Горе побеждённым.

Глава 1

— Пятьдесят рублей, — проскрипела старая женщина в платке.

— Сколько? Да ведь на прошлой неделе было за сорок! — отвечал ей тонким, ломанным голоском молодой человек.

— Так тогда и спрос был меньше, а сейчас вырос. Рыночек порешал.

— Это не рынок порешал, это вы имперский спекулянты лишаете честных продавцов справедливой конкуренции! — всё продолжал горлопанить парень.

— Нет уж как империи двадцать лет как, а вам всё она в штаны срать продолжает.

— Это из-за таких как вы, — тонкий палец укоризненно впился в старушку, — здесь всегда будет всё в говне!

— Ты покупать-то будешь, милок. А то мне с тобой лясы точить некогда, у бабушки бизнес. Время делать мани-мани.

— Нет в этой стране никакого бизнеса, одно ворьё.

С досады юноша попытался ударить ногой по деревянному ящику с семечками, что заменял бабушке витрину, но пожилая женщина ловко подцепила злоумышленника за ногу клюшкой, и тот смачно шлепнулся на спину. Толпа вокруг, таких же пожилых и пытающихся свести концы с концами людей, весело заголосила и принялась тыкать в мерзавца пальцем. Тот покраснел, чуть ли не заплакал и побежал прочь, понося всё старое поколение на сём свет стоит.

Звали этого двадцати двух летнего парня Михаил Соколов. Жил он с родителями, работы не имел. На вопрос сверстников, отчего же так, он всегда отвечал, что, мол, режим — наследник кровавого империума, не даёт предприимчивым людям развиваться. И каждый раз говаривал «в этой стране». И все его ровесники лишь пожимали плечами, и в лоб спрашивали отчего тот не покинет эту страну? Но Михаил всегда вертелся, аки уж на сковородке. Я не могу, у меня нет загранпаспорта, денег нет, родителей не на кого оставить.

И что самое забавное, семейная пара Соколовых впахивала с утра до ночи на заводе, пытаясь наскрести на пропитание себе и взрослому проглоту, но по приходу домой лишь слышали: « Рабы на заводах не объединяются в профсоюзы, и терпят низкие зарплаты!». Каждый раз, когда мать или отец, чаще всего первая, заговаривали с Михаилом о поиске им места работы, тот, сидя за компьютером, взятым в кредит для учёбы, отнекивался. Мать уходила вся в слезах, отец злился и мрачнел, со злобы сжимая кулаки.

День свой парень проводил либо в университете, из которого его давно отчислили, а он продолжал приходить, что бы с единомышленниками поругать власть. Либо в различных кафешках, питаясь за счёт родителей или знакомых. У вторых он предпочитал брать в долг, который никогда не возвращал.

Внешне Михаил был хилым, слабым и худым парнем. Мужчиной его не повернулся бы язык обозвать даже у проституки, которую тот безуспешно пытался уломать на секс за шоколадку. На улице он много раз получал по лицу, за то что, носил челку или красил черные волосы в светлые оттенки. Он слушал западную музыку и считал всех соседских парней, что не разделяли его вкусов быдлом. За это он так же не раз получал по лицу.

После ссоры с бабушкой, по поводу цены на семечки, Михаила встретил дома разговор с отцом, начавшийся как и все предыдущие разы до этого, а окончившийся пощечиной. Держась за покрасневшее место удара, Соколов младший плача выкрикнул: «ненавижу тебя!» и убежал из дома. Глава семейства плюнул на пол комнаты нерадивого сына, и сломал ему компьютер. На следующий день, Аркадий Соколов погиб из-за производственной травмы на рабочем месте.

Денег на похороны не было. Да и родственники все, кто на войне погиб, кто вкалывал как проклятый и вскоре грозился присоединиться к почившему. Потому прощание с Аркадием прошло тихо, быстро и незаметно ни для кого. Кроме Михаила.

После того, как тело усопшего сгорело в крематоре, мать сказала сыну:

— Миша, у меня не хватит денег содержать нас двоих, тебе придётся найти работу и помогать маме.

— Ну мам, работу сейчас нигде не найти, нелегитимный режим в этой прогнившей стране…

— Либо идёшь работать, либо пиздуешь в армию!

Испугавшись перспективы быть изнасилованным шваброй и драить очки, Михаил со слезами на глазах убежал в свою комнату и закрылся там. Всё ночь без сна он плакал, и думал, что мать одумается и извинится перед ним. Но вместо примирительных слов, с первыми лучами солнца, когда бедная женщина собиралась на работу, он услышал удар ноги по двери его комнаты и короткое злое напутствие: «В армию уедешь!». После, Соколов отправился на биржу труда.

Ему доверили раздавать листовки, с рекламой какой-то нацболовской партии. Идеи о ликвидации частной собственности на средствах производства и передача их в руки правительства титульной нации, были для Соколова чем-то невероятным, удивительным и непонятным. Он ни единого слова не понял из прочитанного, но люди охотно разбирали бумаги с призывами к национальной революции.

Заниматься целый день рекламой было для Миши, с непривычки в тягость, и он все листовки бросил в ближайшую речушку, что бежала под навесным мостом. Там же он стоял и остаток дня, листая ленту новостей в социальных сетях. Об этом прознал его коллега, ярый сторонник партии нацболов и его выкинули с первой работы.

Мать, при его появлении закатила истерику и долго била сына мокрым полотенцем. Тот даже не сопротивлялся, а под конец обмочился. Оплаканный и опозоренный он вновь покинул родной дом, и спал на старой теплотрассе. Мать даже не пошевелилась, что бы её отпрыск вернулся в дом.

В попытке уснуть, он всё думал, что же привело к его такой трагичной судьбе? Конечно же, думал он, это треклятый, коррумпированный режим президента Шолохова! Он и его друзья из бывшего руководства империи прибрали к рукам весь бизнес и не дали капитализму развернуться на постиперском пространстве! Это всё они, это из-за них он страдает теперь без нормальной работы! Если бы их расстреляли, как монарха, то и проблем бы было меньше. Нет! Всё было бы идеально, как на западе!

Утро встретило Михаила туманом и промозглым ветром. С серого неба сыпался мокрый снег, а Соколов, набив куртку комками стекловаты, пошел на митинг. Не столько ради проявления своей гражданской позиции, а больше для того, что бы увидеться с друзьями и поесть за их счёт. Или взять в долг, хотя бы.

Митинги Соколов любил. Всё их поколение нулевых только и требовало, что свержения режима, иногда кровавым способом. Соколову этот способ особо приходился по душе. А когда редкие, неизвестно как забредавшие на публичное собрание их секты, люди спрашивали: «что же делать после?», то молодые люди как один, будто воды в рот набрали. Лишь самые отчаянные из них клеймили вопрошающего провластным предателем свободы и счастья при капитализме, и другие с улыбками предвкушения подхватывали слова.

После устранения недовольных в среде, всё начиналось по новой. Они с друзьями и единомышленниками кричали: «Нет власти коррупционеров!». А когда прибегал один единственный полицейский с резиновой дубинкой, вся их толпа разбегалась кто куда.

Вот и сейчас они скандировали привычные кричалки, но внезапно все знакомые и сам Соколов оказались в меньшинстве. Толпа как заведённая повторяла лозунги ораторов нацболов. «Социалистическая демократия невозможна без руководства страной членами титульной нации» — восклицали они. Михаил не понимал, кто эти люди, и откуда их так много высыпало вдруг. Всегда только сторонники свободы и добра в его истиной форме выходили на мирный протест, а сейчас что? Грязные, явно бедствующие люди, что смотрят голодными и озверевшими глазами на мир вокруг. Таким дай только повод, и сразу же вцепятся в глотку.

Когда же появились сотрудники органов правопорядка, Соколов дёрнулся было бежать, как взгляд его зацепился за удивительную картину; сторонники нацболов вступили в драку с полицией, и одерживали верх!

Вернувшись домой, Соколов не застал мать и потому с жадностью бросился к холодильнику. Где не нашел ничего, кроме записки: «Хочешь есть, иди работай!». Миша заплакал. Стресс и усталость последних дней захлестнули его, голод и бессонница сделали своё черное дело, и он пал под натиском тоски и безнадёги. Только теперь до него дошел весь ужас ситуации, в которой он оказался. После чего пошел и в тот же день устроился на ближайший военный завод уборщиком.

К вечеру пошел снег. Фонари тускло освещали грязную, полупустую улицу. У ларька шавурмечной, за высоким столиком, стояли двое мужчин лет сорока распивали алкоголь и закусывали беляшами. В их руках периодически вспыхивали алые огоньки сигарет. В сгущающихся сумерках уже трудно было различить лица людей. Обычный пьяный разговор стал понемногу заходить на опасные в нынешних реалиях темы. Наконец один из них, долговязый, произнёс:

— Гриша, что ты теряешь?

— Жизнь, — отозвался второй, седеющий и небритый обладатель широких плеч, спины и не менее внушительного роста. В отличии от своего собеседника, его волосы вполне неплохо сохранились на голове.

— А так ли важна жизнь без чести? — не унимался высокий.

— А что есть честь, Сергей Артёмович?

— У наших врагов, Григорий Константинович, есть такая поговорка: выживи сегодня, что бы победить завтра. Вот и мы с тобой тогда, в девяносто девятом выжили, что бы сегодня, наконец, отомстить за нашу Родину, за нашего царя-императора. Выполнить долг, претворить слова присяги в действие, свершить священную месть, это и есть честь!

— Кому ты собрался мстить? — затянувшись уже шестой с момента прибытия к ларьку сигаретой, устало спросил Григорий. — Половине мира?

— Для начала, а после можно и за оставшуюся часть взяться.

— Всё шутки шутишь, Серёжа. У тебя же жена и сын. Куда ты собрался идти воевать?

— Жена умирает моя, Григорий. Сын совсем от рук отбился, всё с собутыльниками своими пропадает. За гаражами, говорят, его последний раз видели. Пакет с клеем на голову надевал.

Помолчали. Сергей закурил новую сигарету. Григорий налил другу, потом себе. Выпили не чокаясь. Хотя бы потому, что стаканы были пластмассовые. Хотя, кого это когда останавливало?

— А что врачи?

— Операция ей нужна, долго не протянет.

— Сколько?

— Дорого, да и не могут у нас ей помочь. За границей надо оперировать.

Тлеющий окурок устроился вместе с другими бычками в банке из под кофе, что стояла в центре их столика.

— Ты поэтому их так ненавидишь? Думаешь это из-за них твой сын и жена…

— Да нет же! Ну, точнее да, но всё же нет! Отчасти, это сложно…

— Не понимаю.

— Ты никогда не задумывался, что бы было, если бы мы победили?

Отведя взгляд от собутыльника, Григорий посмотрел на высившиеся вдалеке, и теряющиеся в снежном мареве многоэтажки. Снег тихо ложился на остывший асфальт, за их спинами прогудел тепловоз, послышался перестук колёс. Один из множества бродяг, что лишился своего жилища, прикрывшись картонкой спал на старой теплотрассе. На этом импровизированном насесте много таких вот коротали ночь. А ведь когда то были вполне обеспеченные граждане.

— Мы воевали с целым миром, у нас не было шансов на победу, — наконец изрёк он, прикончив сигарету.

— Не со всем. Китай, да и вся восточная Азия, были на нашей стороне, да и гуки там до сих пор американцам кровь портят, партизанят.

— Ну и толку то? Ну, победили бы, ладно, пусть. Дальше что?

— Сейчас бы всё по другому было, совсем иначе бы жили…

Сергей ушел в себя, а Григорий тем временем разлил останки водки и бросил бутылку. Не долетев пары сантиметров, стеклянный сосуд упал на припорошенный мелкими снежинками асфальт. Не поленившись, Григорий подошел, нагнулся и бросил мусор в урну.

— Потому ты меня тянешь к нацболам? Думаешь, если они к власти придут, лучше станет?

— Я не думаю, Макаров, я твёрдо в этом убеждён. Они молоды, полны амбиций и энергии. Им нужны такие люди как ты, с опытом прошлой войны. Все, кто из наших остался под их знамёна стекаются.

— Хе! Ты смотри как запел — знамёна!

— А ты не ёрничай. Они недавно шествие факельное устроили, в честь воинов, что головы сложили на последней войне. Полиция прибежала, те давай с ними драться.

— Большое дело, Сергей Артёмович, драться с толстыми увальнями, за квартиры работающими.

Как назло, мимо медленно прокатила патрульная машина. Их в народе больше любили звать мусорами, или полицаями. И Григорий прекрасно знал, почему. Из открывшейся дверцы в сторону безногого инвалида на колёсах, полетела банка пива. Пустая, разумеется. Под поросячий визг, что должен был быть смехом, машина полицейских удалилась.

— Да, а кто из оппозиционеров наших последний раз с режимом так выходил драться? Либералы? Они пизды постоянно получают, и даже в ответ не бьют. Тем более, что там одни школьники. Коммунисты? Их на улицу не выгонишь, всё по домам сидят, все диваны пропердели пока в интернетах срутся!

— И ты решил примкнуть к тем, кто дома не сидит и шествия устраивает?

— Нацболы не только этим знамениты, что б ты знал. Устраняют несправедливость, где власти бездействуют. Убирают всякий мусор, педофилов, наркоторговцев, мигрантов. Людям простым помогают, когда те справится не могут. По слухам, в их рядах сам Алексей Николаевич объявился.

— Наследник? Его же разве не?..

— Нет, только императора нашего казнили, сын его сбежать сумел, верные царю подсуетились. И не сидел он без дела сложа руки. Ряды наши растут, движение ширится. Те предатели, что в Красной Башне сидят скоро за всё ответят!

Услышав такую знакомую фразу, Григорий прикрыл глаза и вновь очутился в девяносто девятом, когда на глаза его рушилась старая площадь, выложенная из красного кирпича. Как её бомбили враги и топтали сапоги предателей. Как после присягнувшие победившим лизоблюды воздвигли на месте старых регалий новый символ обновлённой Родины.

— В общем, решайся, Григорий Константинович, — голос Сергея выдернул старого вояку из пучины воспоминаний. — Наше дело правое, мы отомстим за черный декабрь девяносто девятого. И ты можешь к этому руку приложить.

Залпом влив в себя стакан, Сергей направился прочь, и растворился в усиливающемся снегопаде. Григорий смотрел ему вслед, и только серая хмарь, с редкими вкраплениями уличных фонарей стояла перед глазами.

— Руку приложить, говоришь?

Вернувшись домой, где никого кроме хозяина квартиры и не было, Макаров устало стянул с себя одежду и, пошатываясь от выпитого плюхнулся на кровать. Повернув голову к окну, он увидел лишь серый, подёрнутый рябью падающих снежинок занавес. Сквозь него виднелись алые огни далёкого, вечно бодрствующего завода, что денно и нощно изготавливал оружие. Там постоянно требовались люди, и в том же месте собирали акции нацболы.

Макаров засыпая, думал о предложении своего товарища. Их деды вместе воевали в Первую Мировую, отцы во Вторую, и все они победили. Лишь их поколение проиграло свою битву. И потому, да и ещё по целому ряду причин, Григорий и Сергей поддерживали тесные контакты. И всё ему не давали покоя слова старого сослуживца.

Проснулся Макаров как всегда в пять утра, без будильника и увидев на прикроватной тумбе видавшие лучшие дни фоторамку, быстрым движением опрокинул её изображением вниз. После закурил и одевшись поплёлся на завод. Такие вещи, как утренний моцион, завтрак и даже банальная расчёска потеряли для него всякий смысл.

Давясь черными выхлопными газами, по грязной, занесённой бурой слякотью дороге вереницей шли злые люди. Все они как один не хотели сюда приходить, но иначе они лишатся тех немногих крох, что у них были и позволяли влачить такое жалкое существование. Всё они терпели и горбатились за копейки. И всё для того, что бы продолжать такой вот безрадостный и апатичный образ жизни.

Макаров прошел КПП, ударом ноги отправил в сугроб заливавшуюся лаем Пиздючку — местную дворнягу, и, бросив в урну окурок, оказался под крышей. Внутри всё сияло и гремело. Производство оружия для цепных псов режима, охраняющих новую власть, никогда не останавливалось.

Григорий с шумом выдохнул, переоделся в форму и направился к станку. День пролетел незаметно. Два раза срабатывала пожарная сигнализация, и Макаров даже одно время думал, а не остаться ли за рабочим местом? Но молодые и упитанные охранники выгоняли на мороз. Там вся их весёлая компания старых служивых, среди которых и отыскался Сергей, на короткое мгновение вновь собиралась вместе.

— А я вам говорю, поднимут цену проезда! Каждый год тарифы повышают, а зарплаты ни черта не индексируют! — выдыхая табачное облако утверждал обладатель редких усов на морщинистом лице. Ростом он не вышел, да и широтой плеч, как тот же Григорий, похвастаться не мог. Недаром, что был в танкистах. Грязный, дотёртый до дыр свитер и фирменные штаны на подтяжках придавали ему хоть какое-то внешнее отличие от бездомных бродяг.

— Да кто спорит то, Василий Иваныч! Все и так уже об этом талдычат. Ты бы лучше что нового рассказал. — Сергей после вчерашнего разговора под градусом поостыл, и вновь вернулся к своему привычному амплуа; спокойный, немного саркастичный, но свой в доску мужик.

— А слышали, что наш президент удумал? — подал голос, спрятавшийся под козырьком курилки пузатый лысый бородач. — Хочет присоединиться к компании союзников в Азии! Ещё и корпус ребят наших к арабам послал.

— Вот пидор! — выразил общее мнение Василий. — Это ты Паша, когда услышал?

— Да вот на неделе этой телек смотрел, там и передали.

— Брешут, — уверенно заключил Григорий. — Нет у нас сил свободных, что бы их за границу посылать. Этому хрену регионы от бунта удержать стоит непомерной цены, а он ещё силы распылять будет.

— Так все восстания подавили ж уже! — удивился Иванович.

— А ты верь побольше, — невозмутимо отправил в полёт тлеющий окурок Сергей. Бычок, тем не менее ловко угодил в урну.

Пожарную тревогу отменили и все вернулись под крышу, чертыхаясь и проклиная террористов, которых после войны всплыло как грибов после дождя. В том, что эти «учения» по отработке действий на случай реального поджога, были всего лишь прикрытие для отлова недовольных властью, Макаров прекрасно знал. Пускай и доказательств у него особо не было, но он и не на суде, что бы кому-то, что-то предъявлять.

Под вечер, когда пачка сигарет приказала долго жить, Григорий засобирался домой, как вдруг, взгляд его привлёк один интересный инцидент. Трое темнокожих, с узким разрезом глаз гастарбайтеров окружили щуплого на вид светлоликого паренька, и что-то у него требовали. После, самый крупный, и видимо, главный у них ударил беднягу, отчего тот упал. «Ты можешь к этому приложить руку» всплыло у него в голове. Он было развернулся, как нечто в нём заставило вернуться. Григорий влетел и парой ударов отправил гостей из бывших частей империи в недолгий, но очень болезненный сон.

— Чего не поделили? — протянул Макаров руку побитому.

— Они хотели, что бы я за них работу делал. — Зажимая распухающий глаз чуть ли не плача ответил парень. На вид ему было лет двадцать, его волосы, цвета морского песка падали совсем не мужественной челкой на лицо, и по неестественно яркому оттенку, стало понятно, что парень красит волосы. «Не мышц, ни мозгов, раз оказался здесь» – подумал Макаров. Но руку все же ему подал.

— Зовут тебя как?

— Миша, — промямлил тот, сдерживая слёзы.

— Чего им сдачи не дал, раз они на тебя бочку катили?

— Я хотел, но… да не ваше дело! — выкрикнул он и роняя слёзы убежал.

Старый солдат лишь покачал головой, и снедаемый нехорошими мыслями на счёт будущего его страны вот с такими вот «мужчинами», отправился домой.

На следующий день ситуация повторилась, и на следующий. Третьего дня, Михаил Соколов наконец, устав терпеть издевательства тех, кого он за спиной всегда звал «расово неправильные люди», и впервые в жизни ударил человека. Конечно, его избили, но в этот раз Миша отбивался хотя бы.

Подойдя к лежащему на холодном полу коморки уборщиков парню, Макаров сказал:

— Куришь? — протянул тому сигарету.

— Нет, это вредно для здоровья.

— В твоём случае, я бы не надеялся на долгую жизнь, — усмехнулся Григорий.

— Что? — опешил от его слов Миша и вскочил, позабыв и про боль в побитом теле, и про сигарету.

— А что ты хотел? — кряхтя, мужчина поднялся с колен. — Вы все слабые, физически неполноценные, только кукарекать и можете. Даже слабейшие из этих, — пальцем он указал в сторону скучковавшихся гастеров, — сильнее вас. Они то и займут ваши места рабочие, заберут ваши жизни, ваше будущее. Так всегда бывает, почитай историю!

— Я знаю историю, в отличии от некоторых в школу ходил!

— Да мы все здесь высшее образование имеем, каждый тут может с лёгкостью выводить решения сложных, многоэтажных уравнений из высшей математики. Да вот только не пригодились в новом мире наши знания, глупость и невежество стали вашими девизом. И никуда вы от этого не денетесь, пока поздно не станет.

— Что вы такое говорите! Как вы смеете! Я.. да я..!

Тут живот мямлящего бедолаги издал такой страшный вой, что Григорий даже пожалел несчастного человека.

— Пойдём! — грубо схватив парня за локоть, Макаров увёл его прочь от довольно лыбящихся чернявых уборщиков. Покинув завод, под свист рельсовых тягачей, двое отправились к ближайшей столовой. Там, под крышей и теплоте, после тяжелого дня вытирания грязи и чистки туалетов, Михаил расслабился. Макаров оказался столь щедр, что купил тому даже поесть.

— Ну что, Михаил. Рассказывай. — Григорий закурил.

— О чём? — закашлявшись от дыма, просипел юноша.

— Как докатился до жизни такой.

Соколов сразу как то весь сник и помрачнел. Вываливать душу перед первым встречным как то не хотелось. Ну, не первым, и не встречным, тот его защитил в первый день их знакомства и вообще… Тут парень вспомнил, что совсем не знает имени своего благодетеля.

— Как к вам можно обращаться?

— Дядя Гриша зови, не ошибёшься.

Тут к ним подошла толстая женщина и, улыбаясь мужчине, преподнесла на стол бутылку Столичной. На Соколова она даже не взглянула. Макаров сосуд открыл и разлил в услужливо подставленные рюмки. Единственная работница этого заведения, была ещё и по совместительству его руководителем.

— Спасибо, Любаша, — ласково сказал он и подал женщине купюру номиналом в сто рублей. После требовательно уставился на Михаила.

— Да как-как, мать отправила сюда. Если бы отец не умер, если бы они с ним устроились на нормальные работы, тогда я бы мог спокойно учиться и не оказался бы здесь!

— А на кого учился?

— Дизайнер-флорист.

Макаров приложил указательный и большой пальцы к переносице и с силой надавил на глаза.

— И что дальше?

— В институте бюджетные места сократили и стали людей выкидывать.

— Ого! — удивился собеседник Михаила, — ты был на бюджете?

— Нет, за меня родители платили, а так как оценки у меня были низкие, то сразу и выперли.

Рассмеявшись в бороду, Макаров поднял глаза на юношу и попытался состроить самое невинное выражение лица, какое только мог.

— Потом я долго ничего не мог найти, везде требовался опыт, а куда я пойду если без него не берут?

— А на автомойку, тут за углом? Там всегда парни нужны!

— Платят мало.

Макаров уже в неприкрытую смеялся.

— Ничего смешного! В этой стране для молодых и перспективных никаких возможностей нет! Потому все умные и валят за границу!

— Чего сам-то не уехал?

— Да денег нет! И родителей не на кого оставить… Пап вон, недавно умер. Мать совсем из сил выбивается, пытаясь на плаву удержаться.

— А почему именно на завод и уборщиком?

— Я хотел в менеджеры без опыта, но на бирже место отыскалось только вот под это… — его рука указала на бейджик на форме, поверх которой он и накинул свою модную куртку. Желтую.

— Давай, за знакомство! — и ударив своей рюмкой о Михайловскую, опрокинул содержимое внутрь.

— Я не… — но пролетевший день, усталость и все предыдущие события нахлынули на него, после рассказа, сделали своё дело, и он, не раздумывая, повторил действия старшего по несчастью товарища. О чем сразу же пожалел. Горло обожгло, в носу защипало и из глаз брызнули слёзы. Михаил стал кашлять и отплёвываться. Макаров протянул ему заготовленную заранее снедь.

Григорий молча рассматривал улицу за окном. Зима уже во всю била по столице. Машины оставляли на дорогах чернильную слякоть, а пескоструйный снегоочиститель медленно полз у обочины.

— Ты забавный малый. Вроде и чухан-чуханом, а сдачи таки сумел этим обсоскам дать.

Взметнувшееся возмущение в груди как то сразу затихло, стоило Соколову увидеть взгляд, с которым мужчина сверлил окно. Сцепленные у подбородка кисти рук, с зажатыми в них сигаретой, мелко дрожали после спиртного. Позади них, в углу, за столом мирно похрапывал завсегдатай заведения, что свои последние крохи тратил на выпивку. Хозяйка общепита сграбастала пьянчугу, и выкинула его на мороз, к таким же, как и он бедолагам.

— Ну и что ты хочешь делать дальше? — перевёл он взгляд на юношу.

— Не знаю, сейчас — хотя бы денег наскрести, что бы мать отъеб… что бы матери помогать, да. А потом, не знаю.

— Ты не думал пойти в гвардию? Ты хоть и щуплый весь, но для тебя они найдут работу. Кому то же надо сидеть в кабинетах и бумаги марать. — Губы мужчины тронула улыбка.

— Я не служил.

Отчего-то в этот раз эти слова вылетели из уст Соколова с каким-то странным стыдом. А ведь раньше он гордился, что всё время убегал от армии. «Служить для терпил, эта страна нам ничего не даёт, почему мы ей что-то должны?» — вопрошали он и его сверстники мужского пола.

Теперь же, после почти недели проведённой на работе, он уже и не думал, что побывать в армии было чем-то плохим. Но тут же память снисходительно подкинула ему добрый букет воспоминаний видеороликов из интернета, где молодых призывников, так похожих на него избивали «старые» ребята.

— Я тебя услышал, — тихо обронил Макаров. Разлил им ещё по одной и, не чокаясь, залил в себя новую порцию спиртного. На душе стало как то легче. Миша так же не отставал от собутыльника и залпом выпил яд. Тот обжег язык, и к горлу подкатил ком. Но Сколов стоически вытерпел испытание водкой и с жадным аппетитом принялся за еду.

«Ты можешь к этому приложить руку».

— Можешь деньги оставить себе, я угощаю, — не глядя на парня, бросил мужчина парню.

Тут Соколов вспомнил, что совсем подзабыл, кто оплачивает их скромный банкет.

— Хорошо, спасибо, — буркнул Соколов.

Домой он пришел к двенадцати ночи, где мать, от волнения, места себе не находившая при его появлении устроила ему избиение мокрым полотенцем. Сколов сжался в углу, плакал и причитал. Под конец, как всегда и бывало, он обмочил штаны. На утро разъярённая женщина заставила Мишу мыть полы.

Макаров же, покинув столовую и расплатившись набрал знакомый номер, который помнил наизусть и стал слушать гудки.

— Гриша? — раздалось на том конце невидимого провода.

— Да Сергей Артёмович, я хотел тебе сказать, что заинтересован в твоём предложении.

— Каком предложении?

К заведению общепита подкатил старенький Лиаз – 667, с номером четыреста десять. На долгую минуту, тот завис с раскрытыми дверьми, но Григорий махнул водителю, лицо которого невозможно было различить, и продолжил разговор:

— Ты помнишь, пару дней назад, у шавурмечной на рыбалку предложил сгонять?

— Нет, не помню. Какая рыбалка?

Автобус мигнул фарами, взревел двигателем, закрыл двери и, испустив черное облако едкого дыма пополз дальше, собирать жатву из пассажиров.

— Зимняя. Что, обычно в декабре самая лучшая, — Макаров проводил взглядом транспорт, пока тот не скрылся в занавесе из падающего снега. Что-то неприятное шевелилось в него внутри, от одного вида этого старого Лиаза.

— Я не… А-а-а, — протянул голос из трубки. — Замечательно Григорий! Завтра после работы на нашем любимом месте обговариваем детали, идёт?

— Замётано! — после чего, оборвав связь, закурил и направился домой, спать.

— Ну-с, значит вы и есть гражданин Макаров? — мужчина с усами, короткой бородкой и с зачесанными направо каштановыми волосами, сложил руки на груди.

— Так точность, я — это Макаров. Вас как по батюшке величать?

— Мои имя совершенно не имеет значения, — отреагировал он на колкость, — но если вам так важно, то зовите меня Курков.

— Хорошо, господин Курков, желали меня лично видеть?

Одетый в явно не дешевый костюм Курков приложил руку к толстой оправе очков, и поправив их вздохнул:

— Конечно! Герой Третьей Мировой, защитник Варшавы и Петрограда, участвовали в обороне Москвы и последнем штурме лоялистов — перечислял шатен подвиги, от которых Григорий лишь кривил лицо, словно в приступе зубной боли.

— Поверьте, тогда для меня это было обычным делом. Я и сейчас не понимаю, что такого люди находят в моей работе.

— Сам государь вас отмечал, лично награды вручал. Такое из памяти народа легко не уходит!

Курков поманил мужчину за собой, вглубь подвального помещения, в которое они спустились после подтверждения личности Григория. Сергей сразу после соглашения старого друга вывел его на этого человека. Общались уже тет-а-тет, но Макаров особо и не возникал.

— У народа очень короткая память, господин Курков. Уж ежели они согласились жить под рукой тех, кто подписывал с врагом унизительный мир.

В помещение царил полумрак, но небольшой столик и два дивана подле были прекрасно видны. На них падал свет единственной здесь лампы. Разместившись со всеми возможными удобствами, Курков налил себе и гостю янтарного бренди.

— Всё так, но порой жизнь, какой бы она не была плохой и бесчестной, куда лучше смерти.

— Вот бы ваши слова, да Серёже в уши!

— Сергей Артёмович идеалист, нам такие нравятся. Но вот для определённых целей он, к сожалению, не подходит. Тут у нас наконец появилась возможность познакомиться с вами.

— Понятно, что вы от меня хотите чего-то, но и я бы желал знать, что получу взамен.

— Почётную военную пенсию, с заслуженной отставкой. Помнится вы, после декабря девяносто девятого были вынуждены скрываться, о воздаянии за дела ваши даже речи и не шло. Мы собираемся это исправить и наградить вас как полагается.

— Это и возможность покинуть страну.

— Неужели вам так надоела Родина? — брови Куркова изумленно взметнулись вверх.

— Я всегда хотел повидать мир.

— И откуда же начнёте? — скепсис так и сквозил в голосе мужчины в костюме.

— Париж.

На долю мгновения в темной комнате всё словно замерло. Макаров увидел, как у его собеседника дернулся кадык.

— Значит Франция, хорошо, господин Макаров. Мы вас услышали. Как только вы выполните возложенные на вас ожидания нашей организации, мы всё сделаем.

— Я не особо верю, что что-то получится, но честно говоря уже ничего не теряю.

— Неужели вас не беспокоит собственная жизнь?

— Я уже порядочно небо коптил, хватит.

— Правда? И не боитесь, что мы служим Шолохову и всё это операция для поимки опасных рецидивистов?

— Нет, вы явно не из безопастников.

— Почему вы так думаете?

— Не хватит у них людей, за такой мелочью бегать.

— Вы так уверенны в численности сторонников нынешней власти?

— В столице двенадцать дивизий национальной гвардии и три из них готовы встать на сторону национальной революции. Пять, верны президенту, коли уж они так рьяно участвовали в подавлении восстаний по всем останкам империи. Оставшиеся четыре мечутся. С отцами их командиров я прошел все девять лет Третьей Войны. Помимо этих ста пятидесяти тысяч солдат есть министерство госбезопасности, министерство внутренней безопасности, личная гвардия Шолохова и всевозможные вспомогательные подразделения, общей численностью в сто сорок, а при напряжении резервов сто пятьдесят тысяч людей. В каждой из этих служб царит хаос и коррупция. Президент заключил мир, и пока удерживается на троне, но власть его тает и гораздо стремительней, чем он сам думает.

Курков медленно захлопал, как бы оценивая показанное представлене.

— Браво, господин Макаров! Вы не теряете хватку, даже не смотря на ваш солидный возраст! Ваши сведения являются весьма ценными для организации! Если вы ещё и укажете нам на тех командиров, что…

— Давай те будем гнать лошадей, вы явно не этого от меня хотели.

— Вы правы, с этим мы всегда успеем.

Курков встал и потянулся к кейсу подле дивана.

— Эту работёнку мы хотели поручить вашему бывшему сослуживцу — Сергею. Но раз вы хотите проверить серьёзность наших намерений, то вот вам задание, — на стол между мужчинами лег пистолет из вороной стали.

— Директор вашего завода уж очень сильно замешан в делах лояльных президенту лиц. Если бы он вдруг исчез, а его место занял его же сын, что как раз симпатизирует нашим идеям, то это будет отличным началом крепкой дружбы между нами.

— Я так понимаю, этого не достаточно для моего билета в Париж?

— Простите, господин Макаров, мы бы с радостью, но сейчас все ресурсы организации направленны на достижение одной и столь желанной цели.

— Понятно.

Сграбастав пистолет, мужчина отработанными движения снял предохранитель, передёрнул затворную раму и проверил магазин. После чего поднял оружие на уровень головы, прицелился, и ни один мускул его лица ни дрогнул при этом.

— Прекрасно, другого я от человека вашего ранга и не ожидал.

— Когда могу приступать?

— Да хоть завтра! Нет, лучше будет если завтра! Нам нужно убрать Ерепенева как можно быстрей. Мы нуждаемся в средствах, в ресурсах. Оружие, снаряжение, разведданные всё, что может помочь в деле национальной революции!

После совместной попойки прошла неделя. Соколов пообвыкся на новом месте, и стал теперь уверенней общаться чернышами, что, может, и не боялись его, но задирать перестали. А возможно всё дело было в его друге Макарове. Если его конечно можно было назвать другом.

Две недели Михаил работал уборщиком, и за это время он перестал смотреть на людей за станками как на неотёсанное, неграмотное быдло. Нет, он всё ещё считал их неудачниками, но теперь он хотя бы мог спокойно и без рвотного позыва поговорить с кем-то из них.

После разговора с Макаровым, юноша пытался его отыскать, да поблагодарить. Он ходил к его рабочему месту, но там того не было. Забегал в курилку, задыхаясь и кашляя, но и там не нашел искомого. После даже к директору пытался заглянуть, но тот даже не пустил уборщика на лестницу к своему кабинету.

По итогу, уставший от бесплотных поисков Михаил вернулся в курилку, стрельнул у усатого старичка сигарету и давясь с трудом, но сумел сократить свою жизнь на пять минут. После он всю неделю бегал в курилку, а получив зарплату, стал сам покупать сигареты. Мать поначалу хотела избить сына, за приобретение вредной привычки, но тот сам было чуть не заехал ей в лицо, и женщина отстала.

И какого же было его удивление, когда на третью неделю работы в качестве уборщика, он увидел пробивающий своим жирным телом окно директора, за которым мелькнул силуэт так рьяно им разыскиваемого Макарова.

После были сотрудники так непривычно звучащей в этих местах полиции. Даже на языке слово как будто противно ощущалось. Словно грязь во рту перекатывается. Соколов себе не строил иллюзий на счёт этих господ, и на вопросы ответил, что никого не видел. Старший из двух пришедших хмурясь, сверлил Михаила злыми глазами, но встретив уставший за три недели взгляд исподлобья отпустил того восвояси.

В тот же вечер, выходя за пределы завода, Соколов надевал шапку с зажатой сигаретой в зубах, как кто-то неожиданно хлопнул его по плечу. Подпрыгнув от неожиданности, Михаил всё же совладал с собой и обернувшись расплылся в улыбке.

— А я вас всё это время искал.

— Спасибо, что не сдал!

— Да кого там, я ж не видел то толком и ничего. Ну, выпал директор из окна своего кабинета, и выпал! Подумаешь, большое дело! Свято место, как говорится, пусто не бывает, и пиздюк егонный уже рулит в кабинете папочкином вовсю.

— Ты точно Соколов? — улыбка украсила немолодое, небритое лицо Макарова.

— Ну, с утра вроде был им.

— Подумать только, три недели, — рассмеялся мужчина. — Сигаретой угостишь?

— Отчего ж не угостить?

— Белый ворон? С чего такой дрянью здоровье портишь?

— Дешевые самые.

Вдвоём они как-то незаметно добрались до той самой шавурмечной, где Сергей и предложил Григорию приложить руку. К бутылке, дрянной еде и самой судьбе.

Заказав по две порцию неизвестно из чего сделанного блюда, приготовленного по рецепту прямиком с далёкого востока, юноша и мужчина принялись смолить одну сигарету за другой. С неба, в свете покосившегося фонарного столба закружили крохотные снежинки. Но по странному стечению обстоятельств ни ветра, ни холода не было.

— Так куда ж вы исчезли, я так и не поблагодарил за то, что угостили тогда.

— Пустое! — отмахнулся Григорий. — По делам всё мотался. То одно, то другое, а там и неделя прошла. Один раз в электричке вообще напился и ездил туда-сюда, пока не протрезвел. Чуть потом в подъезде четверо не зарезали, представляешь?

— Да уж могу представить…

— А ты я смотрю и закурил, и запил, и сутулится перестал!

— А когда это я сутулился?

— Дык, с момента нашей первой встречи!

— Не было такого.

Макаров рассмеялся, искренне, от души. Давно от так не смеялся. С тех пор, как ещё девяносто первом потерял семью. Остальные девять лет для него шли как в тумане. Он и не думал, что так на нём скажется расставание с близкими. Если бы не постоянная игра со смертью и не поддержка сослуживцев, кто знает, сколько бы продержался Григорий? Возможно, именно потому он так рьяно поддерживает контакты с Сергеем и остальными.

— Остаешься значит с нами? — полюбопытствовал Гриша, покончив свою порцию.

— Да, а куда деваться?

— Переводись в слесари-токари.

— Так я ж ни черта не умею. Да и образования нет никакого.

— Да у нас половина нихрена до сих пор не умеет, однако ж как то работают! Ты главное к директору то сходи, а там уже видно будет. Скажи, мол, к Григорию Константиновичу в ученики, он сразу тебя переведёт. Что ты теряешь, Миша?

— Ничего, согласен. Тогда решено — завтра же и пойду!

— Вот и молодец.

Остаток вечера они болтали и курили. Потом пили и закусывали. На утро следующего дня, как и предложил Григорий, Михаил поднялся к новому директору. Кабинет того весь пестрил знамёнами нацболов. Разумеется, когда приходили сотрудники полиции, ничего из их агитации тут не было.

Разговор прошел быстро и непринуждённо. Александр Ерепенев сразу, как заслышал имя Макарова, так тут же согласился перевести к нему в подмастерья. Михаил не знал, как устроена внутренняя иерархия на заводе. Но, по видимому, можно было прыгнуть из уборщика без образования в токари.

По прибытию на рабочее место к наставнику, сразу был взят в оборот. Макаров воодушевился перспективой передачи знаний молодому поколению и принялся за парня всерьёз. В выражениях он не стеснялся, и всё, что слышал Михаил следующие два часа, это мат, разбавленный обычными словами. И то, для склейки между крепкими выражениями.

— Вот потому, всегда соблюдай технику безопасности при работе со станком! — кричал, стараясь перекрыть звуки цеха Макаров.

— Понял! — с глупой улыбкой отвечал Миша. Ничего он на самом деле не понял, и лишь кивал головой всё время, пока его учитель объяснял.

После обеда и обязательного посещения курилки, Макаров ненадолго отлучился в туалет, а по возвращению к своему рабочему месту, оба, учитель и ученик, увидели следующую картину; недалеко от них, некто шлифовал наждачной бумагой деталь, и так неаккуратно засунул руку, что был зажат бешено вращающимся валом. После чего его целиком намотало на ось и размотало в кровавую труху. Люди кричали, носились и в ужасе падали в обморок. Кто-то додумался выключить разбрызгивающий кровавые ошмётки механизм.

— Вот о чём я тебе говорил, наглядный пример, — сокрушенно мотал головой Макаров.

Миша же замер на месте, как вкопанный и не мог глаз отвести от кровавого месива, оставшегося от человека. Первый раз в своей жизни он видел смерть. И так быстро, за один удар сердца оборвалось чьё-то существование.

Всю следующую неделю один, или два человека умирали от несчастных случаев на производстве. Где балкакрана отвалится, где прорвёт паровой котёл. Пятеро, включая первого намотанного, больше никогда не приступят к работе. Новый директор тут же ужесточил правила охраны труда, обновил весь парк техники и закупил оборудования для медпункта. Григорий же постоянно отлучался в туалет, и по приходу вместе с чуть-ли не поседевшим Михаилом взирали на смерти коллег.

— Как же странно получается, господин Макаров! — радостно начал их еженедельную встречу Курков. — Директор и его ближайшие сторонники так внезапно и скоропостижно скончались!

— То всего лишь несчастные случаи на производстве, ничего более.

— Как жаль, но зато теперь Ерепенев младший полностью контролирует завод, и никто не сможет его шантажировать.

— Да, действительно занимательно. Однако полковник полиции, что носом землю роет, в попытке найти предполагаемого убийцу уж очень зачастил к моим товарищам по цеху. Они с предыдущим директором часто сауну посещали, без девушек. Может, стоит принять меры?

— Всему своё время, наши с ним интересы ещё могут пересечься.

Не сильно удивившись такому раскладу, Григорий осушил рюмку с прозрачной жидкостью и даже не поморщившись налил себе ещё.

— У полковника есть несколько цепных псов, лишившись которых он может стать куда сговорчивее.

От елейного голоса Куркова пожилому мужчине стало не по себе. На стол упали три фотографии и одну из них он с лёгкостью узнал. Чем занять себя вечером, Макаров примерно теперь представлял.

Когда Михаил в следующий раз пропускал стаканчик другой бесцветной жидкости, закуривая и заедая дешевыми продуктами сумрачного кулинарного гения с востока, то взору его предстала преинтереснейшая картина. Огромного бугая в кожаной куртке, в котором полицейского Михаил не смог бы различить без помощи Григория, пытались «откачать» его сотоварищи. Что случилось с представителем закона, юноша не мог сказать.

— Миша, да ты никак волосы красить перестал? — казалось Макарова никак не трогала смерть человека подле них.

— Да, — не отрывая взгляда от неподвижно лежащего тела, пробормотал Соколов. — На краску денег нет.

Сам старший коллега и предложил сюда пойти, вместо их привычных заведений и когда делал заказ, то протянул шавурмечнику странного вида конверт. Разговаривали он с южанином на языке последнего. Чернявый даже глазом не повёл, сделал всё по красоте и даже вызвал скорую пострадавшему. Та, впрочем, увозила уже мёртвого полицейского. Вскоре на ночное рандеву съехались дорогие иномарки и начались разборки между приезжими и коренными.

Макаров уже изрядно поддатый покинул место разворачивающейся битвы, и поспешил за собой увести Михаила. На работе, как всегда просиживая штаны в курилке, никто о вчерашнем даже не вспомнил.

Обтачивая деталь, Михаил невзначай вспомнил, что уже несколько месяцев не общался со своими друзьями-сверстниками. Половина из них бежала из страны, благо развал в министерствах способствовал оттоку кадров из, и притоку опасных и деструктивных элементов внутрь. И вспоминая лица, манеру общения и повадки своих бывших друзей, его передёрнуло.

За то, что он устроился на работу, его обсмеяли, и заблокировали во всех чатах, отменили во всевозможных соцсетях и нарекли ватой. Соколов сплюнул на пол, и выключив станок извлёк готовую деталь.

— Пора курить! — устраивая готовую продукцию для стрелкового оружия, пробормотал Соколов никуда.

— Поддерживаю! — появился из ниоткуда Сергей Артёмович Полежайко, что вечно отирался подле них с Григорием. Выкурив вместе не одну сигарету, они стали куда больше общаться. Постоянно один у другого стрелял никотиновые палочки, но никто особо не возмущался. Раньше бы Миша плевался от грязного и небритого быдла, которым он презрительно называл всех, кто старается наскрести себе на жизнь. Но поболтав, и узнав Сергея, он узнал, что тот не только для себя работает, сколько пытается помочь умирающей жене. А его сын — его ровесник — лежал в наркодиспансере, вместо того, что бы помогать и отцу.

— Ну что, Миша, пойдёшь к Николаевичу сегодня?

— Да надо бы. Он, как на больничный в прошлом месяце свалил, так и не показывается. Неизвестно, жив или мёртв.

— Да а чего ему не посидеть бы дома, тебя то выучил, ты вместо него и поработаешь!

Усмехнувшись вроде бы безобидному подколу, Соколов вдруг подумал, что может именно так и задумывал дядя Гриша с самого начала.

Подходя к жилищу своего наставника, он всё никак не мог выкинуть эту свербящую в его мозгу мысль. Пятиэтажка встретила гостя видавшей виды деревянной дверью. Ни домофона, ни замка, заходи кто хочешь! Чем и пользовались бездомные, алкоголики и прочие маргинальные элементы общества. Соколов про себя отметил, что больно много людей оказались на социальном дне. Или так было всегда, и он просто этого не замечал? Ведь он в последнее время только и ходил что с работы домой, и обратно. Некогда ему было по городу гулять.

Миша скользнул в подъезд, поднялся на пятый этаж. На лестничной клетке, сквозь панорамное окно разглядел огни вздымающихся вдалеке новостроек. Внизу к входу подкатила машина, хлопнули двери и несколько человек вбежали в подъезд. «Почта, наверно».

Остановившись у двери и занеся руку для стука, он вдруг резко оказался в квартире, втянутый туда одним рывком. На том месте, где находился Соколов просвистели пули. Григорий ответил очередью из пистолета-пулемёта, высунувшись из-за входного косяка. В яростной перестрелке, безразличные ко всему пули свои цели всё же находили, в виде приютившихся у теплых батарей забулдыг.

— Жив? — вернулся в квартиру Макаров.

— А-а-а-а-а! — кричал Соколов в ответ.

— Бегом на лестницу!

— Какую ещё… — тут мужчина сграбастал парня свободной рукой и вытолкнул в спальню, а оттуда в окно, где виднелся пожарный спуск. Сам хозяин квартиры схватил нечто с прикроватной тумбочки, и запустив гранату в наступающих врагов последовал за Мишей.

Громыхнуло так, что Соколов даже оглох ненадолго. Но наставник всё гнал парня дальше. Из дымившего окна засверкали вспышки выстрелов. Пригибаясь, они бежали вдоль ночных улиц, петляли задворками и ныряли в канализационные стоки, порой, выбираясь в совершенно неожиданных местах. Люди, видя что Макаров вооружен спешили удалится с его дороги. И даже так, парочка обдолбаных наркалыг попыталась набросится на Соколова в состоянии помутнения рассудка. Миша сумел отбиться сам, чем не слабо удивил наставника. В одном из бесчисленных переулков, где клубились облака пара, Григорий остановился.

— Что там, блин, случилось? — пытаясь отдышаться вопрошал юноша. Над ними, из кирпичной стены, торчал фонарь в жестяном абажуре. Бледный его свет всё норовил оборваться, мигая и прерываясь порой на долгие мгновения.

— Да, — отмахнулся мужчина, — с соседями поругались.

— А если по правде?

— Если по правде, то ты следом за мной будешь бежать, пока края мира не достигнешь. Поверь, ты не захочешь знать деталей.

— Дядь Гриша, ты ж столяр обычный, чего бандюги от тебя хотят?

— Это, Миша, не бандиты, то полицейские, — поднял указательный палец вверх, будто придавая словам вес. — Точнее они из министерства безопасности, но разницы нет особой.

— И что нам делать теперь?

С минуту Макаров молчал, как бы обдумывая, стоит ли втягивать в это дело парня?

— Можешь мне помочь? — всё ещё сомневаясь спросил он.

Соколов удивился. Первый раз Макаров его о чём то просил. После всего, что тот для него сделал, ответить ему отказом было бы чернейшей неблагодарностью.

— Могу, но если только не под обстрелом.

— Этого не обещаю, но побегать придётся, — уголки губ Григория слегка приподнялись.

— Что сделать-то надо? — слегка заволновался Миша.

— Устроить национальную революцию! — лицо мужчины засияло от радости. В серых глазах заплясал огонёк безумия, но даже под пристальным взглядом юноши он не перестал зубоскалить.

— Ну, допустим. Что от меня требуется?

— Держи! — Макаров кинул ему пистолет, себе достал такой же. — Будешь подле меня держаться, прикрывать!

— Ага… — протянул Миша.

— Теперь нам надо добыть самый ценный в этом нелёгком деле ресурс. Но для начала, навестим нашего связного.

Уж на подходе к месту встречи с неким связным, у Михаила стали появляться определённые подозрения. Когда же он увидел всё ту же шавурмечную, где они с Григорием любили после работы выпить, то все сомнения вмиг отпали.

— Шарид, брат мой не белый! — приветливо махнув рукой, Макаров положил что-то перед чернявым продавцом-поваром.

— Я Рашид, — схватив лист и разворачивая его, пробурчал повар.

— Нам нечего терять, кроме наших оков, — шепнул Григорий.

— Приобретут же они весь мир, — четко и внятно отозвался владелец ларька восточной национальности.

После, совсем не изменившись в лице, будто такие люди к нему каждый день заходят, стал вызванивать и тараторить в трубку на непонятном языке.

— Пойдём, мой друг! Удача любит смелых!

— Когда ты говорил про национальную революцию, я подумал, что ты работаешь на нацболов.

— Возможно, — не стал отрицать Григорий.

— Я думал, они не сильно жалуют этих, — кивнул он в сторону шавурманщика.

— То, что ты называешь национал-большевизм, есть лишь одно из подразделений организации. Ветвь, если хочешь. Эта контора со многими людьми работает, на самом деле.

— Что, какой ещё организации?

— Попозже, если выживем, расскажу!

Через десять минут ходьбы на своих двоих, которые для Михаила превратились в вечность из-за зимней стужи, двое товарищей пришли к заправочной станции, позади которой вздымался лес. Под светом ярких, неоновых вывесок стоял бензовоз, к которому Макаров уверенно держал курс. Внутри машины оказался мужчина средних лет, толстый и маленький, с которым Григорий перекинулся парой слов, и скомандовал Мише забираться на пассажирское сидение. Следующий час, троица ехала под тихую, приятную музыку в теплом салоне, двигаясь к окраине города. По дороге им встречались группы людей, что перекрывали дороги, и под недовольное бурчание водителя, им приходилось объезжать столпотворения. Люди эти были явно чем-то недовольны, хотя Соколов прекрасно знал чем. Повышение цен, отсутствие работы и драконовские налоги и акцизы. Мать постоянно ворчала об этом, когда приходила с работы и сидела, подогнув под себя ноги в гостиной, смотря телевизор. Толпы размахивали транспарантами с надписью: НБП, и жгли кучи мусора. Видимо, что бы привлечь другие кучи мусора, которые как раз вскоре и пожаловали. Но Соколов этого уже не видел. За очередным поворотом сцена противостояния гражданских и полицейских скрылась из виду. Машина вскоре остановилась, и Макаров покинул уютное и тёплое нутро транспортного средства. Миша последовал за ним.

Позади мерцали огни никогда не спящего города. Впереди возвышались стены самой страшной тюрьмы в столице. У ног стелилась позёмка, легкий ветер холодил кожу, и Соколов пожалел, что оделся так не по погоде. Естественно, ведь он же не собирался устраивать проклятую революцию! Он всего лишь хотел увидеть знакомого, возможно, посидеть и попить пива вместе. Может ещё покурить, но это не точно.

Смотря на стены возвышающейся впереди тюрьмы, Михаил стал чувствовать некую неуверенность. Слова Макарова эхом повторялись в его голове. Он всё никак не мог унять сомнения и перестать гадать, не розыгрыш ли это?

Но пули, что свистели у них над головами были вполне настоящими. Взрыв, что уничтожил маленькую квартирку Макарова так же не оставлял сомнений в своей реальности. Да и люди эти, что напали на них, так же не были похожи на хорошо играющих артистов. Так неужели?..

— Дядь Гриша, ты ведь про революцию пошутил-то, да?

Обернувшееся к нему лицо Макарова говорило о многом. Например, что Григорий давно не спал. Или, что он явно был под действием каких то веществ; зрачки у него были расширенными и слегка дёргались.

— Конечно, я был серьёзен! Почему ты считаешь, что я не могу устроить восстание? — голос мужчины буквально пел. Он явно наслаждался всем происходящим.

— Зачем тебе это? — всё больше робея под безумным взглядом, пролепетал Соколов.

— Это нужно не мне, это нужно всем нам! Тебе, мне, Серёже, Паше, Васе и каждому гражданину нашей теперь уже не такой необъятной Родины!

— А я-то тут при чём? — Михаил сделал шаг назад. Его наставник явно разошелся.

— Если бы не ты, этого бы ничего не было! В тот день, когда я тебя увидел, я понял, насколько большая угроза нависла над страной. Я до этого с молодыми людьми не общался, всё больше со своими сверстниками. А познакомившись с тобой поближе, понял, что надо спасать бедное наше будущее!

Две фигуры замерли на укрытом снегом пустыре, по которому ветер гонял позёмку. Вдали тюрьма разгоняла мрак светом прожекторов. Машина позади мерно гудела, водитель же словно уснул. Холодные, низкие облака отражали свет столицы. Миша зябко поёжился. Он не верил словам коллеги с работы.

— Дядя Гриша, ты пьян?

— Что, нет! Ну, может немного… И только для достижения результата! Я несколько дней не спал, потому и пришлось воспользоваться кое какими стимуляторами.

Тут вдалеке показались огни целой автоколонны. Соколов ничего не ответил Макарову, хотя и хотел. Когда к ним подкатили пикапы, с прячущимися внутри вооруженными людьми, Михаил засомневался в успешности их плана. Из машин повыскакивали облачённые в спортивные штаны и кожаные куртки бородачи, со специфической внешностью. Перебросившись парой, казалось бы, совсем ничего не значащих фраз, революционеры развернули кипучую деятельность.

Не мудрствуя лукаво, водитель бензовоза на брошенное ему со стороны Макарова короткое приказание, кивнул, закинул что-то в рот, и полез в кабину машины. Перед его исчезновением во внутренностях машины, Соколов отметил, что у толстого, низкорослого мужчины изо рта стекала струйка слюны. Неужели он не заметил этого раньше? Плюс его отсутствующий взгляд и сильно расширенные зрачки. Да и держался он как то дёргано, словно был…

Озвучить свои мысли в вопросе Соколов не успел.

— Пролетарии всех стран, соединяйтесь! — крикнул Макаров, и глас его подхватили все боевики. Позади него, машина с цистерной начала набирать скорость. И двигалась она прямо на ворота тюрьмы.

Когда бензовоз врезался и взорвался, полыхнуло так, что Михаил почувствовал жар, даже находясь на приличном расстоянии. Он на некоторое время оцепенел, не веря, что происходящее с ним реально. Только что с ним рядом был живой человек, а теперь его нет. Погиб в адском взрыве, явно обдолбаный веществами. Почему-то Соколов вспомнил, скольких наркоманов он видел за последнее время. И если учитывать, что почивший водитель явно был под чем-то, а работал он на некую организацию, то не значило ли это, что за повсеместным распространением наркотиков и стояли неизвестные наниматели Макарова?

Так и не придя к каким-то окончательны вывода, Миша на ходу запрыгнул в разгоняющийся пикап, следом за Григорием и пригнувшись, со страхом стал смотреть, как приближается стена огня. После начался ад.

Охрану на вышках, и с КПП вынесли как детей. РПГ и пулеметы собирали кровавую жатву, служа делу революции. Повсюду стреляли, убивали и резали. Пули свистели над головой, и Миша передвигался исключительно на корточках. Прорвавшись внутрь, пламенные борцы за справедливость раскидали немногочисленный и непривыкший получать сдачи персонал, и освободили заключенных. Миша следовал за Григорием, и особо на рожон не лез. Позади них выскочил перепуганный мальчишка в форме охраны, и дрожащими руками стал поднимать свой пистолет в их с Макаровым сторону. Миша, явно действуя больше на каком-то внутреннем порыве, чем осознанно, рывком поднял пистолет и выстрелил на опережение. Охранник упал, и Соколов замер, не отрывая взгляда от лежавшего тела. Когда тот стал поднимать, то Михаил понял, что попал тому в бронежилет. Но повторно делать выстрел ему не пришлось, к парню охраннику подскочил с визгом заключенный, и осколком блюдца стал бить несчастного по лицу.

Узники получили возможность отомстить своим надзирателям, и Михаил впервые увидел массовую резню. После, бывшие невольники стали вооружаться трофеями с убитых. Соколов всё старался не отставать от Григория. Тот весело кричал о грядущих изменениях, отдавал команды по рации, стрелял в воздух и периодически прикладывался к фляжке. «И где он её только достал?» Всё в его поведении говорило, что тот сошел с ума. Или умело притворяется. И Миша не знал, что хуже.

Когда с персоналом тюрьмы было покончено, Макаров взобрался на второй этаж корпуса администрации, где выйдя на балкон, вытащил на всеобщее обозрение сжавшегося, лысого и маленького начальника тюрьмы. Толпа под ними ликовала. Соколов стоял позади Макарова, и держал сумку с усилителем, который Григорий нашел тут же и приказал парню взять её.

— Братья! — начал он, выхватив мегафон у Соколова и толпа восторженно взревела внимая его словам. — Этот день настал! Сегодня вы вернули отобранную свободу! Теперь вы вольны делать, что хотите! Но прежде, чем вы что-либо сделаете, я спешу вам сообщить, что там, в городе, остались матери, жены, сестры и дочери ваших угнетателей! И мы знаем их адреса и телефоны!

После он не глядя швырнул мегафон в Мишу, выхватил нож и одним движением перерезал глотку плакавшему начальнику тюрьмы. Тот, издав булькающий звук, схватился за поврежденную часть тела и, перекувыркнувшись через ограждения балкона, полетел вниз. Люди внизу и до этого адекватностью не отличались, а теперь и вовсе с ума посходили. Макаров сумел красиво подать себя, а когда он выхватил невесть откуда взявшиеся пачки с неизвестными таблетками, и кинул их как собакам беснующейся внизу толпе, те вовсе влюбились в него. Соколов видел, как у парочки освобождённых заключенных внизу начался припадок и с пеной у рта, те упали и больше не поднимались.

Сразу же на тюрьму обрушилась контракта сил полиции с участием нацгвардейцев. Но тех встретил такой массированный заградительный обстрел из всего чего можно, что федералы, неся большие потери отступили. Макаров, как то само собой взял командование на себя и повёл революционеров вслед убегающим правительственным силам. Те, ведя беглый огонь из грузовиков и машин, привели нагоняющих в город. Над его крышами вздымались столбы дыма, слышалась стрельба. По рации постоянно кто-то кричал. Когда сражающиеся достигли улиц, то увидели трупы. Люди, гражданские и в форме, лежали тут и там. Накалившаяся в городе обстановка взорвалась по итогу, и теперь неясно было, когда этот огонь ярости утихнет. Видимо, думал Соколов, взрыв в тюрьме стал спусковым крючком для недовольных. И не только для них.

Отступающие, а следом за ними и Макаров с Соколовым, выехали на площадь, где ещё стоял памятник царю-императору, который в отличии от своих более роскошных и богатых аналогов не был снесён. Там как раз вешали на столбе очередного полицейского. И если с полицейским всё было понятно, то вот фонарь было жалко. Его недовольные бунтовщики погнули. Миша ужаснулся своей мысли и ударил себя по щеке. Макаров удивлённо покосился на него, но ничего не сказав вернул улыбку на лицо.

Оставшиеся машины федералов, в виде грузовика и двух легковушек, попали под перекрёстный огонь бунтовщиков. Фура перевернулась, одна из двух машин взорвалась от попавшего в неё снаряда РПГ, а последняя легковушка попала под гусеницы ворвавшегося на площадь танка. Справившись с одной целью, стальной гигант направился в сторону выбравшихся из под грузовика федералов. С теми, кого не раздавила многотонная туша, разобрались подскочившие гражданские, вооруженные битами, палками и арматурами.

Машины остановились и боевики высыпали из них, присоединившись к расправам. Предсмертные хрипы висельников и смех толпы смешались с выстрелами и взрывами. Какофония звуков буравила мозг и давила на виски. Миша был готов всё бросить и убежать, но оставить Макарова он не мог. И он не мог себе ответить на вопрос, чего он больше боялся; того, что случится с ним, или же что сделается с его коллегой.

Тут Гриша вырвался вперёд и вскочив на постамент памятника царю воздел руку с оружием над головой и прокричал так громко и зычно, что каждый на площади услышал.

— Братья! Товарищи! Довольно мы терпели их произвол! — рука с автоматом указала на сидящих на коленях ещё не убитых сотрудниках полиции. — Их воровству и грабежу пришел конец! Теперь наш черед взять то, что причитается! Довольно их власти, отрубим змее голову, к Красной Башне!

Толпа озлобленно и одновременно радостно взревела и подобно живой волне потянулась на север. Ожидавших казни разорвали на куски, и кто-то даже ел части тел. Соколов такое уже вытерпеть не смог, и его вывернуло останками последней трапезы. А ел он давно, и оставалось в животе не много. Вдалеке прогремел взрыв, и люди взвыли от радости и счастья.

Не ожидал Соколов, что его «товарищ» так уверенно и грамотно будет руководить толпой, подхватывать её настроение и умело использовать на театре военных действий. Там пылкой речью подымет людей в самоубийственную атаку, тут сам поведёт матёрых ветеранов из старой императорской гвардии в бой. Его отряды, с командиром каждого из которых Макаров постоянно общался и советовался, занимали стратегические объекты — склады с техникой и припасами, радио и телевышки, промышленные предприятия и всевозможные тепло и гидроэлектростанции.

С каждой захваченной точкой сопротивление явно уступающих правительственных сил росло. Магазины и склады с продовольствие они чаще сжигали, взрывали. Зачастую, минировали и подрывали из далека, когда туда заходили повстанцы. И Михаил уже успел приметить, что Макаров с кем-то постоянно общается по закрытому каналу рации. В такие моменты, Григорий как-то менялся, будто и не было перед ним вечно бодрого, весёлого, и явно под веществами революционера. Тихо он о чём-то переговаривался с таинственным собеседником, совершенно теряя эмоции как на лице, так и вголосе. После созывал других полевых командиров, таких же, как и он, и вместе обсуждали план атаки. Словно его направляли из маленького черного пластмассового устройства для переговоров.

После взрыва в тюрьме, и сражений с восставшими, правительственные силы поняли, что они не очередной бунт давят, где куча неорганизованной и полуголой черни лезет с вилами на танки. Сейчас бушевала настоящая революция. Которую в первых рядах вели нацболы, и их лидер — наследник падшего царя-императора.

Да, сам Алексей Николаевич Романов объявился в столице и успешно вёл боевые действия. Его сопровождали верные и ярые сторонники. Каждый раз, когда появлялся монарх, сражение выигрывали восставшие. Словно ему сопутствовала сама Фортуна. Или же боги войны, все разом решили сделать его своим избранником. Возложить на него миссию, с которой мог справиться лишь он один.

Царь был с солдатами, разделял все тяготы и лишения вместе с ними. Слушал, отдавал приказы, руководил и направлял. Бывало не спал сутками, что бы потом среди мятежников поднимать боевой дух. И всё без толики усталости. Даже Соколову пару раз перепало получить дружеское похлопывание по плечу от государя. И в то мгновения, Миша ясно ощутил, что одного этого знака внимания хватило, что бы выполнить любой приказ от статного и крепко сложенного мужчины. Харизма у монарха была на недостижимом уровне, и юноша не мог противостоять ей.

Народ его буквально боготворил, солдаты готовы были душу за него отдать. Как ласково он себя вёл с верными подданными, что не щадя живота сражались за него, так же и жестоко он обращался с врагами. Часто рядом с царём мелькал человек в строгом костюме, в очках и с бородкой. Тот всё время что-то ему нашептывал. Такие же «деловые» люди появлялась и в их с Макаровым отряде. Может и не в костюмах, но по взгляду и манере держаться он мог без труда их различать среди остальных. Гриша постоянно с кем-то из них общался. И Миша не мог понять, кто они и что здесь делают?

Соколов был готов поклясться, что всё вокруг — дурной сон. Он же просто шел навестить коллегу с работы, когда всё успело превратиться в гражданскую войну? О том, что бы бросить Макарова и бежать домой, Михаил даже думать не смел. То, что он видел, заставило его держаться ближе к вооруженным революционерам. О том, что стало с его матерью, он даже помыслить боялся. Да и не слишком часто он о ней вспоминал, на самом то деле.

Третий день Михаил был на ногах и без сна. Короткие привалы, на которых он лишь ненадолго проваливался в горячечный бред, нормальной заменой полноценному отдыху назвать нельзя было. Из еды у них было то, что давалось намародёрить. И все три дня шла война.

Столица пылала. Лояльные части армии сражалась против примкнувших к восставшим, гражданские против полицейских и друг с другом. Всё горело, из каждого угла стреляли, с неба вперемешку со снегом падал пепел. Трупы валялись на каждом перекрёстке. Остовы подбитой техники дымились и разили вонью обгоревших трупов. Всюду была смерть.

Связи с внешним миром не было никакой. На прямой вопрос Михаила, Григорий ответил, что Шолохов пытается замять следы восстания и глушит все вышки. Соколов, конечно, предполагал, что это так же связанно с уничтожением большей части инфраструктуры. Но кто он, и кто Макаров, что бы спорить?

Снег тихо падал в абсолютной тишине и безветрии. До Красной Башни, что высилась на месте некогда разрушенного Кремля, оставалось рукой подать. Подступы к Каменному и Москворецкому мостам они взяли, выбив оттуда озверевших нацгвардейцев. Те, хоть проигрывали, продолжали стоять на смерть. То ли идейные попались, то ли боялись возмездия за причинённые по указке Шолохова страдания.

Остров на Москве реке взять удалось благодаря уцелевшим мостам. Враг так и не успел их разрушить. Всё же, вражеская артиллерия нужна была и на других участках. Восставшие атаковали со всех направлений, отрезая федеральным силам пути снабжения и вынуждая их перебрасывать порядком поистрёпанные силы с одного участка на другой. И ротация уж точно не сказывалась лучшим образом на уставших солдатах. О переговорах никто речи не заводил. Прислужников нынешней власти не сговариваясь решено было уничтожить. Так хотел Алексей Николаевич, так хотели его люди.

За вставшим, неизвестно как, на бок танком, в небольшой ямке от взрыва, расположился временный штаб полевых командиров. Григорий и разжившийся «Кедром» Миша были тут как тут. Вокруг сгруппировались люди Макарова, которые сражались плачем к плечу с ним ещё в прошлую войну. Его личная гвардия, которых он отобрал за время боёв, так же присутствовали. Они сражались и проливали кровь бок о бок. Григорий доверял им свою жизнь, а они, в свою очередь вверили ему власть над собой. Сергей, Павел и Василий и все, кто выжил.

Ткнув пальцем в развернутую на столе карту, Григорий командным голосом продекларировал:

— Большой Театр, ГУМ и Кремлёвскую набережную мы взяли, обложив их с трёх сторон. Но вот на западе, вплоть до Бородинского и Новоарбатского мостов, враг укрепился и очень хорошо. Выбить их оттуда сейчас, с нашими растянутыми флангами не представляется возможным. Со стороны Александровского сада постоянно идут подкрепления и припасы гарнизону в Красной Башне. Что ещё хуже, Шолохов может уйти в случае атаки по этому коридору. А его необходимо взять живым.

— А нам он так нужен? — Михаил неотрывно следил за движением пальца Григория по карте.

— Да, с ним кончится весь тот навязанный режим. Плюс он источник информации. Так что, сейчас наши товарищи направятся на усиление группировки на Большом каменном осту, что бы отрезать врага от возможности бежать, а мы с вами займёмся самым важным.

— Это чем же? — подал голос стоявший поодаль Сергей Артёмович.

— Будем штурмовать Москворецкий мост! — уперев руки в бока заявил Григорий Константинович.

— Так там же толпы погибли! — вскинулся Василий Иванович Приходько, старый и усатый.

— С Хамовников и на Арбат двинется ударная группа. Вместе с этим, начнётся штурм Большого Каменного моста, и когда врага свяжут боем, двинутся группы с Большого Театра и ГУМа. И вот только когда враг ослабит оборону, мы атакуем с нашего направления.

— Так, а как мы мост то пересечём? Он же простреливается постоянно! — присоединился к беседе Павел Аркадьевич, толстый, лысый и бородатый.

— Козырь в рукаве, товарищи! — Макаров явно разошелся.

— Опять на таран пустим танк? — робко предположил Соколов.

— А как ты догадался? — Макаров, как и все остальные удивлённо воззрились на молчавшего большую часть времени Михаила.

— Угадал, — беспечно отозвался парень. — Потом что?

— Победа! — все рядом находившиеся солдаты радостно поддержали Макарова.

— Что будет после того, как мы возьмём Красную Башню?

Люди странно посмотрели на Михаила. Макаров помолчал, прежде чем ответить.

— Алексей Николаевич решать будет.

— А он решит так, как скажут ему твои друзья, с которыми ты постоянно по закрытому каналу дружеские беседы ведёшь, так?

Взгляды собравшихся скрестились на Григории. Тот и бровью не повёл, но Соколов как-то неожиданно понял, что в кои-то веки попал едким словцом в цель.

— Миша, друг мой, — весело начал Макаров, — да ты никак яйцами обзавёлся, что бы с взрослыми дядями такие темы обсуждать?

— Когда подле тебя приходится крутится день и ночь, и не такого нахвататься можно, — Макаров улыбался губами, но глаза его оставались холодны и казалось, могли сжечь неосторожно разбудившего их гнев парня. Страшная картина, на самом деле. Но Миша, как бы ему неуютно не было под этим взглядом, старался держать себя в руках.

Обойдя стол, Макаров медленно приблизился к стоявшему напротив него Соколову. Григорий смотрел на юношу сверху вниз, возвышаясь на полголовы.

— А что тебя, собственно, не устраивает в помощи мудрых советников нашего царя?

— Да то, что как то больно много власти они в руках держат. И подразделение их, нацболовское, быстро популярность набрало. Уж не связанно ли это с тем, что они наркотики всем налево-направо продают?

— Для победы все средства хороши, — продолжал улыбаться Григорий. Михаил видел, как у него заходили желваки.

— Семьи врагов наших так же средства, для достижения победы мудрых советников твоего царя? — вот сейчас Миша уже конкретно нарывался.

— По твоему пусть дети этих паразитов вырастут, соберут силы и ударят нам в спины? — глаза полевого командира сверкнули.

— А если с твоей семьёй поступят так же?

Удар был быстрым, хлестким и очень болезненным. Голова Миши дёрнулась, но он вдруг для себя понял, что той боли, которая была раньше, он уже не испытывает. Утерев губы тыльной стороной ладони, он бросил насмешливый взгляд на оставшуюся там кровь, и переведя вызывающий взгляд на Макарова, сказал:

— Слабовато.

Люди молчали. Даже матёрые командиры и боевики, что и не такого навидались, враз притихли.

— Да и плевать, — после недолгой паузы решил для себя Григорий. — Главное, что бы мы победили! А что там дальше, уже не моя головная боль.

— Что? — Соколов кажется нащупал то, что и хотел услышать.

— Ну, я имел ввиду нас, восставших. В любом случае хуже, чем те, кого мы свергаем не встанут у руля.

После обворожительно улыбнулся, и подхватив автомат убежал. Вся развесёлая братия его устремилась к своим отрядам. Вскоре округу огласил командные голоса и отборный мат. Полевые командиры собирали людей в атаку.

Миша так и стоял, обдумывая слова Григория. Что-то нехорошее шевелилось на дне его желудка. Ему хотелось всё бросить и сбежать. Ничего хорошего в их действиях не было. Неужели его бывшие друзья были правы?

Всё это время, пока Макаров собирал людей, командиры восставших наступали с севера и востока. Грохот не стихал ни на секунду, в небе ревели самолёты и свистели снаряды. Алое зарево отсвечивало от серых туч. Клубы дыма стелились на том берегу, скрывая очертания Красной Башни.

Миша сидел за урчащим двигателем танком, что готов был сорваться в бой. Тут же уместился Макаров. С того разговора он ему ни слова не сказал. Хотя Соколов и видел, что тот о чём да порывается ему рассказать. Сзади раздались далёкие хлопки, как от петард. В небе над головой что-то засвистело, а после Красная Башня покрылась взрывами. Площадь рядом не обошла участь попасть под обстрел. Там же, в тылу, раздались странные звуки, и небо прочертили следы реактивных снарядов.

— Сейчас! — Макаров хлопнул его по плечу, кивком головы указывая вперёд, и вскочил на танк, за которым они прятались. Уже на нём, Григорий встал в полный рост, непонятно как удерживая равновесие и указал рукой с автоматом на вражеские позиции, словно древний полководец ведя солдат в битву.

Позади раздался грохот, что с каждой секундой набирал силу и, расталкивая машины, на Красную Башню устремился бронированный эшелон. Колонна сверхтяжёлых танков неслась во всю пору, и явно не собиралась останавливаться. Вокруг всё пришло в движение, люди взревели не хуже техники и следую за бронированными гигантами, как за укрытиями устремилась в атаку. Два истребителя, разорвав воздух, низко пронеслись над головой Соколова и сбросили ракеты на позиции лояльных войск. Раздалась серия взрывов, и в небо устремились облака пыли и обломков. Но Красная Башня выдержала.

Машины, словно всадники апокалипсиса, сносили все преграды на своём пути. По ним защелкали пули, полетели ракеты, зашевелились останки артиллерии, но тщетно. Как под таким огнём Григорий остался жив, загадка достойная лучших умов. Рассредоточившись подобно раскрытому вееру, машины расчистили заваленный техникой мост и с ревом и грохотом вырвались к стенам Башни. Возведённый в первый год становления новой власти кирпичный забор не выдержал удара и рухнул. Вскоре к мосту потянулись колонны, люди, в небе застрекотали вертолёты. Стараясь не отступать от товарищей, Соколов увидел рослую фигуру Макарова и устремился к ней.

Когда он выскочил с на противоположный берег, восставшие во всю сражались с окопавшимся противником. Первый эшелон, неся большие потери, взламывал оборону неприятеля. За спинами уже виднелись подкрепления. Макаров возвышался над полем битвы, и воздев автомат к небу кричал:

— Никакой пощады врагу!

Михаил, засев за укрытием, стрелял в одетых в черную форму людей — личная гвардия Шолохова. Пару раз он вроде бы даже попал, но уверенности в этом у него не было. За всё время этой страшной мясорубки у него так и не было возможности убедиться, убил ли он хоть кого-то? Он лишь вертелся подле Григория, выполнял его несложные приказы и старался не попасть под пули. Хотя, если посмотреть на выходки Макарова, удивительно как они оба остались ещё живы.

Подступы к стенам Башни взяли, но масса врагов осталась по другую их сторону. Макаров и другие командиры отдавали приказы, на бывшей площади собирались люди и техника. В небе вились как вороны вертушки, где-то ревел двигателем истребитель. По рации кто-то кричал, другие голоса требовали подкреплений и эвакуации.

Михаил направился к Григорию. Тот выставил пленных и что-то им втолковывал. Когда юноша приблизился к мужчине, тот обернулся и признав в подошедшем Соколова, протянул ему пистолет.

— Действуй, — его красные от недосыпа и перебора со стимуляторами глаза ярко контрастировали с черной копотью на лице. Правый уголок губ приподнялся, разрезав лицо кривой ухмылкой.

— Что? — отсутствие отдыха всё же сказывалось на всех, понять с ходу, о чём его просит наставник Михаил не смог.

— Сам знаешь, что! Стреляй!

— Не понял, — юноша и вправду не мог понять, чего от него добивается стоявши напротив Григорий. — Куда стрелять?

— В пидаров этих! — Макаров начинал терять терпение.

— Зачем? Они же пленные, да и к тому же раненные.

— И лучше избавиться от них, пока они в таком состоянии. А то потом проблем не оберёшься. Стреляй, говорю! — в голосе мужчины появились стальные нотки недовольства. Полевой командир Макаров явно не любил, когда его приказы обсуждаются.

— Нет! — покачал головой испуганный парень.

— Пидора ответ! Я тебя не для того с собой таскал, что бы ты мне перчил! Взял пистолет и живо пристрелил этих гадов!

— Не буду!

— Дурак, они Васю и Пашу убили, — совершенно спокойно сказал Григорий и выстрелил. Первый из вереницы пленных, что до этого стоял на коленях и запаливающимся от гематомы глазом сверлил Мишу, упал на припорошенный снегом асфальт и больше не поднимался.

Следом раздалась серия выстрелов, и к мертвому присоединились его товарищи. Окружившие их люди одобрительно взревели. С севера подул ветер. Порыв взметнул в вихре снежную крошку и бросил её в лицо Михаилу.

Но тому было всё равно. Он стоял и смотрел, как кровь медленно пропитывает собою снег, как он из кристально белого становится темно-бурым. В голове стоял звон выстрела.

— Гриша, там, в Башне, останки гвардейцев засели, людьми обычными прикрылись, что делать будем? — Сергей Артёмович подскочил к другу, и с тревогой на лице заглянул Макарову в глаза.

— Для тебя, товарищ майор! Соколов, рацию! — но Миша не шевелился, продолжая буравить стеклянным взглядом мертвые тела.

Майор подошел к нему, и сорвал с разгрузки переговорное устройство.

— Торнадо! Сравнять эту безобразную постройку с землёй!

Тут Соколов понял, что хочет сделать его командир, и некогда друг и рванул уже к нему, как тот наставил на юношу пистолет. Григорий покачал головой из стороны в сторону. Мол, без глупостей.

— Понял вас, товарищ майор! — бойко отозвались с той стороны.

— Гриша, ты что делаешь! — вскричал Сергей, — там дети!

— Знаю, — продолжая держать парня под прицелом, Макаров стал смотреть, как по высившейся Красной Башне прилетают ракеты. Несколько залпов, и всё здание обрушивается, поднимая клубы пыли. Бежавших от обвала гражданских и гвардейцев Шолохова либо отстреливали, либо заваливало обломками.

Соколов стоял под прицелом черного дула пистолета и смотрел, как умирают ни в чём не повинные люди. Вокруг все двигались, все зашевелились и подались вперёд и лишь один Миша стоял и смотрел на мёртвых. Казнённые пленные, детская рука, торчащая из под обломков Красной Башни. Он уже набрал воздуха в лёгкие, что бы высказать Макарову всё, что он о нём думает, как вдруг окружавшие его люди яростно зашумели. На танк, что не так давно оседлал Макаров, взобрался статный мужчина в форме. Сняв фуражку, он воскликнул:

— Братья! Вот мы и сделали это, мы победили! – толпа ответила громогласным рёвом.

— Сегодня мы, наконец, восстановили справедливость! Вернули право, отобранное у нас тридцать лет назад! То, за что погиб мой отец, его наследие в виде нашей империи, будет жить снова!

Разумеется Михаил сразу же признал Алексея Николаевича, он один раз уже его видел.

— И что бы закрепить успех национальной революции, мы накажем прямо здесь и сейчас виновных в поражении Третьей Войны!

Всё это время к танку стягивали ящики, образую небольшую сцену, куда шагнул оратор. В руку ему вложили огромный меч. Сразу же ему в ноги притащили со связанными руками избитого человека. И Михаил без труда узнал его. Президент Шолохов!

Мужчина сильно сдал за последние дни. Видимо, дыхание войны сказалась на нём. Учитывая, что он не находился под обломками воздвигнутой по его приказу Башни, он либо пытался бежать, либо его сдали свои же, надеясь на амнистию. Наивные.

— Ты обвиняешься в позорной сдаче нашей любимой империи врагу! — ткнул в связанного мечем говоривший.

— Что вы его слушаете! Он пешка в руках жадных хозяев, что и в прошлый раз втянули нас в проигрышную войну! Я спас вас всех, уберег от участи быть отправленными в нескончаемую мясорубку, и вот так вы мне отплачиваете?!

Солдаты сыпали в его адрес проклятиями, плевались и желали ему смерти. Царь поднял руку, призывая всех смолкнуть.

— Тишина, прошу вас! Этот человек долгие годы уничтожал наш дом, нашу семью и всех нас! Он делал это, прикрываясь такими словами, как справедливость, честь долг! Какая нелепица от этого лицемера. Ты так же служил советникам отца, был мелкой сошкой, а как получил возможность, так сразу же воткнула нож им в спины! Теперь, ты получишь, что заслужил! — взмахнув клинком, царь обрушил лезвие на вскрикнувшего экс президента. Мгновение и Шолохов мертв. Кровь брызнула на лицо Алексея Николаевича, но тот даже не моргнул. Одним движением, царь срубил голову несчастному и подхватив её за волосы поднял над головой.

— Вот, что будет с врагами нашей новой империи! И так же, я поступлю с теми предателями, что замыслили убрать меня после революции! Вот они, среди вас! — меч мужчины указал на аккуратно одетого господина, с бородкой и умными глазами, что теперь отражали лишь растерянность. Революционеры схватили его, и подскочивший офицер выпустил тому пулю в голову.

— Члены этой, так называемой организации! Они использовали меня как знамя, теперь же я пущу их на знамёна! Кроваво-алые, для наших врагов, что бы видели, что бывает с теми, кто идёт против нашей славной Родины!

Толпа ликовала. Люди царя выхватывали тех, на ком под бронежилетами виднелись дорогие костюмы, и на ком совсем не было видно следов грязи. Те самые загадочные джентльмены, что отирались в свите царя и с которыми, судя по всему, говорил Макаров по рации. По крайне мере Михаил думал, что это они.

Соколов испугался не на шутку. Злобные, яростные оскалы окружали его. Он стал протискиваться прочь от обезумевшего царя и его революционеров. Всё, что говорил ему Макаров оказалось неправдой. Нацболы , возможно и были подразделением «организации», но по итогу выросли из неё, и теперь пожирали своих творцов. Сам Григорий нашелся довольно скоро. Его, зажав у танка, пытались скрутить свои же, Сергей Артёмович особо рьяно отличился в этом деле.

Не выдержав всего накопившегося напряжения, Михаил закричал и длинной очередью скосил разбушевавшуюся толпу, что некогда и с ним плечом к плечу рвалась к Красной Башне. Собрав кровавый урожай, Соколов рывком поднял Григория и потянул его прочь. Тот, впрочем, был иного мнения на счёт такого позорного бегства, и достав пистолет из-за пазухи сделал несколько выстрелов за спину своего спасителя.

Соколов оглянулся. С огнестрельным ранением дымившийся пистолет опускал бывший друг и соратник Сергей Артёмович Полежайко. Больше у Макарова не осталось никого, кто бы помнил его до войны. Стараясь не оборачиваться больше, Миша заспешил с раненным на плече другом как можно дальше.

Сколько они так ползли, Соколов сказать не мог. Он всё боялся, что их нагонят и пристрелят. У Башни кипели страсти пострашнее тех, что ему удалось пережить за последние несколько дней. Он запыхался очень быстро. Макаров весил добрых девяносто или больше килограмм. Миша и так был на пределе сил, так ещё и теперь на плече болтался раненный.

С неба повалил снег. По дорогам проносились колонны техники, офицерские бобики и громыхающие гусеницами танки и самоходные установки, чьи алые фары разрезали сгущающийся мрак. Становилось темней.

С трудом, но парень, уже больше сам напоминающий труп, дотащил Макарова до Большого Каменного моста. Прислонив бледного мужчину к парапету, Миша поднял голову. Отсюда виднелись развалины Красной Башни. Теперь там сновала техника, мелькали люди, огни от костров, свет фар машин и поднимались столбы дыма.

Соколов тяжело вздыхал. Переведя взгляд к своим ногам, он увидел страшную картину. Макаров умирал. Сергей всё же сумел попал, и теперь под Григорием медленно собиралась алая лужа. Это, видимо, стало последней каплей для и так еле держащегося на ногах парня. Юноша упал рядом с товарищем и устало стал рыскать в карманах. Еле живой Макаров протянула ему сигарету, и сам взял одну. Над мостовой потянуло сигаретным дымом.

— Мы.. кхе-кхе. Мы победили, — закашлявшись просипел Гриша.

— Доволен теперь? Посмотри, чем нам твоя победа обернулась! Страна в руинах, у власти сумасшедший! Он явно не остановится на бывшихприхлебателях Шолохова. Он еще и твоих дружков из организации прихлопнуть захочет! Ничего мы не победили, только разожгли горнило войны сильней. Кто знает, сколько людей теперь там сгинет?

— Патриоты, — раздалось справа от курившего юноши.

— Что?

— Организация так называлась — Патриоты. Бывшие шишки империи, что бежали, а после войны скупили за дарма богатства обнищавшей страны. Они правда хотели вернуть монархию, но что бы она была им подконтрольна. Нацболы их детище, но теперь они спелись с царем и обернули свои штыки против них же… — кашель прервал речь мужчины.

— И зачем ты с ними работал? Отомстить хотел? — цедя слова, плевался Соколов. Он не хотел себе в этом признаваться, но глубоко в душе, он злорадствовал, что Макаров получил по заслугам.

— Не только. Они могущественные люди.

— Ага, я вижу.

— Алексей Николаевич неплохо всё провернул, никто и не знал о готовящемся перевороте.

— Тебе не долго осталось, знаешь? — усталость придавила Мишу к земле. Никотин расслабил, и вставать с холодного моста он совершенно не хотел.

— Да, и потому прошу тебя, сделай одолжение.

— Свалить в тень и оставить тебя умирать одного?

— Это ты всегда успеешь. Нет, вот, — Григорий протянул фотографию, ту самую, что Миша видел в его доме. Краем глаза, но всё же. На ней мужчина в форме и женщина, с голубыми волосами обнимали троих мальчиков.

— Да ну нах..! — останки фразы потонули в кашле Макарова.

— До всего этого, до войны девяносто первого года, у меня была семья. Вероник и наши сыновья: Артур, Лео и Габриэль. Прямо перед началом она забрала мальчиков и вернулась в Париж. Откуда я её в восемдесят девятом привёз в империю, и предложили мне ехать с ними. Я не мог оставить родину.

— Ты сейчас серьёзно? — зародившееся сочувствие в миг испарилось, стоило Соколову узнать о такой перспективе для умирающего рядом мужчины. Макаров мог уехать ещё давным-давно! И вместо этого предпочёл грязь, кровь и бесславную смерть от своих же «товарищей». Если бы парню кто сделал такое предложение, он бы не отказался.

— Очень даже. Я пообещал им, что приеду сразу, как одержу победу. На то, что бы сдержать данное слово ушло тридцать лет. — Приступ кашля согнул тело мужчины пополам, да так, что он с минуту не мог в себя прийти. Михаил посмеялся с незатейливой шутки мужчины.

— Я так хотел к ним, но меня бы связали собственные силы внутренней безопасности, что уж там говорить о заграничной. Я работал с Патриотами что бы попасть к семье. Теперь я попаду только в ад. Миша, найди мою семью, отдай эту фотографию скажи…. скажи, что я победил.

— А как я их найду, я… а, тут адрес есть. — Перевернув фотографию хмыкнул Соколов.

— Гриша! — обернувшись к товарищу, Михаил обнаружил, что тот лежит со стеклянными глазами, смотрящими в никуда. Сигарета продолжала тлеть в его руке. Тонкая струйка дыма поднималась к серому небу, с которого продолжал падать снег.

***

— В мире продолжается рост напряжения. События годичной давности продолжают напоминать о себе: захватившая власть в России группировка национал-большевиков, во главе с самопровозглашенным наследником последнего императора из дома Романовых, ещё несколько месяцев назад объявила о реформации республики в Священный Империум. После выдвижения претензий на ряд пограничных территорий, ранее принадлежащих бывшей империи, в соседствующих странах начались волнения. В некоторых из этих государств к власти сумели прийти группировки военных, что присягнули новому императору. Теперь влияние России простёрлось далеко на запад, приблизившись к границам Германской республики. На востоке дела обстоят не лучше. Силы китайской народно-освободительной армии полностью изгнали миротворческий корпус ООН со своей территории, и поспешили заверить Романова, что продолжат выполнять союзнические обязательства, заключенные меж двух империй в прошлую войну. Эти и другие события заставили лидеров крупнейших западных держав встретится сегодня в Женеве и обсудить…

Голос диктора в телевизоре оказался заглушен трелью дверного звонка. Увлеченная происходящим на экране женщина медленно повернула голову на источник звука. В её небесно-голубых волосах играл золотом закат, на точёном, аристократичном лице застыло выражение легкого недоумения. Когда звонок повторился, женщина дернув уголком пухлых губ проследовала в коридор.

— Мадам Ришар? — по ту сторону двери стоял юноша в бежевом пальто и клетчатом шарфе, несмотря на тёплую осеннюю погоду за окном.

— А кто спрашивает? — брови женщины слегка придвинулись к переносице, показывая явное неудовольствие хозяйки дома.

— Всего лишь курьер, — рука в перчатке светло-коричневого оттенка нырнула во внутренний карман пальто, и брюнет вытянул конверт. Мадам Ришар удивленно уставилась на письмо. Бумажной корреспонденции она не получала очень давно. Даже её сыновья не удосуживались так изгаляться, предпочитая старый добрый телефон или мессенджеры.

Пока женщина открывала посылку, глаза её невольно возвращались к фигуре курьера. Взгляд того был пуст, но внимательный глаз отыскал следы странной грусти на лице юноши. Когда конверт оказался открыт, свет увидела слегка выцветшая фотография с четырьмя улыбающимися людьми.