаться самому… Герру Бенкендорфу!

Упоминание всплывшей у меня в голове фамилии (Александр Бенкендорф) и иностранный прононс сработали как дымовая шашка. Я лишь надеялся, что в этом времени он уже имеет вес.

— Ты кто таков будешь? — прищурился управитель, но в голосе проскользнула нотка неуверенности. Вид у меня был довольно бомжеватый, но наглость — штучный товар. Крепостной так орать не станет. Да и вообще — мало ли кто как выглядит и при каких обстоятельствах. Вот, Билла Гейтса видели в простенькой одежде в очереди в Макдональдсе. И ничего — он всё так же Билл Гейтс.

— Мое имя — Максим фон Шталь! — выпалил я, глядя ему прямо в переносицу. — Инженер-механик! Я ехал в Санкт-Петербург по казенной надобности! На тракте… бандитен! Разбойники! Ограбили, раздели, ударили по голове! Я чудом выжил и добрался сюда, в надежде на помощь порядочных людей, а меня хватают как… как скот!

Я вложил в эту тираду всё свое негодование по поводу попаданства, холода и отсутствия, мать его, кофе! Получилось искренне, как мне показалось.

Управитель нахмурился, почесывая тройной подбородок. Мой внешний вид теперь укладывался в легенду о разбое. А странные слова и акцент — ну так немец же. Нехристь, что с него взять.

— Фон Шталь, говоришь… — протянул он, буравя меня взглядом. — Инженер… А документы где? Подорожная? Паспорт?

— Я же сказал! — я изобразил гневный жест рукой, словно отмахиваясь от мухи. — Разбойники! Всё забрали! Лошадь, бумаги, деньги, плащ! Я очнулся в канаве! Я требую, чтобы мне дали перо и бумагу, я напишу в коллегию!

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как трещит фитиль в лампаде. Управитель колебался. С одной стороны, перед ним оборванец. С другой — а вдруг и правда какой-нибудь заезжий специалист? Немцев при дворе любят, выпорешь такого и потом самому шкуру спустят да в Сибирь отправят снег убирать весь остаток жизни. Но и верить на слово бродяге, да еще и без документов, он не мог. Бюрократ внутри него боролся с перестраховщиком.

— Ишь как поет, — наконец хмыкнул он, но уже без прежней злобы. — Гладко стелет… Да только рожа у тебя, герр Шталь, больно уж на нашу похожа. И руки… — он кивнул на мои, точнее, на руки этого тела, — рабочие. Мозолистые. Не похожи на барские.

Черт. Прокол. Я судорожно искал объяснение.

— Механика — есть не менуэты танцевать! — отрезал я, поднимая эти самые руки. — Я работать с железом, с машинами! Это… практика!

Управитель снова хмыкнул, переглянулся с застывшими конвоирами. Бить меня прямо сейчас передумали, что уже победа. Но и в гостиную с чаем звать не собирались.

— Ладно, — он грузно стукнул кулаком по столу. — Разберемся. Наверх о тебе докладывать пока не буду, там сейчас не до тебя. Но и отпускать нельзя. А вдруг беглый вор какой, а я уши развесил?

Он вдруг хищно улыбнулся, и мне эта улыбка совсем не понравилась.

— Говоришь, с механикой знаком? Тепло любишь, наверное? Вот и отлично. У нас как раз в печниках недобор. Истопник третий день в запое, печи чистить и топить некому.

— Я инженер, а не кочегар! — возмутился я для проформы, хотя внутри все ликовало. Живой! Не побили!

— А вот и проверим, какой ты инженер, — усмехнулся толстяк. — Митрич! Тащи этого… фон Шталя в подвалы. К печам. Пусть уголь кидает да золу выгребает. А там видно будет. Если врет и сбежать надумает — ноги переломать. Если работать будет, то пайку не жалейте.

— Слушаюсь, Карл Иваныч!

Меня снова схватили, но уже не так грубо, все-таки статус «спорного немца» давал некий иммунитет от зуботычин. Потащили прочь из кабинета, но не на улицу, а в глубь коридора, к темной лестнице, ведущей вниз.

Мы спускались все ниже. Воздух становился суше и горячее. Каменный холод дворцовых коридоров сменился душным жаром преисподней.

Подвал оказался огромным сводчатым залом, напоминающим декорации к фильму про инквизицию или начало промышленной революции. В полумраке, разгоняемом лишь отблесками пламени, стояли печи. Огромные кирпичные монстры. От чугунных заслонок веяло таким жаром, что у меня перехватило дыхание.

Это тебе не серверная с климат-контролем. Это сердце дворца. Его горячее и закопченное нутро.

Митрич толкнул меня к куче угля, где валялась огромная, погнутая лопата.

— Вон твой инструмент, «инженер».

Он хохотнул и захлопнул за собой увесистую, обитую железом дверь.

Я остался один. В красноватом полумраке, среди угольной пыли и рева огня.

Жар бил в лицо, высушивая пот. Я медленно подошел к ближайшей топке и взял лопату. Тяжелая и неудобная, хотя, черенок отполирован сотнями ладоней до блеска.

— Ну здравствуй, новая работа, — прошептал я, взвешивая лопату в руке. — Максим фон Шталь приступает к обязанностям.

Я зачерпнул уголь и с размаху швырнул его в гудящее чрево печи. Пламя взревело, принимая подношение.

Глава 2

Ад имеет вполне конкретный запах. Он пахнет не серой, как пишут в классических книжках, а прелой шерстью, прокисшими щами и застарелым потом, который въелся в стены за десятилетия. И еще, конечно же, угольной пылью. Она была везде: в носу, в ушах, скрипела на зубах, забивалась в поры так, что я начал походить на шахтера из забоя, только без каски и фонарика.

Первые сутки слились в один бесконечный, мутный поток физического страдания. Это тело, хоть и было крепким, явно не привыкло работать без перекуров и нормального питания. Мышцы горели огнем, спина ныла так, словно вместо позвоночника мне вставили ржавый лом.

— Шевелись, немчура! — окрик старшего истопника, кривого на один глаз мужика которого звали Савва, был моим будильником, начальником и законом божьим в одном лице. — Опять замешкался? Баре мерзнут!

Я скрипел зубами, подхватывал очередную охапку поленьев и тащил ее к прожорливой пасти печи. Их тут было пять — огромных, кирпичных монстров, пожирающих дрова и уголь с аппетитом стада голодных динозавров. И каждая требовала внимания. Почистить поддувало, выгрести золу, закинуть топливо, проверить заслонки…

Еда… О, это отдельная песня. Когда принесли общий котел, я едва сдержал рвотный позыв. Какое-то серое варево, в котором плавали куски сала с кожей и щетиной. Запах был такой, что моё изнеженное сознание, привыкшее к доставке суши и бизнес-ланчам, сжалось в комок и заявило протест.

— Не жрешь? — Савва ухмыльнулся, обмакивая ломоть черствого хлеба в жижу. — Ну-ну. К вечеру и не такое сожрешь. Баринам-то рябчиков подают, а нам — что бог послал.

Я отвернулся, глотая слюну. Голод тот еще предатель. Он выключает брезгливость, выключает гордость. К вечеру я действительно ел. Ел это варево, стараясь не думать, из кого оно сварено и мыли ли котел после прошлой недели. Деревянная ложка с обгрызенными краями царапала губы, но тепло, разлившееся по желудку, казалось лучшим ощущением в мире.

Но самым страшным были не голод и не усталость.

Вши.

В XXI веке мы забыли, что это такое. Мы боимся вирусов, утечки данных, падения биткоина. А здесь враг ползал по твоему телу. Мелкий, кусачий и воистину вездесущий. Я чесался неистово, до крови, раздирая кожу грязными ногтями. Казалось, эта живая шевелящаяся масса покрывает меня целиком.

— Чешешься? — хмыкнул кто-то из «коллег» в темноте, когда мы повалились спать на кучу ветоши в углу. — Это дело привычное. Банька только по субботам, да и то…

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и чувствовал, как по мне бегают эти твари. Мне хотелось выть. Хотелось содрать с себя эту кожу, сжечь эту одежду. Я — инженер, специалист по кибербезопасности, человек, у которого дома робот-пылесос по имени «Веник» убирает каждую пылинку. А теперь я корм для насекомых в подвале императорского дворца.

«Спокойно, Макс, — шептал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Это просто биология. Паразиты. Ты выше этого. Ты должен выжить».

Чтобы не сойти с ума, я начал думать. Профессиональная деформация.

Я смотрел на печи. Я слушал, как гудит огонь. Я наблюдал, как дым, вместо того чтобы бодро устремляться вверх, лениво клубится, иногда выплевывая облака сажи обратно в помещение.

— Какого хрена? — пробормотал я вслух на вторые сутки, вытирая лицо грязной ветошью.

— Чего бормочешь? — тут же среагировал проходивший мимо с ведром воды парнишка-подмастерье.

— Тяга, — буркнул я, не глядя на него. — Тяга ни к черту.

Дрова улетали кубометрами. Уголь центнерами. Мы таскали их, сбивая спины, а тепла наверху явно не хватало, судя по тому, как часто прибегали лакеи и орали, чтобы мы «поддали жару». КПД этой системы стремился к уровню интеллекта моего здешнего надсмотрщика — то есть к нулю.

Я подошел к ближайшей печи, когда Савва отлучился «до ветру». Приложил руку к кладке. Горячо, но неравномерно. Заглянул в поддувало. Я видел, как пламя лижет свод, но вместо того, чтобы идти в каналы и греть тело печи, оно практически напрямую вылетало в трубу.

Теплопотери колоссальные. Мы греем атмосферу. Мы топим небо над Петербургом, а не дворец.

— Идиоты, — с чувством сказал я. — Кто это проектировал? Пьяный каменщик левой пяткой?

Меня охватила знакомая злость. Та самая, «инженерная» злость, когда видишь кривой код или убогую архитектуру, которую можно исправить за пару часов работы, если руки растут из плеч.

В перерыве, когда Савва храпел на лавке, а остальные вяло жевали хлеб, я нашел кусок угля потверже. Подошел к единственному относительно светлому участку стены, где копоть была не такой густой.

Рука сама начала чертить.

— Так… Если изменить угол наклона здесь… — бормотал я, проводя жирную черную линию. — Сузить дымоход на выходе… Создать завихрение…

На стене начала проступать схема. Грубая и примитивная, но, тем не менее, верная. Принцип свободной циркуляции газов. В мое время это знал любой печник-любитель, посмотревший пару роликов на Ютубе. Здесь же, видимо, топили по старинке — чем больше дров, тем лучше, а физика пусть идет лесом.

— Добавить бы сюда «камеру дожига»… — я увлекся. Я забыл про вшей, про ноющую спину и вонь. Мозг включился на полную мощность. Я чертил разрезы, ставил стрелочки движения воздушных потоков, прикидывал сечение каналов.

Это было моим спасением. Моим якорем. Пока я решал инженерную задачу, я не был бесправным холопом Максимом, которого могут запороть за косой взгляд. Я был Максимом фон Шталем. Специалистом, инженером. Я восстанавливал свое «я» через эти угольные линии на стене.

— Ты чего это малюешь, ирод? — раздался за спиной сонный, но грозный голос Саввы.

Я не вздрогнул. Я медленно опустил руку с углем и повернулся. В глазах старшего истопника читалось недоумение пополам с желанием дать мне затрещину. Он

— Это, Савва, — сказал я спокойно и твердо, глядя ему прямо в единственный глаз, — способ сделать так, чтобы мы дров таскали в два раза меньше, а барам наверху было теплее.

— Брешешь, — неуверенно буркнул он, подходя ближе и щурясь. — Как это — дров меньше, а тепла больше? Колдун, что ли?

— Наука, — отрезал я, вытирая черные от угля руки о штаны. — Механика. И физика движения газов.

Савва почесал в затылке, разглядывая схему. Ему явно хотелось обвинить меня в ереси и дать по шее, но перспектива таскать меньше дров сработала как магическое заклинание. Лень — двигатель прогресса, даже в девятнадцатом веке.

— Ну-ну, — наконец выдавил он. — «Механика»… Смотри мне, немец. Ежели урядник увидит, что стены портишь — шкуру спустит. А пока… иди дров принеси! Ишь, расселся, ученый…

Он пнул меня в сторону выхода, но я заметил, как он, прежде чем вернуться на лавку, еще раз оглянулся на мои рисунки. С опаской и любопытством.

Я пошел к поленнице, кривясь от боли в пояснице, но внутри меня горел маленький, злой огонек торжества.

Я заставлю этот чертов дворец работать эффективно. Даже если мне придется переложить каждый кирпич своими руками. Это будет мой первый проект. Мой «Hello, World» в этом варварском мире.

А потом разберемся и со вшами. Всего-то нужно найти щелок. Или деготь.

* * *

Социальный лифт в девятнадцатом веке работает просто: на твою спину грузят плетеную корзину с березовыми поленьями весом килограммов под сорок, дают пинка для ускорения и указывают на лестницу.

— Тащи, немчура, — напутствовал Савва, вытирая сальные руки о фартук. — Да смотри, не наследи там. В предбанник к их высочествам понесешь. Лакей встретит. И рылом не води, в пол смотри. Понял?

Я кивнул, скрипнув зубами. Понял, чего ж не понять. Я теперь вообще очень понятливый стал.

Корзина впивалась в плечи, лямки резали даже через толстый слой кафтана. Я поднимался по черной лестнице, чувствуя себя осликом из Шрека, только без права на шутки и веселые песенки. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Из подвального ада я поднимался в чистилище.

С каждым пролетом воздух менялся. Исчезала кислая вонь немытых тел, уступая место аромату дорогого воска, лаванды и… страха. Да, здесь, наверху, пахло иначе, но напряжение висело в воздухе так же плотно, как угольная пыль внизу.

На площадке служебного входа меня перехватил вышколенный лакей в ливрее с позументом. Он посмотрел на меня как на кучу навоза, случайно закатившуюся на паркет.

— Сюда, — процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы. — Живее.

Мы прошли по узкому коридору, обшитому деревянными панелями. За стеной слышались приглушенные шаги, звон фарфора, чье-то деликатное покашливание. Мир господ. Мир, где проблемы решаются росчерком пера, а не лопатой. Я шел, стараясь ступать тихо, хотя мои грубые сапоги грохотали по натертому полу как гусеницы танка.

— Сгружай здесь, — лакей ткнул пальцем в огромный ларь для дров, стоящий в углу просторной комнаты-предбанника. Сама комната была буферной зоной перед покоями. Высокие потолки, лепнина, изразцовая печь, сияющая белизной. — И тихо мне! Генерал занятия проводит.

Он исчез, оставив меня наедине с дровами и тишиной.

Я с облегчением скинул корзину. Спина отозвалась благодарным хрустом. Начал перекладывать поленья в ларь, стараясь не шуметь. Полено к полену. Аккуратно. Как дефрагментация диска — медленно и методично.

И тут за массивной дверью красного дерева раздался голос.

Не голос даже — визг. Тонкий, истеричный, наполненный таким ядом, что он мог бы прожечь лак на паркете.

— Вы издеваетесь надо мной, монсеньор⁈

Я замер с поленом в руках.

— Нет, генерал, — ответ прозвучал глухо. Уже слышимый ранее ломкий бас. Николай.

— «Нет, генерал»! — передразнил визгливый голос. Я узнал его. Ламздорф. Тот самый старик с плаца. Сейчас он звучал не как наставник, а как психопат, у которого сдали нервы. — Вы посмотрите на это! Посмотрите! Что это такое, я вас спрашиваю⁈

Пауза. Гнетущая, тяжелая тишина.

— Чернила, генерал.

— Чернила! — взвизгнул Ламздорф. — Грязь! Неряшливость! Вы Великий Князь или писарчук какой-то⁈ Вы — Романов! На вашем манжете пятно! Пятно размером с грош! Как вы смеете являться на урок в таком виде⁈

Я осторожно, стараясь не дышать, подошел ближе к двери. Щель была микроскопической, но звук проходил отлично.

— Я случайно задел чернильницу, когда писал перевод, — голос мальчика был ровным, безэмоциональным. Словно говорил автоответчик.

— Случайно⁈ У Романовых не бывает случайностей! Неряшливость в одежде есть признак неряшливости в мыслях! А неряшливость в мыслях ведет к крамоле и слабости!

Слышно было, как кто-то быстро зашагал по комнате. Тяжелые, дерганные шаги.

— Руку! — рявкнул генерал.

Сердце у меня пропустило удар. Я стоял в чужом времени, в чужом теле, с поленом в руках, и чувствовал, как стынет кровь. Это не мое дело. Сейчас я холоп. Я функция. Если меня застанут подслушивающим — запорют.

Но я не мог сдвинуться с места.

— Руку, я сказал! На стол!

Шорох ткани. Видимо, Николай положил руку на столешницу.

А потом раздался звук.

Он был коротким, сухим и страшным.

Хрясь!

Звук удара тяжелой деревянной линейки — или чего похуже — по живой плоти. По костяшкам пальцев.

Я дернулся, будто ударили меня. Полено сжал так, что кора впилась в ладонь.

Ни звука в ответ. Ни вскрика, ни стона. Гробовая тишина.

— Еще раз! — прошипел Ламздорф. — Чтобы вы запомнили, Ваше Высочество, что чистота мундира — это лицо империи!

Хрясь!

Снова этот влажный, резкий звук удара.

Внутри меня что-то перевернулось.

Я бывший айтишник. Я человек логики. Я знаю историю. Я знаю, что Николай I станет «Николаем Палкиным». Жестоким, педантичным, «оловянным» императором, который заморозит Россию на тридцать лет, проиграет Крымскую войну и умрет, оставив страну в руинах. Историки пишут про его «солдатскую тупость», про его ненависть к свободному слову.

Но сейчас, стоя за этой дверью, я слышал не будущего тирана.

Я слышал, как методично, удар за ударом, ломают психику ребенка.

Хрясь!

— Вы плачете? — голос Ламздорфа сочился презрением. — Слезы? Только женщины плачут! Глотайте! Терпите! Офицер должен быть из стали!

— Я не плачу, — глухо, сквозь зубы, ответил мальчишка. Голос дрожал, но не сорвался.

Я

Они не просто бьют его. Они перепрошивают его IOS. Они выжигают в нем эмпатию, человечность, живые эмоции, заменяя их на параграфы устава и страх совершить ошибку.

«Пятно на манжете». Господи, да в моем времени за такое даже учительница не на всех наорет. А здесь из-за капли чернил из человека выбивают душу.

Вот она, точка бифуркации. Вот где рождается история. Не в тронных залах, не на полях сражений. А в душной учебной комнате, где старый садист линейкой вбивает комплексы в голову будущего самодержца.

Николай молчал. И это молчание было страшнее криков. Он учился ненавидеть. Он учился терпеть боль и закрываться панцирем. Через полтора десятка лет он наденет этот панцирь на всю страну.

Я медленно опустил полено в ларь. Руки дрожали. Не от тяжести. От ярости. Холодной ярости.

Моя задача была проста: выжить, найти теплое место, устроиться инженером. Стать тем самым «фон Шталем», пить кофе по утрам и, может быть, изобрести паровоз на пару лет раньше Стефенсона. Плевать на политику.

Но теперь…

Я посмотрел на свои грязные руки. На загрубевшую кожу.

Я не могу это просто слушать. Это баг. Системная ошибка. Критическая уязвимость в ядре управления государством. Если этот мальчишка вырастет таким, каким его делают сейчас, то моё будущее и прошлое, вся история пойдет по тому же кровавому кругу.

Ламздорф продолжал что-то выговаривать, но его голос стал тише, бубнящим. Экзекуция закончилась. Воспитательный процесс завершен.

Я выпрямился. Спина больше не болела. Исчезло чувство униженности. Появилась цель.

Я не просто истопник. И не просто инженер.

Я пользователь с правами администратора, который случайно получил доступ к консоли в самый ответственный момент загрузки системы.

— Ладно, Ваше Высочество, — прошептал я одними губами, глядя на закрытую дверь. — Потерпи немного. Мы этот баг пофиксим.

С этого момента я перестал быть пассивным наблюдателем.

Подхватив пустую корзину, я шагнул к выходу.

Теперь у меня был план. И начинался он не с паровых котлов, а с защиты одного конкретного подростка.

* * *

Ночная смена во дворце — это отдельный вид сюрреализма. Днем здесь муравейник: шуршат шелка, гремят шпоры, лакеи носятся с подносами, как курьеры в «черную пятницу». А ночью этот каменный левиафан засыпает. Коридоры превращаются в бесконечные, гулкие тоннели, где каждый твой шаг звучит как выстрел, а тени от канделябров пляшут на стенах какой-то свой, жутковатый танец.

Савва пнул меня в бок, когда я только-только прикорнул на мешке с углем.

— Вставай, немчура. В библиотеку пойдешь.

Я разлепил глаза, чувствуя, как песок под веками превращается в наждачку.

— В библиотеку? — переспросил я, зевая так, что хрустнула челюсть. — Читать, что ли? Я бы не отказался. У вас тут Гете в оригинале есть?

— Шут гороховый, — беззлобно огрызнулся Савва. — Камин там чистить надо. Днем нельзя, там баре занимаются, мешать не велено. А сейчас там пусто. Иди, выгреби золу, да протри всё, чтоб блестело. И смотри, ничего руками не лапай! Книжки — они дорогие. Тебе за одну страницу вовек не расплатиться.

Я взял ведро, скребок, щетку и поплелся наверх.

Библиотека. Слово звучало как музыка. В моей прошлой жизни, заполненной кодом, дедлайнами и бесконечным скроллингом новостных лент, бумажная книга стала чем-то вроде виниловой пластинки — элитарным ретро. А здесь это был интернет, телевизор и Википедия в одном флаконе.

Я проскользнул в приоткрытую дверь, стараясь слиться с полумраком. В нос ударил густой, благородный запах: старая кожа переплетов, сургуч, дорогая бумага и легкая нотка ванили. Запах знаний. Запах цивилизации.

Я рассчитывал быстро сделать дело и, может быть, украдкой полистать какой-нибудь атлас, пока никто не видит. Но мой план «Х» накрылся медным тазом сразу же.

Библиотека не была пуста.

В дальнем углу, за массивным столом красного дерева, горел трехрожковый канделябр. Желтый круг света выхватывал из темноты склоненную фигуру в расстегнутом мундире.

Николай.

Я замер, прижав ведро к груди, чтобы оно не звякнуло. Мальчишка был один. Никакого Ламздорфа, никаких лакеев. Только он, тишина и гора каких-то свитков, которыми был завален стол.

Он сидел, обхватив голову руками, и пальцы его нервно путались в волосах. Поза человека, у которого Kernel Panic в голове, и система висит намертво. Он что-то шептал, сердито черкал пером по бумаге, комкал лист, отшвыривал его в сторону и снова нависал над огромной, развернутой картой.

Я должен был уйти. Развернуться, тихо прикрыть дверь и свалить в свою кочегарку. Если меня здесь застукают — да еще и рядом с Великим Князем в неурочный час — объяснительную писать не придется. Напишут некролог.

Но я не ушел.

Инженерное любопытство — страшная штука. Оно сильнее инстинкта самосохранения. Что может заставить подростка сидеть глубокой ночью, когда весь дворец дрыхнет, и мучить себя бумагой?

Я сделал шаг. Еще один. Половица под ногой предательски не скрипнула — паркет тут был уложен на совесть. Я подошел к камину, который находился метрах в пяти от стола, и опустился на колени. Начал очень тихо, буквально «на цыпочках», сгребать холодную золу.

— Черт… Черт… — шипел Николай. — Да как же это… Угол падения… Бред какой-то.

Он явно меня не слышал. Он был там, в своих чертежах.

Я чуть повернул голову, скашивая глаза. Благо зрение у меня (или у этого тела) было стопроцентным, а канделябр светил ярко.

На столе лежала схема фортификации. Классика: бастионный фронт. Зубчатая стена, напоминающая звезду. Вокруг нарисованы линии траекторий полета ядер.

Я прищурился. Ага. Рикошетный огонь. Тема модная, сложная. Суть в том, чтобы ядро не втыкалось в землю, а, чиркнув по брустверу, скакало дальше, снося головы защитникам, как кегли в боулинге. Геометрия смерти.

Николай пытался рассчитать сектор обстрела. Он водил циркулем, прикладывал линейку, но что-то у него не сходилось. Он то и дело стирал написанное хлебным мякишем, отчего на карте расплывалось грязное пятно.

— По биссектрисе… — бормотал он. — Если взять десять градусов… Нет, перелет. Если пять… оно зароется. Да чтоб тебя!

Он с силой ткнул циркулем в стол. Острие вошло в дерево с сухим хрустом. Мальчишка откинулся на спинку стула и закрыл глаза. На его лице было написано такое беспросветное, глухое отчаяние, что мне стало жутко.

Это было лицо не принца. Это было лицо двоечника, который понимает, что завтра на контрольной его распнут, а

Внутри меня заворочался червячок совести. Ну, или гордости. Гордости, что я то знаю это.

Я видел ошибку. Она была детской, глупой, но неочевидной для того, кто зубрит, а не понимает физику процесса.

Он строил траекторию как прямую линию. Как лазерный луч. А ядро летит по параболе. И при рикошете угол отскока на грунте не равен углу падения — земля гасит инерцию, «жрет» энергию.

Я вздохнул. Тихо, едва слышно.

— Ну чего ты сидишь, Макс? — мысленно спросил я себя. — Ты же сейчас влезешь. Ты же не сможешь промолчать. Твой внутренний «душнила» сейчас вырвется наружу и подпишет тебе смертный приговор.

Я взял кочергу. Начал ворошить угли, создавая шумовую завесу.

— Эх, камушки, камушки… — пробормотал я себе под нос, якобы обращаясь к золе. — Бросишь круто — булькнет. Бросишь плоско — поскачет. Как блинчики по воде…

Николай замер. Я видел боковым зрением, как его спина напряглась. Но он не обернулся. Решил, наверное, что ему послышалось. Или что слуга бредит.

Я продолжил, старательно вычищая сажу и не поднимая головы:

— Земля-то — она мягкая. Она не зеркало. Ежели ядром сверху ударить, как горох об стену — оно в землю уйдет и там застрянет. Кротам на радость. А чтоб оно по головам поскакало — его надо нежно класть. Почти лежа.

Я сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это был ва-банк.

— Градусов семь, не больше… — прошептал я, словно вспоминая рецепт пирога. — И целиться не в бруствер, а перед ним. На сажень. Тогда оно отскочит — и аккурат за стенку залетит. Физика… Мать ее за ногу.

В библиотеке повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Слышно было только, как трещит свеча да ветер воет в трубе.

Я, стараясь не выдать дрожь в руках, сгреб золу в ведро. Шорк-шорк. Я — мебель. Я — функция. Меня здесь нет.

— Кто… ты?

Голос Николая прозвучал странно. Не властно, не испуганно. Растерянно.

Я медленно, очень медленно повернулся, все еще стоя на коленях.

Картина маслом: будущий Император Всероссийский с перемазанным чернилами носом смотрит на чумазого мужика в дерюге, лицо которого больше напоминает шахтерскую маску. Он смотрел на меня, как на говорящую собаку. Его большие, светлые глаза округлились, рот приоткрылся.

В его мире так не бывает. В его мире истопники — это биороботы, которые умеют только кланяться, вонять и таскать тяжести. Они не знают слова «градус». Они не понимают, что такое «бруствер». И уж точно они не могут вот так просто, возясь в грязи, решить задачу, над которой он бился три часа.

Я опустил глаза в пол, изображая смирение.

— Простите, Ваше Высочество, — прохрипел я, добавляя в голос простонародной сипотцы, но не теряя чувства собственного достоинства. — Задумался. Вспомнил, как мы в деревне камни по пруду пускали. Уж больно картинка ваша… схожая.

Он медленно встал из-за стола. Подошел ко мне. Вблизи он казался еще выше и нескладнее. Подросток, которого вытянули на дыбе роста, но забыли добавить мяса на кости.

— «Нежно класть»? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз. — Семь градусов?

Я рискнул поднять взгляд. В его глазах не было гнева. Там плескалась безумная надежда утопающего, которому кинули круг.

— Так точно, — кивнул я. И, забывшись, добавил уже своим, нормальным, инженерным тоном: — Уменьшите угол возвышения. Поменяйте точку прицеливания. Рикошет — это не удар. Это скольжение. Как санки с горы. Вектор силы надо направлять вдоль поверхности, а не в неё.

Николай моргнул. Раз. Другой. Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Спалился. Сейчас (кстати, какой сейчас год? Николаю примерно лет 13–14, значит где-то 1810) слово «вектор» уже знали математики, но не крестьяне, чистящие камины.

Николай моргнул. Раз. Другой.Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Вот я и выдал себя. Хоть и фон Шталь, да инженер, но ведь сейчас я — оборванец с ведром. И такие слова, да еще с легким акцентом, вызывают вопросы.

— Так точно, Ваше Высочество, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с рукава, словно это был не грязный кафтан, а мундир. — Это… из немецкой науки слово. Нас в школах там учили, что всякая сила имеет свое направление. Вектор называется. Простите, вырвалось. Привычка.

Но он не купился. Я чувствовал это кожей. Этот мальчишка, которого муштровали лучшие умы империи, может, и плавал в физике, но идиотом не был. Он видел в моих словах не заученную фразу холопа, а знание, что не вязалось с истопником.

Он тряхнул головой, а затем метнулся к столу. Схватил циркуль, линейку. Начал что-то лихорадочно чертить, бормоча под нос:

— Семь градусов… Точка перед бруствером… Скольжение…

Прошла минута. Другая. Я закончил с камином и, пятясь, как краб, начал отступать к двери. Пока не поздно. Пока он в эйфории от решения задачи.

— Получилось!

Возглас был не царским. Это был вопль пацана, который прошел сложный уровень в игре.

— Получилось! Оно проходит! Оно накрывает весь равелин!

Он развернулся ко мне. Лицо его сияло. Усталость, страх, отпечаток Ламздорфовской линейки — всё исчезло. Сейчас передо мной был просто счастливый парень, у которого сошелся ответ.

— Эй! — окликнул он меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я замер.

— Ты… Поди сюда.

Приплыли.

Я подошел к столу, сжимая грязную ручку ведра. Стараясь не наступить на ковер.

Николай смотрел на меня уже иначе. С интересом исследователя, который нашел в куче навоза золотой самородок. Он перевел взгляд с моей перемазанной сажей физиономии на свои идеальные чертежи, потом обратно.

— Как тебя зовут?

— Максимом кличут, Ваше Высочество.

— Максим… — он постучал пером по губе, оставляя чернильную кляксу. — Ты ведь не просто камни в пруду мыл, Максим? Откуда ты знаешь про рикошеты? Про «энергию земли»?

— Жизнь учит, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — А механика —

Николай хмыкнул. Впервые я увидел на его лице подобие живой, человеческой улыбки — чуть кривой, слегка недоверчивой, но настоящей.

— «Законы божьи»… — протянул он. — Ламздорф говорит, что закон божий — это палка. А ты говоришь — физика.

Он вдруг порывисто схватил со стола яблоко — зеленое, твердое, явно припасенное для ночного перекуса — и кинул мне.

— Держи. За… науку.

Я поймал яблоко грязно-черной рукой. Оно ярко светилось зеленым пятном на фоне угольной пыли.

— Благодарствую, — я склонил голову.

— И ступай, — он махнул рукой, снова склоняясь над картой, но уже с азартом, а не с обреченностью. — Пока никто не видел. А то скажут, что я с чернью баллистику обсуждаю. Засмеют.

— Могила, Ваше Высочество, — тихо сказал я.

Выходя за дверь, я услышал, как он бормочет:

— Семь градусов… Гениально. Просто гениально.

Я прикрыл тяжелую створку и привалился к стене в темном коридоре. Сердце колотилось как бешеный принтер. Я откусил яблоко — кислое, твердое, сводящее скулы. Вкуснее ничего в жизни не ел.

Первый контакт установлен. Система обнаружила новое устройство. Драйверы пока кривые, но коннект есть.

Посмотрев на огрызок в своей руке, я невольно усмехнулся в темноту.

— Ну что, генерал Ламздорф, — прошептал я. — Посмотрим, кто кого научит родину любить.

Глава 3

Ожидание смерти — вещь утомительная. Но ожидание вызова «на ковер» к августейшим особам — это отдельный вид пытки, сочетающий в себе страх перед расстрельной командой и волнение перед сдачей годового отчета генеральному директору.

Три дня после «инцидента с рикошетом» я жил на автопилоте. Таскал уголь, кормил ненасытные печи, чесался от вшей, которые, казалось, решили основать на мне цивилизацию, и ждал.

Савва косился на меня с подозрением.

— Чего это ты, немец, ходишь такой… пришибленный? — спрашивал он, выковыривая щепкой застрявшее в зубах мясо. — Аль натворил чего в библиотеке? Книжку изгадил?

— Думы думаю, Савва, — отбрехивался я, полируя лопату. — О судьбах родины.

— Идиот, — уверенно резюмировал истопник.

Вызов пришел, когда я меньше всего его ждал — в середине дня, когда я только прикорнул возле теплой кирпичной кладки.

— Эй, ты! Который Максим! — дверь подвала распахнулась, и на пороге возник тот самый лакей с позументом, что водил меня в прошлый раз. Вид у него был такой, словно он только что съел лимон целиком. — Срочно наверх. В игровые покои Великого Князя.

Савва поперхнулся дымом своей самокрутки.

— В игровые? — переспросил он, выпучив единственный глаз. — Чего ему там делать? Он же грязный как черт!

— Камин дымит, — брезгливо бросил лакей. — Его Высочество изволят гневаться. Велено прислать того, кто в прошлый раз чистил. Сказал: «Руки у него прямые».

Я встал, отряхивая угольную пыль с колен. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом рвануло обратно в горло.

— Слышь, немец, — прошипел мне вслед Савва. — Если барина закоптишь — я тебя лично в топку засуну. Понял?

— Понял, начальник. Не извольте беспокоиться.

Я поднимался по знакомой лестнице, чувствуя себя шпионом, который пробирается в штаб врага под видом уборщицы. «Камин дымит». Ага, как же.

Николай не дурак. Креативный парень. Придумал легальный предлог.

Игровая комната оказалась просторным залом с высокими потолками и огромными окнами, зашторенными тяжелым бархатом. Здесь царил полумрак, разбавляемый светом свечей. И запах… Здесь пахло не книжной пылью, а металлом, деревом и дорогим лаком.

Николай стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, поза напряженная, струна.

— Вы свободны, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Голос звучал властно, но с легкой дрожью. — Оставьте нас. Истопник знает свое дело. Если понадобится помощь — я позову.

Лакей поклонился и исчез, прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Я молчал, смиренно сжимая в руках свой верный инвентарь — ведро и скребок. Ждал инициативы от «клиента».

Николай резко развернулся.

— Брось это, — он кивнул на ведро. — Камин в порядке.

— Я догадывался, Ваше Высочество, — я аккуратно поставил ведро в угол, чтобы не испачкать паркет.

Он смерил меня все тем же изучающим взглядом, каким смотрел тогда в библиотеке. В его глазах боролись два чувства: аристократическое высокомерие, вбитое Ламздорфом, и мальчишеское, жгучее любопытство. Любопытство победило нокаутом.

— Подойди.

Он быстрым шагом направился к центру комнаты, где стоял стол. Нет, не стол. Это был целый полигон. Огромная столешница размером с хорошую двуспальную кровать была превращена в поле битвы.

Я подошел и присвистнул. Не сдержался.

— Ого… Масштабненько.

Это была не просто игра в солдатики. Это была детализированная, маниакально точная реконструкция сражения. Холмы из папье-маше, реки из синей мозаики, крошечные деревья из мха. И армии. Сотни, если не тысячи оловянных фигурок, раскрашенных с ювелирной точностью. Пехота, кавалерия, артиллерия. Французы в синем, русские в зеленом, австрийцы в белом.

Многие в моем времени собирали «Вархаммер». Поверьте, по сравнению с этим столом ваши «космодесантники» — дешевый пластик из ларька.

— Аустерлиц, — констатировал я, узнав расположение войск. — Битва трех императоров. Второе декабря 1805 года.

Николай вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Слыхал, — я пожал плечами, стараясь не выходить из образа. — Слухи ходят. Грустная история.

Николай нахмурился, его лицо потемнело. Он коснулся пальцем фигурки всадника в треуголке с султаном.

— Здесь мы проиграли, — глухо сказал он. — Генерал Ламздорф говорит, что из-за трусости австрийцев и… недостаточной твердости духа.

Он посмотрел на меня с вызовом.

— А я не понимаю, Максим. Я расставляю их уже десятый раз. По всем картам, по всем диспозициям. У нас было больше людей. У нас была выгодная позиция на Праценских высотах. Почему? Почему Наполеон разбил нас, как… как детей?

Я посмотрел на поле битвы. Для него это была статичная картинка. Для меня — динамическая схема, известная по десяткам книг и документалок. Я видел ошибки Кутузова (точнее, Александра I, который лез командовать), я видел гениальную ловушку Бонапарта.

И я видел, как расставлены солдатики у Николая.

Они стояли красивыми, ровными линиями. Линейная тактика во всей красе. Длинные, тонкие шеренги, растянутые на километры. Красиво на параде, смертельно в бою.

— Ваше Высочество, — осторожно начал я, — позволите…

Он кивнул, закусив губу.

— Действуй.

Я потянулся к центру стола. Мои грязные, огрубевшие пальцы (спасибо, уголь!) выглядели чужеродно среди этого оловянного великолепия, но я старался действовать аккуратно.

— Вот смотрите, — я взял горсть русских гренадеров, стоящих в линию, и сбил их в плотную кучу. — Вы их растянули, как масло по бутерброду. Тонко. Красиво. Но если ударить вот сюда… — я взял фигурку французского кирасира и «врезал» ею в центр русской линии, — … то она порвется. Вжик — и дырка.

Николай подался вперед, опираясь локтями о край стола.

— Линейный строй дает максимальную плотность огня! — возразил он заученными фразами из устава. — Каждый солдат стреляет!

— Стреляет-то он стреляет, — согласился я, перегруппировывая французов. — Только пока он перезаряжает фузею, к нему уже прибежали злые дядьки со штыками. А вот если мы встанем в колонну…

Я начал быстро переставлять французские батальоны. Вместо длинных линий я формировал из них глубокие прямоугольники — ударные колонны.

— Колонна, Ваше Высочество, это кулак, — объяснял я, жестикулируя. — Линия — это ладошка. Пощечину дать можно, больно будет. А кулаком можно челюсть выбить. Колонна идет напролом. Ей плевать на огонь. Передние падают — задние перешагивают и идут дальше. Это пресс. Это молот.

Я увлекся. Я забыл, что я истопник. Я забыл, что передо мной будущий царь. Я был лектором на кафедре тактики.

— Наполеон не дурак, — я подвинул группу французских пехотинцев к подножию Праценских высот. — Он видел, что русские спустились с горы, растянули фланг. Оставили центр пустым. И он ударил туда кулаком. Вот так.

Я сдвинул массивную группу оловянных французов прямо в разрыв русской армии.

— Бам! Связь потеряна. Левый фланг отрезан. Паника. Управление войсками — ноль. Курьеры не доскачут, их перехватят. И всё. Армия рассыпается на куски мяса, которое просто добивают.

Я поднял голову. Николай смотрел на меня, не мигая. Его рот был слегка приоткрыт. Он видел это. Впервые он видел бой не как красивую картинку с гравюры, а как живой механизм.

— Логистика, — добавил я, решив добить его окончательно. — Знаете такое слово?

— Нет, — моргнул он.

— Снабжение. Дороги. Еда. Патроны. Вот эти парни, — я ткнул в группу русских полков, завязших в болотах у ручья, — они же герои. Но они шли пешком тысячи верст. Ботинки развалились. Животы пустые. А патронов — кот наплакал. А у французов обоз рядом. Каша горячая.

Я взял двух солдатиков. Одного поставил, другого положил.

— Война, Ваше Высочество, это не парад. Это когда одному привезли ботинки, а второму — нет. И тот, кто без ботинок, может быть хоть трижды храбрецом, но по морозу он далеко не убежит.

Николай молчал с минуту. Потом он медленно обошел стол, глядя на поле битвы с новой точки зрения — с точки зрения моих «колонн».

— Как в шахматах, — прошептал он. — Ты жертвуешь пешками, чтобы пробить защиту ферзя. Но пешки… живые.

— Именно, — кивнул я. — И задача полководца не в том, чтобы красиво умереть, а в том, чтобы пешки были сыты, обуты, и знали маневр. А не стояли столбом под картечью ради «красоты строя».

Он поднял на меня взгляд. В нем не было высокомерия. Там был восторг, тот же что и в библиотеке, только помноженный на десять.

— А инженерная подготовка? — вдруг спросил он, показывая на редут в углу стола. — Ламздорф говорит, что рыть землю — дело мужицкое. Дворянину негоже прятаться в яме.

Я хмыкнул. Едва сдержался, чтобы не сплюнуть на паркет, вспомнив «Ламздорфа».

— Ага. А пуле… простите, ядру… ядру плевать, дворянин ты или мужик. Оно летит — и голову сносит. А земля — она мать. Она защитит.

Я сгреб кусок декоративного мха и соорудил валик перед позицией артиллерии.

— Вот, насыпали бруствер. Потратили два часа, лопатами помахали. Попотели. Зато когда на вас поскачут эти красивые кирасиры, — я взял всадника, — вы их встретите картечью в упор. И сами живы останетесь. Лопата, Ваше Высочество, на войне бывает важнее ружья.

— Лопата… — повторил он, глядя на мои руки.

Вдруг он сделал неожиданное. Он подошел вплотную и протянул мне фигурку. Это был офицер верхом на коне, с поднятой саблей.

— Это я, — тихо сказал он. — Поставь его. Куда… куда нужно.

Я посмотрел на оловянного великого князя. Потом на карту Аустерлица.

— Сюда не надо, — честно сказал я. — Тут убили всех.

Я поставил фигурку на холм, в резерв, позади артиллерийской батареи, которую мы только что «окопали».

— Тут безопасно. И обзор хороший. Главное в бою — видеть поле. Управлять. А не саблей махать в первой шеренге. Командир должен думать, а не умирать. Умереть любой дурак может. А вот победить…

Николай смотрел на свою фигурку, стоящую на холме за бруствером. Потом перевел взгляд на меня.

— Ты странный, Максим, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то теплое. — Ты говоришь простые слова, но они… складываются в сложную картину. Никто со мной так не разговаривал. Все только орут. Или кланяются.

— Может, потому что мне от вас ничего не надо, Ваше Высочество? — усмехнулся я. — Кроме того, чтобы меня не запороли. И каши погуще.

Он улыбнулся. Уже смелее, шире.

— Каши… Будет тебе каша.

В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелые, по-хозяйски уверенные. Звон шпор.

Лицо Николая мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, спина одеревенела, взгляд потух. Маска вернулась на место.

— Это Ламздорф, — шепнул он одними губами. — Чисти!

Я мгновенно отскочил от стола, схватил скребок и нырнул к камину, изображая бурную деятельность. Николай замер у окна, делая вид, что смотрит на плац.

Дверь распахнулась без стука.

— Ваше Высочество! — проскрипел ненавистный голос. — Почему вы здесь? У вас через десять минут урок французского! А вы тут в солдатики играете, как дитя малое!

— Я ждал, пока прочистят дымоход, генерал, — холодно ответил подросток, не оборачиваясь. — Было невозможно дышать.

Ламздорф прошел в комнату, подозрительно оглядываясь. Его взгляд скользнул по моей согнутой спине, но не задержался — для него я был мебелью. Потом он посмотрел на стол.

— Что это за беспорядок? — рявкнул он. — Почему французы стоят колоннами? Это нарушение устава! Это безграмотность! Кто разрешил⁈

— Я экспериментировал,

— Гипотезу⁈ — Ламздорф смахнул рукой целую фалангу «моих» колонн, фигурки со звоном посыпались на пол. — Война — это не гипотезы! Это порядок! Это дисциплина! Немедленно убрать этот балаган и марш в класс!

Я сжал скребок так, что побелели костяшки. Мне хотелось встать и перетянуть этого старого козла кочергой по хребту. «Гипотеза». Он уничтожил мою тактическую схему одним махом своей жирной ручищи.

Но я молчал. Николай тоже молчал. Он лишь посмотрел на рассыпанных солдатиков, потом на своего «генерала» на холме, который чудом уцелел.

— Слушаюсь, генерал, — сказал он деревянным голосом.

Проходя мимо меня, он на секунду задержался. Наши взгляды встретились.

В его глазах я увидел обещание. «Мы еще доиграем».

Когда дверь за ними закрылась, я медленно выпрямился. Подошел к столу. Поднял с пола упавших французских гренадеров. У одного была погнута винтовка. Я осторожно выпрямил мягкое олово.

— Ничего, ребята, — прошептал я. — Мы еще повоюем. И колоннами походим, и траншеи выроем. Генерал Ламздорф даже не представляет, какая «гипотеза» против него зреет в кочегарке.

Я аккуратно поставил солдатика обратно в строй. И впервые за все время в этом мире я почувствовал себя не просто телом, которое хочет есть и спать. Я почувствовал себя игроком.

И партия только начиналась.

* * *

В суровом мире корпоративных интриг есть одно золотое правило: если у тебя появился доступ к «телу» генерального директора в обход непосредственного начальства, жди беды. HR-отдел тебя сожрет. Служба безопасности поставит на прослушку. А коллеги нальют слабительное в кофе.

В Зимнем дворце девятнадцатого века роль HR, СБ и завистливых коллег выполняла огромная, многоголовая гидра под названием «Дворня».

Я был наивен. Полагал, что мой ночной визит в библиотеку и дневной вызов в игровые покои останутся тайной за семью печатями. Ага, как же. Дворец — это банка с пауками, где каждый шорох слышен на три этажа вниз. Лакеи, эти невидимки в ливреях, замечают всё. Кто куда пошел, сколько пробыл, с каким лицом вышел. Информация здесь — валюта тверже золотого рубля. И кто-то решил конвертировать мои «консультации» по баллистике в очки лояльности перед начальством.

Гром грянул на четвертые сутки.

Я как раз загружал тачку углем, напевая себе под нос «Highway to Hell» — очень уж акустика подвала располагала к классике AC/DC. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном.

На пороге стояли не привычные уже лакеи-посыльные. Это были другие ребята. Гренадерского роста, в серых шинелях поверх мундиров внутренней охраны. Лица, не обезображенные интеллектом, но зато прекрасно знакомые с инструкцией по применению грубой силы.

— Взять! — рявкнул унтер, тыча в меня пальцем в перчатке.

Я даже лопату поднять не успел. Меня скрутили без лишних движений. Руки заломили так, что связки затрещали, как сухие ветки. Лицом в угольную кучу. Вкус, знакомый до боли.

— Эй, служивые! — пискнул из угла Савва, пытаясь стать невидимым. — Он же казенный! Истопник!

— Пасть закрой, старый, — лениво бросил унтер. — Сказано доставить. Генерал-адъютант Ламздорф желает видеть сию птицу.

При упоминании фамилии «Ламздорф» у Саввы перекосило лицо так, словно он хватил уксуса. А у меня внутри все оборвалось.

Гейм овер, Максим. Тебя спалили.

Меня тащили не парадными лестницами. Служебные переходы, винтовые пролеты, коридоры, пахнущие воском и стылой тревогой. Конвоиры не церемонились — пару раз меня специально приложили плечом о дверной косяк, видимо, для профилактики настроения.

Привели в приемную. Дубовые панели, тяжелые портьеры, мрачная тишина, от которой звенело в ушах. Меня втолкнули в кабинет и поставили на колени перед массивным столом.

— На ногах стоять будет, — раздался скрипучий, ненавистный голос. — Поднимите. Хочу в глаза посмотреть.

Меня рывком вздернули вверх.

За столом сидел он. Матвей Иванович Ламздорф. Вблизи он выглядел еще более отталкивающе, чем на плацу. Лицо одутловатое, с нездоровым багровым отливом, глаза — водянистые, но цепкие, как у старой щуки. На столе перед ним лежала стопка бумаг, хлыст и, почему-то, Библия.

— Ну, здравствуй… инженер… — он выплюнул последнее слово как ругательство.

Глава 4

Я молчал. Выпрямился, насколько позволяли держащие меня с двух сторон солдаты, и смотрел прямо перед собой. В точку над его головой. Как учили в армии… ну, то есть, как я видел в кино про армию.

— Молчишь? — Ламздорф медленно встал, опираясь кулаками о столешницу. — А мне донесли, что ты больно разговорчив. Сказки сказываешь. Картинки рисуешь.

Он обошел стол и приблизился ко мне. От него пахло одеколоном, но сквозь нотки парфюма пробивался тяжелый запах старого тела и, кажется, гнилых зубов.

— Кто таков? — тихо спросил он, глядя мне прямо в переносицу. — Чьих будешь? Кто подослал?

В его голосе не было истерики, как с Николаем. Тут была холодная, расчетливая паранойя. Он искал шпиона. Масона или как минимум заговорщика.

— Никто не подсылал, ваше превосходительство, — ответил я. Голос мой звучал твердо. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, адреналин, а может, понимание, что терять уже нечего. — Попал сюда по случаю. Не самому приятному. По злой воле судьбы, вот и работаю сейчас за хлеб и кров.

— За хлеб, говоришь? — он хмыкнул и вдруг, без замаха, хлестнул меня перчаткой по лицу. Удар был не сильный, но унизительный. — Врешь, собака! Истопники с Великими Князьями беседы не ведут! О чем говорили⁈

— О тепле, ваше превосходительство.

— О тепле? — он прищурился.

— Так точно. В камине тяга обратная была. Дым в комнату шел. Я объяснял Их Высочеству устройство дымохода и принцип движения горячего воздуха. Физика-с… Простите, механика.

Ламздорф медленно прошелся вокруг меня. Я чувствовал его взгляд спиной. Он сверлил меня, пытаясь найти брешь в защите.

— Механика… — он остановился передо мной. — Лакеи говорят, ты в кабинете долго был. И в библиотеке тебя видели. Ты что, грамотный?

— Обучен грамоте, ваше превосходительство.

— Акцент у тебя… странный. Не наш.

— Иностранец я. Из немецких земель. Инженерная школа.

Он замер. Слово «иностранец» здесь было обоюдоострым мечом. С одной стороны — подозрительно. С другой — полдвора немцы, включая половину родственников императора. Но Ламздорф был из той породы «патриотов», которые везде видят тлетворное влияние Запада, даже если сами носят немецкую фамилию.

—

Он вдруг понизил голос до шепота, и в этом шепоте сквозила какая-то липкая, гадкая подозрительность:

— Или, может, ты… смущал Их Высочество? Непристойностями? Или речами вольнодумными? Говори!

Меня передернуло. Ах ты ж старый извращенец. У кого что болит…

Я посмотрел ему прямо в глаза. На этот раз — без страха. Я вложил в этот взгляд всё презрение современного человека к пещерному самодурству.

— Я объяснял устройство тяги, ваше превосходительство, — отчеканил я, выделяя каждое слово. — И ничего более. Честь имею знать свое место. Но и свою профессию знаю туго. А если руки у меня грязные — так это уголь, а не помыслы.

В кабинете повисла тишина. Солдаты даже дыхание затаили. Холоп не смеет так отвечать генералу. Холоп должен валяться в ногах и молить о пощаде. А я стоял ровно, расправив плечи, и смотрел на него как на равного. Как на ошибку системы, которую надо исправить, но пока нет прав доступа.

Ламздорф отшатнулся, словно я его ударил. Он побледнел, потом пошел красными пятнами. Он не мог найти прямых доказательств. Я не сказал ничего кромольного. Я не признался в шпионаже. Но моя манера держаться, мой взгляд, моя спокойная наглость — это бесило его больше, чем если бы я достал нож. Он чувствовал во мне силу. Иную, чуждую и в чем-то опасную.

— Умный… — прохрипел он, возвращаясь за стол и тяжело падая в кресло. — Слишком умный. А ум от лукавого. И этому не место там, где воспитывается будущее Отечества.

Он взял со стола перо, повертел его в пальцах и резко бросил.

— Доказательств нет. Пока. Но профилактика нужна. Чтобы знал свое место, «инженер». Чтобы впредь неповадно было барчукам головы морочить и на порог лезть.

Он поднял глаза на унтера.

— На конюшню его. Десять плетей. Горячих. Чтобы шкура лопнула, а дурь вылетела. А потом — в кандалы и в холодную, пока не решу, что с ним дальше делать.

Десять.

Цифра ударила в мозг как пуля. Десять ударов — это не наказание. Для меня — это казнь. Или инвалидность. По крайней мере морально. Мое здешнее тело-то крепкое, а вот сознание… Я не выдержу.

— Есть! — гаркнул конвойный, хватая меня за шиворот.

Я дернулся, но хватка была железной. Паника холодной волной накрыла сознание. Неужели всё? Гейм овер еще на туториале? Из-за того, что я показал пацану, как солдатиков двигать?

В этот момент от стены, где в тени стоял неприметный шкаф, отделилась грузная фигура.

— Ваше превосходительство… — мягкий, вкрадчивый голос. — Матвей Иванович, дозвольте слово…

Это был Карл Иванович. Тот самый управляющий, что отправил меня в подвал. Я и не заметил, что он был здесь все это время. Стоял тихо, как мышь под веником, и слушал.

Ламздорф недовольно поморщился.

— Чего тебе, Карл? Не видишь, воспитанием занимаюсь.

Управляющий подошел ближе, смешно семеня короткими ножками. Он наклонился к самому уху генерала, прикрыв рот ладонью, но в гробовой тишине его шепот был слышен мне отчетливо.

— Не велите казнить, Матвей Иваныч… Тут дело такое… деликатное. Этот оборванец, когда мы его взяли, сказывал… — он скосил на меня глаза, — … что он дворянских кровей. Фон Шталь фамилия. Инженер из Пруссии. Говорит, ограбили его на тракте, документы украли.

Ламздорф замер. Его брови поползли вверх, навстречу лысине.

— Дворянин? — громко переспросил он. — Этот?

— Врет, поди, — поспешно добавил Карл Иванович, видя гнев генерала. — Но… А ну как правда? Нынче немцев много едет. Если запорем насмерть барона какого или инженера с патентом… Скандал будет. Дипломатия… Бенкендорф узнает…

Имя «Бенкендорф» сработало как стоп-слово. Ламздорф был садистом, но не идиотом. Одно дело — запороть беглого крепостного Ваську. Другое — случайно освежевать какого-нибудь захудалого европейского дворянчика, у которого может найтись троюродная тетушка при дворе в Мюнхене. Бюрократическая машина Империи такого не прощает.

Генерал медленно перевел взгляд на меня. Теперь он смотрел не как на грязь, а как на неразорвавшуюся бомбу, которую нашли в песочнице.

— Фон Шталь… — протянул он, барабаня пальцами по столу. — Инженер…

Я выпрямился еще сильнее. Сделал лицо каменным. Подбородок вверх. Взгляд — «истинного арийца», как в старых фильмах. Играть — так до конца.

— Я есть требовать консула, — выдавил я с максимально жестким акцентом. — И бумага. Писать письмо в коллегию.

Ламздорф скрипнул зубами. Ему очень хотелось меня выпороть. Руки чесались. Но страх за возможные последствия перевесил жажду крови.

— Отставить плети, — глухо буркнул он, не глядя на унтера.

Конвойные замерли, разочарованно переглянувшись. Шоу отменяется.

— Но и отпускать нельзя, — генерал снова уставился на меня, и в его глазах я прочитал обещание: «я тебя все равно достану». — Пока не выясним, кто таков. Сделать запрос в полицию. Проверить списки въезжающих. А этого…

Он брезгливо махнул рукой.

— В карцер его не надо, застудится еще, потом лечи… Верните в котельную. Под надзор. Пусть работает. Но чтобы наверх — ни ногой! Приставить караул. Если увижу его ближе чем на версту к покоям Великого Князя — шкуру спущу лично, и плевать мне на всех баронов Европы. Понял, Карл?

— Понял-понял, ваше превосходительство! — закивал управляющий, вытирая пот со лба. — Будет сидеть как мышь в норе.

Ламздорф откинулся в кресле, все еще сверля меня тяжелым взглядом.

— Уведи. Глаза б мои его не видели.

Меня вытолкали из кабинета. Но уже без тычков. Даже унтер, отпуская мою руку, посмотрел на меня с неким новым, странным уважением. Или опаской. Статус «возможного барина» в этой стране работал лучше любого бронежилета.

Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, я привалился к стене и сполз вниз. Ноги держали плохо. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски.

Десять плетей. Пронесло. На волоске прошел.

— Вставай, «барон», — буркнул Карл Иванович, подходя ко мне. Вид у него был озабоченный. — Ну и удружил ты мне… Теперь бумаги писать, запросы слать… А ежели выяснится, что ты брехал?

Он наклонился ко мне, и его маленькие глазки впились в меня буравчиками.

— Слышь, паря. Ты мне

Я посмотрел на него снизу вверх и криво усмехнулся.

— Я, Карл Иванович, инженер-механик — вот и работаю руками не меньше, чем головой. А это, — я указал на грязные руки, — отмоются. А вот совесть — нет.

Управляющий хмыкнул, покачал головой, но больше спрашивать не стал.

— В подвал иди. И сиди там тихо. Если еще раз попадешься — я тебя сам придушу. Мне проблемы с Ламздорфом не нужны.

Я поплелся обратно в свой ад. В жаркую, душную темноту котельной. Но теперь я знал одно: система дала сбой. Я стал в ней «неопределенным элементом». Аномалией.

И пока они будут искать мои несуществующие документы, у меня есть время. Время, чтобы придумать следующий ход. Потому что война с Ламздорфом только что перешла из фазы «холодной» в «горячую». И ставки теперь — моя жизнь.

Возвращение в подвал ощущалось как даунгрейд с пентхауса обратно в хрущевку, только в моем случае это было возвращение из кабинета с дубовыми панелями прямиком в филиал преисподней.

Охрана у двери теперь стояла круглосуточно. Карл Иванович, моя «крыша» поневоле, не шутил — меня пасли, как ценный, но глючный сервер, который может обвалить всю корпоративную сеть. Савва смотрел на меня уже не как на дурачка, а с суеверным ужасом. В его картине мира человек, которого уводят к генералу Ламздорфу, возвращается либо вперед ногами, либо с лоскутами кожи на спине. Я вернулся целым. Аномалия. Ошибка в матрице крепостного права.

— Заговорённый ты, что ли, немец? — буркнул он, когда я молча схватился за лопату. — Али слово какое знаешь?

— Знаю, Савва, — мрачно отозвался я, швыряя уголь в гудящее нутро печи. — Слово это — «блеф». Но тебе оно без надобности.

Работать пришлось вдвое усерднее, чтобы сжечь адреналин, который все еще бурлил в крови. Мысли метались. Я выиграл время, но партия была патовой. Меня заблокировали. Доступ к «клиенту» перекрыт файрволом в лице часовых у двери. Моя карьера прогрессора рисковала закончиться здесь, среди золы и вшей.

Всё изменилось ближе к вечеру, когда тени в углах подвала стали густыми, как деготь.

Дверь скрипнула. Но не грубо, по-солдатски, а тихо, вкрадчиво. Часовой снаружи почему-то промолчал — видимо, визитер был из категории «свои» или слишком безопасный, чтоб его тормозить.

В полосу света шагнула старушка.

Настоящий архетип из русских сказок. Маленькая, сухонькая, в темном платке и необъятном фартуке. Лицо — печеное яблоко, но глаза живые, быстрые, черные бусины. В руках она держала узелок с бельем.

— Бог в помощь, труженики, — прошамкала она. Голос был мягкий, убаюкивающий, как шум старого кулера. — Теплынь-то у вас какая… Косточки погреть самое то.

Савва тут же подскочил, сдергивая шапку.

— Агрофена Петровна! Какими судьбами к нам, в грязь-то?

— Да вот, батюшка, полотенца господские просушить надобно срочно, — она похлопала по узелку. — Наверху сыро, а тут у печи вмиг высохнут. Барин гневаться изволят, ежели влажное подам.

Нянька. Сразу понял я. Или кастелянша из «ближнего круга». Такие старухи во дворцах — серые кардиналы. Они вытирали сопли будущим императорам, они знают все тайны, и при них генералы тушуются, вспоминая детские порки.

Она засеменила к дальней печи, где было почище, и начала развешивать белые льняные полотенца на веревке. Я стоял в тени, стараясь не отсвечивать, но чувствовал: она пришла не за сушкой. Ее цепкий взгляд, пока Савва кланялся объясняя про «жар», уже трижды просканировал помещение и остановился на мне.

— А это, стало быть, новый? — спросила она, кивнув в мою сторону. — Тот самый… печных дел мастер?

— Он самый, Петровна, — закивал Савва. — Немец. Странный, спасу нет.

— Ну-ну… — она покряхтела, разглаживая ткань. — Слышь, милок. Поди-ка сюда. Помоги старой узел развязать, пальцы не гнутся совсем.

Я подошел. Ближе. Еще ближе. От нее пахло лавандой, сдобным тестом и старостью. Запах уюта, которого здесь, в каменном мешке, не было отродясь.

Она стояла ко мне спиной, якобы возясь с бельем, закрывая обзор Савве.

— Руку дай, — шепнула она едва слышно. Губы даже не шевельнулись. Вентрология 80-го уровня.

Я повиновался, протянул грязную ладонь.

В мою руку скользнуло что-то маленькое, твердое и тяжелое. И еще — клочок бумаги, сложенный вчетверо.

— От мальца, — так же тихо прошептала Агрофена Петровна, глядя строго перед собой на полотенце. — Места себе не находит. Узнал, что тебя… чуть не выпороли. Едва не разревелся, сердешный. Впервые вижу, чтоб он так по живому человеку убивался. Сказал передать.

Она резко повернулась ко мне, громко охая:

— Ох, спасибо, милок, удружил бабке! Сильны у тебя пальцы-то! Ну, пойду я. Не буду мешать.

Она забрала уже якобы высохшее полотенце (прошло секунд тридцать, но кого это волнует?) и так же мелко семеня, направилась к выходу. У двери обернулась, и на секунду ее взгляд встретился с моим. В нем не было барского презрения. Была какая-то бабья жалость и понимание.

— Береги себя, сынок, — сказала она. И исчезла за дверью.

Я отошел в самый темный угол, за гору угля. Сердце колотилось как при dos-атаке.

Разжал кулак.

На покрытой угольной пылью ладони лежал серебряный рубль.

Тяжелый. Холодный. С профилем Александра I. Целковый.

В моем времени это нумизматическая редкость. Здесь — состояние для таких, как я. На эти деньги можно жрать от пуза месяц. Можно купить сапоги. Можно подкупить стражу. Это не просто монета. Это капитал стартового уровня.

Но важнее было то, что лежало под рублем.

Записка.

Клочок дорогой веленевой бумаги, очевидно, вырванный из черновика. На нем, торопливым, пляшущим почерком, с кляксами — явно писали в спешке, пока никто не видит — было выведено всего несколько слов. По-французски.

«Pardonnez-moi. Je ne savais pas. Merci pour la leçon. N.» (Простите меня. Я не знал. Спасибо за урок. Н.)

Я смотрел на эти кривые буквы, и у меня, циничного айтишника из двадцать первого века, перехватило горло.

Он извинялся.

Великий Князь, без пяти минут самодержец, перед которым должны падать ниц, извинялся перед истопником. Это был разрыв шаблона. Баг в коде сословного общества. Он узнал, что меня хотели запороть из-за него. Из-за его солдатиков. И его это… пробило. Пробило ту броню, которую на нем наращивал Ламздорф.

Это был не жест жалости. Это был жест чести. Он признал во мне человека. Субъекта, а

Я спрятал монету и записку за пазуху, ближе к телу.

— Ну, Ваше Высочество, — прошептал я в темноту. — Донат принят. Подписка оформлена. Теперь я точно тебя не брошу.

* * *

Шанс «отработать донат» представился через два дня.

Морозы ударили лютые, трубы начали остывать быстрее, и нас с Саввой гоняли как проклятых, заставляя таскать дрова на верхние этажи, к запасным складам в коридорах. Охрана меня сопровождала, конечно, но теперь смотрела сквозь пальцы — видимо, решили, что раз меня не убили сразу, то я уже не так опасен.

Я тащил вязанку березовых поленьев по длинной галерее северного крыла. Здесь было холодно. Окна покрылись морозными узорами, сквозняки гуляли по паркету, заставляя пламя свечей в настенных шандалах нервно дергаться.

Впереди послышался шум. Громкие шаги, голоса.

— К стене! — шикнул на меня конвоир. — Баре идут!

Я прижался спиной к холодной стене, опустил голову, как положено холопу, прижимая к груди вязанку дров, словно щит.

Процессия выплыла из-за поворота.

Впереди шел он. Николай. В шинели с меховым воротником, в высокой фуражке (точно — кивер!). Бледный, прямой как палка. Рядом семенил какой-то жирный чиновник с папкой, что-то быстро бубня на ухо. Чуть позади — свита.

Князь шел быстро, глядя поверх голов. Его лицо было привычной маской — отрешенное, холодное, «романовское». Казалось, он вообще никого не видит вокруг.

Я стоял, не дыша. Вязанка впивалась в ребра.

Когда они поравнялись со мной, чиновник на секунду замолк, брезгливо огибая «грязного мужика» у стены.

И в этот миг, в эту долю секунды, Николай повернул голову.

Наши взгляды встретились.

Время словно лагануло и замедлилось. Весь мир — эти позолоченные стены, этот чиновник, конвоир — всё ушло в блюр, размылось. Остались только его глаза — серо-голубые, внимательные, живые.

Он узнал меня. Несмотря на сажу, на опущенную голову.

В его взгляде мелькнул вопрос. Получил?

Я едва заметно, одним движением ресниц, кивнул. И позволил уголкам губ дрогнуть. Не улыбка даже, а тень улыбки. Намек. Получил. Мы в игре.

Николай не остановился. Не сбился с шага. Его лицо осталось таким же каменным. Но я увидел, как на мгновение в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, что и тогда, над картой Аустерлица. Он чуть прикрыл веки — принимая мой ответ.

Это длилось меньше секунды. Пинг прошел. Пакет данных доставлен. Соединение установлено.

— … и поэтому смета на фураж требует пересмотра, Ваше Высочество… — продолжал бубнить чиновник, ничего не заметив.

Процессия прошла мимо, удаляясь в конец коридора. Только стук сапог и звяканье шпор.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Ни слова не было сказано. Никаких бумаг не подписано. Но договор был заключен. Самый крепкий договор в мире — безмолвный пакт двух одиночек во враждебном окружении.

«Знания в обмен на крышу», — подумал я, провожая взглядом прямую спину подростка.

— Чего застыл? — пихнул меня конвоир. — Шевелись, дрова сами себя не отнесут.

Я удобнее перехватил вязанку. Дрова теперь казались легче.

— Иду, служивый, иду, — бодро ответил я. — У меня теперь, знаешь ли, есть стимул работать.

Игра перешла на новый уровень. Аккаунт верифицирован.

Глава 5

Зима в Санкт-Петербурге — это не время года. Это стихийное бедствие с пропиской. Ветры с залива дуют так, что кажется, они просачиваются сквозь стены, сквозь кирпич, сквозь одежду и кожу, превращая костный мозг в ледяную крошку.

Дворец промерзал. Несмотря на тонны сжигаемого дерева, углы в парадных залах покрывались инеем, а дамы на балах синели в своих декольте, напоминая замороженных кур в супермаркете.

Но настоящей головной болью управляющего Карла Ивановича была «Зеленая гостевая». Угловая комната в северном крыле. Проклятое место. Сколько бы дров туда ни вбухивали, температура там держалась на уровне хорошего морга. А через несколько дней туда должны были заселить важного прусского посланника. Заморозить дипломата — значит создать международный инцидент.

Я узнал об этом случайно, когда принес очередную корзину угля в канцелярию. Карл Иванович орал на старшего печника, тряся сизыми щеками:

— Ты мне что говоришь, олух⁈ Что значит «место гиблое»⁈ Я тебе это «гиблое место» сейчас устрою на конюшне! Пруссак приедет — что я ему скажу? Тулуп выдам⁈

Печник, мрачный детина по имени Ерофей, только мял шапку:

— Да топили мы, Карл Иваныч! Три воза березы спалили! Стены ледяные. Тяги нет, дым в комнату валит, а тепла — шиш. Перекладывать надо, а зимой кто ж кладет? Глина не схватится, треснет.

Управляющий схватился за сердце и потянулся к графину с водой. Ситуация — цугцванг.

Я поставил корзину. Громко. Так, чтобы уголь хрустнул.

— Дозвольте слово, Карл Иванович.

Оба обернулись. Ерофей посмотрел на меня как на говорящую табуретку, а управляющий — с усталой ненавистью.

— Опять ты? — простонал он. — Ты угля принес? Вот и вали отсюда. Без тебя тошно.

— Я могу поправить печь в Зеленой, — сказал я спокойно.

В кабинете повисла тишина. Ерофей хмыкнул:

— Ишь ты, прыщ какой выискался. Я двадцать лет печи кладу, а этот чумазый…

— Двадцать лет кладете, а дипломаты мерзнут, — парировал я, не глядя на него. Я смотрел только на Карла. — Ваше благородие, терять вам нечего. Если я не справлюсь — ну, запорете меня, делов-то. А если справлюсь — спасете свою честь перед начальством. И пруссака не заморозите.

Карл Иванович прищурился. В его глазах боролись бюрократический страх и надежда утопающего.

— Ты ж механик, говорил? — недоверчиво протянул он. — А тут кирпич, глина.

— Тепло — это тоже механика. Движение газов, — я использовал свою любимую мантру. — Дайте мне два дня. Глину, песок и доступ в комнату. И одного помощника, чтобы кирпичи подавал.

— Глина сырая, сохнуть месяц будет! — встрял Ерофей. — Лопнет печь, уморишь всех!

— Не лопнет, — отрезал я. — Я состав знаю. Секретный. Немецкий.

Это был блеф, конечно. Никакого «немецкого секрета» не было. Была химия за 8 класс и понимание физических процессов.

Карл Иванович барабанил пальцами по столу. Часики тикали. Посланник ехал.

— Ладно, — выдохнул он, махая рукой. — Черт с тобой, фон Шталь. Ерофей, дай ему инструмент, материал и помощника. Но если через два дня в комнате будет холодно — я тебя, Максим, лично в той печи и сожгу.

* * *

Зеленая гостевая встретила меня могильным холодом.

Я открыл заслонку, сунул руку внутрь. Так и есть. Прямоток. Канал широкий, как проспект, труба высокая. Весь жар со свистом улетает в небо, отапливая петербургских ворон, а кирпич просто не успевает прогреться. КПД — процентов пятнадцать, не больше. Энергоэффективность уровня «катастрофа».

— Ну что, пациент, будем делать резекцию, — пробормотал я, сбрасывая кафтан. Остался в грязной рубахе. Холодно, но работа согреет.

Ерофей выделил мне в помощь самого молодого и бестолкового подмастерья — Ваньку. Глина, песок и кирпич уже лежали горой на ветоши, чтобы не попортить паркет.

— Ломай, — скомандовал я Ваньке.

Парень вытаращил глаза.

— Как ломай, дядька Максим? Всю?

— Лицевые изразцы аккуратно снимай, складывай по порядку — один кирпич за другим. А внутрянку — выбивай к чертям. Нам нужно нутро перебрать.

Мы работали как проклятые. Я чувствовал себя хирургом, который проводит операцию на сердце в полевых условиях. Мы разобрали «брюхо» печи за три часа.

Теперь — архитектура.

В моем времени это назвали бы «колпаковой печью» системы Кузнецова, адаптированной под реалии 19 века. Или, проще говоря, принцип свободного движения газов. Горячий воздух должен не вылетать в трубу, а подниматься вверх, под свод «колпака», застаиваться там, отдавая тепло кирпичу, и только остывая, опускаться вниз и уходить в дымоход.

Я чертил схему прямо на полу куском мела. Ванька смотрел на мои каракули с суеверным ужасом.

— Теперь раствор, — я подошел к корыту с глиной. — Соль где?

— Туточки, — Ванька протянул мешочек. — А зачем соль-то? Суп варить?

— Суп из топора, — буркнул я. — Сыпь. Горсть на ведро.

Соль повышает гигроскопичность и прочность шва при высоких температурах. Старый лайфхак. Глина не так быстро отдает воду, швы не трескаются при первой топке. А еще я потребовал добавить в раствор мелко рубленую солому и, к ужасу Ваньки, заставил его бежать на кухню за десятком сырых яиц. Белок — отличный пластификатор.

— Ты точно колдун, — шептал Ванька, разбивая яйца в глиняную жижу. — Яичницу с землей мешаешь…

— Мешай, не болтай. Нам нужен монолит.

Кладка шла тяжело. Руки ныли от усталости. Я выкладывал каналы, сужал их, создавая «катализатор» горения, расширял камеру дожига.

Я делал не просто печь. Я делал реактор.

Ерофей пару раз заглядывал в комнату, скептически хмыкал, глядя на мою странную конструкцию внутренностей, но не лез. Ждал провала.

К ночи второго дня мы закончили. Печь стояла собранная, швы затерты. Выглядела она так же, как и раньше — благородно, в белых изразцах. Но внутри у нее теперь был новый «движок».

— Всё, — я вытер пот со лба рукавом, оставляя глиняный развод. — Теперь сушка.

Мы разожгли маленький огонек. Щепки. Нельзя сразу давать жар — разорвет. Нужно прогревать медленно, нежно. Я сидел у открытой дверцы всю ночь, подкидывая по одной лучине, слушая, как гудит и дышит мой глиняный голем. Я спал урывками, прямо на полу, просыпаясь от каждого треска.

К утру пришел Карл Иванович. С ним — Ерофей и еще пара лакеев. Управляющий выглядел так, словно его ведут на эшафот.

— Ну? — спросил он с порога. В комнате было прохладно. Не холодно, но и не жарко. — Где твоя «механика»?

— Рано, — прохрипел я, поднимаясь с колен. Спина хрустнула. — Глина сырая ещё. Но сейчас затопим по-настоящему.

Я заложил полную топку березы. Сухой, звонкой.

Чиркнул кресалом. Береста занялась мгновенно. Пламя лизнуло поленья, и огонь загудел.

Все напряглись. Ерофей сделал шаг назад, ожидая, что сейчас дым повалит в комнату, как это обычно бывало при нарушенной тяге.

Но дыма не было.

Пламя рвануло внутрь, словно его засосал пылесос. Печь загудела — низко, басовито и мощно. Это был звук работающей турбины.

Я закрыл поддувало, оставляя узкую щель. Огонь из оранжевого стал соломенно-желтым, почти белым. Режим максимального дожига.

Десять минут. Двадцать.

В гостевой стояла тишина. Карл Иванович нервно теребил пуговицу на жилете. Ерофей щупал изразцы.

— Холодная пока, — буркнул он злорадно.

— Терпение, — сказал я. — Теплоемкость. Слышал о таком?

И тут началось.

Сначала воздух вокруг печи задрожал. Потом тепло пошло волной. Не резким, обжигающим жаром, как от буржуйки, а мягким и плотным излучением.

Стенки печи нагревались равномерно. От низа до самого верха. Мой «колпак» работал. Горячие газы заполнили полость, отдали энергию кирпичу и только потом ушли в трубу.

Через час в комнате стало жарко. Реально жарко. Я снял жилетку. Карл Иванович расстегнул воротник.

— Дров сколько спалили? — подозрительно спросил Ерофей, заглядывая в топку. Там догорали поленья.

— Одну закладку, — ответил я. — Охапку. Раньше, говорите, три воза жгли?

Ерофей побледнел. Он коснулся дальнего угла печи, который раньше всегда оставался холодным. Одернул руку — горячо.

— Свят, свят… — прошептал он. — Как есть чертовщина.

Карл Иванович прошелся по комнате. Подошел к окну. Инея на стеклах больше не было — он стаял, потек ручьями.

Он повернулся ко мне. В его маленьких глазках светилось не просто облегчение. Там светился калькулятор. Он считал, сколько дров можно сэкономить в масштабах дворца. И сколько денег положить себе в карман на этой экономии.

— Ну, фон Шталь… — протянул он, вытирая лысину платком. — Ну, удружил. Ай да сукин сын.

Он подошел ко мне вплотную, не обращая внимания на мой грязный вид.

— Значит так. Ваньке дам рубль на сладости, чтоб молчал про яйца. А ты…

Он оглядел меня с ног до головы.

— Хватит тебе в кочегарке гнить. Срамота это — такому мастеру уголь таскать. С сегодняшнего дня ты — смотритель каминов в княжеском крыле. Жалование положим… ну, скажем, три рубля. И харчи с людской кухни, а не помои.

Три рубля! Это повышение не на одну ступень, а сразу этажа на три. Прямой доступ наверх. Легальный. Без конвоя.

— Благодарствую, Карл Иванович, — я поклонился, стараясь скрыть триумфальную ухмылку. — Рад стараться во благо… теплосбережения.

— И вот еще что, — он понизил голос. — Я сажень дров спишу. По документам проведу. Тебе — слава как мастеру, мне — отчетность и спокойствие. Идет?

Коррупция. Родная и вечная. Я едва сдержал смех.

— Как прикажете. Мне слава не нужна. Мне бы сапоги новые.

— Будут тебе сапоги. С барского плеча найдем.

Когда они

Я посмотрел на свои руки. Сбитые, в ссадинах, перемазанные глиной. Руки инженера, который хакнул реальность.

«Уровень пройден», — подумал я.

Теперь я не «тот подозрительный мужик из подвала». Теперь я — Мастер. Человек, который приносит тепло. А к теплу тянутся все. И слуги, и генералы, и… великие князья.

* * *

Социальный статус — штука осязаемая. В двадцать первом веке он измеряется моделью смартфона и цветом пропуска в бизнес-центр. В девятнадцатом — сапогами.

Я шел по коридору северного крыла, и мои новые (ну, слегка поношенные, с барского плеча лакея) яловые сапоги издавали тот самый солидный, уверенный скрип, который открывает двери лучше любого ключа. На мне был синий суконный кафтан — чистый, без дыр и угольной пыли. Я был вымыт в бане, побрит трофейной бритвой и пах не протухшими щами, а дегтярным мылом.

Карл Иванович сдержал слово. Я больше не был «тем чумазым из подвала». Я был Максимом, смотрителем каминов. Человеком-функцией, у которого есть доступ в святая святых.

Но главное было не в сапогах. Главное — в голове.

Я шел к Николаю. Официально — проверить дымоход в учебной комнате. Карл Иванович, кстати, похлопотал перед Ламздорфом о моем нахождении в любых палатах дворца, где есть печи или камины. Неофициально же — я шел на очередной сеанс терапии. Только пациентом был не я, а будущий император, а лекарством — не таблетки, а инженерная мысль.

Я услышал его еще за дверью.

— Дрянь! Кривая, тупая дрянь!

Звук чего-то, с силой швырнутого об пол. Звон металла. Потом глухой удар кулаком по столу.

Я деликатно постучал и, не дожидаясь ответа (привилегия истопника — огонь не ждет этикета), скользнул внутрь.

Кабинет тонул в сизом сумраке зимнего вечера, разгоняемом лишь парой свечей. Николай сидел за огромным столом, вцепившись руками в волосы. Перед ним лежал лист ватмана, истерзанный, в чернильных кляксах и дырах от циркуля. На полу валялась готовальня — дорогой, красного дерева футляр был раскрыт, инструменты рассыпаны.

— Ваше Высочество? — тихо окликнул я, прикрывая дверь.

Он резко вскинул голову. Глаза красные, воспаленные. На щеке чернильное пятно. Вид затравленного волчонка, которого загнали в угол не охотники, а собственная беспомощность.

— А, это ты… — выдохнул он, и плечи его чуть опустились. — Заходи. Топи. Хоть сгори тут всё к чертям.

Я подошел к камину, привычно поворошил угли кочергой, создавая уютный шум. Но смотрел я на стол.

— Фортификация? — спросил я буднично, кивнув на истерзанный ватман. — Бастионный фронт?

— Это ад! — выпалил Николай. Голос его дрожал от бессильной ярости. — Генерал Опперман требует сдать чертеж к утру. «Чистота линий! Геометрическая точность!» А как тут будет точность⁈

Он схватил с пола циркуль и ткнул им в сторону листа.

— Грифель крошится! Линейка скользит! Чернила расплываются! Я провожу линию, а она… она живая! Она дрожит! Я хочу создать идеальную фигуру, а выходит… грязь.

Я подошел к столу. Взглянул на «инструмент».

Дорогая готовальня, спору нет. Бронза, сталь. Но грифель в циркуле был заточен конусом — как обычный карандаш для рисования котиков. Линейка — красивая, полированная, из черного дерева, но без фаски.

— Ваше Высочество, — я взял циркуль. — Вы когда-нибудь пробовали резать хлеб ложкой?

Он моргнул, сбитый с толку.

— Нет… Зачем?

— Вот и чертить этим, — я покрутил инструмент, — это как резать хлеб ложкой. Можно, но крошек будет много, а ломти кривые. Инженер начинается с инструмента.

Я сел на стул напротив. Наглость? Возможно. Даже скорее всего однозначно да.

— Дайте мне нож. И наждачную бумагу, если есть. Или хотя бы грубый картон.

Николай молча выдвинул ящик, достал перочинный ножик с перламутровой ручкой.

— Смотрите, — я поднес циркуль к свече. — Конус — это для художников. Им нужны полутона, штриховка. Инженеру нужна Линия. Абсолютная. Безжалостная. Одинаковой толщины от начала и до конца.

Я начал резать грифель. Не по кругу, а стесывая с двух сторон.

— Мы делаем «лопаточку», — объяснял я, сдувая черную пыль. — Плоский срез. Своего рода долото.

Я работал медленно, чувствуя на себе его взгляд. Николай успокаивался. Мои движения действовали на него как гипноз.

— Теперь доводка, — я потер грифель о шершавую подложку бювара, полируя грани. — Вот.

Я провел циркулем по чистому краю бумаги. Идеальная, тончайшая, звонкая дуга. Черная волосинка, упавшая на белый снег.

— Попробуйте.

Николай взял циркуль. Осторожно, с недоверием. Поставил иглу. Провел окружность.

Линия была безупречна.

— Ох… — вырвалось у него.

— Едем дальше, — я взял линейку. — Красивая вещь. Но скользкая, как политик. Вам нужна рейсшина. Т-образный угольник. У вас есть?

— Нам велено пользоваться параллельной линейкой, — он кивнул на тяжелый латунный брусок на роликах.

— Выкиньте, — отмахнулся я. — Ролики проскальзывают. Бумага неровная. Вам нужна база. Жесткая привязка к реальности.

Я огляделся. В углу стояли запасные рамы для картин. Я подошел, выломал тонкую, ровную планку. Вернулся к столу. Приложил ее к короткому краю его линейки под углом девяносто градусов.

— Веревка есть? Или суровая нить?

Николай, уже втянувшийся в процесс, метнулся к комоду, достал бечевку для перевязки книг.

Я туго примотал планку к линейке, создав грубое подобие буквы «Т».

— Это, Ваше Высочество, называется «голова». Мы цепляем ее за край стола. Вот так.

Я упер перекладину в торец столешницы.

— Теперь ваша линейка ездит только вверх-вниз. Строго параллельно самой себе. Никаких перекосов. Никаких дрожащих рук. Геометрия диктует условия, а не ваши нервы.

Я положил чистый лист ватмана, прикрепил его к столу каплями воска по углам.

— Попробуйте провести горизонтали.

Он сел. Прижал мой самодельный «костыль» к краю стола. Провел линию. Сдвинул вниз. Провел вторую. Третью.

Шшш… Шшш… Шшш…

Звук был медитативный. Линии ложились одна к одной, как солдаты в строю. Параллельные. Ровные. Одинаковые.

Лицо Николая менялось. Разгладилась морщинка меж бровей. Дыхание стало ровным. Он попал в поток. Хаос мира, где на него орали генералы, где шептались придворные, где он был одиноким долговязым подростком, отступил. Остался только белый лист и черная, послушная линия.

— Порядок… — прошептал он. — Господи, какой порядок.

— А теперь — самое главное, — я наклонился над его плечом. — Начертательная геометрия. Проекции.

— Смотрите, — я взял огрызок мела и нарисовал на столешнице (варварство, но наглядное) трехмерный куб. — Вы пытаетесь нарисовать крепость, как вы её видите глазом. А чертеж — это не картина, которая показывает изнутри.

Я показал ему принцип трех проекций. Вид сверху, вид спереди, вид сбоку. Связь линий.

— Основной контур — жирный. Толстый. Это стена. Это то, что можно потрогать, — говорил я, — А размеры, выносные линии — тонкие, как паутинка. Они — информация. Не путайте материю и информацию, Ваше Высочество.

Мы просидели час. Или два.

Свечи догорели наполовину. У меня затекла спина. Но Николай строил свой бастион. Он впервые не мучился. Он создавал мир.

С моей самодельной рейсшиной и заточенным «лопаточкой» грифелем его чертеж выглядел так, будто его напечатали на плоттере. Строгие углы равелина. Изящные дуги амбразур. Штриховка откосов — ровная, частая, гипнотизирующая.

Он закончил обводку тушью. Отложил инструмент. Откинулся на спинку стула и посмотрел на свою работу.

В его взгляде было нечто большее, чем просто удовлетворение от сделанной домашки. Это был взгляд демиурга, который только что отделил свет от тьмы и увидел, что это хорошо.

— Идеально, — тихо сказал он. — Ни одной помарки. Всё… на своих местах.

Он посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Максим… — он замялся, подбирая слова. — Вокруг… везде такой бардак. Люди врут. Приказы не исполняются. Все суетятся, интригуют. А здесь… Здесь всё честно. Если линия прямая — она прямая. Если угол прямой — он девяносто градусов, и ни градусом меньше. Здесь я… я главный. Я устанавливаю правила, и они работают.

Я кивнул. Я понимал его. Я сам прятался в код, когда реальность 21 века становилась невыносимо душной. Перфекционизм — это не каприз. Это убежище. Для него — единственное убежище от того безумия, которое готовит ему судьба под именем «Империя».

— Чертеж — это закон, Ваше Высочество, — сказал я серьезно. — Но помните: бумага все стерпит, а овраги — нет. Идеальная геометрия должна учитывать реальность. Вон там, на фланге, у вас «мертвая зона». Красиво, но враг пролезет.

Николай встрепенулся, всмотрелся в чертеж.

— Где? А… вижу! Сектор обстрела перекрыт выступом. Черт!

Он потянулся к ножу, чтобы соскоблить ошибку, но я перехватил его руку.

— Не надо. Не портите красоту. Просто проведите вот здесь, — я показал пальцем, — контр-апрош. Тонкой линией. Как будто мы достраиваем укрепление. Ошибку не надо стирать, её надо… нивелировать инженерным решением.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

— Нивелировать… Ты странный мужик, Максим фон Шталь. Ты говоришь, как академик, а топишь печи.

— Жизнь — сложная штука, Ваше Высочество. Никогда не знаешь куда занесет на повороте судьбы. Нелинейная. Как ваша парабола.

— Ты оставишь мне это? — он кивнул на мою уродливую, скрученную веревками рейсшину.

— Она ваша. Только прячьте, когда Опперман придет. Скажет еще, что не по уставу.

— Плевать на устав, — вдруг твердо сказал Николай. В его голосе впервые прорезались металлические нотки того Николая I, которого будет знать история. — Главное — результат. И порядок.

Он аккуратно свернул свой идеальный чертеж в трубку.

— Иди, Максим. Спасибо. Завтра… Завтра приходи. Я хочу разобраться с эпюрами. Генерал объясняет непонятно, а у тебя… у тебя выходит, что это просто.

— Приду, — я поклонился. — Эпюры так эпюры. Дело житейское.

Я вышел в коридор. Мои новые сапоги снова скрипнули по паркету.

Я чувствовал странное раздвоение. С одной стороны, я только что помог одинокому парню обрести почву под ногами. Дал ему инструмент контроля над его маленьким миром.

С другой… Я своими руками затачивал ум человека, который превратит Россию в казарму. Я учил его, что порядок превыше всего. Что линия важнее сути. Что мир можно и нужно расчертить по линейке.

Не делаю ли я хуже? Не создаю ли я идеального технократа-тирана?

Я посмотрел на свои руки. На пальцах осталась черная графитовая пыль.

— Эпюры, — прошептал я. — Ладно. Сначала эпюры. А про демократию и свободы поговорим потом. Когда ты начнешь мне доверять настолько, чтобы слушать не только про углы и линии.

Следующий уровень обещал быть сложнее.

Глава 6

Физический труд облагораживает человека. Так говорят те, кто тяжелее авторучки в руках ничего не держал. На самом деле физический труд тупит, изматывает и превращает позвоночник в осыпающуюся труху.

Да, я получил повышение. Теперь я «смотритель каминов». Звучит гордо, почти как «сисадмин локальной сети». Но дрова сами по себе на третий этаж не телепортировались. Да, у меня в подчинении был Ванька и еще пара бедолаг, но логистика Зимнего дворца пребывала в состоянии глубокого средневековья. Вязанки с поленьями таскали на горбу по узким винтовым лестницам, сбивая углы и пачкая мусором парадные ковры, за что потом прилетало от лакеев.

— Оптимизация, — бурчал я себе под нос, глядя, как Ванька, кряхтя, прет очередную вязанку. — Нужна оптимизация процессов. Иначе мы тут все сдохнем от грыжи раньше, чем от старости.

Идея была проста как кирпич. И стара как сам этот кирпич. Но для местного «менеджмента» она казалась революционной, а значит — опасной. Чтобы протащить инновацию, нужен был спонсор. Инвестор. Человек с административным ресурсом.

Я знал только одного такого человека. И ему было четырнадцать лет (или около того, я все время путался в датировке).

В тот вечер я пришел к Николаю не с пустыми руками. Я принес дрова, как положено, но в кармане у меня лежали две катушки от ниток, украденные у Агрофены Петровны, и моток бечевки.

Николай сидел над книгой. «Трактат о фортификации» Вобана. Скука смертная, сухая теория. Он клевал носом.

— Ваше Высочество, — начал я, подкладывая полено в огонь. — Дозвольте задать глупый вопрос?

Он встрепенулся, явно обрадованный поводу отвлечься от нудных текстов.

— Спрашивай, Максим. Только по существу.

— Вот вы крепости чертите. Стены высокие, рвы глубокие. А как туда пушки затаскивать? На бастион-то? Они ж чугунные, по сто пудов весом.

Николай нахмурился.

— Солдаты тянут. На лямках. Или лошади.

— А если круто? А если места мало? Солдаты устанут, лошадь не пройдет. А ядра? Их тысячи нужны. Пока наверх

Я выдержал паузу.

— Вот мы с Ванькой дрова сюда носим. Ноги стерли. Медленно. Грязно. А ведь можно сделать так, чтобы дрова сами наверх ехали. Прямо из подвала к вам в покои.

Глаза Николая загорелись. Слово «сами» — это всегда магия. Для ребенка и для будущего императора. Автоматизация.

— Как это — сами? — недоверчиво спросил он. — Святым духом?

— Механикой, Ваше Высочество. Механикой.

Я достал из кармана катушки.

— У вас есть пустая коробка? Ну, от солдатиков, скажем? И пара книг, чтобы построить… шахту?

Через пять минут его стол превратился в стройплощадку. Мы ставили вертикально толстые тома энциклопедии, создавая подобие лифтовой шахты.

— Задача, — вещал я, нанизывая катушку на карандаш. — Поднять груз на высоту, не прикладывая усилий снизу, а управляя процессом сверху. Или сбоку.

— Блок… — прошептал Николай. — Я видел на картинках. На кораблях так паруса поднимают.

— Верно. Но один блок — это просто смена направления силы. Тянешь вниз — груз идет вверх. Удобно, но тяжело. А если мы возьмем два блока? Или систему?

Я набросал на бумаге схему. Примитивную. Противовес.

— Смотрите. Вот ящик с дровами. Он тяжелый. А вот здесь… — я нарисовал второй ящик, висящий на другом конце троса, перекинутого через блок, — … противовес. Камень. Железо. Что угодно. Он весит почти столько же, сколько ящик с дровами.

— И что? — не понял Николай.

— И то. Земля тянет их обоих. Силы уравновешены. Сила действия равна силе противодействия. Чтобы сдвинуть этот груз, вам не нужно поднимать его вес. Вам нужно только преодолеть инерцию и трение. Вы можете поднять сто килограммов одним мизинцем, если на другом конце висит девяносто девять.

Николай смотрел на схему, покусывая губу. В его голове шел рендеринг процесса.

— Баланс… — проговорил он. — Как на весах.

— Именно. Инженерия — это искусство обмануть природу, используя ее же законы. Давайте построим модель.

Мы возились час. Николай забыл про Вобана, про этикет, про всё на свете. Он сам привязывал нитки к картонной коробочке. Он сам искал грузики для противовеса — в ход пошла горсть медных монет и тяжелая бронзовая печать.

Я лишь направлял.

— Нет, Ваше Высочество, ось трется. Смазка нужна. Или подшипник скольжения… втулка. Возьмите кусочек гусиного пера, оденьте на ось.

— Трение… — бормотал он, орудуя ножичком. — Враг движения.

— И друг. Без трения тормоза не сработают. И узел не завяжется.

Когда конструкция была готова, она выглядела нелепо: две стопки книг, карандаш в качестве балки, катушка от ниток как шкив, и коробка на ниточке.

— Загружайте, — скомандовал я.

Николай насыпал в коробочку горсть оловянных пуль для игрушечных ружей. Это были наши «дрова».

— Теперь противовес.

Мы привесили мешочек с монетами.

Коробка висела в воздухе. Не падала. Не взлетала. Равновесие.

— А теперь… — я подал ему конец нитки. — Тяните. Нежно.

Он потянул. Легко. Двумя пальцами.

Коробка с тяжелым свинцом поплыла вверх. Плавно, без рывков, словно в невесомости. Она достигла верха «шахты».

— Работает! — выдохнул он. Глаза его сияли, как у мальчишки, которому подарили первый велосипед. — Она тяжелая, я чувствую вес в руке, но она поднимается так легко!

— Это и есть механика, — улыбнулся я. — Вы не боретесь с весом. Вы управляете им.

Николай опустил груз. Поднял снова. Потом добавил еще пуль, ломая баланс. Стало тяжелее. Добавил монет в противовес — снова легкость.

Он познавал закон рычага, золотое правило механики, на кончиках пальцев. Не формулой из учебника, а мышечным чувством.

— Максим, — он повернулся ко мне, и лицо его было серьезным, взрослым. — Если сделать такую штуку большой… настоящей… можно поднимать дрова прямо из подвала?

— Можно. Прорубить перекрытия в техническом колодце. Поставить ворот. Блоки. И два человека внизу будут загружать, а один здесь — принимать. Никакой беготни. Никакой грязи на лестницах. Скорость доставки возрастет в пять раз.

Он сел за стол, схватил чистый лист и карандаш (уже правильно, «лопаточкой» заточенный).

— Диктуй, — сказал он отрывисто. — Что нужно? Дерево? Железо? Канаты?

— Брус дубовый, пятьдесят на пятьдесят, — начал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт проектировщика. — Трос пеньковый, просмоленный. Блоки чугунные с латунной втулкой. Корзину оковать железом…

Он записывал. Он чертил. Линии ложились ровно. Теперь это была не абстрактная крепость, которая никогда не будет построена. Это был реальный проект.

— Мы назовем это… — он задумался, перо замерло над бумагой. — «Подъемная машина системы Романова-фон Шталя».

Меня кольнуло. Он поставил мою выдуманную фамилию рядом со своей.

— Системы Романова, Ваше Высочество. Я только консультант.

— Нет, — он упрямо мотнул головой. — Честность — это тоже порядок. Мы построим это. Я прикажу Карлу Ивановичу.

— Карл Иванович удавится от сметы, — усмехнулся я. — А Ламздорф скажет, что это барство и лень. Что русский солдат должен страдать, а не механизмы крутить.

Николай замер. Тень генерала снова нависла над столом, заслоняя радость творчества. Он медленно положил карандаш.

— Ламздорф… Да. Он скажет, что машина делает человека слабым.

Он посмотрел на свою модель из книг и катушек. На этот хрупкий памятник инженерной мысли.

— А я думаю иначе, Максим, — тихо, но твердо произнес будущий император. В его голосе зазвенела сталь, но не та, тупая и жестокая, как у его воспитателя, а упругая, конструкционная сталь. — Машина делает человека сильным. Потому что дает ему время думать, а не таскать тяжести. Если у меня будет такая машина, мои солдаты будут свежими. А вражеские — уставшими.

Бинго.

Он понял. Он уловил суть прогресса не через гуманизм (на это рассчитывать было рано), а через эффективность. Через милитаризм, да. Но это был шаг в нужную сторону.

— Вы правы, Ваше Высочество. Эффективность — это главное оружие.

Он свернул чертеж. Бережно.

— Мы не будем пока показывать это Ламздорфу. Я покажу это… брату. Александру. Когда он вернется из поездки. Император любит новинки. Ему понравится.

Он посмотрел на меня с сообщнической полуулыбкой.

— А пока… давай рассчитаем грузоподъемность троса. Если мы захотим поднять не дрова, а… скажем, человека?

— Лифт? — вырвалось у меня.

— Лифт… — повторил он странное иностранное слово. — Подъемник. Да. Чтобы я мог спуститься в подвал и посмотреть, как ты живешь, Максим. Не запачкав мундира.

— Рассчитаем, Ваше Высочество. Сопротивление материалов — наука строгая, но справедливая.

Я уходил той ночью с чувством странной, тревожной эйфории. Мы построили игрушку. Но в голове у этого мальчика мы заложили фундамент чего-то гораздо большего. Я учил его не просто строить лифты. Я учил его системному мышлению.

И я очень надеялся, что когда он вырастет и станет Николаем I, он не использует эти знания, чтобы построить идеальную, безупречно работающую тюрьму для всей страны. Хотя… инструмент не виноват в том, как его используют.

Моя задача — дать инструмент. А совесть… Совесть мы будем прививать следующим уроком. Если доживем.

* * *

Зима решила показать, кто в России настоящий хозяин. Не император, не тайная полиция и уж точно не мои теплосберегающие печи. Хозяином был Мороз. Небо над Петербургом прорвало, как канализационную трубу в старой хрущевке. Снег валил стеной три дня подряд, засыпая кареты, часовых и саму надежду на весну.

Савва, глядя в узкое окошко подвала, только крестился и бурчал про конец света. Я же видел ресурс. Бесплатный, бесконечный строительный материал, падающий с неба.

Когда снегопад прекратился, мир превратился в белый, сияющий чистый лист. И этот лист требовал, чтобы на нем что-то начертили.

Я нашел Николая в его покоях. Он стоял у окна, уныло глядя на сугробы, превратившие плац в белое море. Уроки отменили — учителя просто не доехали до дворца через заносы.

— Тоска, Максим, — буркнул он, не оборачиваясь. — Ламздорф спит. Опперман застрял где-то на Васильевском. А я… я как в клетке.

— А чего хандрить, Ваше Высочество? — я подкинул полено в идеально работающий камин. — На улице — лучший полигон в мире. Грех пропадать материалу.

Он скептически посмотрел на меня.

— Снежки лепить? Мне не пять лет.

— Снежки — это для шпаны, — отрезал я, отряхивая руки. — А мы будем строить фортификацию. Полевое укрепление третьего класса. С бастионами, эскарпом и ледяной броней. По науке.

Глаза княжича загорелись тем самым фанатичным блеском, который мне уже начинал нравиться.

— По науке?

— Так точно. Нам понадобятся лопаты, доски, веревка и… личный состав. Дворовые мальчишки сгодятся. Саперная рота, так сказать.

Через полчаса мы были в парке, в дальнем углу, скрытом от главных окон дворца разлапистыми елями. На Николае была простая шинель, подпоясанная ремнем, я — в своем неизменном кафтане, но в теплых варежках.

Перед нами стояла толпа из десятка пацанов — поварят, сыновей конюхов и прочей дворовой мелочи. Они переминались с ноги на ногу, шмыгали носами и испуганно косились на Великого Князя. Для них он был небожителем, который вдруг спустился в сугроб.

— Стройся! — гаркнул Николай. — Ну… встаньте в линию!

Пацаны сбились в кучу. Хаос.

— Отставить, — тихо сказал я, подходя к Николаю. — Ваше Высочество, помните подъемную машину? Система. У каждого винтика — своя задача. А вы сейчас кричите на груду металла. Они не понимают.

— А как надо? — зло шепнул он.

— Декомпозиция задач. Разделяй и властвуй. Ты, — я ткнул пальцем в самого крепкого парня, — старший землекоп. Твоя задача — набивать снег в короба. Ты и ты, — указал на двоих пошустрее, — подносчики. Таскаете снег на тачках или волокушах. А вы трое — трамбовщики.

Я повернулся к Николаю.

— Ваше Высочество, вы — главный инженер и прораб. Не орите. Ставьте задачу. Четко. Коротко. Понятно.

Мы начали с разметки. Николай, вооружившись моей веревкой и колышками, вычертил на снегу идеальную звезду. Пятиугольный редут.

— Углы должны простреливаться, — бормотал он, вспоминая наши уроки. — Никаких мертвых зон. Здесь будет горжа… здесь аппарель.

Потом началась магия технологий. Вместо того чтобы катать дурацкие снежные шары, как делали все дети мира, мы применили опалубку.

Я притащил старые доски. Мы сбили из них щиты.

— Ставим, — командовал я. — Засыпаем снег внутрь. И трамбуем! Ногами, лопатами! Чтобы звенело!

Николай подхватил ритм.

— Петька! Левее! Снега мало! — командовал он. — Мишка! Трамбуй сильнее, халтуришь!

В его голосе появились деловые, уверенные нотки. Он видел, как на его глазах из бесформенной кучи снега рождается Стена. Ровная. Гладкая. Геометрически совершенная.

Снег под давлением спрессовывался в монолит. Когда мы снимали доски и переставляли их выше, стена стояла, словно вытесанная из мрамора.

— Это… как камень, — прошептал Николай, проводя перчаткой по грани бастиона. — Максим, это как камень только из снега!

— Это физика, — усмехнулся я. — А теперь — главный секрет. Асимметричный ответ.

Я велел притащить ведра с водой из проруби на пруду.

— Эй, рота! — скомандовал я замерзшим, но довольным пацанам (еще бы, сам князь с ними работает!). — Поливай! Но аккуратно, тонким слоем. Чтоб не таял, а покрывался коркой льда.

Вода ударяла в спрессованный снег и тут же схватывалась на морозе. Снег пил воду, превращаясь в лёд. Мы создавали композит. Ледобетон. Пайкрит своего времени, только без опилок.

К сумеркам посреди парка возвышалось нечто страшное и прекрасное.

Это был не снежный городок для игр. Это был дот. Матово-белые стены, отливающие стальным блеском льда. Идеально ровные углы, о которые можно порезаться. Бойницы, выверенные по горизонту.

Николай стоял на вершине бастиона, опираясь на лопату как на штандарт. Его щеки горели румянцем, глаза сияли. Он вымотался, пропотел, но выглядел абсолютно счастливым.

Внизу стояла его «армия». Дворовые пацаны смотрели на свое творение с благоговейным ужасом. Они никогда такого не строили. И никогда ими так не командовали — жестко, по делу, но без зуботычин.

— Это неприступно, — сказал Николай, спускаясь по ледяной аппарели. — Если завтра придут кадеты из корпуса… да мы их одной снежной пылью сметем. Они по этой стене просто не влезут. Скользко.

— Инженерная подготовка местности, — кивнул я. — Выигрывает войны до первого выстрела.

В этот момент на дорожке парка появились фигуры. Темные силуэты в шинелях.

Ламздорф. И с ним еще двое офицеров свиты. Они искали пропавшего воспитанника.

Они подошли ближе и замерли. В сумерках наша крепость выглядела как инопланетный объект. Слишком правильная. Слишком хищная для детской забавы.

— Что это… такое? — голос Ламздорфа дрогнул. Он ожидал увидеть сугроб, а увидел форпост.

Николай вышел вперед. Отдал честь. Четко, по-военному, стукнув пятками.

—

Ламздорф открыл рот, чтобы привычно заорать про «испачканный мундир» и «игры с чернью». Но слова застряли у него в горле. Он был военным, хоть и паркетным. И он видел перед собой идеальный редут. Построенный по всем правилам Вобана.

Один из офицеров, седой полковник, подошел к стене. Постучал по ней костяшками пальцев. Звук был глухим, каменным.

— Ледяная корка поверх утрамбованного снега… — пробормотал он. — Опалубка? Гениально. Ваше Высочество, кто вас надоумил?

Николай на секунду бросил взгляд на меня. Я стоял в тени ели, опираясь на черенок лопаты, и всем своим видом изображал тупого мужика. «Не выдавай».

— Изучал трактаты, господин полковник, — твердо ответил Николай, глядя в глаза офицеру. — Решил проверить теорию практикой.

Полковник одобрительно крякнул.

— Матвей Иванович, — обернулся он к Ламздорфу. — А мальчик-то… растет. Вы посмотрите на этот гласис! Это ж хоть сейчас пушки ставь.

Ламздорф стоял красный как рак. Он не мог ругать за усердие в военном деле. Это рушило его шаблоны.

— Марш домой! — рявкнул он наконец, но без прежней злобы, скорее растерянно. — Ужинать и сушиться! Инженер…

Николай улыбнулся. Едва заметно.

Он повернулся к своей «роте».

— Благодарю за службу, братцы! — звонко крикнул он. — Всем на кухню, сказать повару — по пирогу с мясом каждому. Мой приказ!

Пацаны грянули нестройное, но восторженное «Ура!».

Николай зашагал к дворцу, гордо выпрямив спину. Он больше не был жертвой. Он был победителем.

Я остался у крепости. Похлопал рукой по ледяной броне. Холодно. Твердо.

Только вот внутри меня шевельнулся липкий страх. Сегодня он построил стену из снега, чтобы защититься от мира. Завтра он построит стену из штыков и бюрократии, чтобы защитить свою власть.

«Контролируй процесс, Макс, — сказал я себе. — Ты создаешь лидера. Главное, чтобы он не превратился в диктатора».

Хотя, глядя на этот идеальный ледяной кристалл посреди русского хаоса, я понимал: грань между порядком и тиранией тонка, как лезвие моей заточенной лопаты.

* * *

Утро следующего дня началось не с привычного горна, а с предчувствия бури. И буря эта надвигалась не с небес, а со стороны генеральских покоев.

Дворцовое «сарафанное радио» работало быстрее оптического телеграфа. Слух о том, что Великий Князь вместе с чернью построил в парке «нечто», разлетелся мгновенно. К полудню вокруг нашего снежного бастиона собралась зрительская аудитория. Лакеи, кухарки, свободные от караула офицеры и даже несколько фрейлин, кутающихся в собольи шубы, пришли поглазеть на диковинку.

Наша крепость за ночь схватилась окончательно. Она стояла посреди белого поля, как зуб дракона — блестящая, хищная и неприступная. Солнце играло на ледяных гранях, превращая стены в зеркала.

Мы с Николаем стояли внутри, проводя последнюю инспекцию гарнизона.

— Снежков накатано пятьсот штук! — докладывал Петька, старший из поварят, шмыгая красным носом. — Лежат в нишах, как велено. Вода в ведрах не замерзла, мы ее помешиваем.

— Добро, — кивнул Николай. Он был спокоен. Пугающе спокоен для подростка. На нем была все та же простая шинель, но стоял он так, словно принимал парад на Марсовом поле.

В этот момент толпа расступилась.

По расчищенной дорожке шел Ламздорф. С ним — тот самый седой полковник и десяток унтер-офицеров, явно отобранных поздоровее. Генерал шел не просто смотреть. Он шел карать.

Он остановился перед крепостью, брезгливо оглядывая ледяные стены.

— Ваше Высочество! — голос генерала перекрыл шум ветра. — Что за балаган вы здесь устроили? Я думал, вчерашней глупости будет достаточно.

Николай поднялся на бруствер. Снизу он казался маленькой фигуркой на вершине айсберга.

— Никак нет, генерал! — звонко ответил он. — Инженерная наука требует проверки боем. Теория без практики мертва.

Толпа ахнула. Дерзость. Неслыханная дерзость.

Ламздорф побагровел. Его шея надулась так, что воротник мундира затрещал.

— Проверки? — прошипел он, но так, чтобы слышали все. — Вы называете эту кучу снега фортификацией? Вы позорите мундир, возясь в грязи с холопами! Немедленно спуститься и прекратить этот цирк!

— Крепость сдается только на милость победителя, генерал, — отчеканил Николай. Я видел, как его рука сжала эфес шпаги. — Или когда гарнизон пал. Попробуйте взять её.

Повисла тишина. Ламздорф застыл. Мальчишка бросил вызов. Прилюдно. Если генерал сейчас просто заберет его силой — это будет выглядеть жалко. Если отступит — слабость.

В глазах Ламздорфа мелькнул злой, садистский огонек. Он решил преподать урок. Жестокий урок. Унизить «полководца», макнув его носом в сугроб руками его же подчиненных.

Он обернулся к стоящему рядом взводу гренадеров дворцовой охраны — здоровенных мужиков с усами, похожими на щетки для обуви.

— Сержант! — рявкнул Ламздорф. — Видишь эту кучу? Раскидать. Гарнизон… взять в плен. Мягко, но доходчиво. Чтобы знали, как в войну играть.

Сержант ухмыльнулся в усы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Слушай команду! — Он повернулся к своим солдатам. — Взять высоту!

Гренадеры, посмеиваясь и потирая руки, двинулись к стенам. Их было двенадцать человек. Против десятка детей. Взрослые, сильные, обученные солдаты против поварят. Исход казался предрешенным. Ламздорф скрестил руки на груди, предвкушая триумф.

Я, стоявший в тени внутри крепости, криво усмехнулся.

— Ну-ну, — прошептал я. — Добро пожаловать на уровень «Взятие башни», господа. Сложность: Хардкор.

— Приготовиться! — тихо скомандовал Николай. — Сектор один и четыре! Воду!

Гренадеры подошли к склону лениво, вразвалку. Первый — огромный детина с бородой лопатой — поставил сапог на аппарель.

— Ну что, мелюзга, сдавайсу… Ой!

Его нога, попав на идеально гладкий лед, политый нами с вечера, поехала назад с ускорением свободного падения. Гренадер взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, исполнил в воздухе нелепое па, напоминающее «Лебединое озеро» в исполнении медведя, и с грохотом рухнул на спину, увлекая за собой двоих товарищей.

Толпа зрителей прыснула.

— Скользко, — констатировал Николай сверху. — Залп!

По этой команде из бойниц вылетел рой снежков. Мы не лепили их рыхлыми. Мы макали их в воду. Это были ледяные ядра.

Стук-стук-стук!

Снежки ударили по киверам, по лбам, по носам. Удар таких «снарядов» чувствителен. Гренадеры заорали, закрывая лица руками.

— Ах вы, щенки! — взревел сержант, получив снежком прямо в ухо. Благодушие слетело с солдат мгновенно. Теперь они разозлились. Это больше не было игрой. — Вперед! Сомкнуть строй! Щитом прикрывайся!

Они попытались бежать. Но бежать

— Левый фланг! — командовал Николай, глаза которого горели азартом боя. — Петька, лей!

Поваренок опрокинул ведро воды прямо на тот участок, где солдаты уже почти нащупали упор.

— Держись! — орал кто-то снизу.

— Куда прешь, осел⁈ На меня не падай!

Картина напоминала штурм горки тараканами в намыленной ванной. Гренадеры карабкались, матерились (шепотом, памятуя о зрителях), но скатывались вниз, сбивая друг друга как кегли в боулинге.

Ламздорф перестал ухмыляться. Его лицо начало приобретать цвет перезревшей сливы.

— Что вы возитесь как бабы на льду⁈ — заорал он. — Взять! Обойти с тыла!

Группа солдат бросилась в обход, к входу в крепость.

— Резерв! — крикнул я, забыв про конспирацию.

Николай кивнул.

Мы специально сузили вход так, что протиснуться там мог только один человек. Это был классический Фермопильский проход.

Первый солдат сунулся в проем и тут же получил в грудь «таран» — мы использовали тупую жердь, обитаю тряпками, чтобы выталкивать атакующих.

— У-ух! — крякнул он, вылетая обратно в сугроб.

— По ногам! — скомандовал Николай.

Мальчишки, вооруженные метлами, начали хлестать атакующих по ногам и лицам через бойницы. Березовая метла на морозе — оружие страшное. Она сечет кожу, лезет в глаза, дезориентирует.

Атака захлебнулась. Три дюжих мужика барахтались в узком проходе, мешая друг другу, получая тычки палками и удары ледяными комьями сверху.

Зрители уже не скрывали эмоций. Фрейлины визжали от восторга. Офицеры хохотали в голос, хлопая себя по бедрам.

— Ай да молодцы! — кричал седой полковник, вытирая слезы смеха. — Ай да суворовы! Матвей Иванович, да ваши гвардейцы их до вечера брать будут!

Ламздорф стоял, сжимая кулаки. Это был крах. Его авторитет, его «дисциплина» разбивались о ледяную стену, построенную подростком и истопником.

Солдаты предприняли третью попытку. Они соорудили «живую лестницу». Один встал на плечи другому.

— Готовим «сюрприз»! — шепнул я.

Этот трюк мы взяли из средневековых хроник. Только вместо кипящей смолы у нас была смесь снега и воды.

Когда голова верхнего солдата показалась над стеной, Николай лично опрокинул на него ушат снежной каши.

— Охладитесь, служивый!

Солдат, получив порцию ледяного душа за шиворот, взвыл белугой, потерял равновесие и рухнул вниз, повалив всю пирамиду. Куча-мала из стонущих, мокрых и злых мужиков в шинелях барахталась у основания стены под гомерический хохот толпы.

— Отставить! — рявкнул полковник, видя, что дело переходит в фарс. — Прекратить штурм!

Солдаты, отфыркиваясь и отряхиваясь, позорно отползли. Сержант выглядел так, будто съел лимон. Его только что побили дети.

Николай стоял на стене. Шапка набекрень, щеки пунцовые, дыхание сбито, но в глазах — триумф. Настоящий.

Ламздорф медленно подошел к стене. Он не смотрел на солдат. Он смотрел на Николая. В его взгляде была ненависть пополам со страхом. Он понял, что мальчик вырос. И что прут лозы больше не работает.

— Вы… — прохрипел он. — Вы…

— Крепость выдержала осаду, генерал, — громко, четко, на весь парк произнес Николай. — Инженерный расчет оказался верен. Потери противника условны, но убедительны. Разрешите гарнизону отдыхать?

Полковник подошел к Ламздорфу и положил руку ему на плечо.

— Пойдемте, Матвей Иванович. Это победа. Признайте. Мальчик показал характер. Император будет доволен.

Ламздорф дернул плечом, сбрасывая руку.

— Характер… — прошипел он. — Это не характер. Это… бунт.

Триумф — блюдо, которое во дворце принято подавать холодным, но съедать его нужно быстро, пока не отобрали.

Смех толпы, еще секунду назад звеневший колокольчиками в морозном воздухе, оборвался, словно кто-то перерезал аудиокабель. Ламздорф шагнул вперед. Он не выглядел побежденным. Он выглядел как человек, который только что наступил в дерьмо и теперь намерен заставить всех вокруг почувствовать этот запах.

Генерал медленно снял перчатку. Пальцы у него дрожали — не от холода, от бешенства, которое он с трудом загонял в рамки придворного этикета.

— Вы закончили, ваше высочество? — голос его был тихим, шершавым, как наждачная бумага нулевкой. — Или желаете еще покувыркаться в снегу на потеху кухаркам?

Николай стоял на вершине своего ледяного бастиона. Его грудь все еще ходила ходуном от азарта схватки, но улыбка уже сползала с лица, таяла, как снежинка на горячей ладони.

— Мы отразили штурм, генерал, — повторил он, но уже не так уверенно. — Гарнизон действовал согласно уставу…

— Уставу⁈ — взревел Ламздорф, и этот рев эхом отразился от дворцовых стен. — Какой, к дьяволу, устав дозволяет Великому Князю Российскому стоять в одной грязи с истопниками и поварятами⁈ Какой устав разрешает унижать гвардейцев⁈

Он ткнул пальцем в сторону гренадеров, которые уже начали строиться, виновато пряча глаза.

— Это не победа, Николай Павлович. Это балаган. Это мужицкая забава, достойная ярмарочного шута, а не Романова.

Слова падали тяжело, как булыжники. Били по самому больному — по гордости. По только что обретенному чувству собственной значимости.

Седой полковник попытался вмешаться:

— Помилуйте, Матвей Иванович, но ведь инженерное решение…

— Инженерное решение? — Ламздорф резко обернулся к нему, сверкнув глазами. — Рыть норы? Поливать стены водой? Это не инженерия, полковник. Это хитрость черни. Дворянин побеждает шпагой и доблестью, а не помоями за шиворот!

Я стоял в тени, сжимая в варежке черенок лопаты. Мне хотелось выйти и врезать этому старому индюку. Объяснить про асимметричную войну, про тактику, про то, что на войне все средства хороши. Но я не мог. Мой выход стал бы приговором для меня — и окончательным унижением для Николая.

Я смотрел на мальчика.

Он побледнел. Румянец исчез, оставив лицо белым, как мел. Губы сжались в тонкую нитку. Он понимал, что происходит. Его победу, его честную, умную победу обесценивали. Перемалывали в жерновах сословной спеси.

Ему говорили, что быть умным — стыдно.

— Спуститься, — приказал Ламздорф, указывая хлыстом на землю. — Немедленно.

Николай замер. На секунду мне показалось, что он откажется. Что сейчас случится бунт, и история пойдет по совсем другой колее. Он сжал кулаки. Взгляд его метнулся к солдатам, потом к парализованной свите, потом на меня.

Я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Отступаем, чтобы перегруппироваться.

Николай медленно выдохнул. Плечи его, минуту назад расправленные крыльями победителя, опустились. Но не от слабости. Он словно надевал на себя тяжелый, невидимый панцирь.

Он молча спустился по ледяной аппарели. С каждым шагом его лицо становилось все

— Я слушаю, генерал, — произнес он, подойдя к воспитателю и глядя не на него, а сквозь него. В ледяную пустоту.

— Вон отсюда, — бросил Ламздорф своей свите и застывшим зрителям. — Представление окончено! Расходитесь!

Толпа начала рассасываться. Люди уходили молча, чувствуя тяжесть момента. Праздник был убит.

Генерал повернулся к крепости. Он посмотрел на идеальные грани, на блестящий лед. Ему явно хотелось приказать солдатам растоптать это сооружение, сровнять с землей. Но он понимал, что ледобетон сапогом не возьмешь — понадобится лом и несколько часов работы. Это выглядело бы слишком мелочно даже для него.

— Запрещаю, — процедил он, брызгая слюной. — Запрещаю подходить к этому месту. Выставить караул. Если увижу вас, Николай Павлович, рядом с этой… кучей навоза, вы не выйдете из комнат до весны. И будете учить Закон Божий на коленях. Вам ясно?

— Так точно, генерал. Мне ясно, — голос Николая звучал глухо, механически. Никаких эмоций. Абсолютный ноль.

— А эту шваль, — Ламздорф махнул рукой в сторону притихших поварят и на меня, стараясь не смотреть в мою сторону, — гнать в шею. И чтобы духу их возле княжеских покоев не было. Марш во дворец!

Генерал развернулся и зашагал прочь, уверенный, что одержал верх. Он думал, что сломал волю.

Но я, стоя сбоку, видел глаза Николая.

В них не было слез. В них не было детской обиды.

Там был лед. Холодный, твердый лед, точно такой же, как на стенах его крепости.

Он смотрел в спину своему мучителю, и в этом взгляде я прочитал приговор. Не Ламздорфу. Всей этой прогнившей, тупой системе, где форма важнее содержания.

Он запоминал. Он записывал этот урок на подкорку. «Ты говоришь, что хитрость — это удел черни? Хорошо. Я стану самым главным, самым хитрым и самым жестоким представителем этой „черни“ на троне. Я заставлю вас всех ходить по струнке. И никто, слышишь, старый дурак, никто больше не посмеет сказать мне, что я играю в бирюльки».

Николай резко повернулся ко мне.

На мгновение маска треснула. Уголок рта дернулся.

— Спасибо за службу, рота, — тихо бросил он. — Разойтись.

И он пошел следом за генералом. Прямой как штык. Печатая шаг. Стук его сапог по расчищенной дорожке звучал как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба чьих-то иллюзий.

Я остался стоять у опустевшей крепости. Пацаны-поварята, шмыгая носами, разбегались кто куда, радуясь, что их не выпороли.

Я погладил ледяную стену.

— Ну что, Макс, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как мороз пробирает до костей. — Поздравляю. Ты хотел вырастить инженера? У тебя получается. Только теперь он будет строить не лифты. Он будет строить Систему.

Я закинул лопату на плечо и побрел к черному входу.

Глава 7

Эйфория от победы над гренадерами выветрилась быстрее, чем запах пороха на ветру. Осталось лишь похмелье реальности, и оно было тяжелым. Ламздорф закрутил гайки. Теперь у дверей княжеских покоев дежурили усиленные караулы, а любые перемещения обслуги фиксировались в журнале с дотошностью, достойной немецкой бухгалтерии.

Я сидел в своем подвале, перебирая в памяти школьный курс физики и обрывки статей с «Хабра», и понимал: я в тупике.

Моя память — это дырявое решето. Я помню принцип работы парового двигателя, но не помню сплавов для поршней. Я знаю формулу пороха, но понятия не имею, как очистить селитру в кустарных условиях вонючего 1810 года. Я пытаюсь играть в «Цивилизацию» на уровне «Божество», не видя дерева технологий.

Я мог изобрести велосипед. Буквально. Но где гарантия, что местный кузнец сможет выковать цепь? Или что я не предложу Николаю то, что уже пылится в каком-нибудь архиве Академии наук под грифом «бесполезный курьез»?

Мне нужен был доступ к базе данных. К исходному коду этой реальности.

— Ванька, — бросил я подмастерью, который дремал у теплой стенки печи. — Сгоняй к Агрофене Петровне. Скажи, у барина камин в библиотеке… хм… «чихает». Скажи, мол, много золы скопилось. Пусть ключ добудет. Ночью нам не дадут, так хоть на вечер, пока господа на балу.

— Зашибет Карл Иваныч, — лениво отозвался Ванька. — Сказано же, не соваться без спросу.

— Иди, — я подкинул ему кусок сахара, тайно реквизированный с кухни. — Дело государственной важности.

Ванька вздохнул, сунул сахар за щеку и поплелся выполнять приказ.

* * *

Доступ я получил не через Агрофену. Все оказалось сложнее и проще одновременно.

Николай сам пришел ко мне, когда стемнело. Он проскользнул в котельную через тот самый технический лаз, который мы обсуждали для подъемника. Мундир в известке, на щеке паутина, но в глазах лихорадочный блеск заговорщика.

— Ты просил доступ в библиотеку? — спросил он без предисловий, отряхиваясь.

— Просил, Ваше Высочество. Чтобы строить будущее, надо знать, на чем стоим в настоящем. Я не всеведущ. Мне нужно понять, что у вас тут с химией и металлом.

— Ламздорф на балу у вдовствующей императрицы. Опперман свалился с подагрой. Дворец… почти пуст.

Он достал из кармана тяжелый, фигурный ключ.

— Это от личной библиотеки брата. Александра. Туда никто не ходит, император в отъезде. Но если нас поймают там, Максим… поркой не отделаешься.

— Риск — благородное дело, — я вытер руки тряпкой. — Ведите, мой генерал.

Мы шли тенями. Николай знал дворец как свои пять пальцев — все эти потайные переходы, служебные лестницы, ниши за портьерами. Мы миновали посты, замирая при каждом скрипе половиц. Я чувствовал себя героем стелс-экшена, у которого нет права на сохранение.

Библиотека Императора встретила нас запахом вековой мудрости и старой кожи. Это был не просто зал — это был храм. Высокие шкафы темного дуба уходили под потолок, корешки книг мерцали золотым тиснением в свете единственного фонаря, который я прикрывал рукой.

— Ищи, — шепнул Николай, прислушиваясь к тишине коридора. — У нас час. Не больше.

Я кинулся к стеллажам.

Мне не нужна была беллетристика. К черту Вольтера и Руссо, с ними каши не сваришь. Я искал технический отдел. «Естественная история», «Горное дело», «Химия».

Тут царил хаос. Книги стояли не по тематике, а по размеру и цвету переплета — типичная дизайнерская расстановка для красоты, от которой у любого библиофила пошла бы кровь из глаз.

— «Записки Горного корпуса»… — бормотал я, выхватывая толстый том. —

Я наткнулся на полку с отчетами. Серые, невзрачные папки, перевязанные бечевкой. «Департамент мануфактур и внутренней торговли». Вот оно. Скучные, сухие отчеты, в которых прячется реальное положение дел в промышленности.

Я развязал папку. Пальцы дрожали.

«О пробах, учиненных господином Соболевским Петром Григорьевичем, касательно освещения газом, из дерева добываемым…»

Глаза побежали по строкам, написанным каллиграфическим почерком с «ятями».

«…лампа сия, термолампом именуемая, дает свет яркий, ровный, копоти не имущий. Газ по трубам медным пущен был… Светло яко днем… Доложено Государю…»

Я листал дальше. Резолюция чиновника: «Прожект интересен, но опасен по причине возможности взрыва и вони. К внедрению не рекомендовать, ибо свечи сальные надежнее и отечественному производителю прибыль дают».

Я тихо выругался.

Газовое освещение! У них была технология еще восемь лет назад! Соболевский — гений, отец порошковой металлургии, изобретатель «термолампа». И его похоронили под сукном, потому что «сальные свечи надежнее».

— Что там? — Николай подошел неслышно, заглядывая через плечо.

— Ваше Высочество, посмотрите, — я ткнул пальцем в пожелтевшую страницу. — У вас под ногами валяется золото, а вы ходите по грязи. Этот человек придумал, как осветить весь Петербург без единой свечи. Газом.

Николай пробежал глазами текст.

— Соболевский… Я слышал фамилию. Кажется, он сейчас где-то на Урале.

— Его надо вернуть, — прошептал я. — Немедленно. Но это потом.

Я схватил другой отчет. «О плавке стали в тиглях по методу господина Гунцмана». Английская технология.

«Опыты на Златоустовском заводе. Сталь выходит крепкая, узорчатая, но мастера секрет блюдут, а наши перенять не могут по причине пьянства и отсутствия должного надзора…»

Я захлопнул папку. Картина складывалась жуткая и величественная.

Россия начала ХIХ века — это не пустыня. Это склад с разобранными деталями от космического корабля, где туземцы используют обшивку, чтобы крыть сараи, а на микросхемах колят орехи.

Здесь есть всё. Химики, знающие про кислород и гальванику. Механики, видевшие машины Уатта. Металлурги, способные лить пушки. Но нет Системы. Нет связующего звена. Изобретения гниют в столах, гении спиваются в провинции, а Империя закупает иголки и сукно в Англии.

— Максим, — голос Николая вывел меня из транса. — Ты смотришь на эти бумаги так, как голодный смотрит на окорок.

— Потому что это и есть окорок, Ваше Высочество. Только вы этого не видите.

Я выпрямился, держа в руках отчет Соболевского.

— Смотрите. Ваша библиотека — это не кладбище книг. Это арсенал. Только оружие здесь ржавеет.

Я начал ходить вдоль полок, выдергивая тома.

— Василий Петров! 1802 год! Электрическая дуга! Вы понимаете, что это? Это сварка. Это прожекторы, которые могут ослепить врага ночью. Восемь лет прошло! Где это всё? Почему мы не варим металл?

Николай молчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Он видел перед собой не истопника. Он видел безумца, который вдруг начал говорить на языке богов.

— Потому что никому не нужно? — неуверенно предположил он.

— Потому что нет заказчика, — отрезал я. — Потому что Ламздорфу нужны солдаты, которые красиво маршируют, а не инженеры, которые варят мосты электричеством. Потому что чиновнику проще купить в Лондоне и получить откат, чем строить завод здесь.

Я положил книгу по электричеству поверх отчета о газе.

— Ваше Высочество, мне не нужно изобретать велосипед. Мне нужно просто собрать то, что уже изобретено, но брошено.

— И ты можешь… собрать?

— Я — нет. Я всего лишь, — я усмехнулся, — смотритель каминов. Но вы…

Я подошел к нему вплотную. В полумраке его юное лицо, подсвеченное снизу фонарем, казалось старше и жестче.

— Вы можете стать тем, кто даст команду. Кто соберет эти разрозненные детали в машину.

Николай взял со стола книгу Петрова. Погладил корешок.

— А если мы начнем с малого? — тихо спросил он. — Ты говорил про свет. Про газ. В Зимнем темно, Максим. Свечи коптят. Ламздорф вечно жалуется на расходы воска.

Он поднял на меня взгляд. В нем вспыхнул тот самый огонек, который я видел на снежном бастионе. Огонек конструктора.

— Если мы осветим хотя бы одно крыло… так, чтобы было «яко днем»…

— То Ламздорф заткнется, — закончил я мысль. — А Император увидит не игрушку, а чудо.

— Что для этого нужно?

Я снова открыл отчет Соболевского. В голове уже крутилась схема. Пиролиз древесины. Сухая перегонка. Березовых дров у нас — завались. Реторту можно сделать из старой пушки или тигля. Трубы… медные трубы есть в фонтанном хозяйстве.

— Металл, герметичность и наглость, — ответил я. — Много наглости, чтобы протащить трубы через дворцовые подвалы.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, гулкие. И голоса.

— … проверить восточное крыло, свет в окнах видели…

Стража.

Николай мгновенно задул фонарь. Темнота навалилась на нас плотным одеялом.

— Уходим, — едва слышно шепнул он. — Через служебный ход, за гобеленом.

Мы крались в темноте, я прижимал к груди украденную (временно позаимствованную, поправил я себя) книгу Петрова и отчет Соболевского. Сердце колотилось в ритме престо.

Когда мы добрались до спасительной кочегарки, я был мокрый от пота. Николай стоял у лаза, весь в пыли, но довольный до чертиков.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы начнем делать эту твою… термолампу. Я найду медь. А ты…

— А я нарисую схему, которая даст электричество, — кивнул я. — Спокойной ночи, ваше сиятельство.

Он исчез в темном проеме.

Я сел на угольную кучу, открыл книгу при свете печи.

В. В. Петров. «Известие о гальвани-вольтовских опытах». 1803 год.

Я провел грязным пальцем по строкам.

— Ну, здравствуй, Электричество, — прошептал я. — Давно не виделись. Добро пожаловать в девятнадцатый век. Мы тут решили немного ускорить историю.

В кармане у меня лежал огрызок карандаша и бумажка с планом газогенератора. В библиотеке я нашел не просто книги. Я нашел свою миссию. Я стану тем самым «заказчиком», которого так не хватало русской науке. Руками Великого Князя, разумеется.

* * *

Скука — это не отсутствие дела. Скука во дворце — это насилие ритуалом.

Я видел это по лицу Николая, когда пришел чистить камин в учебном классе. Он сидел за столом, прямой, как проглотивший шомпол, и слушал. Напротив него, раскачиваясь маятником в такт собственному бубнежу, стоял протоиерей. Толстый, благостный, пахнущий ладаном и вчерашней выпечкой.

— Ибо смирение есть добродетель, украшающая монарха паче короны… — тянул поп, закатывая

Николай смотрел в стену. Его глаза были открыты, но взгляд был мертв. Система перешла в спящий режим, чтобы не перегреть процессор от потока бессмысленного спама. Он слышал это тысячу раз. Смирение, покорность ну и конечно же страх Божий.

Ламздорф сидел в углу, удовлетворенно кивая в такт проповеди. Ему нравилось такое обучение. Оно делало из человека удобный инструмент. Безвольный, богобоязненный молоток.

Я тихонько звякнул кочергой.

Николай встрепенулся. На долю секунды его взгляд метнулся ко мне, и в нем промелькнула мольба: «Спаси меня от этого маразма».

Я подмигнул и отвернулся к огню. Спасение уже было готово. Оно лежало у меня за пазухой, обжигая кожу холодом грубой кожаной обложки.

* * *

Я делал её три ночи.

Материалом послужила толстая конторская книга, списанная Карлом Ивановичем якобы на растопку по причине порчи (я сам пролил на неё масло, каюсь, социальная инженерия требует жертв). Бумага была сероватой, шершавой, но плотной.

Я сшил листы суровой ниткой, сделал обложку из куска кожи, срезанной со старого седла в конюшне. Получился гримуар. Черная книга некроманта.

Но внутри была не магия. Внутри был хардкорный научпоп.

Я понимал: если я начну писать языком учебников Ландсберга или Перышкина, Николай уснет на второй странице. Его мозг, отравленный схоластикой, отвергнет сухие формулы. Ему нужны были образы.

Я писал огрызком карандаша, тщательно выводя буквы, стараясь копировать старый стиль, но вкладывая новый смысл.

«Тетрадь Первая. О силах скрытых и явных».

Я писал про Пар. Не как про агрегатное состояние воды.

«Представь, Ваше Высочество, джинна. Могучего, яростного духа, которого заперли в тесной бутылке. Он огромен, как облако, но его сжали. Он хочет вырваться. Он толкает стенки своей темницы с силой тысячи лошадей. Если бутылка слаба — он разорвет её и убьет тюремщика (взрыв котла). Но если бутылка крепка, а ты дашь ему узкое горлышко и поставишь на пути колесо — джинн будет крутить его вечно, лишь бы выскользнуть на свободу. Этот джинн — Вода, укушенная Огнем».

Я писал про Электричество.

«Это не божественный гнев и не фокус ярмарочный. Представь реку. Огромную, невидимую реку, что течет не по руслу, а внутри металла. Она течет оттуда, где её много (Плюс), туда, где её мало (Минус). Если река широкая и спокойная — это Сила Тока. Если она падает с высокой горы водопадом — это Напряжение. А если на пути реки навалить камней — это Сопротивление. Вода будет биться о камни, злиться, кипеть — и камни нагреются докрасна. Так работает свет в дуге Петрова. Мы просто заставляем реку протискиваться через игольное ушко».

Я рисовал картинки. Смешные, схематичные. Атомы в виде маленьких солдат. В твердом теле они стоят в строю, сцепившись локтями (кристаллическая решетка). Их нельзя сдвинуть. В жидкости — они как толпа на балу, танцуют, толкаются, но держатся вместе. А в газе — это паникующее стадо, которое разбегается в разные стороны.

Это была физика для полководца. Термодинамика через призму тактики.

* * *

Момент передачи состоялся, когда урок наконец закончился. Протоиерей, отдуваясь, ушел пить чай с малиной. Ламздорф вышел проводить его до дверей.

У нас было две минуты.

— Дымоход чист, Ваше Высочество, — громко сказал я, вставая с колен и отряхивая сажу.

Николай подскочил ко мне. Вблизи я видел, как подрагивают его руки. Синдром отмены после дозы религиозного дурмана.

— Ты принес? — шепотом спросил он. — Ты обещал объяснить про… реакцию.

— Лучше, — я быстро сунул руку за пазуху и вытащил тетрадь.

Она была теплой от моего тела. Грубая, черная, пахнущая дегтем и углем. Самиздат девятнадцатого века.

— Спрячьте. Читайте, когда никто не видит. Лучше ночью. И упаси Бог, если Ламздорф найдет. Скажет — чернокнижие, сожжет вместе со мной.

Николай схватил книгу. Его пальцы впились в обложку. Он быстро, воровато сунул её под мундир, за широкий борт, прямо к сердцу.

— Что там? — его глаза горели.

— Ключи, — ответил я. — Ключи от мира. Там написано, почему пушка стреляет, почему лед плавает и как приручить молнию. Это ваше, Николай. Не «Закон Божий», где надо просто верить. Это «Закон Природы», где надо понимать.

В коридоре послышались шаги Ламздорфа.

— Спасибо, — выдохнул он. И добавил совсем тихо, по-мальчишески: — Я сегодня не буду спать.

* * *

Той ночью я действительно думал о нем. Представлял, как он лежит в своей огромной, холодной опочивальне, под балдахином, с огарком свечи под одеялом. Как он открывает мою корявую тетрадь и проваливается в кроличью нору.

Для него, воспитанного на догмах и зубрежке, мой текст должен был стать шоком. Я убирал магию из мира, но заменял её на Механику. А Механика — это власть.

Если ты знаешь, как работает рычаг, ты можешь перевернуть Землю. Если ты знаешь, что царь — это просто человек, состоящий из тех же углерода и воды, что и истопник, ты перестаешь бояться призраков.

Я боялся только одного: не перегружу ли я его? Не сломается ли эта хрупкая психика, зажатая между тиранией Ламздорфа и моей технократической ересью?

* * *

На следующий день я не увидел Николая. И на следующий тоже.

Я начал нервничать. Савва косился на меня:

— Ты чего, немец, дерганый такой? Лопату из рук роняешь. Аль беда какая?

— Беда, Савва, это когда молчишь, а думаешь громко.

На третий день меня вызвали. Не в игровые, не в класс. В маленькую, полутемную комнатку при библиотеке.

Николай сидел за столом. Перед ним лежала моя тетрадь. Открытая.

Вид у него был… странный. Не восторженный, как я ожидал. Сосредоточенный. Тяжелый. Он был крайне задумчив.

— Заходи, Максим, — он не повернул головы. — Закрой дверь.

Я повиновался. Подошел к столу.

— Я прочитал, — сказал он, положив ладонь на страницу, где был нарисован паровой котел в разрезе. — Три раза прочитал.

— И как… впечатление? — осторожно спросил я.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было детского восторга. В них был холодный расчет и какое-то пугающее понимание.

— Ты пишешь здесь, — он постучал пальцем по строчке, — что энергия никуда не исчезает и не берется из ниоткуда. Она только меняет форму. Закон сохранения.

— Да, Ваше Высочество. Это база. Основа всего.

— Значит… — он медленно подбирал слова, — если где-то прибыло, значит, где-то

Меня прошиб холодный пот. Ого. Парень копнул глубже, чем я рассчитывал. Он перенес законы физики на социологию. Опасно. Очень опасно.

— Это… сложнее, чем просто физика, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — В обществе работают другие законы.

— Ложь! — он вдруг ударил ладонью по столу. — Ты сам писал на первой странице: «Законы природы едины для атома и для звезды». Значит, и для империи тоже!

Он встал и начал ходить по комнате. Нервно, порывисто.

— Я смотрел на Ламздорфа сегодня утром. Он кричал на лакея. И я видел не генерала. Я видел… как ты там писал? Газ под давлением. Его распирает злоба, потому что он сам зажат. Он боится брата. И стравливает давление на меня. Это, как ты говоришь, просто механика.

Он остановился передо мной.

— Ты убил во мне страх, Максим. Я больше не боюсь его. Потому что я вижу шестеренки у него в голове. И они ржавые.

У меня перехватило дыхание. Я создал монстра? Или гения?

— Люди — не машины, Николай, — тихо сказал я. — У них есть душа.

— Душа — это пар в котле, — жестко парировал он. — Если котел дырявый — пар уйдет в свисток. Ламздорф — это свисток. А я…

Он вернулся к столу, закрыл тетрадь. Бережно, словно священное писание.

— Я хочу, чтобы ты написал Вторую Тетрадь.

— О чем?

— О том, как управлять этим паром. Не у себя в голове. А везде.

Он подошел к окну и посмотрел на заснеженный плац, где маршировали солдаты.

— Как построить систему, Максим. Трубы, клапаны, манометры. Только из людей. Я хочу, чтобы моя Империя работала как твоя паровая машина. Без сбоев. Без бунтов. Чтобы каждый атом знал свое место в кристаллической решетке.

Я смотрел на его прямую спину и понимал: я дал ему инженерную книгу, а он прочитал в ней инструкцию по созданию тоталитарного государства. Эффективного. Научно обоснованного.

— Напишу, Ваше Высочество, — прохрипел я. — Обязательно напишу.

А про себя подумал: «Господи, Макс, что ты натворил? Ты хотел дать ему свободу мысли, а дал чертежи клетки».

Но отступать было некуда. Процесс был запущен. Джинн вылетел из бутылки, и теперь его звали не Пар, а Николай Павлович Романов.

— И еще, — он обернулся, и на его лице вдруг проступила прежняя, мальчишеская, заговорщицкая улыбка. — Газовая труба. Я нашел медь. На складе, где лежат старые перегонные кубы с винокурни. Мы начинаем строить свет.

Я выдохнул. Слава богу. Пока — только свет.

— Тогда нам нужны пакля и свинец для пайки. И много, много наглости, Ваше Высочество.

— Наглости у нас теперь целый паровой котел, — усмехнулся он, похлопывая по карману с тетрадью. — И давление растет.

Глава 8

Систематизация — это наркотик. И я, кажется, подсадил на него будущего самодержца слишком плотно.

Николай менялся на глазах. Из его движений исчезала подростковая угловатость, заменяясь механической точностью автоматона. Он ходил по струнке, ел по часам, а учебную комнату превратил в филиал прусской казармы, где даже перья лежали строго параллельно краю стола.

В моей «черной тетради» он увидел не красоту вселенной, а идеальный алгоритм управления. Он хотел оцифровать хаос. Превратить живую жизнь в безупречный код без багов.

Это пугало. Я создавал не просвещенного монарха, а киборга-администратора.

Нужен был патч. Срочно. Мне нужно было показать ему, что наука — это не только сухие эпюры и давление пара в трубах. Что наука умеет быть красивой, иррациональной и… волшебной. Мне нужен был «вау-эффект». Спецэффекты. Графика на ультра-настройках.

План созрел, когда я натирал бронзовые ручки в аптекарском крыле дворца.

Здесь царствовал лейб-медик Яков Васильевич Виллие (или Джеймс Уайли, как его звали на родине в Шотландии). Человек серьезный, но, как все врачи того времени, любитель смешивать всё подряд в поисках панацеи.

Шкафы в его лаборатории ломились от склянок. Латынь на этикетках, запах камфоры, спирта и сушеных гадюк.

Пока помощник лекаря бегал за кипятком, я провел быструю инвентаризацию.

«Sulfur» — сера. Есть. Желтый порошок, пахнущий адом.

«Carbo» — уголь. Этого добра у меня в подвале завались.

«Nitras Kalii» — калиевая селитра. Основа основ.

Это был классический черный порох. Скучно. Громко, грязно, но скучно. Мне нужен был цвет. RGB-подсветка для императорской ночи.

Глаза скользнули по верхним полкам.

«Cuprum Sulfuricum» — медный купорос. Ярко-синие кристаллы. При горении дадут изумрудно-зеленый. Отлично.

«Strontium Carbonicum»… Опа. Стронций? Ах да, его открыли лет двадцать назад. Используют как лекарство от… да черт его знает от чего, тут и ртутью лечат. Но горит он густым, кроваво-красным пламенем.

Я действовал быстро, как вор в компьютерной RPG, у которого прокачана ловкость.

Щепотка того. Горсть сего. Завернуть в промасленные бумажки. Спрятать в рукав.

— Ты чего тут трешься, немец? — помощник лекаря вернулся с дымящимся чайником.

— Пыль, сударь, — я изобразил подобострастие. — Пыль — враг здоровья. Санитария-с.

— Иди отсюда, санитар, — буркнул он. — Нечего тут заразу разносить.

Я ушел, унося за пазухой маленький химический арсенал.

* * *

Вечер выдался тихим и морозным. Небо над Петербургом было черным и глубоким, как OLED-дисплей в выключенной комнате. Звезды — битые пиксели.

Мы встретились у развалин нашего снежного форта. Ламздорф сдержал слово: к крепости никто не подходил, и она стояла печальным памятником нашей пирровой победе. Караул, правда, сняли — морозить солдат ради воспитательных целей генералу надоело.

Николай пришел закутанный в шинель, хмурый.

— Зачем мы здесь, Максим? — спросил он, пиная ледяной ком. — Генерал запретил. Если узнает…

— Если узнает — скажем, что изучали ночное ориентирование, — отмахнулся я. — Но он не узнает. Мы спрячемся за угол. Пойдемте подальше, — предложил я и мы пошли в сторону флигеля. — Сегодня мы будем изучать не тактику. Сегодня у нас урок… магии.

Николай фыркнул.

— Магии не бывает. Ты сам писал. Есть только физика.

— А химия, Ваше Высочество? Химия — это искусство менять суть вещей. Превращать прах в свет.

Я расчистил ровную площадку на уцелевшем бруствере. Достал свои свертки. В неверном свете луны они выглядели как улики наркоторговца.

— Что это? — он подошел ближе, втягивая носом воздух.

— Ингредиенты. Вот это — уголь, душа огня.

Я начал смешивать компоненты в ступке, которую прихватил с кухни.

— Пропорции — это главное, — шептал я, чувствуя себя алхимиком. — Чуть больше угля — и будет просто пшик. Чуть больше селитры — и рванет так, что останемся без бровей.

Николай смотрел завороженно.

— А это? — он указал на синие кристаллы купороса.

— А это драйвер видеокарты, — усмехнулся я. — Добавка для цвета. Медь.

Я разделил смесь на две кучки. В одну добавил медь, в другую — порошок стронция. Тщательно перемешал. Потом набил составом две бумажные гильзы, скрученные заранее.

— Теперь, Ваше Высочество, внимание, — я воткнул гильзы в снег. — Знаете, почему железо твердое, а огонь горячий?

— Атомы движутся?

— Да. Но еще у атомов есть… скажем так, электроны. Маленькие спутники, которые летают вокруг ядра. Когда мы их нагреваем, они возбуждаются. Прыгают выше головы. А когда падают обратно — отдают лишнюю энергию в виде света. И у каждого металла — свой цвет. Своя нота в этой песне.

Я достал огниво.

— Готовы увидеть, как поют атомы меди?

Чирк. Искра упала на фитиль первой гильзы.

Секунда тишины. Шипение.

А потом мир взорвался цветом.

Это было не то желтое, коптящее пламя свечи, к которому привык девятнадцатый век. Это был яростный, неестественно яркий, изумрудно-зеленый столб огня. Он бил вверх на полметра, разбрасывая искры, окрашивая снег вокруг в призрачные, мертвенные тона. Тени от деревьев стали резкими, черными и пугающими.

Николай отшатнулся, закрывая глаза рукой, но тут же распахнул их.

— Зеленый… — прошептал он. — Господи, он же зеленый! Как трава! Как изумруд!

Пламя гудело, пожирая смесь. Дым пах не гарью, а чем-то металлическим, острым.

— А теперь — стронций.

Я поджег вторую.

Парк залило кроваво-алым светом. Словно открылись врата в преисподнюю, но преисподняя эта была прекрасна. Красный огонь плясал, отражаясь в расширенных зрачках Великого Князя. Снег стал розовым, лицо Николая — багровым, словно он стоял у жерла вулкана.

— Это невозможно… — он подошел вплотную к огню, не чувствуя жара. — Огонь не бывает таким. Это… это чудо.

— Это химия, Николай Павлович. Просто соли металлов. Никаких чудес. Строгий расчет.

Он стоял, глядя на догорающие огни, как завороженный. Зеленый уже погас, оставив на снегу черную проплешину, красный догорал, плюясь последними искрами.

Когда темнота вернулась, она показалась в сто раз плотнее, чем раньше. Перед глазами плыли цветные пятна.

Мы молчали. Слышно было только, как ветер шумит в верхушках елей.

Николай повернулся ко мне. Его лицо больше не было лицом администратора. Это было лицо ребёнка, который впервые увидел салют. В его глазах плескался чистый, незамутненный восторг. Броня, которую он так старательно наращивал последние дни, треснула.

— Красиво… — выдохнул он. И голос его дрогнул. — Максим, это было невероятно красиво.

— Наука умеет быть красивой, Ваше Высочество. Система — это не только серые стены и ровные линии. Это еще и фейерверк. Хаос, который мы упорядочили, чтобы он радовал глаз.

Он вдруг рассмеялся. Счастливо, звонко.

— Ламздорф бы умер от разрыва сердца! Он сказал бы, что зеленый огонь — это от дьявола!

— А мы знаем, что это от меди, — подхватил я.

Он схватил меня за рукав. Жест, немыслимый для этикета.

— Ещё! Максим, мы можем сделать ещё? Синий? Фиолетовый? А если… если запустить это в небо? Чтобы весь Петербург увидел? Чтобы… чтобы брат увидел, когда вернется?

Я улыбнулся в темноте. Лёд тронулся. Я разбудил в нем не просто технократа. Я разбудил в нем творца.

— Синего пока нет, — честно сказал я. — Нужен хлорид. Но мы найдем. Мы сделаем ракету, Ваше Высочество. Настоящую. Которая уйдет в зенит и раскроется огненным цветком.

— Ракету… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Баллистика. Химия. Геометрия. Всё вместе.

Он посмотрел на черные пятна на снегу.

— Ты прав, Максим. Порядок — это скучно. Если в нем нет места для… вот этого.

Он сжал мой локоть.

— Спасибо. Я задыхался там, в кабинете. А сейчас… словно вдохнул чистого воздуха. Хоть он и воняет как у Виллие в кабинете.

* * *

Мы шли обратно к дворцу молча, как два заговорщика, совершивших удачное преступление против скуки.

Уже у дверей черного хода он обернулся.

— Знаешь, — сказал он серьезно. — Когда я вырасту… у меня будут самые лучшие фейерверки в мире. И самые лучшие инженеры. Я никому не дам их в обиду. Ни Ламздорфу, ни черту.

Я поклонился.

— А я прослежу, чтобы порох был сухим, Ваше Высочество.

Он исчез в проеме двери. А я остался стоять, глядя на звезды.

.

* * *

Весть о предстоящем визите Императора Александра I обрушилась на Зимний дворец как ударная волна, превращая упорядоченный, хоть и суровый быт в управляемый хаос на грани нервного срыва.

В моем времени так выглядит офис в пятницу вечером, когда падает продакшен, а генеральный директор уже заходит в лифт. Здесь же паника имела привкус накрахмаленного сукна, воска и животного ужаса.

Генерал Ламздорф, и без того невыносимый в обычные дни, превратился в берсерка с эполетами. Он метался по коридорам, хлеща воздух перчаткой, и орал на всех, кто попадался на пути — от лакеев до адъютантов. Его лицо по цвету напоминало перезрелую сливу и, казалось, вот-вот лопнет от давления.

— Пыль! Я вижу пыль на карнизе! — ревел он, тыча пальцем в безупречно чистый угол. — Выпороть! Всех выпороть! Если Государь увидит хоть пылинку, я из вас самих ковры сделаю!

Слуги драили паркет до зеркального блеска, натирая его мастикой с таким усердием, словно хотели протереть дыру в преисподнюю. Бронзовые ручки сияли так, что больно было смотреть. Повара на кухне работали в три смены, и запах жареного мяса, ванили и паники пропитал даже подвальные этажи, смешиваясь с привычным мне запахом угля.

Я наблюдал за этим безумием из своего угла у камина, сохраняя спокойствие системного администратора, который знает: сервер, конечно, дымится, но бэкапы сделаны, а фаервол настроен. Мне было даже немного жаль Ламздорфа. Садист и тиран, он сам до дрожи боялся Александра Благословенного, человека-сфинкса, чей мягкий взгляд мог отправить в ссылку быстрее, чем приказ Тайной канцелярии.

Николай же трясся. Не от холода

Настоящая катастрофа разразилась за два часа до прибытия кортежа.

Я был в гардеробной, проверяя тягу, когда туда влетел Николай. Он был уже в парадном мундире — белоснежном лосином колете с красным воротником. Но лицо его было белее мундира.

— Максим… — прошептал он одними губами. — Я погиб.

Он поднял левую руку.

На обшлаге рукава, на девственно-белом сукне, расплывалось жирное, чернильное пятно размером с пятак.

— Как⁈ — только и смог спросить я.

— Я… я хотел поправить перо на столе… А Ламздорф заорал в коридоре… Я дернулся…

В комнату заглянул камердинер, увидел пятно, охнул и сполз по стенке, крестясь. Запасного парадного мундира не было — он был в починке после неудачной примерки на прошлой неделе. Это был провал. За такой вид на смотре Ламздорф просто убил бы мальчика. А потом и себя.

— Воды! — пискнул камердинер. — Спирту!

— Отставить спирт, — рявкнул я, мгновенно переключаясь в режим «кризис-менеджмент». — Спирт только закрепит пигмент. Разводья будут.

Николай смотрел на меня глазами приговоренного к расстрелу.

— Что делать, Максим? Срезать? Зашить?

— Химия, Ваше Высочество. Органическая химия.

Я метнулся к двери.

— Ждите здесь. Никого не пускать. Дышите глубже.

Я летел на кухню, перепрыгивая через ступеньки, расталкивая лакеев с подносами. Мне нужна была кислота.

— Щавель есть⁈ — гаркнул я на толстую повариху, которая месила тесто. — Или ревень⁈

— Чего? — она вытаращила глаза. — Ревень для пирогов маринованный… В кадушке.

Я схватил миску, зачерпнул маринада — мутной жижи, в которой плавали стебли. Там была щавелевая кислота. Природный пятновыводитель.

— Лимон⁈

— У буфетчика…

Я выхватил половинку лимона прямо из рук ошалевшего буфетчика, нарезавшего его для чая.

Обратно я бежал, смешивая ингредиенты в чашке на ходу. Щавелевая кислота плюс лимонная кислота. Плюс теплая вода.

В гардеробной Николай стоял, не шевелясь, словно статуя. Камердинер тихо выл в углу.

— Руку, — скомандовал я.

Я намочил чистую тряпицу в своем «зелье» и осторожно коснулся края пятна.

— Сейчас будет магия, — пробормотал я. — Окисление и обесцвечивание.

Я начал промакивать пятно, двигаясь от краев к центру. Чернила, стойкие орешковые чернила 19 века, начали бледнеть. Они становились фиолетовыми, потом сизыми, а потом исчезали, словно втянутые в ткань.

— Оно уходит… — выдохнул Николай. — Максим, оно уходит!

— Терпение. Не тереть, а промакивать. Иначе ворс поднимем.

Пять минут работы. Лоб покрылся испариной. Если испорчу сукно — мне конец.

Последняя точка исчезла. На белом рукаве осталось лишь влажное пятно.

— Теперь сушим.

Я подвел его к камину, держа руку на безопасном расстоянии, и начал интенсивно махать полотенцем, нагоняя горячий воздух. Сукно высохло. Пятна не было. Вообще.

Николай смотрел на свой рукав так, словно я только что превратил воду в вино.

— Ты колдун, — прошептал он.

— Я просто учил химию в школе, Ваше Высочество. А теперь — марш в строй. Император не любит ждать.

* * *

Александр I вошел во дворец так, как входит хозяин мира, немного утомленный этим фактом. Величественно. Красиво. С той неуловимой, скользящей улыбкой, которая ничего не обещает, но заставляет всех вокруг чувствовать себя ничтожествами.

Я наблюдал из дальнего угла зала, стараясь слиться с мраморной плитой. Александр был высок, статен, с рыжеватыми бакенбардами и голубыми глазами, в которых странным образом сочеталась мягкость бабушки Екатерины Великой и ледяное безумие отца Павла. Гремучая смесь. Обаятельный хищник.

Ламздорф вытянулся во фрунт так, что, казалось, у него сейчас лопнут позвонки. Он представил воспитанников, и голос его дрожал от подобострастия:

— Ваши Императорские Высочества… Успехи в науках… Нравственное воспитание…

Николай стоял бледный, но прямой как струна. Подбородок вздернут, руки по швам. Идеальный солдатик. Только я видел, как мелко дрожат его пальцы.

Император обошел строй братьев. Михаилу, младшему, задал пару дежурных вопросов по географии столиц. Тот отбарабанил заученное.

Александр улыбнулся, потрепал младшего по щеке и повернулся к Николаю. Его взгляд изменился. Стал цепким.

Ламздорф затаил дыхание. Сейчас будет экзамен.

— Скажи-ка, брат, — произнес Император ленивым, обманчиво мягким голосом. — Генерал Ламздорф хвалит твои успехи в тактике. Давай проверим. Вот тебе задача: неприятель занял высоту, фланги уперты в болота, в лоб — три батареи, обходного пути нет, а у тебя всего один батальон и четыре орудия. Что будешь делать?

Ламздорф довольно прикрыл глаза. Я знал, о чем он думает. Он сам подсказал Императору этот вопрос. Это была ловушка. Стандартный прусский устав предполагал здесь самоубийственную фронтальную атаку «на штык» с криком «Ура!». Любой другой ответ считался трусостью.

В зале повисла тишина. Николай молчал. Его взгляд остекленел. Он завис. Процессор перегрелся.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Ну же, Коля… Вспомни. Вспомни наш вечер со штуцером. Вспомни снеговиков. Лопата!»

Николай моргнул. Его взгляд на секунду метнулся в мою сторону — туда, где стоял я.

Он набрал воздуха в грудь.

— Я не буду атаковать в лоб, Ваше Величество, — отчеканил он. Голос дрогнул, но тут же окреп. В нем зазвенели те самые стальные нотки, которые мы ковали в мастерской. — Это приведет к напрасной гибели людей.

Ламздорф открыл рот. Глаза его полезли на лоб. Офицеры свиты переглянулись. Отказ от атаки?

— Ночью я выдвину саперов, — продолжал Николай, глядя прямо в глаза брату. — Прикажу рыть апроши и ложементы зигзагом, чтобы подойти на дистанцию картечного выстрела. Замаскирую свои четыре орудия в земляных укрытиях с бруствером. А пехоте прикажу вязать фашины из ивняка.

— Фашины? — переспросил Александр, и его дежурная улыбка сменилась искренним удивлением.

— Так точно. Чтобы пройти через болото. Пока артиллерия будет подавлять батареи из укрытия, я пущу егерей через топь по фашинам во фланг. Удар будет неожиданным. Лопата, Ваше Величество, сбережет солдат, а пушки сделают дело.

Тишина стала звенящей.

Ламздорф стоял пунцовый, хватая ртом воздух. Это был не его урок. Это была ересь. Но эта ересь звучала… умно.

Александр I молчал, разглядывая младшего брата так, словно впервые его видел. Потом он медленно кивнул.

— Фашины… Апроши… — задумчиво произнес он. — Кто тебя этому учил, Николай? Генерал Ламздорф?

Николай на секунду замешкался. Его взгляд снова —

— Я… читал, Ваше Величество. И размышлял.

Император проследил за его взглядом. Его голубые глаза скользнули по залу и остановились на темной нише, где стоял я в своем синем кафтане. Я не шевелился, но я чувствовал этот взгляд кожей. Как прицел снайпера.

— Читал, значит… — протянул Александр. — Хвалю. Умно. Нестандартно.

Он повернулся к Ламздорфу.

— Вы воспитали в нем интересное мышление, Матвей Иванович. Не ожидал.

Ламздорф поклонился, вытирая пот со лба.

— Рад стараться, Ваше Имп…

— Но сдается мне, — перебил его Александр, уже шагая прочь, — что методы ваши изменились. Весьма.

* * *

Вечером был парадный ужин. Я, разумеется, там не был, но слухи во дворце распространяются быстрее скорости света.

Александр I, прогуливаясь по галерее с флигель-адъютантом, остановился у окна и, глядя на заснеженную Неву, тихо спросил:

— Кто тот человек в синем кафтане, что стоял у восточной стены во время смотра?

Адъютант сверился с записной книжкой.

— Некий Максим фон Шталь, Ваше Величество. Числится смотрителем каминов и истопником. Утверждает, что инженер из Германии, документы украдены разбойниками.

Александр задумчиво побарабанил пальцами по стеклу.

— Инженер… Смотритель каминов… Любопытно. Николай смотрел на него, как на икону, когда отвечал про фашины. Присмотритесь к нему, князь. Очень внимательно присмотритесь.

* * *

В это же время в другом конце дворца Ламздорф пил коньяк стаканами, не чувствуя вкуса. Он тоже видел этот взгляд. И он, в отличие от Императора, понял всё сразу.

В его упорядоченном, жестоком мире появилась опухоль. Чужеродный элемент. Имя ему — Максим фон Шталь. Этот бродяга не просто учит мальчика ерунде. Он подрывает авторитет. Он ворует душу будущего Императора.

Ламздорф с хрустом раздавил в кулаке грецкий орех.

— Уничтожить, — прохрипел он в пустоту кабинета. — Раздавить. Вышвырнуть, как собаку.

Он еще не знал, как именно это сделает. Но он уже знал, что это будет не просто увольнение. Это будет казнь. Показательная казнь.

Я сидел в своей котельной, глядя на огонь, и чувствовал, как сгущаются тучи. Император заметил меня. Ламздорф возненавидел меня окончательно. Ставки выросли до небес.

Но рукав был чист. И Николай ответил про фашины.

— Раунд за нами, Коля, — прошептал я. — Но следующий бой будет без правил.

А где-то наверху, в своём кабинете Александр подписывал указ о формировании Лейб-гвардии Дворянской роты. Пора было выводить братьев из тепличных условий.

* * *

Ламздорф действовал не как солдат, а как придворный интриган — подло и расчетливо. Он не приказал выпороть просто так. Он решил меня просто уничтожить. Стереть.

Золотая табакерка с эмалью, принадлежавшая камергеру Нарышкину, пропала после обеда. Красивая вещица, дорогая. Скандал был громкий, но локальный.

Обыск начался как бы случайно. Прочесали лакейские, буфетную. А потом унтер-офицер с подозрительно бегающими глазками направился прямиком в мою клетушку в подвале.

— А ну-ка, немец, что у тебя там за трубой?

Я даже дернуться не успел. Он сунул руку в кучу ветоши и победно извлек сверкающий предмет.

— Ага! Попался, голубчик!

Меня скрутили мгновенно. Ударили под дых, заломили руки. Табакерка жгла мне глаза своим блеском. Это была классическая подстава. Настолько грубая, что становилось тошно.

Меня приволокли в канцелярию. За столом сидели двое офицеров внутренней стражи. Карл Иванович жался в углу, боясь поднять глаза. Он знал, что я не вор, но он также знал, чей это приказ.

Меня поставили на колени. Унизительно, грязно.

— Вор и есть, — лениво протянул старший офицер, ковыряя в зубах. — Дворянином прикидывался, а сам по карманам шарит. В рекруты его. Или на каторгу, если Нарышкин настоит.

— Дозвольте слово, — я поднял голову. Голос мой был хриплым, но спокойным. — Прошу проверить журнал караула.

Офицер удивленно поднял бровь.

— Журнал?

— Так точно. С полудня и до шести вечера я был в котельной северного крыла. Чинил колосник. Там был часовой, он делал записи. Я физически не мог быть в покоях Нарышкина.

— Ишь ты, грамотный… — усмехнулся офицер. — Журнал, говоришь? А может, ты подкупил часового? Или прокрался? Табакерка-то у тебя найдена. Факт налицо. А слова холопа против улики — пшик.

Я понял: это стена. Им не нужна правда. Им нужен приговор. Ламздорф все просчитал. Меня уничтожат тихо, по закону. И все мои дальнейшие доводы, которые я выстроил в свое железное оправдание их интересовать не будут.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась с грохотом.

На пороге стоял Николай. Без мундира, в одной рубашке, расстегнутой на вороте. Он дышал тяжело, словно бежал. Глаза его метали молнии.

— Встать! — рявкнул он так, что офицеры подскочили, роняя стулья.

Это был голос не мальчика. Это был голос Романова.

Он подошел к столу, взял табакерку. Повертел в руках.

— Эту вещь, — произнес он ледяным тоном, глядя в глаза старшему офицеру, — я лично передал Максиму фон Шталю.

В комнате повисла тишина. Офицер побледнел.

— Ваше… Ваше Высочество? Но… она же пропала…

— У нее сломался музыкальный механизм, — Николай лгал вдохновенно, жестко, конструируя реальность на ходу. — Я просил его отнести ее часовщику Кюхельбекеру. Видимо, он не успел. А вы… вы смеете обвинять моего доверенного человека в краже?

Офицеры стояли ни живы ни мертвы. Обвинить Великого Князя во лжи? Это конец карьеры. Ссылка.

В дверях появился Ламздорф. Он был багровым от ярости. Он все слышал.

— Николай Павлович, — прошипел он. — Вы покрываете вора. Это недостойно…

Николай медленно повернулся к своему воспитателю. Он подошел к нему вплотную. Сейчас он казался выше генерала.

— Генерал, — тихо сказал он, но так, что слышали все. — Я недавно узнал, какие тосты вы поднимаете в своем кабинете, когда выпьете лишнего. И что вы говорите про «плешивого щеголя»… То есть про моего брата, Императора.

Ламздорф отшатнулся, словно получил пощечину. Лицо его стало серым. Это был удар ниже пояса. Если эти слова дойдут до Александра — это государственная измена. Сибирь.

— Вы же не хотите, генерал, чтобы я вспомнил эти слова при посторонних? — добил его Николай.

Ламздорф молчал. Он понял, что проиграл. Мальчик вырос. И у него появились зубы.

— Отпустить, — выдавил генерал, не глядя на меня. — Дело закрыть. Недоразумение.

Николай кивнул мне.

— Идем, Максим…

Мы вышли из канцелярии. Я чувствовал спиной взгляды — испуганные, уважительные. Но

Когда мы отошли достаточно далеко, я тихо сказал:

— Спасибо, Ваше Высочество. Вы рисковали всем.

Он посмотрел на меня. В его глазах уже не было того льда. Там была усталость и… надежда.

— Ты моя армия, Максим. А полководец свою армию не бросает. И еще… — он криво усмехнулся. — Я соврал. И про тосты тоже. Я ничего не знаю. Но я знал, что он испугается.

Я поперхнулся воздухом.

— Блеф?

— Ты же сам учил. Асимметричный ответ.

Я посмотрел на этого четырнадцатилетнего стратега и понял: мы победим. Не можем не победить.

Глава 9

Враг пришел не с той стороны, откуда я ждал. Я готовился к интригам Ламздорфа, к косым взглядам придворных, к проверкам Тайной полиции. Я укреплял периметр, строил ментальные брустверы и минировал подходы логикой. Но Беда плевать хотела на мои фортификации. Она не присылает уведомление в Outlook и не стучится в дверь с ордером.

Она пришла ночью. Тихо, подло, через микроскопическую брешь в иммунитете.

Я дремал у печи, прикидывая очередное техническое безумие для этого века, когда дверь в котельную распахнулась. На пороге стоял Ванька. Его лицо в дрожащем свете лучины казалось маской из белой глины, а глаза были размером с блюдца.

— Немец… — выдохнул он, и голос у него сорвался на петушиный визг. — Беда! Барин помирает!

Меня подбросило, как пружиной.

— Кто⁈

— Николай Павлович! — Ванька затрясся, размазывая сопли по щекам. — Горит весь! Жар такой, что аж рука не терпит! Кровью кашляет, Максим! Совсем плохой, мечется, матушку зовет…

«Кровью кашляет».

Эти два слова ударили меня под дых с силой парового молота. Туберкулез? Чахотка? Нет, слишком быстро. Пневмония? Возможно. Но кровь…

В моем мозгу мгновенно вспыхнула красная аварийная лампа. Кровь — это не болезнь. Это «лечение». Я знал, кто сейчас там, наверху. Лейб-медик Яков Васильевич Виллие. Шотландский мясник с дипломом, который свято верил, что любую хворь можно изгнать, если выпустить из пациента пару литров «дурной жидкости» и накормить его тяжелыми металлами.

— Когда врач пришел? — рявкнул я, хватая Ваньку за грудки.

— Да час уж как! Жгут вязали, ланцет готовили…

Час. Целый час этот коновал убивал мальчишку по всем правилам передовой науки 1810 года. Кровопускание при высокой температуре — это не лечение. Это контрольный выстрел. Это как форматнуть жесткий диск серверу, когда он и так висит под DDoS-атакой. Организму нужны ресурсы для борьбы, лейкоциты, кислород, а его обескровливают, лишая последних сил.

— Черт… Черт!

Я отшвырнул Ваньку в сторону и метнулся к стене, где за кучей угля прятался узкий технический лаз. Тот самый, через который мы с Николаем планировали пустить трос лифта, а потом бегали в библиотеку. Сейчас этот ход, темный, узкий, провонявший вековой пылью и мышиным дерьмом, казался мне единственной артерией, соединяющей жизнь и смерть.

Я лез, обдирая локти о кирпичную кладку, задыхаясь от пыли. В голове билась одна мысль: только бы не поздно. Только бы не успели накачать его ртутью. Каломель! Сладкая, белая смерть, от которой выпадают зубы и отказывают почки, но которую местные эскулапы сыпали как сахарную пудру.

Вынырнув в коридоре, я метнулся на кухню. Выпросив в ультимативной форме все, что мне было нужно, я нырнул обратно в лаз.

Следующая остановка — за портьерой в княжеских покоях.

Меня встретила стена жара.

Комната напоминала филиал преисподней, оборудованный под сауну. Воздух был густой и спёртый. Пахло камфорой, уксусом, несвежим бельем, потом и тем сладковатым, тошнотворным запахом болезни, который ни с чем не спутаешь. Дышать было нечем. Окна наглухо законопачены, шторы задернуты, камин раскочегарен так, что изразцы трещали.

Они его варили заживо.

Лампа на столике была прикручена, создавая болезненный полумрак. На кровати, под грудой пуховых одеял, билось маленькое тело.

Я никого не увидел рядом. Виллие, видимо, уже сделал свое черное дело и удалился писать отчет или спать, оставив пациента на попечение сиделки.

Какая-то баба в чепце чуть поодаль дремала в кресле, уронив голову на грудь.

Я шагнул к кровати.

Николай был страшен. Лицо багровое, покрытое испариной, губы сухие, потрескавшиеся, в корке запекшейся крови. На сгибе локтя — свежая повязка, пропитавшаяся алым. Кровопускание состоялось. На груди, судя по запаху горчицы и стону, который вырывался из него при каждом вдохе, лежали горчичники. Кожа там, наверное, уже слезла лоскутами.

Он метался. Его руки, тонкие, мальчишеские, с обкусанными ногтями, царапали простыню, пытаясь ухватиться за реальность, которая ускользала.

— Колонны… — хрипел он в бреду. — Фланг… Обойдут… Максим, где бруствер?.. Мама…

Меня затрясло от ярости. Они убивали его. «Научно», с лучшими намерениями.

Я рванул к окну.

— Стоять! — заорала проснувшаяся сиделка, увидев, как я тянусь к шпингалету. — Ты кто⁈ Куда⁈ Застудишь! Убьешь сиятельство!

Она кинулась на меня, пытаясь закрыть окно своим телом. Глупая, перепуганная курица, выполняющая преступные инструкции.

— Прочь, — прорычал я. В этот момент во мне не было ничего от интеллигентного попаданца. Во мне проснулся берсерк.

Я отодвинул её в сторону с деликатностью бульдозера. Не ударил, просто сместил вектор силы так, что она отлетела в кресло.

Рывок. Форточка со скрипом открылась.

В затхлую, пропитанную болезнью комнату ворвался поток ледяного, колючего, но такого живительного воздуха. Свежесть ударила в ноздри как нашатырь. Кислород. Топливо жизни.

— Ты что творишь, ирод⁈ — завыла баба. — Я стражу позову!

— Зови, — бросил я, не оборачиваясь. — Но если ты сейчас же не заткнешься и не начнешь мне помогать, я скажу Ламздорфу, что ты спала, пока князь задыхался. И он тебя запорет.

Угроза подействовала. Слово «запорет» — универсальный мотиватор этой эпохи. Она осеклась, сжалась.

— Тазы давай, — скомандовал я. — С водой. Быстро.

— Зачем? — пискнула она.

— Увлажнять будем. Легкие ему сжечь хотите этим суховеем?

Сухой воздух при сорокаградусном жаре — это наждак для бронхов. Слизистые пересыхают, перестают бороться с инфекцией. Мне нужна была влажность. Тропики, а не Сахара.

Я расставил наполненные водой тазы вокруг камина. Вода начала испаряться, насыщая воздух влагой. Дышать стало легче уже через десяток минут.

Затем я кинулся к чайному столику. Кувшин с водой. Теплый. Отлично.

Я достал из кармана бумажный сверток. Липа и ромашка. Те самые, что выпросил на кухне. Природные антисептики и потогонное.

Я заварил травы прямо в чашке, накрыв блюдцем.

Подошел к кровати.

От Николая

— Тихо, тихо, Ваше Высочество… — зашептал я, убирая с его лба мокрую, уже нагревшуюся тряпку. — Сейчас мы систему перезагрузим. Охлаждение включим.

Я смочил полотенце в прохладной воде с уксусом, который тоже нашелся на кухне. Лицо, шея, подмышки, паховые складки. Физическое охлаждение. Магистрали надо остудить.

Он дернулся, выгибаясь дугой.

— Холодно… — простонал он.

— Знаю, Коля, знаю. Терпи. Это хороший холод.

Я приподнял его голову. Он был пугающе легким. Болезнь выжгла, высушила его, оставив только каркас из костей и упрямства. Я чувствовал каждый позвонок под своей ладонью.

— Пей, — я поднес ложку с отваром к его губам. — Давай. По капле. Как масло в заевший механизм.

Он сжал зубы. Рефлекс отказа.

— Это приказ, лейтенант, — шепнул я ему в ухо. — Главнокомандующий приказывает принять топливо.

Он послушался. Или просто инстинкт сработал. Глоток. Еще один. Половина пролилась на подбородок, но часть попала внутрь. Жидкость. Ему нужна жидкость, чтобы вымывать токсины, чтобы разжижать ту самую кровь, которую Виллие так старательно сливал в таз.

Час прошел в борьбе.

Я менял компрессы. Я вливал в него отвар ложечка за ложечкой с упорством маньяка. Я открывал и закрывал форточку, балансируя температуру в комнате, чтобы было свежо, но не холодно.

Сиделка сидела в углу, наблюдая за мной с суеверным ужасом. Для неё мои действия были дикостью. Вместо молитв и духоты — сквозняк и вода.

Николай метался. Бред его был сплошь военным.

— Максим… — вдруг четко произнес он, глядя невидящими, блестящими глазами в потолок. — Почему они не идут колонной? Линия рвется… Я не могу удержать…

Он схватил меня за руку. Его пальцы были горячими и сухими, словно ветки в костре. Хватка была слабой, но отчаянной.

— Я здесь, — я сжал его ладонь своей. — Линия держится. Мы окопались. Бруствер высокий. Никто не пройдет.

— Темно… — прошептал он. — Лампы… Почему не горят лампы?

— Горят, Коля. Мы их зажгли. Зеленый огонь, помнишь? Медь и стронций.

Он немного успокоился. Дыхание стало чуть ровнее, хотя хрипы в груди все еще пугали меня до смерти.

Я сидел на краю кровати, вслушиваясь в каждый вдох будущего «Николая Палкина», и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается.

Я циник, айтишник, человек двадцать первого века. Я верю в науку, в доказательную медицину и в то, что после смерти гаснет свет в серверной. Я атеист.

Но сейчас, глядя на это измученное лицо, на вздувшиеся вены на висках, я поймал себя на том, что шепчу в пустоту:

— Господи, если ты есть… Ты же видишь, мы не закончили. У нас чертежи не утверждены. У нас проект газового света висит. У нас дедлайн на всю Россию, слышишь? Не забирай его. Он еще не испортился. Он еще не стал бронзовым памятником. Он живой пацан, который любит фейерверки. Не смей. Слышишь?

Я вытер пот со лба.

У него начинался кризис. Та самая точка бифуркации, когда организм решает — сдаться или вытянуть этот бой.

Я снова намочил полотенце.

— Мы еще повоюем, Ваше Высочество, — прошептал я. — Мы еще такую крепость построим, что всем чертям тошно станет. Только дыши. Дыши.

Под утро Николай открыл глаза.

— Максим, рассвело. Скоро придет Виллие, тебе нужно уходить. Он обязательно доложит Ламздорфу.

Я же снова намочил тряпку раствором воды с уксусом и обтер парня.

— Холодно.

— Терпи. И, Коля. У меня к тебе просьба. Считай, что самая важная какая только может быть. Ты выполнишь её?

— Говори, Максим.

— Когда придет врач, что хочешь делай, но не давай, чтоб он тебе пускал кровь, ставил горчичники и давал ртуть. Ни в коем случае. А не то, в следующую ночь, я уже не смогу тебя вытащить. Ты понял меня, Николай?

Он какое-то время помолчал, а потом кивнул.

— Я сделаю так, как ты сказал, Максим. А теперь уходи.

* * *

Кризис — это не точка на графике. Это вязкая, черная субстанция, в которой тонет время. Трое суток слились для меня в один бесконечный цикл, напоминающий отладку критического бага на продакшене без бэкапов.

Днем я снова надевал маску тупого работяги. Шкрябал лопатой по колосникам, таскал золу ведрами, слушал ворчание Саввы про то, что «немец совсем умом двинулся, под нос себе бормочет». Маска прирастала к лицу вместе с сажей. Но если днем я был функцией «принеси-подай», то ночью я превращался в нелегальную техподдержку жизни.

Я просачивался в покои через тот самый лаз. Пыль, паутина, сбитые колени — плевать. Главное — успеть до того, как температура снова поползет вверх.

— Пейте, Ваше Высочество… — шептал я, поднимая его голову. Шея тонкая, жилки бьются под кожей. — Ромашка — это природный антисептик. Не такой мощный, как ибупрофен, но печень не убивает.

Он пил. Верил мне и пил.

— Максим… — его губы шевелились едва слышно. — А если… если паровой котел на колеса поставить? Он поедет?

— Поедет, Коля. Обязательно поедет. Стефенсон уже чертит, и мы начертим. Только спать надо. Мозгу нужен дефрагментатор. Сон.

Это была страшная, пограничная ночь. Шум ветра за окном казался дыханием той самой костлявой старухи, что уже точила косу в коридоре. Николай горел. Его сознание дрейфовало где-то между жизнью и небытием, цепляясь за реальность тонкими, рвущимися нитями.

Я понимал: одной ромашкой и проветриванием тут не обойтись. Ему нужен был якорь. Смысл. Причина вернуться в этот холодный, душный мир, где его ждали Ламздорф и муштра.

Я склонился к его уху, чувствуя жар, исходящий от кожи, как от перегретого процессора.

— Слушай меня, Коля, — зашептал я, меняя мокрую тряпку на его лбу. — Ты не имеешь права уходить. У нас не закрыт тикет. У нас дел по горло.

Он что-то простонал, ворочаясь. Глаза были полуоткрыты, но смотрели сквозь меня, в темноту бреда.

— Ты думаешь, ты просто мальчик, которого мучают линейкой? — я говорил тихо, но настойчиво, ввинчивая слова в его воспаленный мозг. — Нет. Я видел будущее, Ваше Высочество. Я читал логи твоего правления. Там, в моем времени, о тебе написаны гигабайты текста.

Я начал рассказывать. Но это были не сказки про Иванушку-дурачка и Серого Волка. Это была политическая биография, адаптированная под восприятие умирающего подростка.

— Тебя назовут «Рыцарем Самодержавия»,

— Мене… джером… — выдохнул он, едва шевеля растрескавшимися губами.

— Управленцем. Хозяином, — перевел я. — Ты будешь единственным, кто не ворует. Представляешь? Вокруг будут тащить всё, что плохо лежит, брать взятки, пилить бюджет… А ты будешь стоять скалой. Ты будешь лично проверять сметы, ловить казнокрадов за руку и отправлять их чистить снег в Сибирь. Ты будешь ненавидеть ложь и бардак больше всего на свете.

Я смочил его губы водой.

— Ты наведешь порядок в базе данных, Коля. Законы… Сейчас у нас законы — это куча противоречивых указов, в которых черт ногу сломит. А ты посадишь сотни писарей, найдешь умнейших юристов, вернешь Сперанского… И ты соберешь «Полное собрание законов». Ты кодифицируешь этот хаос. Ты сделаешь так, что у Империи появится четкий, понятный интерфейс. Свод Законов. 45 томов порядка. Понимаешь? Ты — системный архитектор.

Он затих, перестав метаться. Дыхание оставалось тяжелым, но он слушал. Мой голос стал для него путеводной нитью в лабиринте горячки.

— А еще ты построишь железную паутину, — продолжал я, смачивая очередной раз тряпку на лбу. — Рельсы. Чугунные дороги, по которым поедут паровые машины. Из Петербурга в Москву. Прямо, как стрела. Ты соединишь эту страну железом и паром. Ты начнешь строить заводы, когда все вокруг будут твердить, что нам достаточно сохи и лаптей. Ты — отец русской индустриализации, слышишь? Ты инженер на троне.

Его пальцы слабо сжали мою ладонь. Рефлекс. Но я почувствовал отклик.

— И самое главное… — я наклонился еще ниже. — Ты будешь готовить свободу.

В 1810 году это слово было опасным. Но здесь, в полутьме, оно звучало как молитва.

— Ты будешь ненавидеть рабство. Ты назовешь крепостное право злом. Ты создашь девять секретных комитетов, Коля. Девять! Ты будешь искать способ разорвать эту цепь так, чтобы не взорвать страну. Ты подготовишь почву. Ты сделаешь всё, чтобы твой сын смог эту свободу дать. Ты будешь государственником до мозга костей. Ты будешь держать эту страну, не давая ей развалиться на куски, когда вся Европа будет пылать в революциях. Ты будешь тем болтом, на котором держится конструкция моста во время урагана.

Я видел, как меняется его лицо. Гримаса боли разглаживалась. Он не слышал, но его сознание слушало историю о великом человеке, и этот человек был им самим. Это давало цель.

— Но знаешь, в чем баг той версии истории? — прошептал я. — В том, что тебя там сломали. Ламздорф и прочие… Они сделали тебя суровым, подозрительным. Тебя назвали «Палкиным», потому что ты верил только в дисциплину. Ты был одинок, Коля. Чертовски одинок на вершине.

Я сжал его руку сильнее.

— Но мы здесь, чтобы это пропатчить. Мы перепишем код. Если ты выживешь… Если ты сейчас пошлешь эту смерть к черту… Мы сделаем всё это гораздо раньше. И лучше.

В его глазах, блестящих от лихорадки, на секунду проступила ясность.

— Раньше?.. — прохрипел он.

— Да. Зачем ждать тридцать лет, чтобы построить железную дорогу? Мы начертим её через пять. Зачем копить законы в пыльных столах? Мы внедрим их сразу. Мы отменим рабство не трусливо, оглядываясь на помещиков, а инженерно — так, чтобы это работало.

Я говорил горячо, убежденно, вкладывая в слова всю свою волю.

— Я здесь, Коля. Я помню чертежи. Я знаю, где лежат грабли, на которые ты наступил в той истории. Я подскажу. Я буду твоим справочником, твоей Википедией, твоим вторым процессором. Мы вырвем тебя из лап Ламздорфа. Ты не станешь солдафоном. Ты станешь Творцом. Великим Инженером Империи.

Повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Казалось, сама Смерть остановилась послушать этот безумный бизнес-план по реконструкции России.

— Инженер… Империи… — он повторил эти слова, цепляясь за них, как утопающий за круг.

— Да, — твердо сказал я. — Но для этого надо дышать. Дыши, черт тебя подери! У тебя работы на сто лет вперед, а ты собрался откинуть копыта от простуды? Не утверждаю такой проект. Отказ.

Он глубоко, судорожно вздохнул. Потом еще раз. Воздух со свистом вошел в воспаленные легкие.

— Я… не утвер… ждаю… смерть, — еле слышно прошептал он. И уголки его губ дрогнули в слабой, вымученной улыбке.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня последние часы, чуть отпускает. Он принял вызов. Он нашел причину. Файл «Будущее.exe» был успешно загружен в оперативную память. Теперь системе оставалось только перезагрузиться.

К утру четвертого дня мне стало ясно: он вытянул. Дыхание стало глубже, хрипы ушли ниже, а кожа перестала быть пергаментной. Он спал. Это был сон живого человека, а не кома.

Я вернулся в котельную шатаясь, как пьяный матрос. Но спать не мог. Адреналин отпустил, оставив после себя звенящую пустоту и зуд в руках. Мне нужно было что-то сделать. Что-то материальное. Доказательство того, что жизнь продолжается.

Я выгреб из своего тайника — жестяной коробки из-под чая, спрятанной за кирпичом, — всё, что успел натаскать за эти месяцы. Обломки пружин, шестеренки от карманных часов, которые Карл Иванович списал потому, что «мастер сказал — починке не подлежит».

Мастер был идиот. Или просто ленивый.

Я сел на корточки у открытой топки. Огонь давал свет, тепло и ощущение кузни.

— Ну что, Франкенштейн, соберем монстра? — пробормотал я, надевая на глаз обломок линзы от очков, примотанный проволокой к голове.

Инструменты были кустарными. Пинцет я сделал из расплющенной медной жилы, отвертку выточил о кирпич из гвоздя. Это был ювелирный хардкор.

Я взял пустую банку из-под армейских сухарей. Жесть была грубовата, но ножницы по металлу (украденные у Ерофея на пару часов) справились. Я вырезал корпус. Каплевидный, чуть угловатый, как полигональная модель в старой игре.

Крылья — из латунной пластинки. Тонкие, гибкие. Я выбивал на них перья тупым гвоздем, стараясь придать фактуру.

— Это будет не боинг, — бурчал я, подгоняя оси. — Это будет орнитоптер. Леонардо бы прослезился.

Самое сложное — механика. Мне нужно было преобразовать вращательное движение раскручивающейся пружины в возвратно-поступательное махание крыльев. Кривошипно-шатунный механизм. Микроскопический.

Мои пальцы, в той жизни привыкшие к клавиатуре и тачпаду, а теперь огрубевшие от лопаты, вспомнили что-то древнее. Моторику. Как паять плату, как менять термопасту,

Я возился до рассвета. Глаза слезились от напряжения.

Внутрь корпуса я впихнул еще один модуль — звуковой. Валик с выступами, который при вращении цеплял набор стальных проволочек разной длины, припаянных к корпусу. Музыкальная шкатулка на минималках.

Когда я закончил, передо мной стояло нечто странное. Размером с воробья, но выглядело как киберпанк-голубь, собранный на свалке. Жесть блестела в свете огня, медь хвоста отливала красным.

Я повернул ключ. Пружина сжалась с приятным щелчком.

Отпустил.

«Дзынь-трррр…»

Крылья дернулись вверх-вниз. Резко, механически, но ритмично. А внутри что-то скрипнуло и выдало серию звуков: «Тинь-тинь-тирьям…».

Это было ужасно далеко от соловьиной трели. Это звучало как умирающий модем. Но это работало.

— Живое… — выдохнул я, чувствуя глупую, детскую радость.

Я пронес его в кармане, завернутым в тряпицу. В покоях было тихо. Сиделка опять клевала носом — бесполезное существо, биоробот с функцией «сидеть».

Я поставил птицу на лакированный столик у изголовья. В пятно света от ночника. Желтый луч упал на полированную жесть, и механический воробей засиял, как маленькое сокровище.

Я завел пружину до упора и отпустил тормоз.

«Вжжжж… Тинь-тинь-тирьям…»

Крылья захлопали.

Николай открыл глаза.

Сначала он смотрел расфокусировано. Мутный взгляд, желтые круги под глазами — печать болезни еще лежала на нем. Но потом фокус нашел источник звука.

Он замер. Даже дышать перестал.

На столе, среди склянок с микстурами и грязных бинтов, сидело маленькое серебристое чудо. Оно махало крыльями, кивало головой и пело свою странную, скрипучую песню.

— Это… что? — голос его был похож на шелест сухих листьев. Губы, потрескавшиеся от жара, дрогнули в слабой улыбке.

Я сидел рядом на полу.

— Прототип, Ваше Высочество, — прошептал я. — Модель для демонстрации преобразования потенциальной энергии пружины в кинетическую энергию крыла. Ну… или просто птица. Механическая. Я подумал, что вам тут скучно лежать.

Он медленно, с усилием выпростал руку из-под одеяла. Рука дрожала. Пальцы казались прозрачными. Он коснулся латунного крыла. Осторожно, едва-едва, словно боялся, что видение исчезнет.

Пружина кончилась. Птица замерла, опустив крылья, как будто кланялась.

— Она остановилась… — в его голосе прозвучало разочарование ребенка, у которого отобрали конфету.

— Ключ, — подсказал я. — Сбоку. Три оборота.

Он нащупал крошечный ключик. Повернул. Щелк. Щелк. Щелк.

Птица ожила. Встрепенулась, запела свою металлическую песню.

Он смотрел на нее так, как не смотрел ни на один подарок в своей жизни. Ни на золотые сабли, ни на породистых лошадей. В его взгляде не было привычного мне административного восторга или научного интереса. Там была… радость.

Он заводил её раз десять. Снова и снова. Смотрел, как ходит шатун, как дрожит мембрана хвоста.

— Ты сделал её сам? — спросил он, не отрывая взгляда от игрушки.

— Собрал из мусора, — честно признался я. — Банка, детали от сломанных часов, проволока.

— Это не мусор, — серьезно сказал он. — Это… жизнь. Максим, она как живая.

Я улыбнулся в темноте.

— Механика, Николай Павлович. Чистой воды.

— Нет, — он покачал головой на подушке. — У механики нет души. А у неё есть. Ты вложил.

Меня кольнуло. Он понял. Этот четырнадцатилетний пацан, которого готовили в тираны, понял суть инженерии лучше, чем иные академики. Любой механизм — это продолжение души его создателя.

На пятый день случилось чудо, которое местные врачи окрестили «благоприятным кризисом». Они собрались консилиумом у постели: Виллие, важный, как индюк, еще пара немцев в париках.

— Гм… — прогудел Виллие, щупая пульс (который теперь был ровным). — Кровопускание было своевременным. Дурная кровь ушла, унося жар. И, разумеется, промысел Божий. Молитвы помогли.

О том, какой скандал ему устроил Николай и поддакивающая сиделка, он тактично умолчал.

Я стоял за дверью, прижимая ухо к щели, и кусал губы, чтобы не захохотать в голос.

Божий промысел? Ага, конечно. А то, что мы с Ванькой три ночи таскали ведра с водой для увлажнения и я поил его липовым цветом, пока вы спали в своих пуховых перинах, — это так, статистическая погрешность.

Хотя… Может, и был тут промысел. Промысел в том, что у мальчишки сердце оказалось как у вола, а воля к жизни пересилила вашу карательную медицину.

Николай сел в кровати.

— Бульон, — потребовал он голосом, в который вернулись командные нотки. — Куриный. Крепкий.

— Ваше Высочество, — елейно начал Виллие, — вам предписана жидкая овсяная кашица на воде…

— Я сказал бульон! — отрезал Николай. — Кашу я видеть не могу. Она… она как характер генерала Ламздорфа. Серая, вязкая и безвкусная.

Виллие поперхнулся. Врачи переглянулись. Пациент явно шел на поправку, раз начал хамить.

Выздоравливал он с пугающей скоростью. Как молодой росток, пробивающий асфальт. Через неделю он уже торчал у окна, худой, бледный, с запавшими щеками, но глаза его горели.

Я видел его в щелку двери, когда приносил дрова. Он стоял, смотрел на заснеженный плац, а рядом, на столике с микстурами, сидела моя птица.

Это стало ритуалом. Каждое утро, едва проснувшись, он заводил её. И пока он пил свои противные лекарства, птица пела «тинь-тинь-тирьям».

А потом пришла Агрофена Петровна.

— Свят, свят, свят! — запричитала старая нянька, увидев машущее крыльями чудовище. — Нечистая сила! Живая же, окаянная! Господи помилуй!

Она тянулась к птице, чтобы смахнуть её на пол, как паука, но Николай перехватил её руку.

— Не тронь, — тихо сказал он. И в этом тихом «не тронь» было столько угрозы, что старуха отшатнулась. — Это мое.

Ламздорф явился с инспекцией через день после того, как Николаю разрешили вставать.

Генерал вошел в комнату хозяйской походкой, готовый снова давить и властвовать. Он ожидал увидеть сломленного болезнью ребенка.

Николай встретил его стоя. В халате, но вытянувшись во фрунт.

— Рад видеть вас в здравии, Ваше Высочество, — процедил Ламздорф, оглядывая комнату. Его взгляд зацепился за столик. За странный, блестящий предмет.

— Что это за дрянь? — брезгливо спросил он, тыча хлыстом в сторону птицы. — Опять игрушки?

Николай сделал шаг в сторону, закрывая птицу собой.

— Это подарок, генерал.

— От кого? — Ламздорф прищурился. — Кто посмел тащить в комнату к больному железки?

В комнате повисла тишина. Николай смотрел прямо в переносицу воспитателю.

— Инженер, — ответил он. Одно слово. Но как оно прозвучало! Не «истопник», не «мужик». Инженер. С большой буквы.

Ламздорф побагровел. Он понял.

Его лицо исказила такая гримаса ненависти, что

— Выбросить, — прошипел он. — Немедленно. Это мусор. Это унижает ваше достоинство.

— Нет, — спокойно ответил Николай. — Этот предмет дорог мне. Он напоминает мне о том, что даже из мусора, генерал, можно создать жизнь. Если есть ум и сердце. А не только устав.

Ламздорф открыл рот, чтобы заорать, но закрыл его. Он увидел глаза воспитанника. В них не было страха. Там был холодный расчет и сталь.

Генерал развернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.

Вечером Ванька, мой личный шпион и агент сети «сарафанное радио», принес новости с кухни.

— Лютует генерал, — шептал он, грызя сухарь. — Лакей сказывал, он у себя в кабинете стакан разбил об стену. Орал, что «вытравит эту заразу каленым железом». Что душу из тебя вынет и в ступке разотрет.

Я лишь хмуро усмехнулся, подкидывая угля в топку.

Маятник качнулся. Ламздорф перешел от тактики мелких пакостей к стратегии тотального уничтожения. Отчаянный враг — самый опасный. Он загонит меня в угол, это точно.

Но и я изменился.

Не так давно я был просто попаданцем. Игроком, который проходит квест. Мне было интересно, забавно и в чем-то азартно.

Теперь всё стало иначе.

Я три ночи держал этого пацана за руку, пока Смерть дышала нам в затылок. Я вытащил его. Я вложил часть себя в эту нелепую жестяную птицу.

Это больше не игра. Это личное.

Глава 10

Полигон за Невской заставой представлял собой унылое зрелище, способное вогнать в депрессию даже жизнерадостного спаниеля, не говоря уж о людях. Представьте себе огромный, продуваемый всеми ветрами пустырь, огороженный земляным валом, который, кажется, был насыпан не для защиты от пуль, а чтобы тоска отсюда не расползалась на остальной Петербург.

Ветер здесь был особенный. Он не дул, он совершал насильственные действия сексуального характера. Он забирался под шинель с настойчивостью налогового инспектора, проводящего выездную проверку, и ледяными пальцами пересчитывал ребра. Земля под ногами звенела, как чугун — мёрзлая, бугристая, присыпанная колючей снежной крупой, которая секла лицо не хуже пескоструйного аппарата.

— Отличное утро для упражнений, не находите? — Ламздорф стоял чуть поодаль, закутанный в дорогую шубу с бобровым воротником, и выглядел как сытый упырь, выбравшийся на пикник.

Николай и Михаил, посиневшие от холода, топтались у огневого рубежа. Их носы напоминали перезрелые вишни, а плечи были втянуты так, что эполеты касались ушей.

Я стоял у раскладного стола с принадлежностями, стараясь, чтобы мои пальцы окончательно не потеряли чувствительность. Карл Иванович, моя «крыша» и покровитель, выбил мне эту командировку с боем. Официально я был здесь как «заряжающий», благодаря «ловкости рук при чистке механизмов», как изволил выразиться Николай. Неофициально — я был его секундантом в дуэли против собственного воспитателя.

— Приступайте к заряжанию, — лениво бросил Ламздорф, махнув перчаткой в сторону стола, где в бархатных ложементах лежали пистолеты.

Я подошел к столу. Рядом переминался с ноги на ногу Савва, которого взяли таскать тяжелую коробку с патронами. Он шмыгал носом и смотрел на генерала с той смесью страха и ненависти, которая обычно бывает у крепостных перед поркой.

Я взял первый пистолет. Тяжелый, длинноствольный, дуэльный гарнитур. Оружие благородное. Холодная сталь обожгла кожу.

— Для младшего князя, — буркнул я себе под нос, проверяя механизм.

Идеально. Смазан, курок ходит мягко, как по маслу. Ствол чистый. Я быстро забил заряд, пыж, пулю. Всё штатно.

Я отложил его и потянулся ко второму пистолету. Тому, что предназначался Николаю.

Ламздорф лично отбирал оружие утром. Я видел, как он перебирал стволы в оружейной, откладывая одни и хмыкая над другими.

Я взял пистолет в руки. Внешне — такой же. Немного потертая насечка на рукояти, темное дерево, благородная патина времени. Но стоило мне взять его на вес, как внутренний гироскоп тревожно дзынькнул.

Баланс был чуть иным.

Я поднес оружие к глазам, делая вид, что сдуваю пылинку с кремневого замка.

— Ах ты ж сука… — выдохнул я едва слышно. Савва дернулся, испуганно косясь на меня.

Это была не пылинка. Это был «баг» в железе. Хардверная проблема, созданная намеренно.

Ось ствола была смещена. Едва заметно, на доли миллиметра, но она уходила вправо относительно прицельной планки. Дефект посадки или результат падения в далеком прошлом — неважно. Важно то, что на дистанции в десять шагов пуля уйдет в «молоко» сантиметров на двадцать. А на двадцати шагах — можно хоть в слона стрелять, не попадешь.

Я скосил глаза на Ламздорфа. Генерал стоял метрах в двадцати, сложив руки на груди. Он улыбался. Это была улыбка режиссера, который уже утвердил сценарий провала, раздал роли и теперь ждет, когда бездарный актер выйдет на сцену, чтобы опозориться под софитами.

Он хотел снова смешать Николая с грязью. Показать: «Смотрите, он мажет! Он не способен попасть даже в сарай!». Это была психологическая атака. Если ты раз за разом промахиваешься, ты начинаешь сомневаться не в оружии, а в себе. Ламздорф бил по самооценке.

У меня было секунд десять. Может, пятнадцать, пока генерал наслаждается предвкушением.

— Чего копаешься, немец? — зашептал Савва, видя, что я замер над столом. — Давай скорей, барин ждёт. Замерзнут, осерчают…

— Тихо, Савва. Операция на открытом сердце.

Я действовал на рефлексах. Мозг отключил эмоции, оставив только сухую калькуляцию движений. Хирургия. Минимально инвазивное вмешательство.

На столе, среди ветоши и банок с маслом, валялись лучины для розжига фитилей. Я мгновенно отломил крошечный кусочек. Щепка. Мусор.

Ноготь большого пальца сработал как стамеска. Я обточил щепку, превращая её в тончайший клин. Микронная толщина. Почти прозрачная пластинка древесины.

Восемь секунд.

Я не поднимал головы, чувствуя, как тяжелый, свинцовый взгляд генерала сверлит мне затылок. Если он заметит — мне конец. Это саботаж. Порча казенного имущества. Каторга.

Семь.

Я незаметно нажал на фиксатор ствола, чуть приподнимая его в ложе. Образовалась щель. Микроскопический зазор.

Шесть.

В левой руке я сжимал кусочек воска — каплю, которую сковырнул с печати на коробке с патронами еще минуту назад. Я грел его дыханием, катая между пальцами. Он стал мягким, податливым.

Пять.

Я вложил щепку-клинышек между стволом и деревом ложа, с левой стороны. Компенсация. Если ствол смотрит вправо, надо его искусственно «отжать» влево. Грубая механика, но на один выстрел хватит.

Четыре.

Щепка

Три.

Я вдавил мягкий воск в щель, закрепляя свой «имплант». Воск застынет на морозе мгновенно, как цемент.

Два.

Я с нажимом вернул ствол на место. Щелк. Едва слышный звук металла о дерево.

Один.

Я провел масляной тряпкой по стволу, стирая следы своих пальцев и возможные крошки воска.

Всё. Патч установлен. Система обновлена на горячую.

— Готово, — громко сказал я, выпрямляясь. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски глухими ударами. Я чувствовал, как по спине, несмотря на мороз, ползет струйка пота.

Ламздорф даже не шелохнулся. Он был уверен в своей «подготовке». Он думал, я просто туплю с пороховницей.

Я взял пистолет. Теперь он лежал в руке иначе. Правильно. Ось выровнялась. Конечно, это не снайперская винтовка, и разброс всё равно будет, но теперь хотя бы вектор силы совпадал с вектором взгляда.

Я подошел к Николаю.

Юный князь стоял, переступая с ноги на ногу, пытаясь согреться. Лицо его было бледным, сосредоточенным, но в глазах я видел тоску обреченного. Он знал, что Ламздорф не дает простых задач. Он ждал подвоха, но не знал, откуда прилетит.

— Ваш инструмент, Ваше Высочество, — официально произнес я, протягивая ему пистолет рукоятью вперед.

Наши пальцы соприкоснулись на промороженной стали. Его рука была ледяной, кожа жесткой от холода. Я на долю секунды сжал его кисть. Чуть сильнее, чем требовал этикет. Это был сигнал. Пинг.

Я наклонился к нему, делая вид, что поправляю обшлаг рукава, чтобы не мешал прицеливанию.

— Целься как обычно, — шепнул я одними губами, так тихо, что ветер тут же унес слова, но Николай их услышал. — Не правь. Я всё исправил.

Николай замер. Он вскинул на меня глаза. В расширенных зрачках на долю секунды мелькнуло непонимание, которое тут же сменилось осознанием.

Он понял.

Он не знал, что именно было не так. Он не видел кривого ствола. Но он поверил мне. Он понял, что я вмешался. Что я снова влез в код этой проклятой матрицы, чтобы подыграть ему. В этой ледяной пустыне, под надзором ненавистного генерала, у него был союзник.

Техподдержка была на линии.

Его пальцы крепче сжали рукоять. Плечи распрямились. Дрожь ушла.

Он медленно повернулся к мишени — грубо сколоченному щиту из досок с нарисованным углем кругом, который сейчас качался на ветру метрах в тридцати.

Ламздорф усмехнулся, предвкушая промах.

Николай поднял пистолет. Плавно. Уверенно. Как на чертеже. Линия руки — продолжение линии ствола.

«Давай, Коля, — мысленно взмолился я. — Не подведи мой восковой патч. Покажи ему, где раки зимуют».

Сорок шагов.

Для современной винтовки — это дистанция для плевка. Для гладкоствольного дуэльного пистолета начала девятнадцатого века — это, черт возьми, вызов. Почти лотерея. На таком расстоянии пуля — свинцовый шарик, не идеально круглый и летящий по траектории, известной одному лишь богу баллистики, — уже начинает жить своей жизнью. Ветер, температура ствола, качество пороха, дрожание руки — любой из этих факторов превращает выстрел в «молоко».

Попасть в ростовую мишень — зачет. Попасть в круг — мастерство. Попасть в центр? Это уже из области статистики и божьего промысла.

Или хорошей инженерной подготовки.

Николай замер. Он встал в стойку, которую в него вбивали годами: правым боком к цели, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута, левая заложена за спину. Классика. Обычно в этой позе он выглядел как деревянный болванчик, напуганный окриками инструкторов. В его плечах всегда жило напряжение, в ожидании язвительного замечания.

Но не сейчас.

Я смотрел на него и не узнавал. Не было больше пугливого подростка. Исчезла зажатость. Он расфокусировал взгляд, глядя сквозь ветер, сквозь снежную крупу, прямо в черный круг, нарисованный углем на досках. Дыхание его стало глубоким. Пар вырывался изо рта облачками — вдох, пауза, выдох.

Я знал это состояние. Поток.

Когда ты пишешь код, и мир вокруг исчезает. Есть только ты, клавиатура и логика процесса. Когда ты чертишь схему, и рука сама знает, куда вести карандаш. Николай поймал этот дзен. Он был сейчас не здесь, на продуваемом всеми ветрами полигоне, под злобным взглядом Ламздорфа. Он был в своей внутренней вселенной, где существуют только идеальные линии и баллистические кривые.

Он доверял мне. Доверял моему грязному воску и микроскопической щепке, вбитой в ложе. Он знал, что что бы не хотел устроить генерал — я это исправил.

— Огонь! — лениво скомандовал Ламздорф, заранее кривя губы в усмешке.

Рука Николая замерла. Ни движения. Ствол слился с линией горизонта.

Щелчок.

Кремень ударил по огниву. Это самая противная часть стрельбы из кремневого оружия — задержка. Между нажатием на спуск и выстрелом есть крошечная, но ощутимая пауза. Вспышка на полке, пшик, и только потом — основной заряд. Многие стрелки в этот момент инстинктивно дергают рукой, сбивая прицел.

Николай стоял как гранитный монумент самому себе.

БАХ!

Выстрел ударил по ушам сухо и резко. Словно кто-то с силой разорвал над ухом лист кровельного железа. Облако грязно-белого дыма, пахнущего серой и сгоревшей селитрой, вырвалось из ствола и тут же было подхвачено ветром, поплыло в сторону, как маленький, плотный призрак.

Мы все застыли. Секунды тянулись, как резина.

Унтер-офицер, дежуривший у мишеней, сорвался с места, смешно перебирая ногами в глубоком снегу. Он подбежал к щиту, наклонился, щурясь. Потом выпрямился, словно его током ударило. Обернулся к нам, снял шапку и заорал во всю глотку, забыв о субординации:

— В яблочко! Ваше Императорское Высочество! Аккурат в центр! В копеечку положили!

Над полигоном повисла тишина. Плотная, звенящая тишина, в которой был слышен только скрип снега.

Ламздорф моргнул. Усмешка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.

— Не может быть… — прошептал кто-то из офицеров свиты. — Сорока шагов…

— Браво! — вдруг крикнул седой полковник, тот самый, что был на нашем снежном штурме. Он захлопал в ладони, гулко ударяя перчаткой о перчатку. — Блестяще, Николай Павлович! Блестяще!

Остальные офицеры подхватили. Аплодисменты были не жидкими, протокольными, а настоящими, мужскими. Они были профессионалами. Они знали цену такому выстрелу из такого оружия на таком ветру.

Николай медленно опустил пистолет. Дым еще вился из ствола.

Он повернул голову к нам. На его лице, обычно бледном и бесстрастном, играла улыбка. Скупая, едва заметная, одними уголками губ. Но это была улыбка победителя. Человека, который только что доказал самому себе и всему миру, что он чего-то стоит. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. «Спасибо».

Но праздник длился недолго. Ровно столько, сколько потребовалось генералу Ламздорфу, чтобы переварить произошедшее.

Его лицо начало меняться. Сначала — тупое недоумение. Как? Ведь ствол сбит! Он лично проверял! Потом — подозрение. Щучьи глаза сузились, ноздри раздулись, втягивая морозный воздух. И, наконец, — ледяная, черная ярость. Понимание того, что его, старого интригана, обвели вокруг пальца.

Он шагнул к Николаю. Тяжело, как танк, проламывающий лед.

Николай, все еще улыбаясь, начал было поворачиваться к нему, чтобы, возможно, принять поздравления (наивный мальчик), но генерал вырвал пистолет из его руки. Грубо. Резко. Нарушая все мыслимые правила этикета обращения с Членом Императорской Фамилии и оружием.

— Дайте сюда! — рявкнул он.

Офицеры перестали хлопать. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой и угрожающей.

Ламздорф поднес пистолет к самым глазам. Его руки тряслись. Он вертел оружие, словно искал на нем клеймо дьявола. Заглянул в дымящийся ствол. Провел пальцем по замку.

Ничего. Оружие как оружие.

Но он знал. Он точно знал, что «железо» было битым. А значит, кто-то его починил.

Он начал осматривать ложе. Щупать дерево. Его палец в дорогой лайковой перчатке скользнул по стыку металла и ореха. Замер.

Он нащупал.

Генерал соскреб ногтем крошечный кусочек воска. Подцепил ногтем край моей щепки-импланта. Едва заметной, потемневшей от пороховой гари, но существующей.

Его лицо побагровело. Вены на висках вздулись так, что казалось, сейчас лопнут. Он понял. Механическое вмешательство. Корректировка угла. Тонкая, наглая, ювелирная работа прямо у него под носом.

Медленно, очень медленно, словно башня тяжелого орудия, голова генерала начала поворачиваться в мою сторону.

Я стоял у стола, спокойно протирая шомпол тряпкой. Мои движения были размеренными и будничными. Я не прятал взгляд. Я смотрел прямо на него.

Наши взгляды встретились. Это был поединок, почище любого дуэльного выстрела.

В глазах Ламздорфа плескалась чистая, дистиллированная ненависть. Он хотел бы испепелить меня на месте. Растереть. Уничтожить. Он понимал, что это я. Больше некому. Савва туп как пробка, Николай в механике пока еще ученик, а я… Я тот самый «инженер», который вечно лезет куда не просят.

Его рот открылся. Я видел, как на губах вскипают слова обвинения. «Вредительство!», «Порча казенного имущества!», «Кто разрешил⁈». Он хотел заорать, приказать схватить меня, выпороть, сгноить.

Но в моих глазах не было страха. Там было ледяное спокойствие. И еще там было презрение. Тихое, бесконечное презрение человека из будущего к самодуру из прошлого.

Я смотрел на него и как будто говорил: «Ну давай. Скажи это. Обвини меня. Скажи всем этим господам офицерам, что ты, боевой генерал и воспитатель будущего императора, намеренно подсунул мальчику испорченный пистолет, чтобы унизить его. Скажи, что ты нашел восковую заплатку, которая исправляет твой саботаж. Признайся прилюдно в низости».

Ламздорф замер с открытым ртом. Воздух со свистом вырывался из его груди.

Это был пат. Цугцванг.

Любое слово против меня сейчас стало бы приговором ему самому. Обвинить меня в починке — значит признать факт поломки. Признать поломку — значит объяснить, почему он дал сломанное оружие Великому Князю.

Он стоял, сжимая пистолет. Его кадык дергался. Он проглотил свой крик. Проглотил свою ярость вместе с желчью.

— Чистить… — прохрипел он наконец, бросая пистолет на стол прямо передо мной. Оружие звякнуло о металл масленки. — Плохо вычищено. Ствол… ствол грязный.

Это было жалко. Это было отступление, прикрытое фиговым листком придирки.

Я спокойно взял пистолет. Провел тряпкой по еще теплому металлу, стирая свой «патч» вместе с воском. Улика исчезла.

— Виноват, ваше превосходительство, — ответил я ровным, безэмоциональным голосом. — Почистим. Сажа — она такая. Въедливая.

Ламздорф смерил меня взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной смерти, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал к саням.

Он проиграл этот раунд. И он знал это. А Николай, стоявший чуть поодаль, смотрел на удаляющуюся спину воспитателя, потом на меня, и в его глазах светилось понимание.

Возвращение во флигель после ужина на людской кухне — это всегда лотерея. Либо проскочишь незамеченным, либо нарвешься на пьяного кучера, либо вляпаешься сапогом в крысиную возню. Коридоры служебного крыла в этот час напоминали декорации к бюджетному хоррору: свет масляных ламп здесь экономили с фанатизмом, достойным лучшего применения. Фитили были прикручены до состояния «едва тлеет», отбрасывая на обшарпанные стены длинные, дерганые тени, похожие на пляшущих висельников.

Пахло здесь тоже специфически. Это был не тонкий аромат воска и духов, царивший в парадных залах, а густой, настоявшийся дух сырости, плесени, старой известки и мышиного помета. Запах изнанки Империи.

Я шел, погруженный в свои мысли. Эйфория от победы на полигоне уже схлынула, уступив место привычной настороженности. Мы выиграли битву, да. Но война с Ламздорфом только перешла в новую фазу. И я понимал, что генерал не из тех, кто прощает публичные унижения. Он затаится, как старая щука в корягах, и ударит тогда, когда мы меньше всего будем ждать.

Впрочем, я ошибся. Щука не стала ждать.

Тень в нише у поворота к котельной сгустилась, уплотнилась и шагнула мне наперерез.

— Стой.

Одно слово. Тихое, спокойное, лишенное привычных визгливых обертонов.

Я замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Это был он. Матвей Иванович Ламздорф.

Но это был «неправильный» Ламздорф. Не тот красный, брызжущий слюной самодур, к которому я привык. Тот Ламздорф орал, топал ногами и размахивал кулаками, пытаясь заполнить собой всё пространство. Этот же стоял абсолютно неподвижно, закутанный в темную шинель, сливаясь с мраком коридора.

Он был один. Без свиты. Без адъютантов с папками. Без лакеев.

И это одиночество пугало меня больше, чем если бы передо мной выстроился взвод гренадеров с примкнутыми штыками. При свидетелях генерал вынужден играть роль: воспитателя, дворянина, блюстителя нравов. Наедине, в полутемном коридоре, где даже крысы с уважением обходят его стороной, правила отменяются. Здесь нет этикета. Здесь есть только хищник и жертва.

— Ваше превосходительство… — начал было я, пытаясь нащупать привычную маску вежливого немца-служаки.

— Мы с тобой поговорим, фон Шталь, — перебил он. Голос его был тих, как шепот змеи перед броском. В нем слышался шелест сухой бумаги, песка и… смерти. — Коротко.

Он сделал шаг ко мне. Свет единственной лампы упал на его лицо, выхватив глубокие тени под глазами и плотно сжатый рот. Он смотрел не на меня. Он смотрел куда-то сквозь мое левое плечо, в грязную стену.

Для него я

В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь далеким капаньем воды да шорохом песчинок в невидимых песочных часах, которые, казалось, начали отсчитывать время моей жизни.

— У тебя три дня, — произнес генерал. Каждое слово падало тяжело, как камень в колодец. Глухо. Окончательно. — Три дня, чтобы покинуть дворец, Петербург и, желательно, эту часть света.

Я молчал. Язык прилип к гортани. Это было не увольнение. Это была депортация.

— Я напишу тебе подорожную, — продолжал он тем же ровным, бесцветным тоном. — Сядешь на корабль до Любека или куда там ходят ваши немецкие лоханки. Оплачу проезд. И забудешь, что здесь был. Забудешь это место, забудешь Великого Князя, забудешь своё имя. Исчезнешь.

Он наконец перевел взгляд на меня. Там была ледяная, абсолютная пустота. Так смотрят на таракана перед тем, как опустить тапок. Без злобы. С брезгливостью и пониманием необходимости санитарной меры.

— А если не уедешь… — он сделал паузу. Маленькую, театральную, страшную паузу.

Я сглотнул, чувствуя, как по спине, прямо между лопаток, пробежал мерзкий, липкий холодок.

— … случится несчастье.

Слово «несчастье» прозвучало в его устах как приговор трибунала.

— С тобой, — уточнил он мягко, почти заботливо. — Балка гнилая упадёт… Потолки здесь старые, сам знаешь. Или лёд на Неве подломится, полыньи коварны. Печь может взорваться — мало ли что бывает в старом дворце с плохой вентиляцией? Несчастный случай… Это так обыденно.

Он усмехнулся. Одними уголками губ. Усмешкой палача, который знает свою работу.

— И никто, слышишь, инженер? Никто не будет искать виновных. Потому что виновных не будет. Будет только труп безвестного бродяги, которого похоронят за казённый счёт в общей яме. Без креста. Без имени. Просто падаль, которую убрали с дороги.

Угроза была настолько реальной, что я физически ощутил её вкус. Металлический привкус крови и старой меди во рту.

Это не блеф. Это не игра на публику. Ламздорф устал от полумер. Он понял, что административно меня не задавить — за мной Николай. Поэтому он решил проблему радикально. Нет человека — нет проблемы. Сталинский принцип, который изобрели задолго до Иосифа Виссарионовича.

Мое сердце колотилось где-то в горле, набивая бешеный ритм: тум-тум-тум. Адреналин заливал тело обжигающей волной. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Бей или беги. Инстинкт вопил: «Беги! Он убьет тебя прямо здесь!».

Но разум, мой холодный, циничный разум айтишника, привыкшего к стрессу дедлайнов, перехватил управление.

Нельзя показывать страх. Страх — это запах, который хищники чуют за версту. Если я дрогну, если начну умолять или, наоборот, истерично угрожать в ответ — он поймет, что я сломался. Что я обычный маленький человек, которого можно раздавить.

Я заставил себя стоять смирно. Выпрямил спину. Сделал лицо каменным, непроницаемым, как ледяная стена нашего форта.

— Я услышал вас, ваше превосходительство, — произнес я. Мой голос прозвучал сухо, без эмоций. Словно я принимал заказ на дрова.

Я не стал спорить. Не стал спрашивать «за что?». Не стал напоминать про закон. С убийцами не дискутируют о юриспруденции.

Я поклонился. Коротко и резко. Это был не поклон слуги. Это был кивок дуэлянта, принимающего вызов, но соблюдающего формальный этикет.

— Спокойной ночи, — добавил я.

Ламздорф ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как я прохожу мимо него. Я чувствовал его взгляд спиной — тяжелый и давящий, прожигающий сукно кафтана.

Я шел к выходу.

Шаг. Еще шаг.

Ноги предательски дрожали, наливаясь свинцом. Каждая клетка тела кричала: «Беги! Рвани со всех ног! Спрячься!». Воображение рисовало, как он сейчас выхватит пистолет и выстрелит мне в затылок. Или как из бокового коридора выскочат его подручные с удавкой.

Но я считал.

Один. Два. Три.

Бег — это паника. Паника — это потеря контроля. А потеря контроля сейчас равна смерти. Если я побегу, я подтвержу, что я — дичь. А я не дичь. Я игрок. Пусть загнанный в угол, пусть с плохими картами, но игрок.

Четыре. Пять. Шесть.

Я заставлял себя размеренно ставить ноги на грязный пол. Скрип-скрип. Стук подошв эхом отдавался под сводами. Я шел к своей котельной, как на эшафот, понимая, что туториал действительно закончился. Началась игра на выживание. Уровень сложности: «Кошмар».

Три дня.

Семьдесят два часа.

Он дал мне время не из милосердия. Он дал мне время, чтобы страх сожрал меня изнутри. Чтобы я сам собрал вещи и сбежал, поджав хвост.

Я завернул за угол, вышел из зоны видимости генерала и только тогда позволил себе прислониться к холодной стене и шумно выдохнуть. Меня била крупная дрожь.

Три дня.

Глава 11

В мире разработки программного обеспечения дедлайн — это красная черта в календаре. Если ты не успел выпустить релиз, менеджер насупится, клиент поворчит, а команда лишится квартальной премии. Неприятно, но не смертельно. Никто не придет к твоему столу с монтировкой, чтобы физически объяснить тебе концепцию просрочки.

В мире генерала Ламздорфа понятие «проштрафиться со сроками» имело совсем иной, летальный смысл. Он дал мне три дня. Щедрый жест, достойный античного тирана, который наслаждается страхом жертвы.

Я был наивен. Я думал, что у меня есть этот буфер. Я думал, что правила игры соблюдаются, даже если игра идет на выживание. Три дня — это вагон времени. Можно спланировать маршрут, собрать припасы, попрощаться с Николаем, в конце концов.

Реальность внесла свои правки в мой тайм-менеджмент уже через двадцать четыре часа.

Я шёл по техническому переходу западного крыла. Это была изнанка дворцовой роскоши — длинная, пахнущая сырой штукатуркой и мышиным помётом кишка, где вечно шёл какой-то вялотекущий ремонт. Зимний дворец — это организм, который постоянно перестраивал сам себя. Здесь подпирали просевшие своды, там меняли прогнившие лаги. Вечная стройка, пыль и шум молотков. В общем то, как и в XXI веке, когда ты заезжаешь в новостройку — чувство соседа с перфоратором постоянно.

Леса стояли вдоль правой стены, уходя в темноту потолка. Массивные конструкции из почерневшего дерева.

Я шёл быстро, погруженный в свои мысли. В голове крутились схемы. Бежать? Куда? Без паспорта, без денег (мой серебряный рубль давно разменян), с лицом, которое запомнил каждый второй лакей? Это самоубийство. Остаться? Это гарантированная смерть.

Звук я услышал за долю секунды до финала.

Это был не скрип. Скрип

Здесь был другой звук. Резкий и сухой щелчок. Тцнк!

Так лопается струна на гитаре, когда её перетянули. Так звучит трос под натяжением, когда его целостность нарушается мгновенно и насильственно.

Инстинкты двадцать первого века, воспитанные на голливудских боевиках, заорали: «Кувырок! В сторону!». Но тело, это чужое, грубое тело крепостного мужика, сработало быстрее мозга. Оно не прыгнуло. Оно вжалось.

Я даже не понял, что произошло.

Грохот ударил по ушам, выбивая воздух из лёгких. Пол под ногами подпрыгнул, как палуба корабля в шторм. Облако пыли взметнулось вверх, мгновенно забивая нос и рот, ослепляя и дезориентируя.

В полуметре от моих сапог лежал монстр.

Дубовый брус. Сечением, наверное, двести на двести. Черный и тяжелый, как надгробная плита. Полтора центнера мёртвого дерева, упавшего с высоты четырёх метров с ускорением свободного падения.

Физика, бессердечная ты сука. Если бы эта штука попала мне в макушку, мои мозги пришлось бы отскабливать от паркета шпателем. Меня бы просто вбило в этот пол, как гвоздь.

Я стоял оглушенный и смотрел на брус.

Почему я жив?

Я не уворачивался. Я не был Нео из «Матрицы».

Меня спасла не реакция. Меня спас рефлекс раба.

За месяцы жизни в подвале, за сотни оплеух и тычков, я, сам того не замечая, усвоил главное правило дворцового трафика: «Знай своё место». Холоп не ходит посередине коридора. Там ходят господа. Там ходят офицеры. Там ходят люди. А ты — тень. Ты жмешься к стене. Ты втираешься плечом в камень, чтобы стать незаметным, чтобы не мешать и не отсвечивать.

Я шёл, притираясь к стене. Словно побитая собака.

И именно поэтому дубовая смерть, рассчитанная на идущего уверенно по центру человека, промахнулась.

Но не совсем.

Боль пришла с задержкой в пару секунд. Острая и горячая. Словно кто-то приложил к лицу раскаленный прут.

Я поднес руку к щеке. Пальцы тут же стали скользкими и теплыми.

Кровь. Много крови.

Брус, ударившись о камень, разлетелся веером острой щепы. Один из осколков, длинный, как кинжал, хлестнул меня по лицу.

Я чувствовал, как по шее, за воротник кафтана, течет густая, липкая струйка. Рассекло глубоко. Может, до самой скулы.

Боль наконец догнала сознание. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь в виски болезненными толчками. Мир обрел неестественную резкость. Я видел каждую пылинку в луче света, пробивающемся из пыльного окна. Я чувствовал запах собственной крови.

Я медленно поднял голову вверх.

Туда, откуда прилетел привет от генерала.

Деревянные леса уходили под потолок. На одной из перекладин болтался обрывок пенькового троса. Толщиной с большой палец. Такой трос может удержать быка, не то что брус.

Он не лопнул. И не перетерся.

Конец веревки болтался на высоте, покачиваясь, как маятник. Срез был чистым. Белым. Свежим, как срез яблока. Никаких размочаленных волокон. Никакой гнили.

Его срезали. Острым ножом одним уверенным движением.

— Господи Исусе! — раздалось сверху. — Батюшки светы!

На лесах засуетились тени. Вниз по приставной лестнице, грохоча сапогами, скатились двое рабочих. Мужики в грязных фартуках, с перепуганными, заросшими бородами лицами.

— Живой? — один из них, старший, подскочил ко мне, но остановился в двух шагах, увидев мою окровавленную щеку. — Ох ты ж напасть какая… Гнилая веревка, гнилая, вот те крест истинный!

Он закрестился, тряся жидкой бороденкой. Второй поддакивал из-за его спины:

— Гнилая, чисто труха! Мы уж сказывали приказчику, а он всё «держит, держит»… Чуть лиха не случилось!

Я смотрел на них сквозь кровавую пелену.

Они врали. Врали плохо и неумело, отводя глаза. Они знали, что веревка была новой. Они знали, кто приказал её подрезать. И они знали, кого здесь ждали.

Балка упала не через три дня. Она упала на следующий. Ламздорф не умел ждать. Его «три дня» были блефом, усыплением бдительности. Он хотел закрыть тикет немедленно. С пометкой «Несчастный случай на производстве».

Я мог бы заорать на них. Мог бы ткнуть носом в белый срез наверху. Мог бы потребовать позвать управляющего.

Но какой смысл?

Их слово против моего. Слово православных мастеров-плотников, за которыми стоит генерал-адъютант Его Императорского Высочества, против слова подозрительного «немца» без документов, которого пять минут назад чуть не размазало по полу.

«Несчастный случай». Идеальное преступление.

Я молча прижал к щеке рукав кафтана. Грубое сукно мгновенно намокло, впитывая кровь.

— Идите к черту, — хрипло бросил я.

Я перешагнул через брус. Обошел его, как обходят труп врага, который всё-таки не смог тебя убить.

Я шел к выходу из коридора. Ноги были ватными, их приходилось переставлять усилием воли.

За мной на пыльном полу оставалась цепочка красных капель. Идеальная дорожка для следопыта. Вот только искать меня никто не будет. Меня будут добивать.

До котельной я добрался на автопилоте. Саввы не было — и слава богу. Мне не нужны были сейчас его оханья и суеверные взгляды.

Я рухнул на кучу угля у самой печи. Тепло ударило в лицо, но озноб не проходил. Меня трясло. Зубы выбивали дробь. Это был отходняк. Шок.

В дрожащем свете огня я нащупал ведро с водой. Зачерпнул горстью, плеснул в лицо, смывая пыль и кровь. Рана вспыхнула новой болью, резкой и отрезвляющей.

Я достал из кармана тряпицу. Чистая ветошь и прижал её к щеке.

Больно.

В моей голове, как в консоли при критическом сбое, бежали строки кода. Варианты.

Бежать — поймают.

Доложить — проигнорируют.

Драться — недостаточно ресурсов.

Я смотрел на пляшущие языки пламени.

Ламздорф перешел черту. Он не просто хочет меня выгнать. Он хочет меня убить. И у него есть для этого всё. Он может уронить на меня потолок, отравить еду, подстроить пожар.

А у меня?

У меня есть лопата. Есть мальчик-подросток, который верит, что я волшебник. И есть глубокий, рваный порез на лице, из которого сочится жизнь.

Я прикрыл глаза. Щеку дергало.

Логика подсказывала: партия проиграна. Король под шахом, ферзя нет, пешки разбежались.

Но я сидел у огня и понимал одну простую, страшную вещь. Идти мне некуда. За стенами дворца меня ждет холод и голод. Здесь же меня ждет Ламздорф.

Выбор невелик.

* * *

Сидеть в глухой обороне — это тактика, которая гарантированно ведёт к поражению. Любой сисадмин скажет вам: нельзя вечно латать дыры в фаерволе, когда трафик валит терабайтами. Рано или поздно найдется та самая уязвимость нулевого дня, тот самый пакет данных, который обрушит всю систему.

Ламздорф играл без правил. У

Я сидел на куче угля, прижимая к щеке пропитанную кровью тряпку.

Мне нужно перестать быть «расходным материалом», который можно списать по акту как «бой тары», и стать «стратегическим активом». Не просто полезным холопом, который умеет чинить печки, а носителем чего-то настолько уникального, настолько жутко дорогого и важного, что моя смерть станет невыгодной даже для самого генерала.

Я должен стать курицей, несущей золотые яйца. Или, точнее, свинцовые.

В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна мысль. Война.

Что нужно генералам больше, чем чистое бельё и французский коньяк? Им нужно убивать врагов. Эффективно и быстро. И желательно с безопасного расстояния.

Русская армия 1810 года вооружена гладкоствольными мушкетными дрынами. Точность — «в сторону неприятеля». Эффективная дальность — «пока белки глаз не увидишь». Попасть из такого ружья в одиночную цель на ста шагах — это не мастерство, это статистическая аномалия. Поэтому и ходят в штыковые, поэтому и жгут людей тысячами, сближаясь плотными колоннами под картечь.

Нарезной штуцер.

Слово всплыло в памяти, как имя первой любви. Нарезное оружие существует и сейчас, я это знал. Егеря, штуцерники. Но это — элитарное извращение. Заряжать такой ствол нужно молотком, вбивая пулю в нарезы через дуло. Скорострельность — один выстрел в пять минут, пока солдат потеет и матерится. Это оружие для охоты на кабана, а не для войны.

Мне нужно было скрестить ужа с ежом. Точность нарезного ствола и скорострельность гладкоствола.

Я закрыл глаза. В памяти всплыла картинка. Три часа ночи, 2024 год. Я лежу в кровати, смартфон светит в лицо, и я вместо того, чтобы спать перед релизом, занимаюсь скроллингом по соцсетям. Статья на «Хабре»? Или пост на «Пикабу»? «Эволюция огнестрела: как пуля Минье изменила карту Европы».

— Пуля Минье… — прошептал я в темноту котельной. — Клод-Этьен, ты мой спаситель.

Гениальная в своей простоте идея, которая появится в этой реальности лет через сорок. Но физика-то уже работает! Законы баллистики не требуют высочайшего утверждения.

Я вскочил. Головокружение качнуло мир, но я устоял.

Мне нужна была бумага. Много бумаги.

Я метнулся в каморку к Карлу Ивановичу. Дверь была не заперта (управляющий давно спал у себя наверху, уверенный, что его «крысиная нора» никому не нужна). Я выгреб из ящика стола стопку черновиков, списанные накладные, какие-то счета. Схватил огрызок свинцового карандаша и кусок угля.

Вернулся к печи. Подкинул дров, чтобы пламя гудело ровно и ярко.

— Ну что, оружейный завод имени попаданца Максима, — пробормотал я, разглаживая на колене мятый лист. — Начинаем первую смену.

Рука дрожала, выводя линии. Но мозг работал четко, подкидывая образы из той, другой жизни.

Ствол.

Я начертил круг. Внутри — звезда. Семь нарезов. Не четыре, как делают сейчас, а семь. Шаг витка… Я напряг память. Один оборот на тридцать калибров? Кажется, так писали в вики. Пуля должна вращаться быстро, как волчок, чтобы гироскопический эффект держал её на траектории. Семь глубоких канавок, которые закрутят свинец, не давая ему кувыркаться в полете.

Это было сложно, но понятно. Главный «чит-код» крылся в самой пуле.

Я нарисовал её в разрезе.

Не шар. Шар — это аэродинамическое убожество. Цилиндр с конической головой. «Желудь», несущий смерть. Он тяжелее шара того же калибра, значит, лучше сохраняет энергию.

Но главное — дно.

Я нажимом карандаша выделил выемку в донной части. Коническое углубление.

В этом была вся соль. В этом был мой билет в жизнь.

Сейчас солдаты используют пулю меньшего диаметра, чем ствол, чтобы она легко проскакивала внутрь при заряжании. Из-за этого при выстреле пороховые газы прорываются в зазор (люфт, черт бы его побрал!), пуля болтается в стволе, как ложка в стакане, и летит туда, куда бог пошлет.

Моя пуля тоже будет меньшего калибра. Она свободно упадет на дно ствола под собственным весом. Никаких молотков. Никаких усилий. Скорость заряжания — как у обычного мушкета.

Но в момент выстрела…

Я начал штриховать область порохового заряда.

— … Бах! — прошептал я, чиркая углем стрелки векторов давления.

Резкий удар газов. Давление в сотни атмосфер бьет в дно пули. Но дно — полое. Стенки тонкие. Расширяющийся газ работает как клин. Он мгновенно раздувает, распирает «юбку» пули. Мягкий свинец расширяется и намертво врезается в нарезы ствола.

Обтюрация. Герметичность. Ни один кубический сантиметр газа не уходит впустую. Вся энергия идёт на разгон. А нарезы закручивают снаряд, превращая его в смертоносное сверло.

Я чертил, забыв про боль в щеке, про голод, про Ламздорфа. Это была магия инженерии высшего порядка.

— Затвор, — напомнил я себе, переворачивая лист.

В статье писали про казнозарядность. Если уж делать вундервафлю, то по полной. Заряжать лежа, на бегу. Не вставая в полный рост под картечь, чтобы орудовать шомполом.

Я набросал грубую схему. Откидной затвор. Винтовой? Или клиновой? У меня нет станков. У меня даже кузнеца и напильников нет. Но кузнец должен быть при дворе, но явно не гуру-мастер. Значит, винтовой. Как водопроводный кран. Грубо, надежно, герметично. Два оборота рукояти, открыл «казну», вложил бумажный патрон с пулей, закрыл, капсюль… Стоп, капсюлей еще нет. Значит, кремень. Пока кремень. Но поджиг снизу или сбоку.

К рассвету вокруг меня валялись шесть исписанных листов.

Мои пальцы были черными от грифеля и угля. Глаза слезились. Но передо мной лежал проект не просто ружья.

Это был геополитический аргумент.

Я смотрел на чертеж пули Минье и видел, как меняется баланс сил.

Оружие, которое бьет в три раза дальше. На 800 шагов вместо 200.

Оружие, которое кладет пулю в голову ростовой мишени, а не в «ту сторону».

Оружие, которое сделает пехотную цепь смертельной для артиллерии противника.

Если я дам это Николаю… Если я покажу это Александру…

Кто посмеет тронуть инженера, который придумал, как превратить русскую армию в машину смерти? Ламздорф? Да он сам будет сдувать с меня пылинки, лишь бы я не унес секрет французам или англичанам. Потому что такая винтовка — это победа в войне еще до её начала.

— 1850-е против 1810-го, — усмехнулся я, чувствуя, как потрескавшиеся губы расползаются в злой ухмылке. —

Оставалось самое страшное. Реализация.

Нарисовать — полдела. Бумага, как известно, всё стерпит, даже мои кривые вектора сил. А вот железо — нет.

Мне нужна сталь. Хорошая, вязкая сталь, а не то железо, из которого тут куют подковы. Мне нужен сверлильный станок с червячной подачей, чтобы сделать нарезы. Мне нужны инструменты, которых здесь просто нет. Их нужно создать.

И сделать это нужно так, чтобы меня не пристукнули «случайным кирпичом» до того, как первый образец пробьет кирасу навылет на расстоянии полверсты.

* * *

Тишина в котельной была обманчивой, словно затишье перед краш-тестом. Печь гудела ровно, переваривая антрацит, но мой внутренний таймер тикал куда громче. Щёку дёргало: под самодельной повязкой пульсировала тупая боль — напоминание о том, как близко пролетела костлявая с косой, замаскированная под дубовый брус.

Я сидел на перевёрнутом ящике, гипнотизируя свежие чертежи, разложенные прямо на пыльном полу. В голове крутились формулы баллистики и варианты сплавов, но где-то на периферии сознания билась тревожная мысль: Ламздорф не успокоится. Первый промах его только раззадорит.

Внезапно дверь распахнулась. Не скрипнула, как обычно, а грохнула о стену, словно её выбили тараном.

Я вскочил, инстинктивно хватаясь за кочергу — единственное оружие пролетариата, доступное мне в этом подземелье.

На пороге стоял Николай.

Я привык видеть его застёгнутым на все пуговицы, в мундире, который сидит как вторая кожа, с лицом-маской. Но сейчас передо мной стоял не Великий Князь. Передо мной стоял перепуганный насмерть подросток.

Он был без камзола, в одной тонкой голландской рубашке, распахнутой на груди. Волосы всклокочены. Но главное — ноги. Он был в одних шёлковых чулках. Белых. Которые уже через секунду стали серыми от угольной пыли.

Он прибежал сюда через весь дворец, по холодным каменным лестницам, забыв про обувь, про охрану, про этикет. Ванька. Чёртов Ванька и его вездесущий язык. Телеграф «сарафанного радио» сработал быстрее ветра.

— Максим… — выдохнул он.

Николай сделал шаг ко мне, споткнулся о рассыпанный уголь, но даже не заметил. Его глаза сейчас были огромными от расширенных зрачков и полными влаги. Он увидел мою щеку. Грязная тряпка, пропитанная сукровицей, багровый отёк, сползающий на скулу.

Его лицо исказилось такой гримасой боли, будто это ему, а не мне, только что полоснули по лицу щепой.

— Живой… — прошептал он, и голос его сорвался. — Господи, живой.

Он бросился ко мне, вцепившись ледяными пальцами в рукав моего кафтана. Его трясло. Крупная дрожь била всё тело.

— Тебя убьют, Максим! — закричал он, не таясь, не оглядываясь на дверь. — Он убьёт тебя! Я знаю! Мне сказали… балка… Это он! Это Ламздорф!

Слёзы хлынули из его глаз потоком. Это был не плач капризного ребёнка, которому не купили игрушку. Это была истерика человека, который вдруг осознал своё тотальное бессилие перед машиной уничтожения.

— Уезжай! — он тряс меня за руку, пытаясь сдвинуть с места, вытолкать к выходу. — Прошу тебя! Христом Богом молю, Максим, уезжай! Вон из Петербурга, вон из России!

Он полез куда-то за пазуху, дрожащими руками вытаскивая тугой кошель.

— Здесь деньги! Золото! Тут много, хватит до самой Пруссии! Я дам лошадь… я прикажу конюху… Только беги! Немедленно! Пока ты цел, пока он не прислал кого-то ещё!

Я стоял, позволяя ему выплеснуть этот страх. Я смотрел на будущего «жандарма Европы», на «Николая Палкина», который сейчас, в грязном подвале, в одних носках, рыдал, размазывая слёзы по щекам, и умолял меня спастись.

Ему было плевать на статус. Плевать на гордость. Он просто боялся потерять единственного человека, который не врал ему и не пытался сломать.

Тридцать секунд. Я дал ему ровно тридцать секунд.

— Ваше Высочество, — тихо начал я.

— Нет! Не спорь! — он почти кричал, захлёбываясь воздухом. — Ты не понимаешь! Он страшный человек! Он ни перед чем не остановится! Я не смогу тебя защитить, я не…

Довольно.

Я перехватил его руки. Жёстко. Сжал его худые плечи своими рабочими ручищами и встряхнул. Один раз. Сильно. Так, что его голова мотнулась, а зубы клацнули.

Шок — лучший способ прервать истерику. Перезагрузка системы.

— Отставить! — рявкнул я. Не громко, но с той металлической интонацией, которой учат сержантов в учебке.

Николай замер. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на лёд. Слёзы ещё текли по щекам, оставляя светлые дорожки на пыльном лице, но в глазах начало появляться осмысленное выражение.

— Император не плачет, Николай Павлович, — произнёс я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос звучал глухо и тяжело. — Император не бьётся в истерике. Император думает. И действует.

Я отпустил его плечи, но продолжал удерживать взглядом.

— Вы предлагаете мне бежать? Дезертировать? Оставить поле боя, потому что противник применил грязный приём?

— Это не дезертирство, — прошептал он, вытирая лицо рукавом рубашки. — Это спасение жизни. Твоей жизни.

— Это поражение, — отрезал я. — Моё и Ваше.

Я шагнул к нему вплотную, нависая, давя авторитетом, которого у меня, по идее, быть не должно.

— Вы понимаете, что будет, если я уеду? Вы думаете, Ламздорф успокоится? Чёрта с два. Он победит. Он поймёт, что вас можно сломать. Что можно отобрать у вас всё, что вам дорого — друзей, наставников, игрушки, идеи — просто пригрозив силой.

Николай опустил голову. Его плечи поникли.

— И тогда вы останетесь один, — я добивал его правдой, жестокой, как удар хлыста. — Один в этой золотой клетке. И он вас доломает. Он вытравит из вас всё живое. Сделает из вас то, что хочет: удобную, послушную куклу в мундире с эполетами. Того самого солдафона, который будет красиво маршировать на плацу, подписывать указы, не читая, и бояться собственной тени.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Россия получит царя-марионетку, которым будет рулить старый, злобный интриган. Вам это надо? Вы хотите стать таким?

Мальчик молчал. Я видел, как в нём идёт борьба. Страх за меня боролся с гордостью. С тем самым стержнем Романовых, который я так старательно в нём искал и полировал последние недели.

Он поднял голову. Слёзы высохли. Глаза стали сухими и твёрдыми. Озёра отчаяния замерзли, превратившись в лёд Ладожского озера зимой.

— Нет, — выдохнул он. Тихо, но твёрдо. — Нет. Мне это не надо. Я не кукла.

— Тогда вытрите сопли, Ваше Высочество, — грубо сказал я. — И слушайте сюда.

Я развернулся

— Мы не бежим. Мы не прячемся. Мы переходим в контратаку.

Я сунул ему под нос рисунок.

— Смотрите. Внимательно смотрите.

Он прищурился, вглядываясь в линии при тусклом свете печи.

— Это… пуля? — неуверенно спросил он. — Но она странная. Длинная. И с ямкой внизу.

— Это не просто пуля, — я понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Это наш с вами страховой полис. Это, Николай Павлович, смерть любого врага на дистанции в восемьсот шагов. Это оружие, которого ещё нет ни у одной армии мира. Ни у Наполеона, ни у англичан. Только здесь. На этом грязном листе бумаги.

Я видел, как в его глазах загорается интерес инженера, интерес творца, перекрывающий страх.

— Мы создадим это, — я ткнул пальцем в чертёж. — Мы сделаем штуцер, который будет стрелять быстрее, чем солдат успеет перезарядить обычный мушкет, и бить так точно, что можно будет сбить яблоко с головы генерала… ну, скажем, Ламздорфа.

При упоминании фамилии воспитателя его губы тронула злая усмешка.

— Когда мы это сделаем, когда я положу этот винтовальный ствол на стол вашему брату Императору… — я выдержал паузу. — Ламздорф ничего не сможет мне сделать. Никто не посмеет тронуть человека, который даёт Империи абсолютное оружие.

Я положил руку ему на плечо. Теперь уже мягко, по-отечески.

— Меня перестанут считать расходным материалом, Николай. Я стану стратегическим активом. А активы не убивают. Их охраняют. Как зеницу ока.

Он посмотрел на чертёж, потом на меня. В его взгляде появилась взрослая, решимость. Он понял правила игры.

— Стратегический актив… — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Значит, ты не уедешь?

— Я остаюсь. И мы с вами, Ваше Высочество, сейчас устроим такую промышленную революцию, что у Ламздорфа фуражка на затылок уедет. Вы со мной?

Он выпрямил спину. Несмотря на нелепые грязные носки и расстёгнутую рубашку, передо мной снова стоял будущий Император.

— Я с тобой, Максим.

Интерлюдия.

Император Александр I Павлович не любил сквозняки, глупых генералов и когда от него что-то скрывают. В последние дни в Зимнем дворце было в избытке и первого, и второго, и, что самое тревожное, третьего.

Двор готовился к отъезду Государя. Кареты смазывались, подорожные выписывались, фрейлины паковали шляпные картонки, создавая суету, сравнимую с переселением небольшого уездного города. Официальной причиной задержки называлась бюрократическая волокита с учреждением новой Лейб-гвардии Дворянской роты — проекта важного, призванного ковать офицерский костяк из юных недорослей.

Но Александр лгал. Лгал привычно, виртуозно, с той очаровательной светской улыбкой, за которую в Европе его прозвали Сфинксом.

Он остался не из-за бумаг. Он остался, потому что его охотничье чутьё подавало сигнал тревоги.

Император стоял у высокого окна своего кабинета, глядя на серую, закованную в гранит Неву. Руки его были сцеплены за спиной, пальцы нервно перебирали батистовый платок.

— Значит, немец? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

В глубине кабинета, почти сливаясь с полумраком бархатных портьер, стоял человек. Без эполет, в скромном вицмундире без знаков различия. Это был не министр и не генерал. Это была личная Тень императора — граф Аракчеев, выполнявший поручения, которые нельзя было доверить никому.

— Так точно, Ваше Величество, — голос графа был сух и бесстрастен, как шелест страниц в архиве. — Максим фон Шталь. Документов при себе не имеет, утверждает, что ограблен разбойниками под Нарвой. По штату числится истопником и смотрителем каминов во флигеле Великих Князей.

Александр усмехнулся своему отражению в темном стекле.

Истопник.

Неделю назад, на смотре, его брат Николай — этот затравленный волчонок, который раньше боялся собственной тени и при виде Императора впадал в ступор, — вдруг заговорил о фашинах и апрошах. Заговорил не заученными фразами из устава, а с пониманием сути. В его глазах Александр увидел не страх, а мысль. Дерзкую, инженерную мысль.

Это было превращение, достойное Овидия. И Александр слишком хорошо знал своего брата и тем более генерала Ламздорфа, чтобы поверить, будто это чудо педагогики совершил старый прусский солдафон.

— Что удалось узнать? — Александр отошёл от окна и сел в кресло, жестом позволив Тени приблизиться.

Аракчеев положил на стол тонкую папку.

— Личность крайне любопытная, Ваше Величество. Появился из ниоткуда. Сначала его приняли за беглого или юродивого. Но потом… — граф раскрыл папку. — Он перестроил печи в северном крыле. Карл Иванович, управляющий, божится, что расход дров упал втрое, а тепла стало больше. Говорит, использовал какую-то «хитрую немецкую тягу».

Александр кивнул. Экономия дров — это хорошо, но это дело хозяйственное.

— Дальше интереснее, — продолжил Аракчеев. — Вы помните болезнь Великого Князя Николая Павловича на прошлой неделе? Горячка, бред.

— Помню. Виллие докладывал, что спас брата кровопусканием и молитвами.

— Виллие лжёт, — спокойно произнёс Аракчеев.

Бровь Императора слегка приподнялась. Обвинить лейб-медика во лжи — это серьёзно.

— Мои люди опросили слуг. Ночных сиделок. Прачек. Картина складывается иная. Когда Яков Васильевич уходил спать, этот «истопник» проникал в покои. Он открывал окна, проветривая помещение…

— Открывал окна больному в жару? — удивился Александр. — Это же верная смерть по всем канонам.

— И тем не менее. К утру жар спадал. Он поил его отварами, запрещал ставить горчичники. Фактически, Ваше Величество, он выходил Николая Павловича вопреки лечению ваших врачей. Мальчик выжил не благодаря Виллие, а благодаря этому Максиму.

Александр побарабанил пальцами по столешнице. Спас жизнь. Это уже не просто «интересно». Это создает узы, покрепче кровных.

— И, наконец, обучение, — Аракчеев достал последний лист. — Часовые докладывают, что часто видели свет в котельной по ночам. Великий Князь сбегал туда. Они чертили. Спорили. Строили какие-то модели из мусора. Солдаты слышали слова: «рычаг», «баллистика», «гальванический ток».

Император прикрыл глаза. Картина сложилась.

В подвале Зимнего дворца завелся прогрессор. Человек, который не просто чистит трубы, а чистит мозги. И мозги не кому-нибудь, а будущему Наследнику (Александр прекрасно знал, что Константин престола не примет, и трон светит именно Николаю).

Александр протянул руку к другой бумаге, лежавшей на краю стола. Это был донос от Ламздорфа. Написанный истеричным слогом, он пестрел словами «развращение», «чернокнижие», «губительное влияние простолюдина», «подозрение в шпионаже». Генерал требовал выслать, наказать, уничтожить.

Император брезгливо взял письмо двумя пальцами, словно дохлую мышь, и бросил в камин.

— Ламздорф боится, — констатировал Александр. — Он чувствует, что теряет власть над мальчиком. И винит в этом истопника.

Он встал и медленно прошёлся по кабинету, остановившись у большого портрета Петра Великого. Первый Император смотрел с холста яростно и требовательно, сжимая в руке эфес шпаги.

«Забавно, — подумал Александр, встречаясь взглядом с прадедом. — История любит рифмы. Ты нашёл своего Франца Лефорта в Немецкой слободе. Ты пил с ним пиво, курил трубку и учился строить потешные полки, пока бояре крестились и плевались. А мой брат? Мой брат нашёл своего Лефорта в кочегарке».

Ситуация была пикантной. С одной стороны — безродный бродяга неизвестного происхождения. С другой — угасающий интеллект Ламздорфа и его палочная педагогика.

Николай же ожил. Он начал думать и проявил характер, защищая своего учителя (Тень доложила и об инциденте с табакеркой).

Разве можно гасить этот огонь?

Александр I был кем угодно, но не врагом своей Империи. Ему нужны были люди. Не лакеи, не шаркуны, а дельные люди. Таланты не растут на грядках по расписанию Разрядной книги.

— Ваше Величество? — тихо напомнил о себе Аракчеев. — Каков будет приказ? Арестовать? В Тайную канцелярию?

Александр повернулся к нему. На губах Сфинкса играла та самая лёгкая, загадочная улыбка.

— Арестовать? Полноте, граф. Зачем же так грубо с человеком, который спасает жизнь нашей крови?

Он вернулся к столу, сел и быстро написал несколько строк на плотном листке с вензелем.

— Генерал Ламздорф жаждет расправы. Он пишет, что этот «инженер» опасен. Что ж… Пора мне самому разобраться с этой опасностью.

Император позвонил в колокольчик. Двери мгновенно распахнулись, на пороге застыл дежурный флигель-адъютант.

Александр протянул ему записку.

— Приведите ко мне этого… — он на секунду запнулся, — … смотрителя каминов. Максима фон Шталя. Немедленно, — добавил Александр, и глаза его сверкнули ледяным голубым огнём.

Когда за спиной лязгнул засов, мое воображение подкинуло картинки из учебников истории: сырые казематы Петропавловки, дыба, щипцы для ногтей и мрачный палач в красном колпаке. Но реальность, как это часто бывает, оказалась страшнее.

Меня вели не в подвал. Меня вели наверх. По узкой винтовой лестнице, скрытой в стене, куда-то под самую крышу Зимнего.

Конвойный, молчаливый адъютант с каменным лицом, распахнул передо мной не тяжелую кованую дверь камеры, а обычную, филенчатую, из темного дерева.

— Прошу, — сказал он. И в этом вежливом «прошу» было больше угрозы, чем в тычке прикладом.

Я шагнул внутрь и замер.

Это была не пыточная. Это была берлога. Уютная, мужская берлога на антресолях, с низкими, давящими потолками, которые словно шептали: «Здесь говорят тихо и о главном». Стены были скрыты стеллажами: книги, карты, тубусы. В воздухе висел густой, обволакивающий аромат хорошего табака и — о боги! — свежемолотого кофе. Запах роскоши и власти, запах, от которого у меня, привыкшего за последние месяцы к вони сажи и щей, закружилась голова.

В глубине комнаты, у жарко натопленного камина, стояли два глубоких кресла и маленький столик. В одном из кресел сидел человек.

Александр I Павлович.

Он не был в парадном мундире с лентами и орденами, который я видел на портретах или издалека на смотрах. Он был в простом домашнем сюртуке, расстегнутом на верхнюю пуговицу. Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и в одной руке держал дымящуюся трубку, а другой листал какую-то брошюру.

Услышав мои шаги, он медленно поднял голову.

Я встретился с ним взглядом.

Голубые глаза. Те самые глаза, которые, по слухам, очаровывали наполеоновских маршалов и заставляли дам падать в обморок от восторга. Глаза Сфинкса. В них сочеталась мягкость весеннего неба и абсолютный, ледяной холод бездны. Он смотрел на меня с тем ленивым, чуть сонным интересом, с которым опытный кошатник смотрит на приблудившегося уличного кота: то ли блюдце молока налить, то ли за шкирку и сапогом под зад.

— Максим фон Шталь? — спросил он. Голос его был тихим и обволакивающим.

Я вытянулся в струнку, стараясь не дрожать. Моя щека под повязкой дернулась.

— Так точно, Ваше Величество.

Он усмехнулся. Не губами — глазами.

— Сядь, — он указал чубуком трубки на второе кресло напротив себя.

Это «сядь» прозвучало в тишине комнаты громче пушечного выстрела. Холоп не сидит в присутствии помазанника Божия. Слуга стоит, склонив голову. Если Император предлагает сесть истопнику — значит, все протоколы отменены. Значит, мы вышли за рамки социальной иерархии и попали в зону, где действуют совсем другие, куда более жестокие правила игры.

Это была ловушка комфортом.

Я прошел к креслу на ватных ногах. Сел. Не развалился, как барин, но и не сжался в комок. Я сел на самый край, выпрямив спину, положив руки на колени. Поза человека, готового к диалогу, но и вскочить в любую секунду. Поза подсудимого, который знает, что адвоката не будет.

Александр затянулся, выпустил колечко ароматного дыма в потолок и перевел взгляд на меня. Теперь он сверлил меня насквозь. Я физически ощущал этот рентген. Он словно разбирал меня на байты, сканировал каждый пиксель моей легенды.

— И расскажи мне, кто ты такой, — произнес он мягко. — Только, будь добр, без этого вздора про ограбленного инженера из Пруссии. Я ценю хорошую беллетристику, но не в государственных делах.

У меня пересохло в горле.

— Ваше Величество…

— Я проверил, — перебил он, даже не повысив голоса. Просто констатировал факт, как прогноз погоды. — Моя канцелярия работает исправно, друг мой. Мы подняли списки всех, кто пересекал границу за последние пять лет. Ни один фон Шталь, ни инженер, ни хлебопек, в Империю не въезжал. Ты призрак, Максим. Ты возник из ниоткуда в псарне моего дворца.

Мое сердце пропустило удар, потом второй, и забилось в ритме «техно». Система охлаждения отказала.

Я попался. Моя легенда, которую я выстраивал так тщательно, рухнула от одного щелчка пальцев Императора. Он знал. Он все знал.

Я смотрел на него, и в голове крутилась паническая карусель. Что делать? Врать дальше? Бесполезно. Этот человек переиграл Наполеона в дипломатический покер. Он чует ложь, как акула кровь. Признаться? Сказать: «Здрасьте, я из 2026 года, там у нас смартфоны и искусственный интеллект»? Меня тут же свяжут и отправят в сумасшедший дом, а потом, скорее всего, тихо удавят, чтобы не смущал умы.

— Ваше Величество, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня все тряслось, как при землетрясении

Александр склонил голову набок, разглядывая меня как диковинное насекомое.

— Инженер… — повторил он задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Инженер, который знает начертательную геометрию Гаспара Монжа.

Меня словно током ударило. Монж⁈ Откуда он знает? Я упоминал проекции только в разговоре с Николаем…

— … Которую в России не преподают даже в университетах, — продолжил Александр, наслаждаясь моим замешательством. — Мой брат, Николай, показал мне ваши чертежи. Весьма… специфическая школа. Французская, я бы сказал. Революционная.

Он стряхнул пепел в камин.

— Инженер, — снова произнес он, — который объясняет четырнадцатилетнему мальчику тактику битвы при Аустерлице лучше, чем генералы моего штаба. Который говорит о «колоннах» и «ударной силе резерва» так, будто сам стоял на Праценских высотах.

Его взгляд стал жестким. Льдинки в глазах превратились в айсберги.

— И, наконец, «инженер», который строит из мусора и глины печи с коэффициентом полезного действия, невиданным для Европы. Карл Иванович докладывает, что мы экономим дрова возами. Это невозможно, Максим. Если только ты не чернокнижник. Или…

Он подался вперед. Лицо его оказалось совсем близко. Я видел каждую пору на его коже, видел, как расширяются его зрачки.

— Ты не инженер, фон Шталь. Ты — что-то другое.

В комнате повисла тишина. Тишина такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Слышно было только треск дров в камине и мое собственное дыхание, которое вырывалось с хрипом.

Это был конец. Шах и мат. Он загнал меня в угол. Он разделал мою легенду под орех, и теперь ждал. Ждал главного ответа.

Глава 13

Я не мог сказать правду. Попаданец из XXI века — это диагноз, а не объяснение.

Но и врать дальше было нельзя. Врать человеку, который видит тебя насквозь — это самоубийство. Это оскорбление интеллекта.

Я должен был пройти по лезвию бритвы. Между безумной правдой и опасной ложью.

Я глубоко вздохнул, собирая остатки самообладания. Я вспомнил Николая. Вспомнил его слезы и нашу клятву. Я вспомнил чертеж пули Минье, который лежал у меня за пазухой.

Мне нечего терять. Вообще нечего.

— Я тот, кто я есть, Ваше Величество, — произнес я наконец. Я выбирал каждое слово, как сапер выбирает, какой провод перерезать на бомбе: синий или красный.

Я поднял глаза и посмотрел прямо на Императора. Без вызова, конечно, но и без страха.

— Откуда я пришел — не имеет значения. Ваша канцелярия может искать меня хоть в Пруссии, хоть на Луне. Вы меня там не найдете. Потому что прошлое — это дым.

Александр молчал, не моргая.

— Имеет значение только то, что я могу дать, — твердо сказал я. — Вашему брату. И вашей Империи.

Я сделал паузу.

— Я могу дать вам будущее, Ваше Величество. Технологии. Знания. Силу. То, чего нет у ваших врагов. Вы ищете во мне шпиона, а я предлагаю вам союзника.

Александр медленно откинулся на спинку кресла. Он смотрел на меня, и в его глазах «Сфинкса» впервые за этот разговор промелькнуло что-то похожее на… уважение? Или азарт?

— Будущее… — тихо повторил он. — Смелое заявление для человека без имени.

Тишина длилась семнадцать секунд.

Я считал. Привычка из прошлой жизни, когда сервер перезагружается после критического обновления, и ты смотришь на мигающий курсор, гадая: поднимется или придется ехать в дата-центр посреди ночи? Один удар сердца — секунда. Тум-тум.

Александр встал. Он прошелся к высокому окну, выходящему на Дворцовую площадь. Там, внизу, крошечные и игрушечные, маршировали солдаты караула, чеканя шаг по припорошенной снегом брусчатке. Император смотрел на них, но видел, кажется, что-то совсем иное.

— Мне донесли, что генерал Ламздорф организовал подлог с табакеркой, — произнес он вдруг. Голос звучал негромко, словно он размышлял вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. Он не обернулся, и я видел только его профиль и идеально прямую спину.

Внутри у меня все сжалось. Он знает. Черт возьми, он знает даже такие мелочи.

— Мне донесли, что на тебя «случайно» чуть не упала балка, — продолжил он тем же ровным тоном, от которого мороз продирал по коже сильнее, чем от сквозняков в моем подвале. — Весьма… своевременная строительная неудача, не находишь?

Я молчал. Что тут скажешь? Комментировать действия генерал-адъютанта в присутствии Императора — это как обсуждать баги в коде с генеральным директором, который сам этот код и писал.

Александр помолчал еще секунду, барабаня пальцами по подоконнику.

— А также мне донесли, что мой брат Николай впервые за четыре года воспитания продемонстрировал самостоятельное мышление, — он наконец повернулся ко мне. — Причем не абы какое, а инженерное. Практическое и полезное.

На его лице появилась улыбка. Не та дипломатическая маска, которую я видел на портретах и гравюрах в учебниках истории. Это была человеческая улыбка. Чуть усталая, чуть грустная, какая бывает у опытного хирурга, который только что поставил верный, но сложный диагноз, и теперь гадает: вытянет больной терапию или нет?

Он шагнул ко мне. Медленно, сокращая дистанцию, вторгаясь в мое личное пространство. Запах дорогого табака и какой-то едва уловимой парфюмерии стал сильнее.

— Мне плевать, кто ты, фон Шталь — или как тебя на самом деле зовут, — произнес он почти шепотом. Так говорят с сообщником перед ограблением банка. — Шпион? Ты слишком глуп для шпиона — шпион не привлекает к себе внимания, не чинит печи и не лезет в воспитатели к Великим князьям. Масон? Масоны, конечно, любят циркуль и молоток, но они не марают руки сажей. Беглый каторжник?

Он хмыкнул, оглядывая меня с ног до головы, зацепившись взглядом за мои руки — грубые, с въевшейся в поры угольной пылью, которую не брало никакое мыло.

— Каторжники не говорят на трех языках с безупречной грамматикой, мой друг. И уж точно не разбираются в физике твердых тел лучше моих академиков.

Я сидел, боясь вдохнуть лишний раз. Он разделал меня. Просто и безжалостно. Все мои легенды, все мои попытки создать видимость — всё полетело в корзину.

— Я не знаю, откуда ты взялся, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. Взглядом, который нельзя выдержать, но и отвести невозможно. — Но я вижу, что ты делаешь с моим братом.

Он сделал паузу, и его лицо на миг стало жестким.

— Это дорогого стоит, Максим. Дороже, чем золотая табакерка Нарышкина. Дороже, чем спокойствие Ламздорфа.

Меня накрыло. Как цунами. Это был не страх. Это было колоссальное облегчение. Меня не убьют. Меня не сошлют. Меня… поняли?

Я ждал расстрельной статьи, а получил помилование.

Александр вернулся к столу. Он взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать. Скрип пера по бумаге в тишине кабинета казался оглушительным.

— Вот что будет, — сказал он, не поднимая головы. — Ты переберешься из подвала. Хватит с меня этой романтики. Получишь комнату при флигеле, нормальное жалование и статус личного помощника Николая по учебной части. Официально — механика и инженерное дело. Грамоту подготовят в канцелярии к утру.

Я моргнул. Что? Личный помощник? Это же… легализация. Полная и безоговорочная.

— Ламздорф получит указание не чинить тебе препятствий, — продолжил Император, ставя размашистую подпись. — Я найду слова, чтобы объяснить ему новую диспозицию.

Он поднял глаза и протянул мне листок. Маленький клочок плотной бумаги с несколькими строчками.

— Если будет чинить — пишешь мне лично, вот по этому адресу.

Я машинально взял листок. Пальцы Александра на мгновение задержались, не отпуская бумагу. Его лицо изменилось. Улыбка исчезла, словно её стерли ластиком. Голос упал на несколько градусов, превратившись из бархата в холодную сталь клинка.

— Но запомни, фон Шталь. Я даю тебе шанс только потому, что вижу пользу. Если польза кончится — кончишься и ты.

У меня перехватило дыхание. Вот он, тот самый Александр. Благословенный и Жестокий.

— Не Ламздорф тебя уберет — я, — прочеканил он каждое слово. — И это будет тихо. Быстро. И окончательно. Никаких падающих балок. Просто ты исчезнешь, как будто тебя никогда и не было. Мы поняли друг друга?

В горле пересохло. Я сглотнул, чувствуя, как дергается кадык.

— Поняли, Ваше Величество, — выдохнул я. — Абсолютно.

Я поклонился. Не так, как кланяется холоп, ломая шапку. Я поклонился с достоинством, как кланяется наемник, заключивший самый выгодный и самый опасный контракт в своей жизни.

Александр кивнул, теряя ко мне интерес. Он снова стал Императором, у которого дел по горло, а тут какие-то истопники.

— Ступай.

Я вышел из кабинета на негнущихся ногах. Адъютант за дверью покосился на меня с удивлением — видимо, ожидал, что меня выведут под конвоем.

Я шел по бесконечному коридору Зимнего дворца. В кармане, прижатом к бедру, жгла ладонь бумажка с секретным адресом. Это была не просто страховка. Это был прямой канал связи с верховной властью.

В голове звенела, перекрывая шум крови в ушах, одна единственная, пронзительная и оглушительная мысль: «Я только что получил доступ к системе. Пароль администратора. Полный карт-бланш».

* * *

Бумага имеет свой вес. И я сейчас не про граммы на квадратный метр, а про ту кинетическую энергию, которой обладает лист веленевой бумаги, украшенный размашистой подписью «Александр» и припечатанный красным воском.

Этот документ лег на полированный стол генерала Ламздорфа не как письмо, а как лезвие гильотины, опускающееся на шею осужденного. С тем особым звуком, с которым закрывается крышка гроба над чьими-то амбициями.

Я стоял у двери, стараясь слиться с косяком, и наблюдал за физиономией генерала. Это было шоу, достойное билетов в первый ряд. Матвей Иванович читал текст. Потом перечитывал. Его глаза бегали по строчкам, словно он пытался найти там скрытый шифр или приписку «шутка».

С каждым проходом каретки его взгляда цветовая гамма его лица менялась. Сначала оно налилось густым, свекольным багровеем — стадия гнева. Затем, когда смысл слов «оказывать всяческое содействие» и «личная ответственность» дошел до подкорки, багровый сменился нездоровой синевой венозного застоя. И, наконец, когда он осознал, что его власть над «истопником» аннулирована высшей инстанцией, лицо приобрело оттенок мокрого асфальта. Мертвенно-серый.

Он медленно оторвал взгляд от бумаги. В его глазах была пустота человека, у которого только что отформатировали жесткий диск со всеми наработками за десять лет.

— Вы свободны, — прохрипел он, не глядя на меня. — Ступайте. Распоряжения… будут даны.

Я не стал злорадствовать. Я не стал улыбаться или говорить «я же говорил». Я просто четко, по-военному развернулся через левое плечо.

— Слушаюсь, Ваше Превосходительство.

Выходя из кабинета, я чувствовал спиной, как он сверлит меня взглядом. Но теперь этот взгляд был безопасен. У змеи вырвали ядовитые зубы. Теперь она могла только шипеть.

* * *

Моя новая локация разительно отличалась от предыдущего места пребывания.

Хозяйственный флигель — это, конечно, не Зимний дворец в его парадном понимании. Здесь не было позолоты на карнизах, наборного паркета, который нужно натирать мастикой до обморока, и зеркал в венецианских рамах. Но здесь было кое-что получше.

Здесь был человеческий быт.

Комната, которую мне выделили, располагалась на первом этаже, в торце коридора. Небольшая, с чисто выбеленными стенами. В углу стояла печь — не огромный монстр, которого нужно кормить углем круглосуточно, а аккуратная «голландка» с изразцами. Стол из прочного дуба, жесткий стул, кровать не с соломенным тюфяком, а с нормальной периной.

Но главным артефактом в этом инвентаре была дверь.

Точнее, то, что было врезано в эту дверь.

Замок.

Я стоял в тишине коридора и держал в руке холодный железный ключ. Простой, грубой ковки, с бородкой, похожей на пиксельную графику.

В двадцать первом веке мы не ценим приватность. Мы привыкли, что у нас есть своя квартира, своя комната, или хотя бы свой угол в коворкинге. Мы привыкли закрывать дверь туалета на щеколду. Здесь, в мире, где слуги спят вповалку в людской, а господа живут под вечным присмотром камердинеров, понятие «личное пространство» отсутствовало как класс. Оно было роскошью, доступной лишь избранным.

Я вставил ключ в скважину. Металл скрежетнул о металл — звук сладчайший, как мелодия запуска Windows 95. Поворот. Щелк. Язычок замка ушел в паз. Еще поворот. Двойной оборот.

Я был внутри. Я был один. И никто — ни Ламздорф, ни Савва, ни даже сам черт — не мог войти сюда без моего разрешения.

Я прислонился спиной к двери и сполз по ней на пол.

Это было невероятное ощущение. Ощущение защищенного периметра. Мой личный файрвол. Впервые за месяцы я мог расслабить плечи. Мог выдохнуть. Мог просто закрыть глаза и знать, что через секунду меня не пнут, не позовут таскать дрова и

В этой тишине пахло сухим деревом, немного пылью и — самую малость — свободой. Она была на вкус как холодная вода после марафона.

* * *

Но главным моим достижением была не спальня. Главным был мой новый офис.

Сразу за стеной моей комнаты, с отдельным входом с улицы (что было критически важно для логистики), располагалось помещение бывшего каретного сарая. Раньше здесь хранили старые дрожки и сбрую. Теперь же мы с Николаем, получив «добро» (или, скорее, высочайшее попустительство) от Александра, переоборудовали это пространство в «Класс практической механики».

Название придумал я. Звучало солидно, по-ученому и достаточно скучно, чтобы не привлекать лишнего внимания придворных дам. Для них механика — это что-то грязное и шумное. Для нас же это была лаборатория Тони Старка на минималках.

Николай дал команду и подсобные рабочие вынесли хлам. Вымели вековую паутину. Карл Иванович, скрипя зубами, но боясь ослушаться высочайшего предписания, выделил плотников, которые сколотили нам два мощных верстака.

— Вот здесь, — Николай ходил по пустому пока помещению, размахивая руками, как мельница. — Здесь мы поставим тиски. Большие, слесарные.

— А тут, — добавил я, — будет станок по обработке дерева.

Он был похож на игрока, который только что открыл новый уровень и теперь с восторгом исследует карту, собирая лут.

Его мундир — тот самый, парадный, с эполетами — висел на гвозде у входа. Он щеголял в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, который я взял у шорника. И этот фартук шел ему куда больше, чем золотое шитье.

В этом сарае происходила магия, которую не могло бы создать ни одно заклинание. Магия «разблокированного контента».

Николай подходил к новому верстаку, проводил ладонью по шершавой, пахнущей смолой доске, и его лицо менялось. Исчезала маска наследника. Исчезал тот затравленный взгляд, который я видел на плацу. Появлялось что-то совсем другое.

Он взял в руки стамеску. Простой инструмент. Железо и дерево.

— Она честная, — вдруг сказал он, разглядывая лезвие.

— Кто, Ваше Высочество?

— Стамеска. И молоток. И пила. Понимаешь, Максим… — он поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, взрослая мудрость. — Они не врут. Если я ударю криво — гвоздь согнется. И ему плевать, что я Великий Князь. Ему плевать на мой титул, на моих предков и на то, что обо мне думает Ламздорф. Он просто гнется, потому что направление силы было неправильным.

Я кивнул, опираясь на метлу.

— Физика демократична, Николай Павлович. Законы Ньютона едины для императора и для крепостного. Гравитация не берет взяток и не кланяется чинам.

Он усмехнулся. Широко, искренне.

— Это… легче. Здесь дышать легче, Максим. Во дворце… там все зыбкое. Улыбаются, а в кармане шиш держат. Говорят одно, думают другое. А здесь — железо. Оно твердое. Если сломалось — значит, ты ошибся. Исправь и будет работать. Все просто.

Он повернулся к груде металла, которую мы свалили в углу.

— Это как… как будто я раньше видел мир через мутное стекло. А теперь его протерли.

Это был эффект погружения. Он впервые чувствовал, что своими руками может менять реальность. Не подписывать указы, которые когда-то там кто-то исполнит, а взять кусок бесформенного металла и превратить его в деталь. Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

* * *

Разумеется, система сопротивлялась. Ламздорф не мог просто так сдаться. Его бюрократическая машина, лишенная права на лобовую атаку, перешла к тактике партизанской войны и мелкого фола.

Я называл это «спам-фильтром».

Заявка на дрова для печи? «Потерялась» в канцелярии гофмаршала. Пришлось идти самому, улыбаться писарю.

Запрос на инструменты из арсенала? «Требуется дополнительное согласование».

Пропуск для Ерофея, чтобы тот помог нам с переносом тяжестей? «Не положено посторонним в княжеском флигеле».

Ламздорф гадил. Мелко, изобретательно, с педантичностью обиженного бухгалтера. Он задерживал поставки масла. Он присылал смотрителей, чтоб те убедились в безопасности работ.

— Опять… — Николай сжимал кулаки, когда очередной лакей с постной рожей сообщал, что «дерево не подвезли, ибо лошади заняты». — Он издевается! Он специально! Я пойду к брату!

— Спокойно, — осаживал я его, вытирая руки ветошью. — Не тратьте ману на мобов первого уровня, Николай Павлович.

— Что?

— Энергию, говорю, не тратьте. Генерал сейчас как та моська, что лает на слона. Шума много, а укусить не может. Нужно просто игнорировать. Нет угля или дров? Возьмем из моей котельной, я в ведрах да в корзинах притащу. Нет дерева? Разберем старую оградку в саду, она все равно покосилась.

Я учил его главному навыку любого выживальщика (и любого айтишника в крупной корпорации): обходить блокировки. Искать варианты. Если дверь закрыта — лезь в окно. Если окно заколочено — проломи пол.

— Смотрите на это как на тренировку логистики, — говорил я, Николаю, который присутствовал при «мародерке», когда мы с Ерофеем тащили украденные (экспроприированные!) доски задними дворами, чтобы не попасться на глаза дежурному офицеру. — На войне тоже не всегда подвезут снаряды вовремя. Интендант может провороваться, мост может рухнуть. Командир должен уметь воевать тем, что есть под рукой.

И Николай учился находить нестандартные решения. Он давал мелкие поручения конюхам, командно гаркал на стражу, с улыбкой врывался на кухню. Ламздорф, сам того не желая, закалял его характер куда лучше, чем палочной муштрой. Он создавал сопротивление, а мышцы, как известно, растут только под нагрузкой.

Каждая маленькая победа над бюрократией, каждая выточенная деталь, каждый удачный опыт вызывали у Николая прилив энтузиазма, который перекрывал весь негатив от дворцовых интриг.

Мы строили не просто механизмы. Мы строили его личность. По кирпичику, по шестеренке.

И я видел, как в этом сарае, среди пыли и стука молотков, рождается Николай Инженер. Человек, для которого Империя станет не просто картой на столе, а огромным, сложным, но постижимым механизмом, который можно и нужно наладить.

Глава 14

Создание станка в условиях начала девятнадцатого века напоминало сборку игрового ПК из запчастей, найденных на свалке радиорынка в девяностые. У тебя есть топовая видеокарта (мои знания), но материнская плата пробита, а вместо корпуса — коробка из-под бананов.

— Карл Иванович, вы волшебник, — искренне сказал я, гладя холодный, шершавый бок чугунной станины. — Где вы это откопали?

Управляющий, раскрасневшийся от мороза и собственной значимости, довольно покрутил ус. С тех пор, как Император лично дал мне карт-бланш, наш Карл преобразился. Из пугливого чиновника, который боялся собственной тени, он превратился

— Литейный двор Адмиралтейства, герр Максим, — прошептал он заговорщицки. — Это брак от лафета берегового орудия. Мастер хотел в переплавку пустить, но я… хм… убедил его, что для нужд Его Высочества даже брак становится золотом. Полштофа водки творят чудеса.

Чугунина была тяжелой, грубой, но надежной, как фундамент Исаакиевского собора. Это была наша основа.

А вот телом выступал «донор» — старый, рассохшийся ткацкий станок, который мы с Николаем нашли на складе списанного имущества. Он выглядел как скелет доисторического животного: потемневший дуб, трещины, пахнущие пылью веков. Но дерево было великолепным — мореный дуб, твердый, как камень. Вековая выдержка. Его не поведет и не скрутит.

— Это будет Франкенштейн, — пробормотал я, прикидывая, как состыковать чугун с ткацким прошлым. — Но этот Франкенштейн будет танцевать балет.

Николай крутился рядом, в своем кожаном фартуке поверх голландской рубашки.

— Зачем нам ткацкий станок, Максим? — спросил он, подавая мне очередной кусок проволоки. — Мы будем ткать полотно?

— Мы будем ткать дерево, Ваше Высочество. Точнее, стружку.

Я постучал по деревянной раме.

— Смотрите. Чугун гасит вибрации. Это база. Но нам нужны направляющие. И нам нужна площадка для резцов.

— Площадка? — переспросил он.

— Да. Рука на весу не выдержит крутящего момента заготовки.

Я взял кусок угля и подошел к стене, которую мы давно превратили в школьную доску.

— Представьте. Вот вы держите резец в руках. У вас сильные руки, но вы человек. Вы дышите. У вас бьется сердце. Мышца может дернуться. И на заготовке останется зазубрина. Точность — плюс-минус лапоть.

Я нарисовал дрожащую линию.

— А теперь представьте, что резец упирается в площадку. А эта площадка закреплена намертво возле самой заготовки. Удерживать инструмент проще и никакой усталости. Все просто.

Я провел прямую линию, используя деревянную рейку как линейку.

— Англичане сейчас идут к этому. А мы… мы сделаем это здесь. В сарае.

Николай схватил уголек.

— Площадка под резец… — забормотал он, быстро набрасывая эскиз. — Значит, нужно закрепить ее как раз возле будущей заготовки? Чтобы та крутилась, а вдоль нее по площадке можно было передвигать резец?

— В точку!

Он смотрел на чертеж так, словно это была карта острова сокровищ.

* * *

Тульские мастера прибыли через две недели.

Я ожидал увидеть этаких лесковских Левшей — хитрых мужичков с прищуром. Но в наш сарай вошли два шкафа.

Потап и Кузьма.

Они были мрачнее тучи и фундаментальнее, чем тот самый чугун из Адмиралтейства. Их лица напоминали дубовую кору, выдубленную дымом и ветром, а руки… Боги, я таких рук не видел даже у кузнецов в РПГ. Это были не руки, а природные тиски. Кожа на ладонях была такой толстой и ороговевшей, напоминающей шкуру крокодила, что они могли, наверное, брать угли из горна без клещей.

Они вошли, сняли шапки, перекрестились и уставились на меня с тяжелым, свинцовым недоверием.

— Ну, здравствуйте, мастера, — я протянул руку. — Максим фон Шталь. Будем работать вместе.

— Здравия желаем, герр Максим, — прогудел Потап басом, от которого задребезжали стекла. — Нам сказано, к Его Высочеству приписаны. А тут…

Он обвел взглядом наш сарай. Недоделанный станок из палок и чугуна, кучи стружки и я в грязном фартуке.

— … Немцы, — буркнул Кузьма себе под нос, но я услышал. В этом слове сквозила вся вековая нелюбовь русского мастерового, привыкшего работать «на глазок» и «с божьей помощью», к немецкой педантичности и чертежам.

Для них я был шарлатаном. Выскочкой, который задурил голову юному князю.

Николай вышел к ним, вытирая перепачканные руки о штаны (Ламздорф упал бы в обморок).

— Рад видеть вас! — он сиял. — Нам нужны ваши руки. Золотые, как говорят.

Потап поклонился, но взгляд его остался колючим.

— Служить рады, Ваше Высочество. Тольки что делать-то? Винты точить? Экое невидаль. Мы ружья инкрустируем, ещё много чего могем, а тут… слесарка.

Они были оскорблены. Их, элиту оружейного дела, пригнали крутить гайки в сарае под началом какого-то мутного немца.

Я понял: это экзамен. Сейчас или никогда. Если я не завоюю их уважение прямо сейчас, они будут саботировать работу. Не со зла, а просто из презрения. Сделают «как всегда», а не «как надо».

— Слесарка, говоришь? — спокойно спросил я, подходя к верстаку. — Блоху подковать — дело хитрое, согласен. А вот сделать так, чтобы шестерня не била и зазор был в толщину волоса — это другое. — Запоздало я вспомнил, что «Левша» Лескова выйдет только в конце этого века, но как ни странно, судя по взглядам, мысль была понятна.

Я взял заготовку. Грубая отливка шестерни, вся в окалине и заусенцах.

— Видишь зубья? — спросил я Потапа. — Кривые. Форма неправильная. Эвольвенту надо вывести. Знаешь, что такое эвольвента?

Потап нахмурился.

— Мы по лекалам делаем. Как деды учили.

— А я без лекал покажу. На глаз. И чтобы катилась, как по маслу.

Я зажал деталь в тиски. Взял напильник. Обычный, драчевый напильник.

В воздухе повисла тишина. Мастера смотрели на меня, скрестив руки на груди. Ждали, когда немец опозорится. Они привыкли, что господа вот так на ходу ничего не делают.

Я закрыл глаза на секунду, вспоминая.

В той жизни, до кода и клавиатур, у меня был дед. Старый токарь шестого разряда. Он учил меня чувствовать металл. «Металл — он живой, Максимка. Ты его не насилуй. Ты его проси».

Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.

И начал.

Вжик. Вжик. Вжик.

Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.

Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.

Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.

Минута. Две.

Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.

— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.

Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».

Я открутил тиски, достал

Он поймал её своей ручищей-ковшом. Поднес к глазам. Щурился долго. Провел пальцем по обработанной грани. Его ноготь скользнул по металлу, не встретив ни малейшего сопротивления.

Он посмотрел на Кузьму. Потом на меня.

В его глазах исчезло презрение. Там появилось удивление смешанное с… узнаванием. Рыбак рыбака видит издалека. Мастер увидел мастера.

— Гладко, — буркнул он. Это прозвучало как высшая похвала. — Рука у тебя… твердая, немец. Не барская.

— Я не барин, — ответил я, вытирая пот со лба. — Я инженер. И мне нужны ваши руки, Потап. Потому что у меня две, а работы здесь на десятерых.

Кузьма, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и шагнул к верстаку.

— А ну, дай-ка сюда, — он взял другую шестерню. — Покажь, где там твоя… вильвента. Неужто мы хуже немца железо грызем?

Лед тронулся.

* * *

С этого дня наш сарай превратился в филиал ада, но ада конструктивного.

Здесь постоянно стоял гул. Визжали напильники, звенели молотки, гудело пламя в маленьком переносном горне.

Наш Франкенштейн рос.

На дубовую раму станка легла чугунная станина. Мы выравнивали её три дня, шабря поверхность вручную, сверяясь по натянутой нитке.

Потап ворчал, что «зачем такая гладкость, чай не зеркало», но скрёб шабером с усердием маньяка. Кузьма колдовал над передней бабкой, подгоняя все до миллиметра.

Николай… О, Николай был везде.

Он исчез для двора. Уроки французского, фехтование, танцы — всё это стало досадной помехой, фоном. Он сбегал в мастерскую при любой возможности, а иногда и без неё.

Ламздорф бесился. До меня доходили слухи, что генерал рвал и метал, строчил доносы Императору, жаловался, что «Наследника превращают в чумазого мастерового».

Но Александр молчал. Видимо, Николай всё же показывал ему мои чертежи, да и тот разговор, что был между нами, сделали своё дело. Тень Аракчеева прикрывала нас надежнее любой брони.

— Максим, смотри! — кричал Николай, перекрикивая визг пилы. — Я выточил!

Он подбегал ко мне, держа в руках простую деревянную заготовку. Его лицо было в деревянной стружке, на носу красовалась пыль, а руки…

Руки Великого Князя, предназначенные для целования дамами и подписывания указов, превратились в руки рабочего. Костяшки сбиты, ожоги от горячей стружки, въевшаяся грязь под ногтями.

Он протягивал мне эту заготовку как величайшую драгоценность короны.

Я брал деталь. Резьба была нарезана вручную, плашкой. Немного туговата в начале, но профиль чистый.

— Неплохо, — говорил я, стараясь быть строгим. — Но фаску не снял. Зазубрина будет мешать ходу.

— Я сейчас! — и он бежал обратно к тискам, хватая стамеску.

Тульские мастера поначалу косились на него с опаской. Всё–таки царская кровь, страшно рядом стоять, вдруг молотком зашибешь ненароком. Но видя, как парень пашет наравне с ними, оттаяли.

— Вы, Николай Павлович, нажим не давайте сильный, — гудел Потап, нависая над князем как медведь над медвежонком. — Пила сама идти должна. Вы ей только путь покажите.

И Николай слушал. Слушал с большим вниманием, чем слушал проповеди придворного священника.

Я стоял у входа, прислонившись к косяку и смотрел на эту картину.

Полутёмный сарай. Искры от печи освещают сосредоточенные лица. Огромный бородатый мужик учит будущего самодержца Всероссийского правильно держать пилу.

В этом было что-то глубоко символичное.

Я вспоминал историю. Пётр Первый. Царь-плотник. Царь-кузнец. Он тоже начинал так — с запаха стружки, с мозолей, с иностранных учителей в Немецкой слободе. Лефорт, Гордон… Они сделали из него того Петра, который перевернул Россию на дыбы.

А я? Я суррогат. Я подделка под Лефорта. Я самозванец из будущего с фальшивой биографией.

Но глядя на то, как Николай с высунутым от усердия кончиком языка доводит фаску на болте, я думал: «А какая разница? Если результат тот же?».

Пётр строил корабли. Он рубил окно в Европу топором.

Николай… Мой Николай будет строить станки. Он прорубит окно в будущее фрезой.

Мы строили не просто токарный станок. Мы строили инструменты для создания инструментов. Мета–производство. Первый шаг к тому, чтобы Россия перестала покупать иголки в Англии, а начала продавать паровозы всему миру.

* * *

Когда я выложил на верстак итоговый пакет документов — двадцать три листа плотной, желтоватой бумаги, испещрённой чертежами, — в мастерской повисла тишина, какую можно услышать только в церкви перед причастием или в серверной перед запуском критического обновления.

Каждый лист был плодом бессонных ночей и стёртых в кровь пальцев. Проекции, разрезы, спецификации. Я чертил их по памяти, вытаскивая из глубин мозга картинки из «Википедии» и оружейных форумов, а потом адаптировал под реалии 1810 года, где нет лазеров и ЧПУ, зато есть напильник и «какая-то матерь».

— Копируй, — коротко бросил я Николаю, пододвигая к нему стопку чистой бумаги и заточенные карандаши.

Он поднял на меня непонимающий взгляд.

— Зачем, Максим? Ты же уже начертил. Всё идеально.

— Это оригинал, Ваше Высочество. А нам нужен бэкап.

— Бэк… ап? — он споткнулся об это странное, лающее слово.

— Резервная копия, — перевёл я на язык родных осин. — Основа информационной безопасности. Представь: завтра сюда ворвутся люди Ламздорфа и «случайно» прольют на эти чертежи ведро помоев. Или случится пожар. Или крыса сгрызёт самый важный узел затвора. Информация должна быть дублирована. И храниться в разных местах. Один экземпляр здесь, другой — у тебя в тайнике.

Николай на секунду задумался, переваривая концепцию. В его глазах мелькнула искра понимания. Он не стал спорить о том, что Великие Князья не работают писцами. Он молча взял карандаш и начал переносить линии. Старательно, высунув кончик языка, как прилежный гимназист. Он копировал каждый штрих, каждый размер, понимая: это не просто рисунки. Это страховка от катастрофы.

Пока он скрипел грифелем, я подошёл к Потапу. Тульский мастер стоял над главными листами и хмурил кустистые брови, пытаясь осознать масштаб моей наглости.

— Семь нарезов… — бормотал он, водя пальцем по сечению ствола. — Семь! Обычно четыре делают, да и то… полого. А тут шаг какой?

— Один к тридцати, — ответил я, вставая рядом. — На тридцать калибров один полный оборот.

Потап присвистнул.

— Круто берёшь, немец. Пулю же сорвёт с нарезов к лешему. Она ж свинцовая, мягкая.

— Не сорвёт, если скорость будет правильной. И если закрутим её как надо.

Я подошёл к токарному станку. Там, зажатая в патрон, торчала простая деревянная чурка. За пару минут я, орудуя резцом, выточил из неё примитивную, но

Юла. Волчок.

— Смотрите, — я крутанул деревяшку на верстаке.

Юла зажужжала, смазавшись в пятно. Она стояла на острие ножки, слегка покачиваясь, но не падая, словно бросая вызов гравитации.

— Видите? — спросил я, указывая на вращающееся чудо. — Пока она крутится, она стоит. Стоит насмерть. Её можно толкнуть пальцем — она качнётся и вернётся в ось.

Николай оторвался от копирования и заворожённо уставился на волчок.

— Гироскопический эффект, — произнёс я, наслаждаясь моментом просвещения. — Пуля — это та же юла, Ваше Высочество. Только очень быстрая и злая. Если мы выплюнем её из гладкого ствола, она полетит как камень, брошенный пьяным мужиком — кувыркаясь и виляя. Ветер дунет — она улетит в сторону. Ветка заденет — она уйдёт в рикошет.

Я остановил юлу пальцем. Она тут же завалилась на бок, став просто бесполезным куском дерева.

— А нарезы, — я постучал по чертежу ствола, — заставляют пулю стать юлой в полёте. Она сверлит воздух. Ей плевать (ну почти) на боковой ветер, на плотность атмосферы. Она идёт в цель как по струне. Стрелу можно сбить ветром. Вращающуюся пулю — нет.

Николай перевёл взгляд с юлы на чертёж.

— Вращение… — прошептал он. — Значит, точность зависит не от глаза стрелка, а от… вращения?

— Точность прицеливания никто не отменял, конечно. Но мы дополняем искусство снайпера законами физики. А физика не промахивается.

Но ствол — это было полдела. Главный «чит-код», который я принёс из будущего, крылся не в железе, а в свинце.

Я достал из кармана фартука маленькую деревянную модель. Я вырезал её вчера вечером при свете лучины, пока в голове крутилась статья о Клоде-Этьене Минье. Гениальный француз, который родился буквально шесть лет назад и еще ходил пешком под стол, а его идея создания пули будет придумала только к середине века, но уже жила здесь, в моих руках.

Пуля была не круглой. Она была похожа на жёлудь или маленький архитектурный купол. Коническая голова и…

— Дырка в заднице, — хмыкнул Кузьма, заглядывая мне через плечо. — Прости господи, барин, но на кой-ляд пуле пустое дно?

— Это не дырка, Кузьма. Это юбка.

Я взял ведро с водой, в котором мы обычно закаляли резцы.

— Смотрите.

Я бросил в воду круглый деревянный шарик. Он плюхнулся и сразу всплыл, болтаясь на поверхности хаотично. Потом я взял свою модель — «жёлудь» с полостью. Бросил её с силой. Она вошла в воду носом, оставляя за собой ровный след из пузырьков, и пошла ко дну строго вертикально. И только потеряв инерцию броска стала всплывать.

Грубая баллистика на пальцах, но это сработало.

— Когда порох вспыхивает, — начал объяснять я, рисуя в воздухе взрыв, — газы бьют в дно пули. Со страшной силой. Сотни атмосфер. Если дно сплошное — пуля просто летит вперёд. Но здесь дно полое. Стенки тонкие. Газ работает как клин. Он распирает эту юбку изнутри.

Я сжал кулак и резко разжал пальцы, показывая расширение.

— Пуля толстеет. Мгновенно. Её края вжимаются в нарезы ствола намертво. Герметичность — полная. Никакого прорыва газов. Вся сила взрыва уходит на разгон, а нарезы раскручивают её так, что она воет в полёте.

Потап крякнул и почесал затылок. Он был мастером старой школы, привыкшим к тому, что пулю в нарезной штуцер нужно забивать молотком полчаса, матерясь и потея. А тут…

— Так она ж… свободно в ствол падает? — спросил он недоверчиво. — Меньше калибра?

— Так точно. Заряжается легко, как в гладкоствол. А стреляет — как штуцер. Скорострельность мушкета, точность винтовки.

Старший мастер долго молчал. Он взял чертёж, поднёс его к самой лучине, разглядывая мои каракули. Его палец медленно вёл по линии ствола, словно ощупывая невидимый металл.

— Вот оно значит как, — наконец произнёс он. В его голосе не было восторга, только признание факта. — Ох, хитро девка пляшет. Только вот что я тебе скажу, Максим…

Он поднял на меня взгляд.

— Железо такое не возьмёт. Обычное кричное — говно, прости за прямоту. Мягкое оно. Нарезы эти твои… тонкие, глубокие. Сотрутся после десятка выстрелов. Или пулю раздует так, что ствол в ромашку развернёт.

Я кивнул. Я ждал этого.

— Знаю, Потап. Железо не пойдёт.

— Сталь нужна, — припечатал мастер. — Хорошая сталь. Вязкая, но твёрдая. Тигельная. Как на булате, только без узоров, чтоб однородная была.

Тигельная сталь. Святой Грааль металлургии XIX века. Англичане хранят секрет как зеницу ока. У нас на Урале что-то пробуют, но пока — слёзы.

Но я химик-самоучка с «Хабра». Я знаю теорию.

— Мы сварим её, — спокойно сказал я.

— Сварим? — Кузьма вытаращил глаза. — В горшке, что ль?

— В тигле, Кузьма. В графитовом тигле. Нам нужен углерод. Много углерода. Древесный уголь пойдёт, но нужно его очистить. И… — я на секунду замялся, вспоминая формулу легирования Гадфильда, которая появится лет через семьдесят. — Марганец.

— Чего? — не понял Николай.

— Чёрная руда, Ваше Высочество. Пиролюзит. Её стеклодувы используют, чтобы стекло обесцвечивать. Если добавить её в сталь… она станет злой. Она будет пружинить, но не ломаться. И нарезы держать будет вечно.

В моей голове уже выстраивалась цепочка: найти стеклодува, выкупить руду, построить печь с наддувом, способную расплавить железо до жидкого состояния (тысяча пятьсот градусов, чёрт возьми!). Каждая плавка — риск. Тигель лопнет — мы сгорим. Перегреем — сталь «перегорит» и станет хрупкой. Недогреем — не смешается.

Это была авантюра чистой воды. Русская рулетка с металлургическим уклоном.

Нужно было искать другой путь. Более реальный для нынешних условий.

Глава 15

В моем прошлом мире, если тебе нужен был хороший металл, ты не строил домну на балконе. Ты открывал браузер, гуглил поставщика, смотрел марку стали — 40Х или, скажем, что-то легированное, — и делал заказ. Логистика решала всё.

Здесь же всё упиралось в кирпичную кладку нашей печи. Даже если попробовать сделать самопальный горн, то мы, как минимум, упрёмся в потолок. Не говоря даже о потолке термодинамическом.

Это фиаско, Макс. Ты начертил «Феррари», а собрать её пытаешься в гараже с помощью молотка и такой-то матери, используя детали от телеги.

Ночью я лежал на своей перине, пялясь в беленый потолок, и чувствовал себя идиотом. Инженер хренов. Попаданческая литература врала. Там герои собирали автомат Калашникова из консервных банок

Чтобы получить сталь, нужна температура. Чтобы получить температуру, нужен наддув и объем. Нужна домна. Или хотя бы мартеновская печь (которую, к слову, изобретут только через полвека). Строить её здесь, в центре Петербурга? Под носом у Ламздорфа?

«Ага, — саркастично подумал я. — Давай построим промышленный объект во дворе Зимнего. Ламздорф первый принесет кирпич, чтобы потом этим кирпичом мне голову и проломить».

Мне нужен был аутсорсинг. Промышленный аутсорсинг.

Я закрыл глаза и вызвал в памяти карту. Ментальную «Википедию».

Российская Империя. Промышленность. Урал? Демидовы? Далеко. Пока обоз доедет, пока вернется обратно — как раз два года пройдет и здравствуй 1812 — Наполеон уже будет в Москве. Сестрорецк? Близко, но там, по слухам, производство больше заточено под мушкеты и якоря, качество плавки гуляет.

И тут в голове щелкнуло. Громко, как взведенный курок.

Тула. Наши же помощники как раз оттуда!

Тульский оружейный завод. Основан Петром Великим в 1712 году. Почти сто лет непрерывной работы. Там есть всё: домны, водяные молоты, сверлильные станки (пусть примитивные, но промышленные!). Там живут династии. Люди, у которых сталь в крови вместо гемоглобина. (*А еще ВОРОНЦОВ! Шутка для наших постоянных читателей).

Они варят металл не по учебникам, которых нет, а по чутью. По цвету, по запаху, по звуку.

Мне не нужно строить завод. Завод уже есть. Мне нужно просто хакнуть систему управления этим заводом. Внедрить туда свой «патч».

Утром я влетел в наш «Класс практической механики» с такой энергией, что Николай, вытачивающий очередную втулку, чуть не выронил резец.

— Бросайте всё, — скомандовал я. — Мы меняем стратегию.

Николай посмотрел на меня с тревогой. Он привык, что я приношу либо гениальные идеи, либо плохие новости.

— Что случилось, Максим? Печь? Ламздорф?

— Хуже. Физика. Мы не сварим здесь сталь, Николай. Никогда. Хоть тресни. Даже если мы спалим весь Зимний дворец вместе с мебелью, мы не получим нужного градуса.

Он поник. Плечи опустились. Для него это звучало как приговор.

— И что теперь? — тихо спросил он. — Всё зря? Пуля Минье останется на бумаге?

— Нет. Мы просто переносим производство.

Я развернул на столе карту, которую стащил из библиотеки (временно, конечно).

— Смотрите сюда. Тула. Сердце оружейного дела. Там есть печи, которые нам и не снились. Там есть мастера, которые могут подковать блоху.

— Но Тула далеко, — возразил Николай. — Ты не можешь поехать туда. Ламздорф… Да и брат не отпустит. Ты нужен здесь.

— Я и не поеду, — я хищно усмехнулся. — Зачем ехать главному конструктору, когда можно послать технолога? Нам нужен человек, который приедет туда, зайдет в цех, ударит кулаком по столу и скажет: «Мужики, Императору нужно вот это. И чтобы блестело, как у кота… глаза».

Я обернулся к верстакам. Там, в глубине, возились наши тульские медведи — Потап и Кузьма. Николай, поймав мой взгляд, кивнул, улыбнувшись.

— Потап! — гаркнул я.

Потап, отиравший руки ветошью, медленно подошел. Он смотрел на меня исподлобья, но уже без прежней враждебности. За эти недели мы притерлись друг к другу, как детали в хорошо смазанном механизме. Он понял, что я не барин-самодур, а человек, который знает, с какой стороны браться за напильник.

— Слушаю, герр Максим.

— Ты в Туле на заводе всех знаешь?

Он хмыкнул, расчесывая пятерней густую бороду.

— Почитай, что всех. С одного котла хлебали. Племянник мой там старшим в ствольном, кум на сверлильне… Да каждая собака знает Потапа Свиридова.

— Вот и отлично. Собирайся, Потап. Домой поедешь.

В его глазах мелькнуло удивление, а потом — надежда. Домой. Из этого холодного, чиновничьего Петербурга, где каждый шаг протоколируется, обратно в родную слободу, к дыму и углю, к своим.

— В каком смысле? Насовсем?

— В командировку. С особым поручением от Его Императорского Высочества, — я кивнул на Николая.

Николай мгновенно включился. Он понял гениальность плана.

— Потап, — твердо сказал он, подходя к мастеру. — Ты единственный, кто понимает эти чертежи. Ты видел, как мы точили детали из дерева. Ты знаешь, какой нужен металл. Кузьма… Кузьма мастер от Бога, руки золотые, но…

— Мычит он больше, чем говорит, — закончил за него я. — Там, в Туле, нужно будет не напильником махать, а глотки грызть. Нужно будет убеждать, ругаться, объяснять мастерам, что семь нарезов — это не ересь, а наука. Кузьма там растеряется. А ты — нет.

Потап выпрямился. Он почувствовал вес ответственности, который ему на плечи положили не как мешок с углем, а как эполеты. Он становился представителем Заказчика. Да не абы какого, а заказчика его Высочества.

— Я чертежи понимаю, — прогудел он басом. — И про сталь тигельную помню, что ты сказывал. Углерод, марганец… Найдем, ежели надо.

— Вот! — я хлопнул его по плечу. — Именно это нам и нужно. Выбьем. Украдем. Купим. Плевать.

Я повернулся к Николаю.

— Ваше Высочество, нужна подорожная. Самая «вездеходная», какая только бывает. С печатями, с орлами, чтобы каждая почтовая станция лошадей давала быстрее, чем Потап успеет чихнуть. И денег дайте. Золотом. Много. Взятки давать, материалы покупать, мастеров поить.

Николай кивнул, уже направляясь к выходу.

— Я сейчас к Карлу Ивановичу. Он выпишет. И денег… денег я найду. У меня есть сбережения. Это государственное дело.

Когда он убежал, я остался наедине с Потапом. Мастер мял в руках шапку.

— Герр Максим… — начал он неуверенно. — А справлюсь ли? Одно дело тут, под вашим приглядом, а там… Завод — он машина большая, неповоротливая. Они ж по старинке привыкли.

— Справишься, Потап. Потому что ты везешь им не просто бумагу. Ты везешь им будущее. Скажешь им, что если сделают ствол по чертежу и сталь сварят как надо — их имена Сам, — я многозначительно поднял палец вверх, имея в виду Императора, — запомнит. А если заартачатся… скажешь, что Он же приедет и лично носы поотрывает.

Потап вдруг ухмыльнулся в бороду. Широко, зубасто.

— Это аргумент. Да и кулак мой помнят. Сделаем, герр Максим. Сварим вам сталь и нарезы сделаем как по бумаге.

Я смотрел на него и понимал: это сработает. Этот бородатый мужик с руками-кувалдами сделает то, чего не смог бы сделать ни один министр с портфелем. Потому что он свой. И потому что он верит в дело.

Потап принял задание с тем угрюмым, тяжеловесным достоинством, с каким старый, битый жизнью унтер-офицер принимает приказ на самоубийственную вылазку в тыл врага. Никаких «постараемся, барин», никаких «как Бог даст». Он стоял передо мной, глыба в промасленном фартуке, и просто кивнул. Один раз. Коротко, весомо, как падает молот на наковальню.

В его глазах я не видел страха — только сосредоточенность человека, который понимает: игры кончились. Везти секретные чертежи через пол-России, пряча их в кожаной суме на груди, ближе к телу, чем нательный крест — это не прогулка на ярмарку за пряниками. Это военная операция. Операция, где каждый трактир на тракте может обернуться ловушкой, а каждый случайный попутчик, слишком навязчиво предлагающий штоф водки — соглядатаем.

Мы заперлись в нашей мастерской, задвинули засов и завесили окна старой мешковиной. Паранойя стала моей второй натурой, профессиональной деформацией попаданца. Если бы мог, я бы ещё и шапочки из фольги нам всем навертел, но фольгу изобретут нескоро.

Четыре часа.

Четыре часа я вбивал в голову тульского мастера технические условия, как сваи в болото.

— Смотри сюда, Потап, — я тыкал пальцем в разрез ствола, подсвечивая чертеж огарком свечи. Тень от моего пальца плясала на бумаге, как стрелка безумного манометра. — Вот этот размер. Семнадцать с половиной миллиметров. Семь линий, если по-нашему. Ты меня слышишь?

— Слышу, герр Максим, — гудел он.

— Не просто слышишь, ты запоминай! Если мастер в Туле, с похмелья или от дури, сделает семнадцать и шесть десятых — пулю заклинит. Ствол разорвёт к чертям собачьим прям у лица стрелка. А если сделает семнадцать и четыре — газы прорвутся в зазор. Пуля вылетит, как плевок, и упадет в десяти шагах. Вся наша затея, вся эта беготня, риск Николая Павловича пойдет псу под хвост. Ты понимаешь цену ошибки?

Потап кивал, беззвучно шевеля губами, повторяя цифры как «Отче наш». Я видел, как работает его мозг. Для него эти цифры на бумаге были не абстракцией, не сухой математикой. Он уже переводил их в мышечную память. В конкретное движение резца, в нажим руки, в звук, с которым сталь снимает лишние микроны. Он уже слышал, как должна петь стружка нужной толщины.

— Допуски, Потап. Допуски — это твой бог на ближайший месяц. Никаких «на глазок». Глаз у орла, а у нас — штангенциркуль. Проверять будешь сам. Лично. Каждую каверку, каждую риску. — Я торжественно вручил ему штангенциркуль, которым мы успешно пользовались тут, в «Классе практической механики» последние недели, с того самого момента, как я его «разработал» и внедрил.

Николай в это время сидел за верстаком, отодвинув в сторону стружку, и писал.

Он писал Подорожную.

Это был не просто документ. Это был «проездной» уровня «Бог». Николай вкладывал в этот лист бумаги с гербовой печатью всю свою зарождающуюся административную мощь, всю ярость и надежду, которые кипели в нём последние месяцы. Он понимал: бюрократия в России страшнее бездорожья. Станционный смотритель способен остановить курьера ради взятки или просто от скуки, и никакой прогресс ему не указ.

— Вот, — Николай вбежал к нам с листом бумаги с ещё влажными чернилами на нём. Он подошёл к Потапу и посмотрел ему в глаза. Пришлось задрать голову — тульский гигант был выше Великого Князя на полторы головы, но сейчас, в полумраке сарая, казалось, что это Николай нависает над ним.

— Читать умеешь? — спросил Князь.

— Разбираю, Ваше Высочество, — прогудел мастер.

— Здесь написано, что ты — фельдъегерь по особым поручениям при Моей особе. Любой, кто задержит тебя хоть на минуту — лично мой враг. И враг Империи. Лошадей требовать лучших. Не дадут — бери силой, тыкай этой бумагой в нос, грози каторгой. Коней не жалеть. Загнать — и брать свежих.

Николай сунул свернутый в трубку и залитый сургучом документ в грубую руку мастера.

— Три ствола, Потап, — чеканил он, и в его голосе звенела сталь, которой нам так не хватало для плавки. — Три экземпляра. Один — основной, два — запасных. На случай брака, поломки или… в общем, три! Сталь — высшая. Лучшая, что есть. Сроки — кратчайшие. Одна нога здесь — сделали — и вторая тут же обратно.

Мальчик схватил мастера за рукав кафтана. Жест немыслимый для этикета, но сейчас здесь не было этикета. Был только фронт.

— Не в Тулу гулять едешь! На войну едешь. Понимаешь?

Потап выпрямился, став, казалось, ещё шире в плечах. Он бережно спрятал бумагу за пазуху, туда же, где уже лежали чертежи в вощеной коже.

— Понимаю, Ваше Высочество. Сделаем. Или не ворочусь.

— И тайна, — добавил Николай уже тише, но от этого шёпота стало холоднее, чем на улице. — Тайна, Потап, — как на исповеди. Даже строже. Никому. Ни жене под боком, ни куму за чаркой, ни попу в церкви. Даже если сам Господь Бог спустится и спросит, что везешь — скажешь: «Дрова для бани».

— Могила, — буркнул Потап. — Язык отрежут — на пальцах не покажу.

Я смотрел на них и понимал: точка невозврата пройдена. Механизм запущен. Теперь всё зависело от удачи, от тульских дорог и от честности одного угрюмого русского мужика.

Рассвет над Петербургом в тот день напоминал пролитый на грязную скатерть дешевый кофе: серый, мутный, с едва заметной желтизной на горизонте, которая не обещала солнца, а лишь подсвечивала сырость. В такую рань нормальные люди спят, воры подсчитывают ночную добычу, а мы провожали нашу последнюю надежду.

Сани стояли у черного входа во флигель. Лошадь, гнедая и лохматая, пускала из ноздрей густые клубы пара, перебирая ногами на мерзлой земле. Ей было холодно стоять, а мне было холодно внутри.

Потап укладывал вещи. Медленно, основательно, с той неторопливостью, которая в обычной жизни бесит, а сейчас казалась священнодействием. Он поправил сено, перевязал бечевкой какой-то сверток с едой.

— Ну, герр Максим, — он повернулся ко мне. — Пора.

На нем была огромная овчинная доха, делавшая его похожим на оживший стог сена, и шапка, надвинутая на самые брови.

— Сумка, — напомнил я шепотом, хотя двор был пуст.

Потап хлопнул себя по груди. Глухой звук удара о кожу.

— Туточки. Ближе к телу, чем крест нательный.

Сумка была шедевром шорного искусства и моей паранойи. Мы с Николаем потратили вечер, перешивая старую охотничью ягдташ. Двойное дно. Сверху — ворох ничего не значащей бюрократической макулатуры: прошения

А вот внизу, под плотной кожей, прошитой двойной дратвой, лежал наш «ядерный чемоданчик». Чертежи ствола штуцера под кремневый затвор. Схема нарезов. Будущее русской армии, спрессованное в несколько листов бумаги.

— Помнишь легенду? — спросил я, чувствуя себя резидентом разведки, отправляющим агента в Берлин сорок пятого.

— Помню, — прогудел он. — Еду за железом, да инструмент приглядеть. А бумаги — так, для порядку, чтоб приказчики не борзели.

— Если остановят…

— Если остановят — дурака включу, — он подмигнул, и в густой бороде мелькнула улыбка. — Мы, тульские, это умеем. «Барин послал, знать не знаю, ведать не ведаю, а ну поди прочь, у меня бумага с орлом».

Он полез в сани, кряхтя и устраиваясь поудобнее. Сани скрипнули, принимая вес мастера.

— С Богом, Потап, — я протянул руку.

Он стянул варежку и пожал мою ладонь.

— Не сумлевайтесь, герр Максим. Довезу. И сделаем. А коль не сделаем — так и возвращаться незачем.

Он гикнул на лошадь, дернул вожжи. Сани тронулись, со скрежетом прорезая ледяную корку. Я стоял и смотрел ему вслед, пока серый туман не проглотил сначала спину в тулупе, потом задок саней, и, наконец, стих даже скрип полозьев.

Осталась только тишина и запах конского навоза.

Я чувствовал себя опустошенным. Словно отрезал от себя кусок и бросил его в неизвестность. Это чувство знакомо любому тимлиду, который отправил сырой релиз на продакшен в пятницу вечером и теперь сидит, глядя в монитор, ожидая, когда посыпятся первые отзывы.

Я вернулся в мастерскую, продрогший до костей. Здесь было тепло, пахло стружкой и остывшей печью, но что-то неуловимо изменилось. Воздух стал другим. Разряженным.

Кузьма сидел у верстака, ковыряя стамеской заготовку для приклада. Он даже не поднял головы, когда я вошел, но я видел, как напряжена его спина.

— Уехал? — глухо спросил он, не оборачиваясь.

— Уехал.

Кузьма кивнул и с силой вогнал стамеску в дерево, снимая слишком толстую стружку.

Без Потапа мастерская осиротела. Они с Кузьмой были как сиамские близнецы, сросшиеся не телами, а навыками. Потап — голова и голос, Кузьма — руки и молчаливое согласие. Теперь, когда «голова» уехала за сотни верст, «руки» тосковали. Кузьма то и дело поворачивал голову в сторону пустого верстака Потапа, собираясь что-то спросить или попросить подержать деталь, и каждый раз натыкался взглядом на пустоту. Его лицо при этом дергалось, словно от зубной боли.

— Тошно мне, герр Максим, — буркнул он к обеду, отшвыривая киянку. — Работа не идет. Словно правая рука отсохла.

— Терпи, Кузьма, — ответил я, хотя самому хотелось выть. — Ему там тяжелее. Он сейчас по тракту трясется, а мы в тепле.

Ожидание.

Оно стало нашей новой пыткой, изощреннее любых интриг Ламздорфа. Ламздорф был врагом видимым и понятным. Ожидание же было вязким, как болотная жижа, и невидимым, как радиация.

Ожидание разъедало нервы, как ржавчина — несмазанный механизм. Сидеть сложа руки было невыносимо. Энергия, которой некуда было выплеснуться, грозила взорвать нас изнутри, как перегретый котел.

Нам нужна была отдушина. Проект-спутник. Что-то, что можно делать здесь и сейчас, пока Потап сражается с тульской бюрократией и дорогами.

— Свинец, — сказал я на третий день этой пытки тишиной, глядя на Карла Ивановича, заглянувшего к нам во флигель. — Нам нужен свинец, герр управляющий. Много.

Карл Иванович моргнул, поправляя накрахмаленный воротничок.

— Свинец? Для крыши? Или трубы паять?

— Для души, — отрезал я. — И для дела. Несите всё, что найдете. Старые пломбы, оплетку кабелей… тьфу ты, труб, дробь, грузила. Всё, что плавится.

К вечеру в углу мастерской стояло корыто. Грязное, помятое, но полное сокровищ: серые, тусклые чушки, обрезки листового свинца, какие-то сплющенные пули, выковырянные из старых мишеней.

— Будем лить, — объявил я, выставляя на верстак нашу главную драгоценность — пулелейку.

Ее мы сделали еще при Потапе. Стальная форма, две половинки, соединенные шарниром, с деревянными ручками. Внутри — негатив нашей мечты: профиль пули Минье с тем самым коническим углублением в донце.

— Зачем? — спросил Николай, пробуя на вес кусок свинцовой оплетки.

— Затем, Ваше Высочество, что когда привезут стволы, нам нужно будет чем-то стрелять. И не чем попало, а идеальным боеприпасом. Пуля — это душа выстрела. Ствол только задает направление, а летит-то она.

Мы разожгли печь. Для свинца много не надо. Старый чугунный котелок стал нашим тиглем.

Свинец плавился неохотно, оседая серыми каплями, потом вдруг сдавался и превращался в тяжелую, ртутно-блестящую жидкость, подернутую радужной пленкой окислов.

— Шлак снимай, Кузьма! — командовал я.

Кузьма, оживившийся при виде настоящего дела, ловко орудовал ложкой, сгоняя грязь в сторону.

— Чистое как слеза, герр Максим! — гудел он, и в его голосе впервые за эти дни слышался азарт.

Николай стоял рядом с пулелейкой. Он надел толстые варежки, лицо его было сосредоточено, на лбу выступили капельки пота от жара печи.

— Лей! — скомандовал он.

Я зачерпнул расплавленный металл маленьким ковшиком. Тонкая, сияющая струйка потекла в литник формы. Свинец булькнул, заполнил пустоту и застыл маленькой круглой шапочкой сверху.

— Ждем, — я отсчитывал секунды. — Раз, два, три… Остывает. Свинец садится при остывании, надо подливать, чтобы раковин не было.

Щелк.

Николай развел ручки формы.

На верстак с глухим стуком выпала Она. Первая.

Еще горячая, матово-серая, идеальной формы. Маленький свинцовый желудь смерти.

Николай схватил ее щипцами (руками еще нельзя — ожог гарантирован), поднес к глазам.

— Красивая… — выдохнул он.

— Проверяем, — я взял штангенциркуль. — Диаметр… Семнадцать и четыре. Юбка… В норме. Вес…

Мы взвесили ее на аптекарских весах, которые я тоже «экспроприировал».

— Тридцать два грамма. Тяжелая, зараза. Как добрый камень.

И началась работа. Монотонная, жаркая, гипнотизирующая.

Зачерпнуть. Залить. Подождать. Открыть. Стук.

Зачерпнуть. Залить. Стук.

Мы превратились в конвейер. Кузьма плавил и чистил расплав, я разливал, Николай раскрывал форму и складировал готовую продукцию, срубая литники кусачками.

Звон падающих пуль о дно деревянного ящика стал нашей музыкой. Дзынь-тук. Дзынь-тук.

Это успокаивало. Вид растущей горки пуль давал ощущение контроля. Мы не просто ждали. Мы готовили боекомплект. Мы вооружались.

— Сколько уже? — спросил Николай вечером, вытирая сажу со щеки. На его лице, перемазанном гарью, сверкали белки глаз и зубы. Он был похож не на принца, а на подмастерье

— Сотня будет, — прикинул я. — Три килограмма свинца перевели.

— Мало, — вдруг сказал он жестко. — Надо больше. Чтобы на всю роту хватило. Чтобы… чтобы Ламздорф, если войдет, увидел эту гору и понял, что мы не шутим.

Он вошел во вкус. Ему нравилась эта тяжесть в руках. Нравилось превращать мусор в оружие. С каждой отлитой пулей он словно отливал внутри себя кусочек уверенности. Свинец тяжелый, он заземляет. Он не дает улететь в панику.

К следующему вечеру у нас было триста пуль. Триста аргументов крупного калибра.

Мы убивали время в отливке пуль. И ждали. Втроем — я, Кузьма и Николай. Три человека в пыльном сарае, прислушивающиеся к шуму большого мира, надеясь услышать в нем заветный скрип тульских полозьев.

Глава 16

Катастрофа, как это обычно бывает в сложных системах, подкралась не с фронта, где мы выставили укрепления и ждали артподготовки, а с тыла. Через незакрытый порт, который я, идиот, считал несущественным багом.

Мы ждали удара от Ламздорфа по линии «железа». Я был готов к тому, что он перекроет поставки инструмента или заготовок, арестует Потапа на полпути в Тулу или подговорит стряпуху подсыпать мне в суп толченого стекла. Я мониторил периметр мастерской, спал вполглаза и вздрагивал от каждого скрипа ворот.

Но генерал оказался хитрее. Он не стал ломать наши станки. Он ударил по самому слабому звену в нашей цепи — по расписанию уроков.

Первым вестником апокалипсиса стал Карл Иванович.

Обычно наш управляющий входил в мастерскую с достоинством, поправляя накрахмаленные манжеты и неся впереди себя ауру немецкой обстоятельности. Сегодня же он влетел в сарай так, словно за ним гналась стая бешеных волкодавов. Его лицо, обычно румяное и благодушное, напоминало скисшее молоко, а парик съехал набекрень, открывая потную лысину.

— Mein Gott, Максим! — прошипел он, запирая за собой дверь и приваливаясь к ней спиной. — Это конец! Das Ende! Мы пропали!

Я оторвался от пулелейки. Свинец в котелке булькнул, словно чувствуя смену атмосферы. Кузьма, чистивший напильник, замер, нахмурив кустистые брови.

— Дышите, Карл Иванович, — спокойно сказал я, хотя внутри противно ёкнуло. — Что стряслось? Потап вернулся пустым?

— К чёрту Потапа! — взвизгнул управляющий, заламывая пухлые руки. — Школа! Уроки! Месье Дюпон!

Я непонимающе моргнул. При чем тут учитель французского?

— Дюпон написал рапорт, — Карл Иванович перешел на трагический шепот, озираясь, будто Дюпон прятался под верстаком. — Аделунг тоже. И этот, латинист, чтоб его черти жарили на сковороде глаголами! Они подали коллективную жалобу генералу Ламздорфу.

— На что? — я все еще не догонял.

— На Его Высочество! — Карл Иванович едва не плакал. — Николай Павлович не был на французском уже три дня! На истории — неделю! Латынь — пропущена полностью! Они пишут, что Великий Князь «охладел к наукам», «проявляет леность ума» и «проводит время в грязных забавах с простолюдинами»!

У меня внутри всё похолодело.

«Грязные забавы». Это они про наш станок. Про токарную обработку. Про баллистику.

— Ламздорф… — я медленно положил щипцы на верстак. — Что сделал Ламздорф?

— О, он счастлив! — Карл Иванович нервно хихикнул, и этот звук был страшнее рыданий. — Я видел его секретаря. Генерал уже отправил депешу Государю. Срочную. С формулировкой о «срыве учебного плана» и «пагубном влиянии». Максим, вы понимаете? Это не просто жалоба на прогулы. Это обвинение в саботаже воспитания Наследника!

Пазл сложился.

Ламздорф — старый лис. Он понял, что запрещать Николаю «играть в машинки» бесполезно — Император дал добро. Поэтому он просто подождал. Подождал, пока Николай, увлеченный новой страстью, начнет забивать на скучную обязаловку. На спряжения французских глаголов, на зубрежку дат Пунических войн, на цитаты из Цицерона.

Мальчишка дорвался до реального дела. Ему стало интересно видеть результат своих рук, а не клевать носом над пыльными книгами. И он, как любой нормальный подросток, начал прогуливать.

А я, увлеченный чертежами и свинцом, этого не заметил. Я думал, у него «окна» в расписании. Я думал, он договорился. Я, взрослый мужик из двадцать первого века, позволил четырнадцатилетнему пацану пустить свою жизнь под откос из-за того, что мне нравилось иметь под рукой талантливого подмастерье.

Это был мой косяк. Глобальный, стратегический провал.

Если Александр решит, что я делаю из его брата неуча-слесаря вместо образованного монарха — никакой «Минье» меня не спасет. Меня вышлют в 24 часа. А Николая запрут в классе и будут пороть розгами за каждую ошибку в диктанте, пока не выбьют из него всю «инженерную дурь».

— Где он сейчас? — спросил я глухо.

— В дальней кладовой, — прошептал Карл Иванович. — Кажется, латунь полирует. Веселый такой… Насвистывает.

Я сорвал с себя фартук.

— Кузьма, гаси горн. Спрячь пули.

— А что случилось-то, герр Максим? — не понял мастер.

— Учебная тревога, Кузьма. Настоящая.

Я вышел из мастерской и быстрым шагом направился к кладовой. Каждый шаг отдавался в голове набатом. Я был зол. Зол на себя, на учителей-стукачей, на Ламздорфа, но больше всего — на этого маленького венценосного прогульщика.

Я толкнул дверь кладовой.

Картина была идиллическая. Николай сидел прямо на верстаке, болтая ногами в запыленных шелковых чулках. В руках у него была заготовка для прицельной планки — кусок латуни, который он с упоением доводил тонкозернистым напильником.

Вжик-вжик. Вжик-вжик.

Он действительно насвистывал. Какой-то бравурный военный марш. Глаза сияли, на щеке — мазок графитовой смазки. Он выглядел абсолютно счастливым человеком, который сбежал с уроков, чтобы порыбачить, и поймал во-о-от такую рыбу.

Увидев меня, он просиял еще больше.

— Максим! Смотри, как выходит! Зеркало! Я фаску снял под сорок пять градусов, как ты учил. А Дюпон пусть подождет со своими…

— Положите напильник, — сказал я.

Мой голос прозвучал так, словно я ударил хлыстом по столу. Резко и сухо. В нем не было ни капли той теплоты, к которой он привык за последние недели. Никакого «партнерства». Никакой «инженерной солидарности».

Николай запнулся на полуслове. Свист оборвался. Улыбка на его лице дрогнула и поползла вниз, как плохо приклеенные обои. Он увидел мое лицо.

Я не скрывал злости. Я смотрел на него не как друг, а как старший, который видит, что младший творит дичь, и готов применить жесткие меры.

— Максим? — неуверенно спросил он, опуская руки с деталью. — Что… что случилось? Потап?

— Нет, — я сделал

Я не кричал. Кричать — это удел истеричек и плохих сержантов. Крик — это шум, который пролетает мимо ушей, оставляя лишь звон и раздражение. Я говорил тихо. Размеренно. Чеканил каждое слово, как чеканят монету на монетном дворе — с весом, с профилем, с четким номиналом. И это было страшнее любого крика, потому что тихую, ледяную правду, сказанную человеком, которому доверяешь безусловно, невозможно не услышать. Она проникает под кожу, как игла шприца.

— Вы думаете, Ваше Высочество, что латынь вам не нужна? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Что история — это пыль веков, которую можно смахнуть рукавом? Что французский — пустая трата времени, придуманная для салонных болтунов?

Николай попытался было открыть рот, возразить, сказать что-то про то, что станки важнее, но я не дал ему шанса.

— Вы ошибаетесь. Вы ошибаетесь так фатально, что мне страшно за вас. И за всё, что мы здесь строим.

Я подошел вплотную. В воздухе пахло металлической стружкой — запахом, который мы оба любили, но который сейчас казался запахом преступления.

— Вы будущий правитель огромной империи, Николай. Вы думаете, управлять страной — это точить гайки? Нет. Это вытачивать смыслы. Вы будете вести переговоры с королями, которые говорят, думают и лгут по-французски. Вы будете подписывать законы, фундамент которых заложен на латыни римского права.

Он вжал голову в плечи. Он сжался, став визуально меньше, словно хотел спрятаться внутри собственного мундира. Он видел Ламздорфа в ярости тысячу раз, но это было привычно, как плохая погода. А вот видеть меня, пусть не в ярости, но серьезным и суровым… Это выбивало почву из-под ног. Мальчик, который научился не бояться генеральского гнева, вдруг понял, что боится другого. Он боялся потерять уважение. Мое уважение. Единственного человека, чье мнение для него значило больше, чем мнение всего двора, вместе взятого.

— Вы будете принимать решения, последствия которых станут понятны только через поколения, — продолжал я, не сбавляя темпа, не давая ему опомниться, вбивая аргументы один за другим, как гвозди в крышку гроба его лени. — И если вы не будете знать историю, вы повторите ошибки тех, кто был до вас. Потому что история — это не сказки для стариков, Николай. Это отладочный журнал цивилизации.

Я увидел, как дернулся его глаз. Метафора зашла.

— Лог-файл, — добавил я жестче. — Запись ошибок системы. И каждая запись в этом журнале оплачена не чернилами, а кровью. Тоннами крови. Вы хотите наступить на те же грабли, что и ваш прадед? Или Павел Петрович? Хотите получить табакеркой в висок только потому, что не выучили урок о дворцовых переворотах?

Он молчал, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Латунная деталь выпала из его рук и со звоном ударилась о пол, но он даже не посмотрел вниз.

— Инженер, — я ткнул пальцем в его грудь, туда, где под рубашкой билось испуганное сердце, — который не умеет писать отчеты и обосновывать свои проекты, — это просто поденщик. Высококвалифицированный раб. Полководец, который знает баллистику, но не знает истории войн и психологии врага, — это мясник. Обычный убийца в эполетах.

Я сделал паузу, давая словам осесть осадком в его сознании.

— А Император, который не говорит на языках своих союзников и врагов, — это глухонемой на троне. Вы хотите быть глухонемым, Николай Павлович?

— Нет… — едва слышно выдохнул он.

— Я не слышу! — рявкнул я шепотом.

— Нет! — вскинул он голову. В глазах блестели слезы — не страха, а злой обиды на себя и на безжалостность моей правоты.

— Вы хотите, чтобы Меттерних и Талейран водили вас за нос, как слепого котенка? — я наклонился к самому его лицу. — Чтобы они улыбались вам, говорили комплименты, а между строк, в нюансах французских фраз, которые вы пропустили мимо ушей, подписывали вам смертный приговор? Вы хотите, чтобы ваши собственные министры врали вам в лицо, зная, что вы не прочтете их рапорты на латыни или немецком, потому что вам было лень?

— Я не ленился! — вырвалось у него. — Я работал! Я точил!

— Вы прятались! — отрезал я. — Вы спрятались в мастерской от настоящей сложности. Точить латунь приятно. Результат виден сразу. А учить спряжения глаголов — скучно, нудно и долго. Но именно это и есть труд государя.

Я видел, как в нем борются два чувства: детская обида на то, что его «подвиг» у станка обесценили, и взрослое, тяжёлое понимание. Я видел, как шестеренки в его голове прокручиваются со скрипом, перемалывая мои слова.

Обида проигрывала. Потому что мои аргументы были железными. Такими же холодными, как тот самый ствол, который сейчас, возможно, уже ковали в тульских кузнях.

Я выдохнул, чувствуя, как отступает адреналиновая пелена. Крик — плохой инструмент отладки. Если слишком сильно давить на систему, она либо зависает, либо уходит в перезагрузку с потерей данных. А мне нужно было сохранить пользователя.

Я сел на край верстака, рядом с Николаем. Плечом к плечу. Так сидят не наставник и ученик, а два подельника, которые только что вместе напортачили, но одному из них хватило ума признать это первым.

В кладовой пахло металлом и пылью. Где-то за стеной Карл Иванович, наверное, пил валерьянку ведрами, молясь, чтобы буря миновала.

— Знания — это не враги друг другу, Николай, — тихо сказал я. Мой голос звучал теперь иначе. Исчезли стальные нотки сержанта учебки, осталась только усталая, честная хрипотца. — Латынь и механика, история и физика — это не конкуренты, которые дерутся за ваше время. Это как два колеса одной повозки. Уберите одно — и повозка упадет. Вам нужно и то, и другое.

Николай сидел, опустив голову, и ковырял пальцем заусенец на верстаке. Его нога в грязном шелковом чулке нервно дергалась. Он слушал. Я видел это по тому, как напряглась его шея.

— Не потому что так приказал Ламздорф, — продолжил я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — И не потому что так хочет Император. А потому что вы — единственный человек в этой огромной стране, который в будущем сможет принимать решения, влияющие на миллионы жизней.

Я сделал паузу, давая ему ощутить вес этих слов. В четырнадцать лет сложно представить миллион людей. Но

— Каждое недополученное знание — это потенциальная ошибка, — я говорил медленно, вбивая слова, как дюбеля. — А каждая ошибка императора, Ваше Высочество, — это не двойка в дневнике. Это чья-то смерть. Может быть, тысячи смертей. Вы хотите быть убийцей по неведению?

Николай резко поднял голову.

В полумраке кладовой я увидел его глаза. В них блестела влага. Но это были не слезы обиженного ребенка, которого лишили сладкого. И не слезы страха перед наказанием. Это была злость. Холодная кристаллизованная злость на самого себя.

Я знал этот взгляд. Так смотрит программист, который трое суток искал баг, перерыл весь интернет, проклял всех богов кремниевой долины, а потом обнаружил пропущенную точку с запятой в первой строке своего же кода. Это смесь стыда, ярости и облегчения одновременно.

— Я был дураком, — тихо, почти беззвучно произнес мальчик. Его губы дрогнули, но он удержал лицо. — Ты прав, Максим. Я… я просто увлекся.

Он провел ладонью по лицу, размазывая графитовую смазку, и теперь напоминал индейца на тропе войны, который по ошибке забрел в библиотеку.

— Мне здесь так хорошо, — он кивнул в сторону нашей импровизированной мастерской, заваленную стружкой и инструментом. — Здесь все… настоящее. Честное. А там, в классах… душно. Слова пустые, правила мертвые. Я забыл, зачем все это нужно. Думал, станка хватит.

Он горько усмехнулся и спрыгнул с верстака. Выпрямился. Грязная рубашка, всклокоченные волосы — но передо мной снова стоял Романов.

— Завтра пойду к Аделунгу, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Сдам все эссе. Про Пунические войны, про Ганнибала… про все. И Дюпону отвечу так, что он подавится своим прононсом. Пусть только попробует сказать, что я лентяй. Я ему на идеальном французском объясню, куда ему стоит пойти со своими жалобами.

В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого отливают пушки, а не колокольчики для шутов. Он хотел мести. Интеллектуальной мести тем, кто посмел усомниться в его способностях.

Я встал и положил руку ему на плечо.

— Не отвечайте назло, Ваше Высочество, — мягко осадил я его. — Назло — это уровень Ламздорфа. Это детская песочница, где кидаются какашками. Мы с вами играем в другой лиге.

Я чуть сжал пальцы, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы подростка.

— Отвечайте по существу. Спокойно. С убийственной вежливостью. С фактами. Разбейте их аргументы знаниями, а не эмоциями. Пусть Дюпон увидит не обиженного мальчика, а будущего монарха, который владеет языком лучше самого учителя. Вот это будет победа. Это будет мат в три хода.

Николай посмотрел на меня снизу вверх. Уголок его рта дернулся в кривой усмешке — одной стороной, цинично и по-взрослому. Это была улыбка человека, который принял горькое лекарство, не поморщился и даже оценил послевкусие.

Он не обиделся. Он понял.

— По существу… — повторил он, пробуя слова на вкус. — Да. Ты прав. Эмоции — для толпы. Аргументы — для королей.

Он глубоко вздохнул, стряхивая с себя остатки мальчишеского упрямства.

— Спасибо, Максим. За то, что… вправил мозги. Жестко, но по делу. Ламздорф бы просто орал и топал ногами. А ты объяснил.

— Работа такая, — буркнул я, убирая руку. Мне стало неловко от этой искренности. — Техподдержка императорского дома, первый уровень. «Семь бед — один резет».

— Что? — переспросил он.

— Поговорка такая. Из будущего, — я подмигнул. — А теперь марш мыться, Ваше Высочество. Если Ламздорф увидит вас в таком виде, он решит, что я вас не наукам учу, а готовлю к карьере трубочиста. И тогда нам точно крышка, никакая латынь не спасет.

Николай фыркнул, впервые за этот тяжелый разговор улыбнувшись по-настоящему, светло и открыто.

— Уже бегу. Но завтра… завтра после латыни мы продолжим? Пули сами себя не отольют.

— После латыни, — подтвердил я тоном строгого привратника. — И после французского. И только если Дюпон не напишет еще один донос.

Он кивнул и выбежал из кладовой, на ходу пытаясь оттереть щеку рукавом.

Я остался один. В тишине, нарушаемой только далеким гулом дворцовой жизни. Я прислонился спиной к верстаку и медленно сполз вниз, на корточки. Ноги дрожали.

Это был самый сложный экзамен в моей жизни. Сложнее сопрамата, сложнее защиты диплома, сложнее любого дедлайна. Я только что перепаял мозги будущему императору России. Без наркоза, в полевых условиях.

И, кажется, пациент выжил.

Глава 17

Воскресная литургия в Зимнем дворце — это не просто религиозный обряд. Это, доложу я вам, мощнейший социально-политический ивент, пропустить который сложнее, чем корпоратив с участием генерального директора, где отмечают списки присутствующих. Отсутствие в церкви — это не «проспал», это политическое заявление, граничащее с бунтом.

Поэтому Николай стоял в первом ряду.

Я, как лицо без определенного чина и с сомнительной репутацией «придворного механика», жался в дальнем углу, за массивной колонной из малахита, стараясь слиться с интерьером. Отсюда мне был виден только профиль Великого Князя и спины придворных дам, затянутые в корсеты так туго, что я каждый раз ждал звука лопнувшего китового уса.

Николай стоял в парадном мундире прямо, как натянутая струна. Свечу он держал ровно, не шелохнувшись, и крестился широко, по-русски. Я наблюдал за ним и понимал одну вещь, которая не вязалась с моим циничным взглядом человека из двадцать первого века: он не играл.

Для него этот запах ладана, густой, сладкий до приторности, этот рокот протодиакона, от которого вибрировала диафрагма, эти золотые оклады и лики святых — все это было не декорацией власти. Это было реальностью. Такой же твердой, как чугунная станина нашего станка. Он верил. Верил так, как верят дети, которым еще не объяснили про теорию эволюции и Большой взрыв. Он верил, что Бог смотрит на него прямо сейчас, из-под купола, и оценивает каждое движение души.

В этой искренности была его сила. И, как выяснилось через час, его главная уязвимость.

Литургия закончилась. Толпа потекла к выходу, шурша шелками и звеня шпорами. Я уже собирался нырнуть в боковой проход, чтобы успеть в мастерскую и подготовить тигель к плавке, когда заметил неладное.

Николай не вышел.

Его перехватили.

Отец Серафим. Я знал этого персонажа. Дворцовый священник, фигура колоритная и, чего уж греха таить, пугающая. Окладистая борода, глаза, в которых смирение странным образом соседствовало с пронзительностью следователя по особо важным делам, и голос

Он взял Николая под локоть. Мягко, но властно. Отвел в притвор, в тень, подальше от любопытных ушей.

Я замер за колонной. Я не слышал слов, но я видел лицо Николая. Сначала — почтительное внимание. Потом — удивление. Затем — растерянность, переходящая в панику. Он бледнел. Он пытался что-то сказать, но священник не давал ему вставить и слова, накрывая своей мягкой риторикой, как подушкой.

Эта «отеческая беседа» длилась сорок минут. Сорок бесконечных минут, пока я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Я не мог вмешаться. Влезть в разговор духовника и его чада — это табу. Это хуже, чем плюнуть на алтарь.

Когда Николая наконец отпустили, он вылетел из церкви, не глядя по сторонам. Он прошел мимо меня, даже не заметив. Его глаза были стеклянными и пустыми.

— Началось, — прошептал я себе под нос и рванул следом, срезая углы через служебные коридоры.

В мастерскую он не вошел. Он ворвался.

Дверь грохнула о стену так, что с полки посыпалась стружка. Николай влетел внутрь, как шаровая молния, ища, куда бы ударить. Он был бледен до синевы, губы тряслись, а в руках он сжимал маленький, в бархатном переплете молитвослов.

Я стоял у верстака, как будто все это время тут и был.

— Ваше Высочество? — осторожно начал я.

Вместо ответа он размахнулся и, видать хотел со всей силы швырнуть книгу на верстак, но в последний момент остановился и просто положил ее подальше от себя.

— Всё ложь! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Всё, чему ты меня учил! Ложь! От лукавого!

Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Это была не просто истерика. Это был крах фундамента.

— Батюшка сказал… — он хватал ртом воздух, захлебываясь словами. — Он сказал, что я слуга дьявола! Что мои опыты — это гордыня! Что я пытаюсь разобрать Божий мир, как… как нечестивый часовщик чужие часы!

Я молчал, чувствуя, как холод ползет по спине. Отец Серафим знал куда бить. Он был профессионалом. Он не стал атаковать физику. Он не стал спорить с баллистикой. Он ударил по самому больному — по душе. По страху четырнадцатилетнего мальчика перед вечными муками.

— Он сказал, что те, кто ищут ответы в числах, а не в молитве — враги Христовы! — Николай почти кричал, и в его глазах стояли слезы отчаяния. — Что наука — это искушение! Что я гублю свою бессмертную душу ради железных игрушек! Максим!

Он смотрел на меня с такой надеждой и ужасом, словно я был демоном, который его обольстил, и одновременно единственным, кто может его спасти.

— Я не хочу в ад, Максим! — прошептал он, оседая на стоявший рядом ящик. — Я не хочу быть врагом Бога.

Ситуация была патовая. Критическая уязвимость системы.

Если я сейчас начну спорить с религией, я проиграю. Логика против веры — это как нож против танка. Бесполезно. Я не могу сказать ему: «Бога нет, это все сказки». Это разрушит его мир окончательно, и он возненавидит меня за то, что я отнял у него опору. Но я не могу и согласиться с попом, потому что тогда мы закрываем лавочку, тушим горн и идем бить поклоны, пока Наполеон не сожжет Москву. Да и на сколько я помнил — Николай всегда был глубоко верующим. Это нельзя было ломать.

Мне нужно было третье решение. Синтез.

Я медленно вытер чай с верстака тряпкой. Дал себе тридцать секунд. Раз, два, три… Мозг лихорадочно перебирал варианты. Галилей? Сожгли. Джордано Бруно? Сожгли. Коперник? Слишком сложно.

Нужен кто-то свой. Кто-то неоспоримый. Кто-то, кто был бы и гением, и верующим, и русским до мозга костей.

И тут меня осенило. Спасибо, интернет 2020-х, спасибо «Пикабу» и всем пабликам с цитатами великих людей, которые я читал в туалете вместо работы.

Я сел на край верстака, прямо напротив Николая. Спокойно. Без резких движений.

— Николай Павлович, — тихо спросил я. — Вы знаете, кто такой Михаил Васильевич Ломоносов?

Мальчик моргнул. Вопрос был настолько невпопад, настолько перпендикулярен его истерике, что сбил его с толку.

— Ломоносов? — переспросил он, шмыгнув носом. — Конечно. Ученый. Поэт. Университет основал. Оды писал императрице Елизавете.

— Верно, — кивнул я. — А скажите мне, был ли он безбожником?

Николай нахмурился, вспоминая уроки.

— Нет… Кажется, нет. Он был православным. Оды духовные перелагал. В церковь ходил.

— Вот именно, — я поднял палец вверх. — Набожный человек. Русская душа. Постился, молился и крест носил. И при этом, Ваше Высочество, этот самый набожный христианин открыл закон сохранения материи. Он доказал, что у Венеры есть атмосфера. Он варил цветные стекла для мозаик, изучая химию. Он гонял электричество, изучая грозу.

Я видел, как в глазах Николая начинает проясняться. Истерика отступала, вытесняемая любопытством.

— Но как же… — пробормотал он. — Как он не боялся? Батюшка говорит…

— А вот что говорил сам Ломоносов, — я перебил его мягко, но настойчиво. — Запомните эти слова, Николай. Запомните на всю жизнь, как «Отче наш».

Я набрал в грудь воздуха и процитировал, стараясь вложить в каждое слово вес могильной плиты, которой можно придавить любое мракобесие:

— «Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал свое величество, в другой — Свою волю. Первая — видимый сей мир, Им созданный. Вторая — Священное Писание. Толкователи и проповедники Священного Писания показывают нам путь к блаженству, а изыскатели вещей натуральных показывают Божие могущество, премудрость и благость».

Я замолчал. В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь треском углей в печи.

Слова упали в благодатную почву. Я видел, как лицо Николая разглаживается. Уходит то страшное напряжение, которое сковывало его последние полчаса. Две книги. Не одна против другой, а две вместе. Это было просто. Это было гениально и это было спасением.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было ужаса. Там было немое, детское облегчение.

— Две книги… — прошептал он. — Значит… изучать мир — это читать первую книгу?

— Всё правильно. Разве грех — читать книгу, которую написал Отец? — я встал и подошел к полке.

Там, среди напильников и каких-то склянок, стояла моя механическая птица. Та самая с пружинным сердцем, которую я собрал, когда он умирал.

Я взял

Птица встрепенулась. Крылья из латуни дернулись, клюв открылся, и раздалось знакомое, скрипучее, но такое родное: «Тинь-тинь-тирьям…».

— Вот, — сказал я, ставя игрушку на верстак, прямо рядом с валяющимся молитвословом. — Посмотрите на нее. Я сделал ее руками. Здесь нет магии. Пружина, шестеренки, мембрана и рычаг. Чистая механика.

Птица махала крыльями, отбрасывая тень на стену.

— Скажите честно, Ваше Высочество… Есть в ней красота?

Николай посмотрел на это чудо техники. Его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Есть, Максим. Она… она чудесная.

— А кто вложил в нее эту красоту? — спросил я. — Формула? Чертеж? Нет. Я вложил. Человек. Создатель этого механизма.

Я наклонился к нему ближе.

— А кто вложил красоту в живую птицу? В закат над Невой? В структуру снежинки, которую мы рассматривали под лупой? В законы движения планет?

Он молчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Называйте это Богом, — продолжил я. — Называйте Природой. Суть одна. Мы не спорим с Творцом, когда изучаем мир, Николай. Мы просто пытаемся понять, как гениально Он все устроил. Мы читаем Его чертежи. И отец Серафим неправ. Не потому что он плохой человек или хочет вам зла. А просто потому, что он всю жизнь читал только одну книгу из двух. И боится второй, потому что не понимает языка, на котором она написана.

— Языка чисел? — тихо спросил мальчик.

— Да. Языка математики.

Николай медленно встал. Он подошел к месту, где лежал молитвослов. Нагнулся. Поднял книгу.

Он отряхнул бархатный переплет от древесной пыли. Бережно расправил помятый уголок.

Потом он подошел к полке с чертежами. Туда, где лежали схемы нашего штуцера, расчеты баллистики и формулы сплавов.

Он поставил молитвослов на полку. Рядом с чертежами. Бок о бок. Корешок к бумаге.

Два союзника. Две книги.

Постоял секунду, глядя на этот странный натюрморт: святое писание и оружейная схема.

— Две книги, — повторил он твердо. — Природа и Писание. Я буду читать обе, Максим.

Он повернулся ко мне. В его взгляде появилась новая глубина. Взрослая.

Он перекрестился. Быстро и привычно, но теперь в этом жесте не было страха. Это было рабочее действие. Как надеть защитные очки перед сваркой. «С Богом».

Затем он решительно подошел к верстаку и сел на свой табурет.

— Давай считать, — сказал он деловито, стягивая парадные перчатки и швыряя их на подоконник. — У нас еще три заготовки для затвора не проверены. И свинец надо переплавить, там шлака много было в прошлый раз.

Я не смог сдержать улыбки. Я чувствовал, как с плеч падает невидимый мешок с цементом, который я тащил с той самой минуты, как увидел его лицо в церкви. Мы прошли по краю. Мы не упали в фанатизм и не свалились в цинизм. Мы нашли баланс.

А это в механике — самое главное.

— И помолимся, — добавил Николай, беря в руки штангенциркуль, — чтобы ствол не разорвало при первом испытании.

Я хмыкнул, раздувая мехи горна. Пламя весело загудело, пожирая уголь.

— Бог помогает тем, кто сам себе помогает, Ваше Высочество, — ответил я, подкидывая топлива. — А мы еще и тройной запас прочности заложим. На случай, если Он вдруг отвлечется на дела в других галактиках.

Николай засмеялся. На этот раз легко и свободно.

Работа закипела. Мы снова были в строю. Команда «Инженер и Император». И теперь у нас была не только наука, но и, черт возьми, благословение. Пусть и своеобразное. Авторское.

Уровень пройден.

* * *

Месяц.

Много это или мало? Для вселенной — миг. Для человека, который сидит в очереди к стоматологу, — вечность. А для нас, запертых в ледяном ожидании посреди петербургской зимы, это был персональный лимб.

Месяц тишины. Ни весточки, ни слуха. Мы с Николаем жрали себя поедом, хотя внешне держали марку: он зубрил латынь с остервенением фанатика, я точил детали затвора. Но каждый скрип ворот, каждое ржание лошади во дворе заставляли нас вздрагивать, как контуженных. «Приехал? Нет? А может, сгинул в дороге? Разбойники? Волки? Ламздорф перехватил?»

Паранойя — профессиональная болезнь попаданцев. К концу третьей недели я уже всерьез подумывал, не начать ли мне копать подземный ход до границы.

Он вернулся в сумерках. В тот самый «собачий час», когда серое небо уже упало на крыши и мир становится зыбким, черно-белым, как старая кинопленка.

Я услышал не стук. Я услышал тяжелое, натужное дыхание загнанной лошади прямо у дверей нашего сарая.

Мы с Кузьмой переглянулись. Мастер, который до этого монотонно шабрил станину, замер, побелел лицом и выронил инструмент.

Дверь распахнулась.

На пороге стояло пугало.

Огромное, черное от дорожной грязи, облепленное снегом, который уже успел превратиться в ледяную корку. Это был Потап. Но не тот богатырь, которого мы провожали. Передо мной стоял человек, из которого дорога выпила все соки. Лицо осунулось так, что скулы торчали, как лезвия, глаза запали в черные провалы, а борода свалялась в один грязный колтун. Он похудел, наверное, на целый пуд. Огромная овчинная доха висела на нем мешком.

— Живой… — выдохнул Кузьма, бросаясь к нему.

Потап даже не улыбнулся. У него просто не было сил на эмоции. Он шагнул через порог, пошатнулся, ухватился за косяк черной, распухшей от мороза рукой.

— Довез, — прохрипел он. Голос был сорван, похож на скрежет камня о камень. — Принимай, герр Максим.

Он не стал обниматься. Не стал просить чаю или водки. Он развернулся и, шаркая ногами, как старик, побрел обратно к саням.

Мы выскочили следом.

В санях, заваленные соломой и какой-то рванью, лежали они. Три длинных свертка.

Они были обмотаны грубой холстиной, промасленной так густо, что ткань стояла колом. Перетянуты бечевкой крест-накрест, с узлами, завязанными на совесть, по-морскому.

Потап подхватил первый сверток. Крякнул. Не от тяжести — железо весило всего ничего для такого гиганта, — а от боли в спине.

— Вносим, — скомандовал я. Сердце мое ухнуло куда-то в желудок и там замерло.

Мы затащили груз в мастерскую. Положили на главный верстак, предварительно смахнув оттуда стружку рукавом.

Три мумии. Три кокона, в которых спала наша судьба. Или наш приговор.

Дверь скрипнула снова. Николай.

Он вбежал, запыхавшись — видимо, увидел сани из окна. Он был без мундира, в одной рубашке, накинутой на плечи шинели, с растрепанными волосами.

— Приехал? — спросил он шепотом, глядя на Потапа

Потап, который уже осел на табурет и жадно пил воду прямо из ковша, с трудом кивнул.

— Туточки, Ваше Высочество. Все, как велено. Три штуки. Сталь — слеза. Нарезы — по чертежу.

Николай медленно подошел к верстаку. Его руки дрожали. Не от холода — в мастерской было жарко натоплено. От мандража. От того священного ужаса, который накрывает перед моментом истины.

— Режь, — сказал я, протягивая ему нож.

Он покачал головой, пряча руки за спину.

— Нет… Максим, ты. Я не могу. Вдруг там… вдруг брак?

Я понимал его. Страх разочарования — самая сильная штука.

Я взял нож.

Подошел к свертку.

Мои пальцы тоже не слушались. Дрожали, предатели. Я глубоко вздохнул, стараясь унять ритм сердца, которое колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

Вжик.

Веревка лопнула. Одна, вторая. Узлы расслабились.

Я подцепил край промасленной холстины. Ткань прилипла к металлу, неохотно, с чмокающим звуком, отдавая свое содержимое.

Я рванул ее в сторону.

И замер. Забыл, как делать вдох. Забыл, кто я и где я.

На грубых досках верстака, в тусклом свете лучин, лежало совершенство.

Это была не просто труба. Это была песня, застывшая в металле.

Ствол был длинный. Вороненый. Не глянцево-черный, как дешевая бижутерия, а глубокого, матового оттенка антрацита с едва заметным синим отливом. «Вороново крыло». Тот самый цвет, который получается только при правильной закалке.

Металл казался живым. Он словно дышал. От него исходила волна мощной энергии. Это было оружие. Не палка-стрелялка для крепостных рекрутов, а инструмент хирурга, призванного ампутировать врагов Отечества на дистанции в километр.

Линии текли по всей длине с безупречной чистотой. Ни единой раковины. Ни единого следа молотка. Поверхность была выглажена.

— Боже… — прошептал Николай.

Он подошел ближе, словно под гипнозом. Протянул руку. Его пальцы зависли в миллиметре от холодной стали, боясь осквернить прикосновением эту святыню.

Но потом он все-таки коснулся. Осторожно подушечками пальцев провел по всей длине.

— Она теплая… — выдохнул он удивленно. — Максим, она живая.

Это была правда. Хорошее оружие всегда кажется теплым, даже на морозе. В нем живет душа мастера. Потап и тульские умельцы вложили в этот кусок стали столько пота и мата, что его хватило бы на отопление небольшого города.

Я взял ствол в руки. Увесистый. Стенки толстые, надежные. Такие выдержат давление, которое разорвало бы обычный мушкет в клочья.

Я поднял его к свету и заглянул в дуло.

Темный тоннель смерти. И в этом тоннеле, уходя вглубь завораживающей спиралью, вились они.

Нарезы.

— Семь, — прохрипел Потап с лавки, не вставая. — Ровно семь, как на бумаге было. Кум мой, Архип, три дня станок налаживал. Матерился страшно, говорил, немец умом тронулся. Но сделал.

Я щурился, пытаясь поймать блик света внутри канала.

Они были четкими. Глубокими и геометрически безупречными. Никаких «задиров», никаких сколов. Спираль уходила в бесконечность с тем самым шагом — один оборот на тридцать калибров. Точный математический расчет, воплощенный в тульской стали.

Николай приник к срезу рядом со мной, толкаясь плечом. Его глаз расширился.

— Семь… — шептал он, считая грани, как четки. — Раз, два… семь! И шаг! Максим, смотри, какой шаг! Крутой! Она закрутит пулю как волчок!

Он оторвался от ствола и посмотрел на меня.

— Получилось… — прошептал он. — Мы сделали это.

Я посмотрел на Потапа. Гигант сидел, уронив голову на грудь, и, кажется, дремал. Его миссия была выполнена. Он привез нам не просто железо. Он привез нам победу.

— Это не просто ствол, Ваше Высочество, — сказал я, чувствуя, как внутри меня разжимается пружина, сжатая весь этот месяц. — Это новая эпоха. И она начинается прямо здесь, на этом грязном верстаке.

Я положил ствол обратно. Рядом с ним, в полумраке, тускло блеснули еще два таких же свертка. Три шанса. Три аргумента.

Теперь у нас было все. Свинец, порох, чертежи и железо.

Осталось только собрать. И нажать на спуск.

Глава 18

Поздний вечер в нашей мастерской давно перестал быть чем-то необычным, превратившись в своеобразный ритуал. Это было мое время. Мое личное, неприкосновенное пространство, отвоеванное у дворцового этикета и бесконечной суеты. Единственные часы в сутках, когда я мог с чистой совестью снять маску «герра Максима фон Шталя», перестать играть роль напыщенного прусского инженера и просто побыть наедине с собой — тем самым айтишником из 2026 года, который до сих пор вздрагивал, вспоминая, что в туалет нужно бегать через двор, рискуя отморозить самое ценное, а вместо горячего душа у меня есть только ведро, ковш и закаливание по методу Порфирия Иванова, будь он неладен.

Кузьма, уставший махать напильником, ушел спать час назад, оставив после себя густой дух махорки. Николай был на вечерней молитве — замаливал грехи механики перед сном, укрепляя наш новообретенный союз с Небом. Тишина в «Классе практической механики» стояла такая плотная, что я слышал, как где-то в стене скребется мышь. Судя по звуку, она точила зуб конкретно на наши чертежи ударно-спускового механизма.

Я сидел над схемой, пытаясь решить инженерный ребус: как совместить в одном узле надежность старого доброго кремневого замка, который не боится грязи, с простотой обслуживания, доступной даже рекруту из глухой деревни. Грифель шуршал по бумаге, свеча горела ровно, и я почти вошел в состояние потока, когда реальность решила постучаться.

Стук раздался около десяти вечера.

Это был не тот настойчивый, хозяйский грохот, которым иногда баловал нас Ламздорф, являясь с внезапной инспекцией поиска крамолы. И не дробь ладонью, с какой влетал Николай, ошарашенный очередной идеей. Стук был странный. Вопросительный.

Три коротких, сухих удара костяшками. Тук-тук-тук. Пауза. И еще один, контрольный. Тук.

Словно человек за дверью сам не был уверен, что хочет быть здесь, и благородно давал мне шанс притвориться ветошью.

Я отложил карандаш, смахнув стружку с рукава, и подошел к двери. Сердце почему-то сбилось с ритма, хотя причин для паники вроде бы не было. Я отодвинул засов.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу и пуская пар изо рта, стоял Егор — один из ночных привратников парадного входа. Мужик немолодой, с рябым, словно побитым шрапнелью лицом и въевшейся привычкой шмыгать носом каждые пять секунд. Этот звук в ночной тишине работал как метроном, отсчитывая последние мгновения моего спокойствия.

— Герр Максим, — он снял шапку и принялся мять ее в грубых пальцах. — Там

Я моргнул, пытаясь переварить информацию.

Меня. Спрашивают. У ворот. Снаружи.

Несколько простых слов, а эффект — как от удара обухом по темечку. Кто, черт возьми, может меня спрашивать⁈

В этом городе у меня нет знакомых. В этом веке у меня нет знакомых! Я — фантом, ошибка в матрице, цифровой призрак, записанный на чужой биологический носитель. Единственные люди, знающие о моем существовании как личности, находятся внутри этих стен: Николай, Кузьма, Карл Иванович, ну и Ламздорф со своей неутолимой жаждой моей крови. Остальной мир считает меня либо эксцентричным немцем, либо просто мебелью.

— Кто? — спросил я.

Я старался, чтобы голос звучал равнодушно-скучающе, но внутри уже запустился аварийный протокол. Красные лампочки мигали по всему периметру нервной системы, требуя немедленной эвакуации.

Егор пожал плечами, снова шмыгнув свои носом-метрономом.

— Да мужик какой-то. Не из наших. Не дворцовый. Сказал, мол: «Позовите Макса из псарни». Ну, я и смекнул, что это вы, может. Других Максов-то у нас нету, одни Иваны да Василии.

«Макса из псарни».

Земля качнулась у меня под ногами.

Не «герра фон Шталя». Не «смотрителя каминов». А «Макса из псарни». Неужели это и вправду было имя моего тела? Имя того пропойцы-холопа, в чьей шкуре я очнулся в первый день. Того, кто валялся в соломе, вонял перегаром и чье прошлое для меня было таким же темным пятном, как обратная сторона Луны. Быть такого не может. Имя уж очень не распространенное. Значит, кто-то навел обо мне справки.

Я построил свою легенду прусского инженера на руинах личности. Я стер того бедолагу и заменил его собой, отмыл, научил говорить по-французски и чертить эвольвенты. Я был уверен, что он — никто. Пустое место. Перекати-поле без роду и племени.

Но у пустого места, оказывается, были знакомые.

— Спасибо, — бросил я Егору.

Я вернулся в мастерскую. Движения стали резкими и дерганными. Закрыть чертежи в тайник под половицей — это уже рефлекс, доведенный до автоматизма за месяцы жизни под прицелом. Загасить свечу. Накинуть кафтан. Проверить, заперта ли дверь на оба оборота.

Выходя в стылую ночь, я чувствовал, как липкий холодок страха ползет по спине. Мозг работал в режиме форсажа, прокручивая варианты один хуже другого.

Кто мог знать прежнего «Макса»? Собутыльник, которому тот задолжал штоф водки? Дальний родственник из деревни, приехавший просить денег? Кредитор? Или кто-то куда более опасный? Может, этот «Макс» был беглым каторжником, а не просто пьяницей? Или, не дай бог, замешан в каком-нибудь криминале, за который в 1810 году рвут ноздри?

Я шел за сгорбленной спиной Егора по темному двору, хрустя снегом, и только на полпути к воротам меня накрыло осознание, от которого я едва не споткнулся.

Это был мой первый выход.

Первый раз за все эти месяцы я покидал охраняемый периметр. Я был как заключенный, который так привык к уютным стенам своей камеры-люкс, что забыл о существовании огромного, враждебного мира снаружи. Там, за воротами, не действовала защита Императора. Там не было Николая с его титулом. Там была только ночь, Петербург и неизвестность, которая, судя по всему, явилась по мою душу.

Город за воротами Зимнего встретил меня пощёчиной ледяного ветра с Невы и неистребимой вонью большого города начала девятнадцатого века, где канализация — понятие скорее философское, чем инженерное. Факелы у парадного входа бросали рваные пятна света на мостовую, превращая каждую тень в потенциального убийцу. Я прищурился, пытаясь разглядеть посетителя. Мужик стоял чуть в стороне от караульного, у каменного столба ограды, и переминался с ноги на ногу, засунув руки в рукава армяка. Среднего роста, неприметный, словно специально созданный для того, чтобы его не запоминали. Одет не бедно и не богато — серый армяк, стоптанные сапоги, бараний треух, надвинутый на брови. Из тех людей, что растворяются в любой толпе, как сахар в кипятке.

Увидев меня, он не бросился навстречу, не окликнул. Он просто кивнул. Коротко. В сторону. Мол, отойдём, разговор не для чужих ушей. Жест человека, привыкшего к конспирации. Я последовал за ним, на ходу анализируя: походка ровная, военная, чуть враскачку — бывший строевой? Спина прямая, несмотря на попытку выглядеть сутулым. Руки, мелькнувшие из рукавов, — не крестьянские: нет той узловатой грубости, что отличает пахаря от горожанина, но и не холёные дворянские. Отставной унтер? Денщик? Мы свернули за угол, в проулок между флигелем и конюшенным двором, где тень от стены была густой, как дёготь. Здесь нас не видно ни из окон, ни от караула. Идеальный выбор точки рандеву.

Мужик остановился, развернулся ко мне лицом и впервые посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был цепким, как у человека, который привык взвешивать людей на невидимых весах: полезен — бесполезен, свой — чужой. И в этом взгляде не было ни грамма дружелюбия. Только холодный расчёт.

— Значит теперь ты Макс, — произнёс он вполголоса, не спрашивая, а скорее констатируя. — Это правильно, что не назвался своим именем. Заждались мы тебя, Макс, — имя он выделил особым тоном. — Два месяца — ни слуху ни духу. Думали, сдох ты там. Или сбёг. Тебя ж Фома за чаркой водки купил, а ты, гляди-ка, прижился. Ну, давай, не тяни кота. Что удалось узнать? Когда будет самый удачный момент?

Удачный момент.

Для чего?

Мой мозг судорожно перебирал все возможные интерпретации. Кража? Грабёж? Он говорил так, будто я — часть какого-то плана. Часть механизма. Шестерёнка, которую завели и забыли, а теперь пришли снять показания. Я стоял в темноте, чувствуя, как по спине течёт ледяной пот, и понимал: одно неверное слово — и всё рухнет. Легенда «фон Шталя». Покровительство Александра. Доверие Николая. Всё, что я строил всё это время, может разлететься вдребезги из-за прошлого этого тела, в которое меня забросило. Я не знаю, кто этот мужик. Не знаю, что бывший я ему обещал. Не знаю правил этой игры. Но я точно знаю одно: нужно тянуть время и вытащить максимум информации, не выдав, что я не тот, кого они заслали во дворец.

— Дело такое, братец, — начал я, стараясь говорить хрипло и невнятно, подделываясь под простонародную речь, — тут не в двух словах, дело серьёзное, понимаешь? Я ж не для забавы столько ждал. Нельзя абы кому, нужно чтобы главный, лично, из первых рук, а иначе — ненароком всю лавочку спалим.

Незнакомец сощурился. В тусклом свете было видно, что сейчас в его голове идет активная

— Главный, говоришь… — протянул он, не сводя с меня глаз. — А ты, погляжу, обтесался. Говор другой стал. Ишь, «дело серьезное». Раньше ты, пьянь подзаборная, кроме «наливай» да «помилуйте» слов не знал.

Я сглотнул, стараясь, чтобы этот жест не выглядел как признак слабости. Он меня помнит. Точнее, помнит оболочку. Помнит опустившегося маргинала, готового продать душу за штоф сивухи. А сейчас перед ним стоит человек, который ест досыта, носит чистое белье и… слишком умно говорит. Это диссонанс. Ошибка в коде, которую опытный глаз сразу цепляет.

Мой мозг, до этого работавший в режиме фонового сканирования, мгновенно переключился на форсаж.

Покушение. На Александра.

Меня прошило током от копчика до затылка, будто я сунул два пальца в розетку без заземления.

Ситуация перестала быть просто стремной. Она стала катастрофической. Заговорщики. Настоящие, мать их, русские заговорщики начала девятнадцатого века. Не те, что постят гневные твиты, а те, что душат императоров шарфами и забивают табакерками в спальнях. И мое тело — тело этого несчастного алкаша — было втянуто в этот блудняк по самые уши еще до того, как я в него попал.

Вот почему он оказался в псарне. Его туда не занесло по пьяни. Его туда внедрили. Троянский конь с запахом перегара, купленный за сраный серебряный рубль. А я, идиот из будущего, думал, что просто удачно пристроился истопником.

Я стоял в темноте, чувствуя, как шершавая ткань чужого армяка царапает шею, и понимал: если эту ниточку потянут — она приведет прямиком в мою мастерскую. К верстаку, за которым я черчу схемы штуцера для Николая. К самому Николаю.

Если Александра убьют, на трон сядет Константин. Или начнется смута. Мой проект, моя защита, мой «карт-бланш» — все это превратится в тыкву быстрее, чем Золушка успеет сказать «ой». А меня вздернут на первом же суку как соучастника, потому что: «А кто это у нас тут трется рядом с царской семьей без документов?».

Нужно было выкручиваться. Прямо сейчас. Без подготовки, без скрипта, на чистой импровизации.

— «Помилуйте», говоришь? — я сплюнул ему под ноги, копируя манеры местной шпаны, которые успел подсмотреть у конюхов. — А ты, мил человек, думаешь, я тут штаны просиживаю? Думаешь, легко к самому… к телу подобраться?

Я сделал паузу, давая ему додумать. В конспирации главное — недосказанность. Пусть его собственный мозг нарисует картину моей невероятной шпионской деятельности.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул он, но в голосе проскользнула нотка неуверенности. — Какой, к лешему, «к телу»? Твое дело — двери да караулы! Сказано было: следи за сменами, кто когда спит, где ключи висят. А ты пропал! Мы думали, тебя псари собакам скормили!

— А ты думаешь, почему я пропал? — я нагло шагнул к нему, перехватывая инициативу. — Потому что псари — это мелочь. Уровень не тот. Я теперь, братец, при самом Великом Князе состою. Слыхал про такого? Николай Павлович. Брат Государя.

Мужик опешил. Его маленькие глазки расширились.

— Ты? При Князе? Врешь, собака!

— Вру? — я усмехнулся, расстегивая ворот кафтана. — А ты погляди. Одежа на мне чья? С чужого плеча или казенная? А рожа? Отъелась рожа-то, а? На псарне так не кормят.

Он окинул меня взглядом еще раз. Теперь внимательнее. Мой кафтан, хоть и рабочий, был добротным, суконным. Сапоги — целые. Лицо — чисто выбритое (ну, почти).

— Я теперь, мил человек, доверенное лицо, — прошептал я, наклоняясь к его уху. — Механик. Истопник личный. Вхож туда, куда вашим и не снилось. В опочивальни. В кабинеты. Прямо в сердце, так сказать.

Это был блеф на все деньги. Но это сработало. Жадность в его глазах победила подозрительность. Агент при Великом Князе — это куда круче, чем алкаш на псарне. Это джекпот.

— При Князе… — протянул он, облизнув губы. — И что? Что узнал?

— Много узнал, — я понизил голос до шепота. — Только не здесь трындеть. Тут у стен уши. Слышишь, как караульный сапогами скрипит?

На самом деле караульный стоял метрах в пятидесяти и мирно клевал носом, но атмосфера требовала нагнетания.

— Государь к брату заходит, — соврал я, глядя ему прямо в переносицу. — Часто. Без свиты. По-семейному. Чаи гоняют. Беседы беседуют. Охрана в коридоре остается. Понимаешь, к чему клоню?

Он еще какое-то время буравил меня взглядом, а потом всё же кивнул и, развернувшись, бросив «Пошли», засеменил в глубь улицы.

Мы двинулись по ночному Петербургу. Я шёл чуть позади, стараясь запоминать маршрут, хотя это было задачей со звёздочкой. Город, который я знал по туристическим открыткам и урокам истории, исчез. Вместо него передо мной расстилалась угрюмая, промозглая и опасная изнанка имперской столицы. Здесь не было гранитных набережных и блеска шпилей.

Мой провожатый, которого я про себя окрестил «Серым», двигался уверенно, как крыса в знакомом подвале. Он нырял в чёрные провалы подворотен, перемахивал через кучи смёрзшегося мусора и ни разу не оглянулся. Ему не нужно было проверять, иду ли я следом. Он знал: мне деваться некуда.

Мы свернули налево от дворцовой ограды, проскользнули через узкий проход между доходными домами, где едва могли разойтись два человека. С крыш свисали сосульки размером с хорошую саблю, готовые в любой момент проломить голову зазевавшемуся прохожему. Под ногами хрустел лёд, присыпанный сажей — «петербургский асфальт» образца 1810 года.

Я шёл и анализировал своё положение. Ситуация была паршивая. Хуже некуда. Я, прогрессор и «личный помощник» Великого Князя, шагаю навстречу людям, которые планируют государственный переворот. И, судя по всему, планируют его давно и основательно, раз внедрили своего человека в псарню Зимнего ещё до моего появления.

Мозг, привыкший просчитывать архитектуру баз данных, теперь строил график вероятностей моего выживания.

Если я сейчас попытаюсь сбежать — Серый поднимет шум или пырнёт ножом. У него наверняка есть заточка в сапоге или за пазухой. Такие ребята без страховки не ходят.

Если я сдам их Ламздорфу или Аракчееву… О, это будет весело. «Тут такое дело, моё тело раньше принадлежало заговорщику, и, кажется, они хотят убить Имератора». Меня повесят первым. Просто на всякий случай, чтобы не путался под ногами во время следствия. В России тайная полиция сначала бьёт, а потом спрашивает фамилию.

Оставался один путь — вперёд. В логово зверя. Играть роль двойного агента, надеясь, что моего актёрского

Мы вышли к какой-то канаве, скованной льдом. Ветер с залива здесь гулял свободно, пробирая до костей даже через мой добротный кафтан. Впереди маячил покосившийся каменный забор, за которым угадывались очертания приземистого строения — то ли склада, то ли заброшенной мануфактуры.

— Не отставай, — буркнул Серый, не оборачиваясь. — Почти пришли.

Из темноты доносились звуки ночной жизни: пьяный ор, визг какой-то девки, хриплый лай бродячих псов, делящих помойку. Это был город, где жизнь стоила копейку, а за хороший кафтан могли перерезать горло и не поморщиться.

Глава 19

Мы пришли к трёхэтажному доходному дому на углу переулка, название которого я не успел прочитать — фонаря естественно небыло, и темнота проглотила буквы. Мой провожатый нырнул в подворотню, и начал спускаться по скользким каменным ступеням в полуподвал. Дверь была низкой, обитой войлоком для тепла и звукоизоляции, и открывалась наружу — чтобы нельзя было высадить с разбега. Продуманная деталь.

Внутри было тесно и сыро. Единственный источник света — огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки. Он бросал на стены рваные жёлтые пятна, превращая помещение в декорацию к спектаклю по Достоевскому, хотя Фёдор Михайлович ещё даже не родился.

Глаза человека напротив меня горели нездоровым блеском, который обычно бывает у людей, решивших спасти Родину методом её полного уничтожения. Я знал этот типаж. В двадцать первом веке такие сидят в комментариях и призывают сбросить ядерную бомбу на соседний подъезд, потому что там громко слушают музыку. В девятнадцатом — они собираются в сырых подвалах при свечах и чертят планы дворцовых переворотов.

— Ну? — поторопил он. — Я жду.

Его палец постукивал по грубой бумаге, прямо по тому месту, где на схеме угадывались личные покои Императора. Тук. Тук. Тук. Звук напоминал тиканье часового механизма бомбы, к которой я, кажется, привязан скотчем.

Я медленно подошёл к столу. Главное — не суетиться. Если я сейчас начну лебезить, он меня раскусит. Этот человек, судя по выправке, привык командовать полком, а не кружком кройки и шитья. Он волк, и с ним нужно вести себя как вожак другой стаи, случайно забредший на чужую территорию.

— Карта дрянь, — бросил я небрежно, даже не пытаясь скрыть презрения.

Офицер дёрнулся, словно от пощёчины. Его брови сошлись на переносице.

— Что?

— Я говорю, схема ваша — говно, ваше благородие, — я ткнул пальцем в бумагу, намеренно запачкав её сажей с рукава. — Кто это рисовал? Пьяный писарь по памяти? Здесь нет половины переходов. Вот тут, — я указал на северное крыло, — три месяца как перегородку поставили. А здесь, у эрмитажного перехода, караул удвоили ещё на прошлой неделе.

Это был риск, но риск просчитанный. Я бил его информацией. Детализацией. Тем, чего у них, сидящих в этом крысином подвале, не было и быть не могло. Я продавал ему свою осведомлённость по самому высокому тарифу.

Офицер замер. Он смотрел на карту, потом на меня. В его глазах недоверие боролось с жадностью. Ему нужны были эти данные. Жизненно нужны.

— Откуда знаешь про перегородку? — тихо спросил он.

— Я её сам обходил, когда дрова таскал, — соврал я, не моргнув глазом. — Я ж теперь не просто у двери стою. Я внутри системы. Я воздух там грею, понимаешь? А тепло нужно всем. И солдатам в караулке, и лакеям в буфетной, и самому…

Я многозначительно замолчал, давая ему додумать.

Он клюнул. Медленно, как щука на блесну, но клюнул. Напряжение в его плечах чуть спало. Он расслабился.

— Значит, удвоили караул… — задумчиво протянул он. — Это плохо. Это усложняет задачу. А смена когда?

— В четыре утра. Самое сонное время. Но там теперь не просто солдаты. Офицер дежурит. Причём не из тех, что в карты режутся, а из «аракчеевских». Лютые. Муха не пролетит.

Я нёс полную отсебятину, мешая правду с вымыслом в пропорции один к трём, как плохой бармен мешает коктейли. Мне нужно было запугать его сложностью задачи. Заставить сомневаться. Перенести сроки. Если они решат действовать сегодня или завтра — мне конец.

— А сам… Он? — Офицер подался вперёд, и пламя свечи отразилось в его зрачках двумя крохотными пожарами. — Где спит? В парадной или в малой опочивальне?

Вот он, главный вопрос. Координаты цели.

У меня пересохло в горле. Если я скажу правду, я стану соучастником цареубийства. Если совру и они проверят — меня найдут в Неве с камнем на шее.

Нужно было дать ответ, который устроит всех, но ни к чему не приведёт.

— По-разному, — уклончиво ответил я. — Он, знаешь ли, тоже не дурак. Чует неладное. Бывает, свет в кабинете горит до рассвета. А бывает — темно, тихо, вроде и нет никого, а на самом деле…

— Что «на самом деле»? — его голос стал требовательным.

— А на самом деле он у брата часто сидит. У Николая Павловича.

Я ввёл в уравнение новую переменную. Николая. Это был щит. Никто в здравом уме не полезет убивать Императора в покои наследника (ну, почти наследника), где полно охраны и совсем другая логистика.

Офицер поморщился.

— К щенку ходит… Это неудобно. Там вход отдельный, подходы просматриваются.

— Вот и я говорю, — подхватил я, развивая успех. — Лезть сейчас — самоубийство. Охрана на взводе. Ламздорф лютует, ищет крамолу под каждой кроватью. Если сунетесь на этой неделе — положат всех в коридоре, даже пискнуть не успеете.

— Ты нас трусости учить вздумал, холоп? — вдруг вызверился он, ударив ладонью по столу. Свеча подпрыгнула. — Мы не за свои шкуры трясёмся! Россия гибнет! Тиран продаёт нас французам! А ты мне про охрану поёшь?

Ага. Идейный. Самый опасный вид. Ему плевать на логику, ему нужна жертва.

— Не трусости, ваше благородие, — я сделал лицо кирпичом. — А тактике. Вы ж военный человек, должны понимать. Штурм без рекогносцировки — это мясорубка. Я вам, как своему, говорю — не время сейчас. Надо выждать. Пусть успокоятся. Пусть бдительность притупится.

Он смотрел на меня сверлящим взглядом, пытаясь найти подвох. Я стоял смирно, изображая преданного делу (и, видимо, деньгам) агента. В голове крутилась только одна мысль: «Верь мне, идиот. Верь мне и отложи свои кинжалы хотя бы на месяц. Дай мне время закончить штуцер. Дай мне время предупредить, но

— Выждать… — прошипел он. — Мы и так ждём слишком долго. Каждый день промедления — это позор.

Он резко встал и прошёлся по тесной каморке. Три шага туда, три обратно. Как зверь в клетке.

— Ладно, — бросил он, не глядя на меня. — Может, ты и прав. Если там всё так плотно, как ты поёшь… Рисковать я не имею права. Нам нужен верный шанс. Один удар — и всё кончено.

Я едва сдержал выдох облегчения. Сработало.

— Но ты, — он резко развернулся и ткнул в меня пальцем, — головой отвечаешь. Ты теперь наши глаза и уши. Будешь докладывать обо всем. Кто пришёл, кто ушёл, когда смена, когда Император в сортир ходит. Понял?

— Так точно, — гаркнул я, невольно выпрямляясь.

— И вот ещё что… — он подошёл вплотную. — Про схему ты прав. Дрянь схема. Нарисуешь новую. Подробную. Со всеми твоими «перегородками» и постами. Срок — три дня. Принесёшь сюда же. Петьке передашь, — он кивнул в сторону двери, за которой остался «Серый».

Три дня. Это вечность. За три дня можно успеть сбежать в Америку, изобрести пулемёт или умереть от простуды.

— Сделаю, — кивнул я. — Только бумага нужна. И карандаш. А то там с этим строго, каждую страницу считают.

Он сунул руку в карман сюртука и вытащил серебряный рубль. Бросил его на стол. Монета со звоном прокатилась по доскам и замерла, сверкая тусклым боком в свете свечи.

— Купишь. И вот ещё что… на, выпей. А то рожа у тебя слишком уж трезвая для того, кем ты прикидываешься.

Он достал из-под стола пыльную бутылку без этикетки и грубо плеснул мутную жидкость в кружку.

— Пей. За успех нашего дела.

Это была проверка. Отказ вызовет подозрение. Алкаш никогда бы не отказался от халявной выпивки.

Я взял кружку. Пахнуло сивухой так, что у меня заслезились глаза. Господи, как же они это пьют? Это же растворитель для краски, а не напиток.

— За матушку-Россию, — буркнул я и, зажмурившись, опрокинул содержимое в глотку.

Огненный шар прокатился по пищеводу, выжигая всё на своём пути, и взорвался в желудке маленькой атомной бомбой. Я закашлялся, вытирая губы рукавом. Эффект был мгновенный — в голове зашумело, ноги стали ватными. Зато аутентичность была соблюдена на сто процентов.

— Что еще узнал? Столько времени там пробыл!

Я начал говорить. Медленно, обстоятельно, с деталями, словно разматывал клубок спутанных ниток. Мне нужно было тянуть время, подбираясь к столу, и одновременно выглядеть убедительно, как продавец подержанных колесниц, втюхивающий хлам доверчивому патрицию. Я плел паутину из правды и лжи, смешивая реальные детали — расположение коридоров, которые знал как свои пять пальцев, скрип половиц в переходе, запах воска в предбаннике — с полной чушью о передвижениях Императора.

— Государь в ближайшие дни планирует выезд в Гатчину, — выдохнул я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Через Московскую заставу. С ним будет лишь малый конвой, человек пять, не больше. Он любит, знаешь ли, на рассвете, когда город еще спит и туман с Невы глаза застилает. Романтика, мать его…

Мой «наниматель» слушал, и я видел, как его зрачки расширяются, жадно глотая каждое слово. Пальцы его правой руки снова начали выбивать по столешнице нервную дробь, а кадык подрагивал при каждом глотательном движении, будто он пытался проглотить кусок сухого хлеба.

Я чувствовал его нетерпение. Жадность. Он годами ждал этого момента — той самой секунды, когда хаотичные обрывки информации сложатся в план, в дату, в час, в конкретную точку на карте, где можно будет нанести удар. Он был одержим этой идеей. Я видел эту одержимость в каждой глубокой морщине на его лице, в каждом нервном тике под глазом. Этот человек потерял всё: карьеру, положение при дворе, может быть, семью или имение. Александр в его глазах был не помазанником Божьим и не Благословенным, а отцеубийцей, узурпатором, укравшим трон у его благодетеля Павла. И теперь этот призрак прошлого сидел в сыром подвале, в двух верстах от Зимнего, и готовился свести счеты с историей.

Я сделал еще шаг. Расстояние сокращалось.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в его карту, подойдя вплотную к столу и нависая над ним, — Александр обычно проходит по северной галерее. Тут нет караульных после полуночи, пост снимают для пересменки. И дверь… дверь в сад закрывается только на один засов, старый, ржавый. Пнешь — и открыто.

Он наклонился ниже, почти касаясь носом бумаги, следя за моим пальцем, как кобра за дудочкой факира. Его лицо оказалось в тридцати сантиметрах от столешницы, шея открылась, напряженная и беззащитная.

В этот момент внутри меня что-то переключилось. Не мозг — мозг человека из двадцать первого века как раз орал благим матом: «Стой! Ты что творишь⁈ Это статья 105 УК РФ и четвертование по Соборному уложению!». Переключилось тело.

Тело холопа, дворового мужика, в которое меня забросило. Тело, привыкшее к грубой работе, к дракам стенка на стенку, к быстрым, злым движениям, к тому, что иногда в жизни нет времени на раздумья и рефлексию. Руки сработали быстрее логики.

Левая скользнула вперёд, хищно и точно. Я захватил его подбородок снизу, жестко вжимая пальцы в скулы, фиксируя голову в неестественном положении. Он даже не успел дернуться. В его глазах мелькнуло искреннее, детское удивление — мол, ты чего?

Правая ладонь легла на затылок, ощутив под пальцами жесткие, коротко стриженые волосы, похожие на проволоку.

Рывок.

Резкий, на излом, коротким вращательным движением.

Хруст. Сухой, негромкий, почти деликатный звук — так ломается сухая ветка березы в зимнем лесу, когда на нее наступаешь сапогом.

Тело обмякло мгновенно, словно кто-то перерезал нити марионетки или выдернул главную пружину из механизма. Он осел на стол тяжело, мешком, уткнувшись лицом в собственную карту Зимнего дворца, по иронии прямо в то место, где был нарисован кабинет Императора.

Свеча в бутылке мигнула от движения воздуха. Тени на стенах дернулись в испуганном танце и замерли, словно свидетельствуя преступление.

Я отшатнулся, разжимая руки. Меня трясло.

Я стоял над мертвым телом и дрожал, глядя на свои ладони. Я только что убил человека. Не в бою, не в компьютерной игре, не в фантазии. Я свернул шею живому существу.

В горле стоял ком, во рту пересохло, а сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки подвала. «Я убийца, — стучало в висках.

Взгляд упал на карту. Чернила, отмечающие посты охраны, расплывались под щекой мертвеца, превращаясь в зловещее пятно.

Нужно уходить.

Я заставил себя сделать вдох, быстро огляделся осматривая помещение. На столе, рядом с остывающей рукой заговорщика, лежало то самое серебро — рубль, которым он пытался купить мою лояльность. И бутылка сивухи.

Машинально, повинуясь какому-то дикому инстинкту мародера, я сгреб монету в карман. Не ради наживы, а чтобы не оставлять улик. Потом схватил карту. Выдернул ее из-под головы мертвеца — тот качнулся, но не упал, оставшись сидеть в своей жуткой позе спящего часового.

Карту я сунул за пазуху. Это была не просто бумажка — это был компромат, список явок и паролей, план перехвата. Если она попадет к Ламздорфу или, не дай бог, к подельникам этого — мне конец. Ее нужно сжечь. В печи, в моем личном крематории для опасных тайн.

* * *

Тишина в подвале звенела, натянутая до предела, как струна скрипки перед тем, как лопнуть и хлестнуть по пальцам. Я слышал собственное дыхание — рваное, сиплое, будто только что пробежал спринт с полным рюкзаком серверного оборудования. Где-то в дальнем углу монотонно капала вода. Кап… кап… кап… Чертов метроном.

Мои руки висели вдоль тела плетьми. Я смотрел на них, пытаясь осознать, что эти ладони, привыкшие стучать по клавишам и держать стаканчик с латте, только что погасили жизнь. Нет, не я. Это сделало тело. Тот самый дворовый мужик, чью оболочку я занял. Существо, для которого свернуть шею курице к обеду или придушить в драке соперника было таким же бытовым навыком, как для меня — нажать Ctrl+Z. Вот только отмены действия здесь не предусмотрено.

Секунды утекали. За дверью, в темном коридоре, переминался с ноги на ногу мой провожатый. Наверняка уже начал нервничать. Сейчас докурит и решит заглянуть.

Я завертел головой, осматривая комнату. Свеча догорала, бросая пляшущие тени на остывающее лицо моего «нанимателя». Стол завален бумагами. Труп.

В углу — свалка хлама. Мешки, куча какого-то тряпья, моток веревки и — о чудо — кочерга. Чугунная, добротная, с загнутым крюком. Она стояла у холодной буржуйки, словно ждала своего выхода на бис.

Я перехватил кусок железа поудобнее. Холодный металл лег в ладонь, как влитой. Это вам не шпага с вензелями и не изящный стилет для дуэлей на рассвете. Это грубый, но убедительный аргумент, не требующий долгих дискуссий. Убивать второго мне не с руки. Лишний труп — лишние вопросы, а вот глубокий нокаут мне подойдет идеально.

Нужно действовать.

— Эй! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал одновременно властно и нетерпеливо. — Сюда! Живо!

Скрип дверных петель прозвучал в тишине подвала как одиночный выстрел. Серый сунул голову в проем, щурясь с яркого (по местным меркам) света в наш полумрак. Он увидел фигуру за столом — «главный» сидел, уткнувшись носом в столешницу, вполне натурально изображая глубокую алкогольную отключку.

Провожатый шагнул внутрь. Правая нога переступила порог. Тело оказалось в «мертвой зоне», открыв незащищенный затылок.

Я шагнул из тени, вкладывая в удар вес всего тела.

В самый последний миг, когда металл уже рассекал воздух, спина Серого дернулась. Инстинкт? Или ветерок от моего замаха коснулся его шеи? Он не оглянулся — он просто резко, по-звериному ушел вниз и в сторону.

Кочерга со свистом рассекла пустоту в каком-то сантиметре от его уха, лишь чиркнула по плечу.

Черт!

Серый развернулся мгновенно, пружинисто и без лишней суеты. В его глазах не было страха, только холодный расчет и злость. Опытный. Явно не просто сторож, а из тех, кто привык, что в темных углах может ждать смерть.

Он бросился на меня молча, без крика.

Я попытался ударить снова, наотмашь, но он, гад, нырнул под руку. Жесткий удар кулаком прилетел мне в солнечное сплетение. Воздух со свистом вылетел из легких, перед глазами поплыли черные круги. Вторая его рука вцепилась мне в горло.

Мы повалились на грязный пол. Кочерга звякнула, отлетев в сторону.

Он был тяжелее. И, судя по хватке, сильнее. Пальцы у него были как стальные клещи, они вдавились в кадык, перекрывая кислород. Я захрипел, чувствуя, как в голове начинает гудеть набат. Он давил медленно, глядя мне прямо в глаза. Профессионально душил, сволочь.

Паника попыталась поднять голову, но я загнал ее пинком обратно. Не сейчас.

Моя рука шарила по полу в поисках хоть чего-то, пока вторая безуспешно пыталась разжать его захват. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Обломок доски? Плевать.

Я ударил его этим куском дерева по предплечью, метя в локтевой нерв. Он зашипел сквозь зубы, хватка на секунду ослабла. Этого мига мне хватило.

Я рванулся, опрокидывая его на бок, и, не теряя ни секунды, вогнал большой палец ему в глазницу. Глубоко, до упора.

Грязно? Да. Не по-джентльменски? Плевать я хотел. Когда тебя убивают в подвале, кодекс чести можно использовать разве что как туалетную бумагу.

Серый заорал дурниной, отпуская мою шею и закрывая лицо руками.

Я откатился, вскочил на ноги, пошатываясь и жадно глотая затхлый воздух. Кочерга валялась рядом. Я подхватил ее.

Он пытался встать, мотая головой, из глаза текла слеза вперемешку с чем-то бурым.

— Лежать! — прохрипел я и опустил железяку ему на затылок.

Глухой, влажный звук удара.

Серый обмяк и уткнулся лицом в гнилые доски.

Я упал рядом на колени, прижав пальцы к его шее. Пульс есть, хоть и частит. Живой. Но голова будет раскалываться неделю, если вообще очнется без последствий.

Веревка. Та самая, из угла.

Пальцы двигались быстро, хотя и дрожали от адреналинового отката. Узлы вязал морские, надежные — спасибо юношескому увлечению парусным спортом, которое в прошлой жизни казалось бесполезным пижонством.

Руки за спину. Петля на запястья — затянуть до посинения, чтоб не выскользнул. Петля на щиколотки. Соединить их коротким перехватом, выгибая тело дугой — классическая «ласточка». Попытается дернуться — сам себя задушит или вывернет суставы.

Грязная тряпка, валявшаяся рядом, пошла в дело как кляп. Запихнул глубоко, не жалея. Сверху обмотал бечевкой вокруг головы, закрепил на затылке. Теперь он мог мычать сколько угодно — никто не услышит.

Я выпрямился, отирая ледяной пот со лба. Оглядел дело рук своих. Поморщился, потирая саднящее горло. Еле вырвался.

Два тела.

Взгляд упал на стол, где на столе осталась стоять бутыль с сивухой. Она то мне и нужна.

Глава 20

Меня мутило. Горькая, горячая желчь подступала к горлу. Но рефлексировать было некогда — пока тело еще слушается, а адреналин не сменился парализующим отходняком, нужно было зачищать хвосты.

Карта. Записки. Любые бумаги — всё в топку. Если сюда нагрянут сообщники этого «гения стратегии», они не должны найти ничего, что вело бы к конкретным датам или людям. Я сгреб со стола всё, что шуршало: черновики, схему Зимнего с моими выдуманными пометками, какие-то списки продуктов. Скомкал в один плотный шар и запихнул в остывающую топку.

Чиркнул кресалом — пальцы дрожали, высекая искру только с третьей попытки. Трут занялся неохотно, но сухая бумага вспыхнула быстро. Я смотрел, как огонь пожирает схему дворца. Вот почернел коридор, ведущий к покоям Александра, вот рассыпалась в пепел «северная галерея». Каждый сожженный лист был перерезанной ниточкой, которая тянулась ко мне. Каждая уничтоженная буква — крохотным, но шансом на то, что завтра меня не вздернут на дыбе.

Но я понимал: это полумеры. Косметика.

Я перевел взгляд на «Офицера». Он был всё в той же неестественной позе, уткнувшись лицом в столешницу, словно уснул пьяным сном. Только вот неестественный угол шеи выдавал правду. Я заставил себя обыскать его. Руки шарили по карманам мертвеца. Ощущение было омерзительным, будто копаешься в чужом грязном белье, которое еще не остыло после носки.

Внутренний карман сюртука. Что тут у нас?

Маленькая, засаленная записная книжка с хлипким латунным замочком. Такие обычно заводят для карточных долгов или любовных стишков. Я надавил пальцем — замочек хрустнул и отлетел.

Открыл наугад. Почерк мелкий. Имена, клички: «Серый». «Волк». «Поручик». Даты встреч. Адреса явок. Все это выглядело как бухгалтерия преисподней. И вдруг глаз зацепился за знакомое слово.

«Псарня».

Я поднес книжку ближе к догорающей свече.

«Во дворце — свой человек. Пристроен на псарню. Куплен за рубль. Глуп, но исполнителен. Пригоден для наблюдения. При необходимости — для отвлекающего действия».

Земля качнулась. Буквы заплясали перед глазами.

Отвлекающее действие.

Меня едва не вывернуло прямо на сапоги мертвеца. Я согнулся пополам, упираясь ладонью в край стола, и хватал ртом спертый воздух подвала.

Они не просто завербовали этого несчастного алкаша, чье тело я теперь ношу. Они списали его в утиль еще до начала игры. «Отвлекающее действие» на языке заговорщиков — это суицидальная миссия. Это значит, что в час Икс мне — точнее, тому алкашу — сунули бы в руку нож или факел и пнули бы в сторону караула, чтобы я поднял шум и сдох, пока «господа офицеры» делают свои грязные дела в тишине.

Я был для них не человеком. Даже не пешкой. Я был расходным материалом, куском мяса, который бросают собакам, чтобы те не лаяли. А я, идиот, пытался с ними договориться. Играл в шпиона.

Я сжал книжку в кулаке. Ярость выжгла тошноту.

— Горите в аду, — прошипел я.

Книжка полетела в печку следом за картой. Кожаный переплет сначала только дымился, но потом занялся веселым оранжевым пламенем. Страницы чернели и сворачивались, пузырились чернила. Имена, адреса, даты, моя «цена» в один рубль — всё превращалось в серый пепел. Никакая Тайная канцелярия, никакой Бенкендорф никогда не восстановят эти записи. Цифровая гигиена девятнадцатого века: нет логов — нет преступления.

Огонь доедал последние страницы, когда я услышал звук.

Тихий и влажный хрип.

Я резко обернулся. В углу, связанный моей «морской» вязкой, лежал Серый — тот самый провожатый. Он был жив. Оклемался, гад. Глаза его были открыты и смотрели на меня с животным ужасом поверх кляпа.

Он видел. Он всё видел. Или, по крайней мере, догадался.

Он знал, кто я и знал, где меня найти. Он привел меня сюда. И если этот свидетель выживет, выберется, доберется до своих… Он не оставит меня в покое. Даже если заговор рухнет, он будет мстить за командира. Или просто продаст меня властям, чтобы выторговать себе жизнь.

«Личный помощник Великого Князя — убийца и заговорщик». Заголовок, достойный передовицы «Санкт-Петербургских ведомостей», если бы они печатали криминальную хронику.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя загнанным зверем.

Что делать? Добить?

Рука сама потянулась к кочерге. Но тут же опустилась. Одно дело — в драке, на рефлексах или защищаясь. Другое — хладнокровно добить связанного. Я не палач. Я не смогу ударить беспомощного человека по голове железной палкой. Моя психика айтишника, и так трещащая по швам, этого не вывезет.

Но оставлять его здесь нельзя.

Я обвел взглядом комнату. Взгляд зацепился за стол. Там, рядом с лужей, натекшей из перевернутой кружки, стояла та самая пузатая бутыль с сивухой. Тот самый «эликсир правды», которым меня угощали.

Решение пришло мгновенно. Страшное, циничное, но единственно верное.

Я схватил бутыль. Плеснул на кучу старого тряпья в углу. Вонь сивушных масел ударила в нос сильнее, чем нашатырь. Остатки щедро вылил на деревянный пол, на покосившиеся полки с какими-то книгами, на шторы, закрывавшие крохотное окно под потолком.

Серый замычал. Он понял. Он начал извиваться на полу, пытаясь отползти, но путы держали крепко. Его глаза, расширенные от ужаса, молили о пощаде.

Я старался не смотреть на него. Я убеждал себя, что это необходимость. Что это — защита проекта. Защита Николая. Защита, черт возьми, будущего России.

Если он выживет — сгорит всё, что я построил.

Я подошел к печке. Достал длинную лучину. Поджег её от углей. Огонек заплясал на кончике, маленький и веселый, совершенно не подходящий к ситуации.

— Прости, мужик, — бросил я в пустоту, не глядя на связанного. — Ничего личного. Просто форс-мажор.

Я бросил горящую щепку в пропитанную спиртом кучу тряпья.

Голубое пламя вспыхнуло с тихим хлопком, моментально перекидываясь на сухие доски пола. Огонь побежал по дорожке из сивухи, жадно облизывая ножки стола, подбираясь к книжным полкам. Тени заплясали на стенах дикий танец.

Жар ударил в лицо. Стало трудно дышать.

Я развернулся и бросился к двери. В спину мне неслось мычание Серого, полное такого отчаяния, что мне захотелось заткнуть уши. Но я не остановился. Я выскочил в холодный коридор, захлопнул тяжелую, обитую войлоком дверь и навалился на нее плечом.

Нужно уходить. Быстро. Пока дым не повалил на улицу. Пока кто-нибудь не заметил.

Я бежал по ступенькам вверх, к спасительному холоду питерской ночи, оставляя позади горящий

Я вышел из подвала, стараясь не бежать. Бег в ночном Петербурге — это маркер, красная тряпка. Бегущий человек — это всегда проблема: либо он вор, либо он убегает от вора, либо, что хуже всего, он — причина, по которой свистят жандармы. Мои ноги, ватные и непослушные после всплеска адреналина, просились в галоп, но я заставил себя идти размеренным шагом. Левая, правая. Вдох, выдох. Ты просто работяга, поздно возвращающийся с гулянки. Ничего особенного.

За спиной, в недрах того проклятого дома, уже вовсю занимался мой костер инквизиции, но снаружи было тихо. Город спал глубоким сном, укутавшись в сырой туман, пахнущий гнилью и дымом печей.

Я шел и жадно глотал ледяной воздух, пытаясь выжечь им привкус сивухи и гари, застрявший в носоглотке. Мозг, выйдя из режима «бей или беги», переключился на режим «регистратора». Я судорожно осматривал всё вокруг, записывая на подкорку каждый ориентир.

Вот покосившийся забор с выломанными досками, похожий на гнилой ряд зубов. Вот колодец с обледенелым воротом — в темноте он выглядел как виселица. А вот и вывеска трактира, едва различимая в мутном свете луны: «У Петровича». Буквы плясали, написанные пьяной рукой маляра. Запомнить. «У Петровича». Два квартала направо, один прямо. Если будет следствие и придется вести сюда Ламздорфа или кого там еще — я должен найти это место с закрытыми глазами.

Петербург пах бедой. Или, может быть, это я сейчас так фонил: потом, животным страхом и чужой смертью. Мне казалось, что от меня разит за версту. Я потер руки, пытаясь избавиться от фантомного ощущения. Перед глазами, как зацикленная гифка, стоял тот момент: поворот, сухой хруст, тело, оседающее мешком. Этот звук — звук ломающейся ветки — теперь, кажется, поселился у меня в голове на ПМЖ.

У меня на руках кровь. Не в переносном, литературном смысле, когда сокрушаешься об ошибках молодости. А в самом прямом, буквальном и средневековом. Я убил человека. Даже двоих, если считать того, связанного, который сейчас, вероятно, уже задохнулся в дыму.

Ворота Зимнего дворца выплыли из темноты внезапно, словно текстуры прогрузились в последний момент. Теплый, живой свет факелов, пляшущий на мокрой мостовой, показался мне самым красивым зрелищем на свете. Знакомый силуэт караульного, массивные створки с двуглавыми орлами — это был мой периметр. Моя безопасная зона, мой файрвол. Там, за этими стенами, действовали другие законы. Там я был «герром Максимом», полезным винтиком, а не убийцей и заговорщиком.

Егор стоял на своем посту, все так же шмыгая носом-метрономом. Он переминался с ноги на ногу, кутаясь в шинель, и выглядел воплощением скуки.

Я подошел ближе, стараясь держаться в тени, чтобы свет факела не упал на мое лицо слишком ярко. Кто знает, что там написано сейчас? Безумие или страх?

— Явился? — лениво спросил он, сплюнув в сторону. — А тот мужик где?

— Ушел, — коротко бросил я. Голос предательски дрогнул, но Егор, слава богу, списал это на холод. — Долги старые… перетерли.

Егор хмыкнул, потеряв ко мне всякий интерес. Для него я был просто очередным полуночником. Ему было плевать, где шляется «придворный механик», лишь бы не буянил и не лез на рожон. В его картине мира люди уходят в ночь за водкой или бабами, а не за тем, чтобы ломать шеи заговорщикам.

— Ну, проходи, коли так, — он отвернулся, пряча нос в воротник.

Я проскользнул в калитку. Тяжелая створка закрылась за моей спиной с глухим стуком. Щелкнул засов.

Этот звук показался мне слаще музыки Моцарта. Я закрыл глаза на секунду, прислонившись лбом к холодному металлу ворот. Я вернулся.

Двор был пуст. Ветер гонял по брусчатке поземку. Я добрался до флигеля на автопилоте, ноги несли сами, хотя колени подгибались, как шарниры с выработанным ресурсом.

Коридор, моя дверь в конце.

Я полез в карман за ключом. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, как у паркинсоника. Ключ звенел о металл накладки, царапал дерево, но никак не хотел попадать в скважину. Раз. Мимо. Два. Мимо.

— Спокойно, Макс, — прошептал я себе под нос. — Спокойно. Ты уже здесь. Никто не гонится.

С третьей попытки железо вошло в паз. Поворот. Щелк. Еще один оборот.

Я ввалился внутрь, захлопнул дверь и тут же, не снимая сапог, повернул ключ изнутри. Два оборота. Задвижка. Проверил, дернув за ручку. Заперто.

Только тогда я позволил себе расслабиться. Или, точнее, рассыпаться.

Силы кончились. Как заряд батареи на морозе — раз, и ноль процентов. Я прислонился спиной к двери и медленно, по сантиметру, сполз на пол. Ноги просто отказались держать вес тела.

Я сидел на полу, обхватив голову руками, и меня накрыло. Пришел тот самый «отходняк», которого я боялся.

Меня колотило. Зубы выбивали чечетку, которую невозможно было унять, сколько ни сжимай челюсти. В животе скрутился ледяной узел тошноты. Я чувствовал себя так, словно только что выпал из самолета без парашюта, но в сантиметре от земли зацепился за ветку. Живой. Целый. Но внутри — выжженная пустыня.

Я смотрел на свои руки в полумраке комнаты. Грязные, в саже, с въевшейся в кожу копотью. Эти руки только что перечеркнули чью-то жизнь. Страшно и безвозвратно.

«Ты сделал то, что должен был», — прошептал голос рациональности. — «Это была самооборона. Защита проекта и Императора».

Да, конечно. Рациональность всегда находит оправдания. Но тело помнило другое. Тело помнило, как легко ломается человек. И от этого знания хотелось выть.

Потолок моей комнаты во флигеле был выбелен на совесть, но сейчас, в предрассветной мгле, он казался мне экраном старого монитора, на котором мигал курсор фатальной ошибки. Сон не шел. Я лежал на перине, вцепившись в одеяло так, будто это был спасательный круг посреди шторма, а мой мозг, игнорируя усталость и нервное истощение, продолжал компилировать варианты будущего. И каждый следующий билд выглядел хуже предыдущего.

Сценарий первый. Назовем его «Розовая пони».

Пожар в подвале спишут на пьянку. В Петербурге каждый день кто-то горит, тонет или замерзает в сугробе. Полицейские приедут, почешут затылки, найдут два обгоревших трупа и решат, что маргинальные элементы не поделили штоф водки. Дело закроют за отсутствием состава преступления и желающих копаться в золе. Я выдыхаю, продолжаю точить штуцеры и воспитывать будущего императора.

Вероятность — процентов двадцать. И то, если начальник квартала окажется ленивым идиотом, а трупы обгорят до состояния неузнаваемых головешек.

Сценарий второй. «Реализм, бессмысленный

У того офицера с переломанной шеей были друзья. Соратники по борьбе. Другие имена из той проклятой записной книжки, которая сейчас превратилась в пепел. Они хватятся своего «главного». Придут на явку. Найдут пожарище. И начнут задавать вопросы. А ответы приведут их ко мне. Не потому что я оставил улики, а потому что я — единственная ниточка, за которую дергал покойный. Они придут не вести философские беседы о судьбах России. Они придут мстить за командира или зачищать свидетеля.

Шестьдесят процентов. Самый жирный кусок пирога вероятностей.

И, наконец, сценарий третий. «Апокалипсис сегодня».

Оставшиеся члены ячейки — люди неглупые и циничные. Поняв, что их лидер мертв, а агент на псарне (я) вышел из-под контроля, они решат сыграть на опережение. Слить меня властям. Анонимный донос в Тайную канцелярию: «Во дворце, под личиной истопника, скрывается опасный заговорщик». Для них это идеальный ход — они обрубают хвосты, а полиция получает кость и радостно грызет её, не ища остальных.

Меня берут. Пытают. Я, естественно, «колюсь» (потому что дыба — это не допрос в HR-отделе, там не соврешь про стрессоустойчивость). Выясняется, что «фон Шталь» — липа. А рядом со мной — Великий Князь Николай. И тень падает на него. Брат императора водил дружбу с цареубийцей? Позор, ссылка, конец карьеры. Конец всему, что мы строили.

Вероятность — процентов пятнадцать. Но цена этого риска — термоядерный взрыв в масштабах династии.

Я перевернулся на бок, пружины скрипнули, отозвавшись болью в висках.

Главный ужас был даже не в мертвецах. Трупы молчат. Проблема была в живом «наследии».

Я носил чужое тело, как костюм из секонд-хенда, в карманах которого предыдущий владелец забыл чеки, грязные носовые платки и, возможно, пакетик с чем-то запрещенным. Кем он был до меня?

Заговорщик сказал: «Тебя за чарку водки купили». Значит, есть кто-то, кто знал этого алкаша в лицо. Собутыльники? Должники? Обиженные девки? Кто-то, кому он задолжал три копейки, но кто готов за эти копейки удавить?

Я — мина замедленного действия.

Я хожу по дворцу, улыбаюсь Николаю, учу его баллистике, а за моей спиной тянется шлейф из чужого прошлого. Мутного и пьяного прошлого дворового мужика, который, как выяснилось, был не просто пьянью, а «спящим агентом» для отвлекающего маневра. Расходником. Мясом.

Сколько еще таких «Серых» бродит по питерским подворотням? Сколько людей могут однажды подойти ко мне на улице, хлопнуть по плечу и сказать: «Здорово! А помнишь, ты обещал?..»

И я не смогу сказать: «Вы ошиблись номером, абонент сменил оператора».

Меня трясло. Не от холода — печь была натоплена на славу (сам топил, знаю), — а от ощущения полной, тотальной беззащитности. Я построил крепость из лжи, окружил себя стенами из инженерного авторитета и монаршего покровительства. Но фундамент этой крепости стоял на болоте чужой биографии. И это болото только что начало булькать.

Нужно было что-то делать. Но что? Бежать? Куда? В Америку? Без денег, без знания географии этого времени, с лицом, которое, возможно, висит на досках розыска у подполья? Глупо. Оставаться и ждать, пока за мной придут? Страшно.

Я закрыл глаза и увидел лицо того, второго, которого я оставил связанным в горящем подвале. Его глаза. В них не было мольбы. В них было обещание.

Если он выжил… Если он выбрался…

Тогда сценарий номер два превращается в сценарий номер один, только с летальным исходом для меня лично.

* * *

Я открыл глаза и первое, что увидел, был пол. Грубые, выскобленные доски, забитые пылью в щелях.

Странный ракурс для пробуждения. Обычно люди просыпаются глядя в потолок, или, на худой конец, в стену. Я же лежал носом в плинтус, скрючившись в позе эмбриона, которого насильно вытащили из уютной утробы в холодный мир. Правая рука затекла так, что я ее почти не чувствовал.

Я сжал и разжал кулак несколько раз, пытаясь заставить кровь двигаться по венам, разгоняя её по затекшей конечности.

Поднялся я не сразу. Сначала пришлось договориться с позвоночником, который за пару часов сна на жестком полу решил, что мы теперь одно целое с паркетом. Тело ныло. Каждая мышца напоминала, что я не спецназовец и не герой боевика, а офисный работник, волею судьбы закинутый в тело крепостного. Но вот голова…

Голова была пугающе ясной.

Никакого тумана, никакой паники, которая душила меня ночью. Вместо эмоций внутри включился холодный, хирургический свет. Это было состояние человека, который уже проиграл все свои ставки в казино, вышел на улицу без пальто и вдруг понял, что погода, в общем-то, не такая уж и дрянная. Терять больше нечего. А когда нечего терять, исчезает страх. Остается только голая функциональность.

Я поплелся к умывальнику. Вода в ведре была холодной. Я зачерпнул ледяную жижу и плеснул в лицо. Холод обжег кожу, смывая остатки липкого сна.

Посмотрел на свои руки.

Новых ссадин и крови нет. Ни своей, ни чужой.

— Чисто, — прошептал я своему отражению в темной воде. — Формально ты чист, Макс.

Одежда тоже была в порядке. Немного помята, пахнет гарью, но для истопника это профессиональный парфюм, никто и внимания не обратит. Я одернул рубаху, застегнул кафтан.

Сегодня воскресенье. Значит, скоро закончится служба. Николай придет сразу после литургии. Он будет ждать прогресса, будет ждать своего наставника, уверенного и спокойного герра фон Шталя, а не дрожащего неврастеника, который ночью сжигал людей.

Мне нужны были эти руки. Твердые, не дрожащие руки. Мне нужно было сегодня стоять за верстаком и показывать мальчику, как правильно держать резец. Если он заметит хоть тень страха в моих глазах — все может рухнуть.

Работа. Вот мой морфий. Руки заняты — голова не рехнется.

Я вышел из комнаты, запер дверь на два оборота (теперь это стало рефлексом, как ctrl+s) и двинулся к выходу из флигеля.

* * *

Двор Зимнего обычно в это время жил своей рутинной жизнью: лениво переругивались кучера, звенели ведра, маршировала смена караула. Но сегодня ритм сбился.

Я почувствовал это сразу, как только толкнул тяжелую дверь. Воздух был наэлектризован. Хотя, я до последнего надеялся, что это лишь моя паранойя.

У конюшен, сбившись в кучу, о чем-то жарко шептались конюхи, то и дело тыча пальцами в небо. Дворовые бабы, обычно спешащие по своим делам с корзинами белья, застыли у ворот, как стайка встревоженных ворон. Даже солдат у ворот стоял не по уставу, вытянув шею в сторону города.

Я перевел взгляд туда же, куда смотрели все.

Юго-запад. Туда, где я

На фоне низкого, свинцового петербургского неба, едва различимая, но несомненная, тянулась грязно-серая полоса. Она не поднималась столбом, а стелилась, размазанная ветром, таяла в сыром воздухе, но запах… Ветер доносил его отчетливо. Горький, едкий запах большого пожарища. Сгоревшее дерево, тряпье и что-то еще, тошнотворно сладковатое.

Желудок скрутило спазмом. Во рту мгновенно стало кисло, будто я разжевал лимон вместе с кожурой. Мир качнуло.

Это был мой костер. Мой личный ад, который я оставил тлеть в том подвале.

«Спокойно, — приказал я себе. — Иди. Просто иди».

Я заставил себя сделать шаг. Потом второй. Главное — не менять темп. Не бежать, но и не красться. Походка человека, у которого есть дело и которому плевать на все эти глупости.

Я проходил мимо людей, кожей чувствуя их взгляды. Я сканировал их лица боковым зрением, как система распознавания.

Вот старший конюх. Смотрит на меня? Нет, смотрит сквозь меня, сплевывая на брусчатку. Ему плевать.

Вот прачка с корзиной. Взгляд скользнул по моему лицу и тут же вернулся к соседке. Любопытство? Да, но не ко мне. Им интересно, чей дом сгорел и сколько добра пропало. Погиб ли кто?

Равнодушие. Спасительное, великое равнодушие большого города. Пожары в Петербурге — дело житейское. Горят склады, горят доходные дома, горят надежды. Пока огонь не лижет твои пятки, это просто повод для сплетен, а не для расследования.

Никто не тыкал в меня пальцем. Никто не кричал: «Держи убийцу!». Мир не рухнул. Пока.

Я дошел до дверей мастерской и толкнул створку.

Внутри было тепло и пахло стружкой, а не гарью. Потап и Кузьма уже были здесь. Мои тульские медведи, верные привычке, пришли раньше времени, несмотря на выходной. Для них безделье было мукой похуже зубной боли.

Потап возился у верстака, примеряя ложе к нашему драгоценному стволу. Кузьма точил какой-то инструмент на оселке. Мирная, пасторальная картина.

Я снял кафтан, стараясь, чтобы движения были плавными и выглядели ленивыми. Повесил на гвоздь.

— Что там за шум на дворе? — спросил я, разминая шею. Голос прозвучал немного хрипло, но ровно. — Разгалделись как сороки, работать мешают.

Потап даже головы не поднял. Он аккуратно снимал стружку с ореховой заготовки, и для него это было важнее всех новостей мира.

— Да пожар недалече, — буркнул он в усы. — Говорят, трактир какой-то полыхнул али склад. Ветер с той стороны, вот и несет гарью.

— Трактир — это плохо, — заметил я, подходя к своему месту. — Водку жалко.

Потап хмыкнул, оценив шутку.

Я взял в руки штангенциркуль. Инструмент холодил пальцы, возвращая ощущение реальности. Все нормально. Просто пожар. Бытовуха.

И тут Кузьма, который до этого лишь монотонно шоркал железом о камень, поднял голову. В его глазах, обычно спокойных и немного сонных, мелькнуло что-то странное.

— Оно-то так, герр Максим, — сказал он тихо. — Пожар — дело привычное. Только вот люди бают… чудно там.

Я замер. Инструмент в моих руках дрогнул.

— Чего чудного-то? — спросил я, не оборачиваясь, делая вид, что изучаю шкалу нониуса.

— Обычный пожар — его водой залили и забыли, — продолжал Кузьма, пробуя пальцем остроту лезвия. — А там, сказывают, еще по дымящемуся ходили… эти. В синих мундирах. Тайная экспедиция, говорят, крутилась.

— Да ладно брехать-то, Кузьма, — буркнул я.

— Вот те крест.

У меня по спине пробежал ледяной муравейник.

Тайная канцелярия. Уже там.

Значит, не списали на пьянку. Значит, нашли что-то. Или кого-то. Трупы? Связанного Серого, который каким-то чудом уцелел и теперь поет соловьем? Или просто сам факт двух жмуров в подвале показался кому-то слишком подозрительным для обычного пожара?

Внутри меня запустился таймер обратного отсчета. Тик-так. Тик-так.

Я медленно выдохнул. Повернулся к Кузьме и изобразил самую скептическую гримасу, на которую был способен мой актерский талант.

— Бабьи сказки, Кузьма. У страха глаза велики. Увидели квартального надзирателя с похмелья, вот и приплели тайную полицию. Им лишь бы языками чесать.

Я взял со стола чертеж приклада.

— Мало ли что горит в Петербурге. Если мы будем на каждый дым отвлекаться, мы этот штуцер и к второму пришествию не соберем. Давайте делом займемся. Ложа сама себя не выстрогает, а Его Высочество с минуты на минуту будет.

Кузьма пожал плечами и вернулся к оселку. Потап одобрительно хмыкнул.

Я уткнулся в чертеж. Линии, размеры. Мой мир и крепость.

Но в голове, перекрывая шум мастерской, набатом стучала одна мысль: «Они уже ищут. След взят».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Государевъ совѣтникъ