Костя Григорьев

Голод

Глава 1

Копыта Клюквы вязли в грязи. Оттепель превратила дорогу в чавкающее месиво. Марфа сидела в телеге, упёршись в низкий борт. Рядом лежало тело её дочки, завёрнутое в саван из серых тряпок. Несколько последних дней девочку изводила горячка. Она умерла вчера, под вечер. Женщина изредка подвывала: тихо, но пронзительно, как побитая собака. И не понятно, чего в этом звуке было больше – боли, обиды или отчаянья.

Муж и старший сын Марфы ушли на фронт в начале войны. Письма перестали приходить с прошлой весны. Второй сын умер незадолго до прихода врага в деревню, нелепо, упал в пересохший колодец, да и расшибся насмерть. Дочери продержались дольше, пережили оккупацию, но голод, – этот бесстрастный палач, изощрённый и неторопливый, – не пощадил их. Старшие девочки ушли друг за другом с разницей в день. Теперь пришёл черёд младшенькой, самой любимой, на которую слёз попросту не осталось.

Дед Егор правил телегу, не разжимая до боли сведённых зубов. На душе было паршиво: от воя Марфы, стоило ей только подать голос, сердце сжималось, а тёплый тулуп вдруг совсем переставал греть. А ещё он никак не мог вспомнить имя умершей девочки. И это странно. Марфа жила через два двора, в крайнем доме перед Язью, быстрым ручьём, который когда-то был рекой. Дед Егор сызмальства знал всех её детей. А сейчас не получалось вспомнить ни их лиц, ни имён.

Даже лицо младшенькой за ночь успело поблекнуть, словно кто-то специально вымарал из памяти все мелочи, оставив только общие черты. Встретив девочку, он бы смог её узнать. Но что будет через день или два?

Дорога резко пошла в гору, взвилась змеёй между замшелыми валунами и чахлыми берёзами. Деревья в молочном тумане представлялись покалеченными солдатами, вытянувшими кривые тела в почётном карауле, безмолвно провожавшем мёртвую девочку в последний путь.

Клюковка остановилась, уронила голову. Лошадиные бока вздымались и опадали. Рёбра под рыжей шкурой проступали даже когда кобыла выдыхала. Дед Егор дёрнул поводья, подумал: «Давай, родненькая, недалеко осталось». Клюква всхрапнула, дёрнула головой, стряхнула с губ пенящуюся слюну и побрела в подъём.

Марфа снова завыла. Ссутулившаяся, с невидящими глазами, она походила на тряпичную куклу: из неё будто выдавили волю, не дававшую умереть все эти месяцы. Соседка ещё жива, но Смерть уже манит костлявым пальцем. А она и не против.

Дед Егор сильнее сжал вожжи. Чужое горе должно остаться чужим. Время тяжёлое: всех жалеть никакой жалости не хватит.

– С каждым днём всё хуже, – сказал Яков, шедший пешком рядом с телегой.

– Что хуже? – спросил дед Егор.

– Туман…

Раньше Яков был сухим, высоким, сильным. Но голод превратил его в скелет, обтянутый жёлтой кожей. Когда-то густая борода теперь поредела и торчала во все стороны клоками. В глазах поселился безумный блеск то ли фанатичной веры, то ли наоборот - неверия.

Яков заменял отца Никона, казнённого через неделю после прихода врагов. Тот слишком громко призывал всех побросать дома и уйти в лес, в партизаны. Священнику вспороли брюхо. Потом подвесили на берёзе, росшей прямо напротив входа в церковь, за ноги и причинное место. Теперь Яков проводил службы, следил за церковью и ходил по домам, проверял, есть ли мёртвые. Когда находил, звал деда Егора.

– Что туман? – переспросил он.

– Густеет.

– Держится долго, это да…

Туман опустился в начале февраля, на следующий день после того, как свои отбили деревню. С тех пор минуло полтора месяца, а туман по-прежнему стоял.

– Злой он, – продолжил Яков, после недолгой паузы. – Я два дня назад к озеру хотел сходить. Думал там с рыбой попытать, раз уж в реке больше нет. Километров на пять от деревни отошёл и едва не заплутал: всё от тумана белое. Руку перед собой вытянешь - ногтей не видно, а на душе паскудно так, страшно. Я домой опрометью побежал, дороги не разбирая. Как не расшибся, одному богу ведомо.

Дорога кончилась раскатанной площадкой, упёршейся в край котлована. Здесь собирались построить толи завод, толи склад, война спутала планы, строителей забрали на фронт, а огромная яма остался щериться в небо железными зубами-сваями, безразличный к людским бедам.

Дед Егор остановил Клюкву, спрыгнул с козлов. Открыл левый борт – петли скрипнули. Их давно пора было смазать, да нечем.

– Приехали, Марфа.

Она не ответила. Немного выждав, дед Егор снова к ней обратился:

– Марфа?

Соседка вздрогнула. Посмотрела на деда Егора – старика передёрнуло. Страшные у Марфы глаза, мёртвые, будто стеклянные.

– Приехали? Хорошо… Спасибо тебе, спасибо, – невнятно пробормотала она и слезла с телеги.

Подошёл Яков – помог вытащить девочку. Вдвоём поднесли её к краю котлована, положили на землю. Деду Егору тело показалось непомерно тяжёлым. За десяток шагов он успел вспотеть и запыхаться.

Яков затянул молитву. Дед Егор слушал вполуха, сняв шапку всматривался в туман, пытаясь разглядеть другую сторону котлована. Он привёз сюда много тел. Теперь они внизу, безымянные и безликие. За спиной всхлипнула Марфа: всё-таки у неё нашлось немного слёз.

– … Аминь, – молитва закончилась, имя девочки не прозвучало ни разу.

Марфа кинулось к ребёнку, но Яков её отстранил, настойчиво, но не грубо, даже осторожно. Марфа, покачиваясь, сделала несколько шагов назад, расставив руки, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Дед Егор услышал, как она тихо бормочет:

– Имя, мне бы только имя вспомнить…

Яков нагнулся и столкнул тело с края. Оно кулём покатилось по крутому склону. Пара секунд – и растворилось в белёсом мареве. Дед Егор обернулся, хотел было предложить довезти соседку до дому, но та уже успела дойти почти до дороги. Шаг, другой и женщина исчезла в дымчатой белизне.

– Нельзя так делать, – повернувшись обратно, выдохнул дед Егор.

– Как делать? – выдержав короткую паузу, отозвался Яков.

– Людей в яму сбрасывать, будто мусор. Паршиво это.

– Успокойся, дед.

Яков достал жёванную папиросу, скрученную из пожелтевшей газетной бумаги. Сплющил один из концов и устроил её в уголок рта. Из кармана полушубка взял спичку. Чиркнул по ногтю большого пальца раз, другой, на третий сера с шипением занялась бледным огоньком. На мгновение жёлтый свет согрел туман. Яков прикурил, и дёрнув рукой затушил спичку.

– У меня лопата есть, давай спустимся похороним как полагается? – предложил дед Егор.

– Кого ты хоронить собрался? Всех? Там вместе с нашими солдатами за сотню наберётся.

– Хотя бы девочку.

– Перестань, дед. Что мы там без огня да веток сделаем? Ты, на грязь не смотри – чуть глубже земля ещё мёрзлая. Сколько сил зря потратим. Не до условностей теперь. О живых думать надо: мёртвым всё равно, где лежать. Когда полегче станет, тогда и похороним. Бог простит.

В две затяжки Яков кончил папиросу, щелчком пальцев отправил бычок вслед за девочкой. Уходя, посоветовал:

– Не забивай себе голову.

Дед Егор остался один. А вокруг тишина такая, словно в погребе: ни звука ветра, ни треска деревьев. Ничего. Даже Клюква притихла. Можно было расслышать стук собственного сердца. Мысли о девочке не давали покоя. Нельзя было её так бросать. Дед Егор чувствовал – если уйдёт сейчас, непременно случится что-то плохое. Что он уже никогда не исправит. Странная, безосновательная, но непоколебимая уверенность.

Он вернулся к телеге. Похлопал Клюковку по боку, ослабил подпругу – стоять ей здесь, наверное, придётся долго. Из-под лавки на козлах достал лопату с коротким черенком, и тяжёлым ковшом, бурым от засохшей грязи. Подумал: «А сдюжу ли?». И ответил сам себе: «Сдюжу».

Спуск дался тяжело. Раскисшая земля быстро сменилась скользкой глиной. Сапоги так и норовили разъехаться в стороны. Спасала лопата, дед Егор втыкал её в глину и использовал как опору. Радовала только одна мысль – подниматься будет легче.

Дно котлована укрывал подтаявший снег. Туман преобразил железные сваи в размытые силуэты, молчаливые и бездвижные. Искорёженные после бомбёжки они представлялись подобием языческих истуканов, посвящённых новому богу – войне.Покойники, которых скинули сюда раньше, превратились в белые холмы.

Тело девочки укатилось не далеко, оно упёрло в один из старых трупов. Правее, в нескольких шагах, торчала свая. Дед Егор решил оттащить ребёнка к ней. Попробовал сделать это одной правой рукой, не выпуская из левой лопаты. Не вышло – варежка соскальзывала с ткани савана. Лопату пришлось на время оставить. Он вернулся за ней после того, как отволок девочку к нужному месту.

Прикинув размер ямы, дед Егор расчистил снег и стал копать. Яков был прав: дело это оказалась непростым. Уже через несколько минут Дед Егор взмок, снял шапку и варежки, а потом и тулуп.

Он старался ни о чём не думать, не обращать внимание на боль в спине, ноющие мышцы рук и головокружение от слишком частого, быстро сбившегося дыхания. Просто продолжал копать. Цепочка простых действий: разбить мерзлую глину ребром лотка, зачерпнуть, откинуть в сторону.

Могила получилась маленькой и не глубокой. Дед Егор не мог даже предположить сколько времени на неё потратил. Он немного постоял, согнувшись, чтобы успокоить сердце и восстановить дыхание. Потом взял девочку на руки, так будет правильно, поднял, не обратив внимания на хруст в своей спине, и аккуратно положил ребёнка в яму. Саванн с телом едва поместился. Вновь взялся за лопату. Мёрзлая глина комками падала на ткань. Маша! Так звали девочку. У неё были большие, но невыразительные серые глаза, светлые волосы и россыпь веснушек на щеках. Она часто улыбалась и смеялась. Как можно было всё это забыть?

Закончив, дед Егор по ковш вонзил лопату у изголовья могилы. Она останется тут. Немым напоминанием. А где-то вдалеке загрохотали пушки: полдень, солдаты начали обстрел. Дед Егор оделся, следует торопиться.

Мысль что грела при спуске, оказалась ложной, подъём дался многим тяжелее – большую часть пути пришлось ползти на четвереньках. Когда он добрался до верха на коленях, варежках, рукавах, шапке и даже на лбу остались бурые пятна грязи.

Клюква стояла спокойно – к грохоту артиллерии она давно привыкла. Дед Егор подтянул подпругу. Кобыла повернула к нему голову. В её печальных глазах, с каплями зелёного гноя в уголках, читался немой вопрос: «Опять ехать?».

Высоко в небе, спрятавшемся где-то за туманом, закаркали вороны. Деду Егору теперь всё чаще казалось, что вокруг кроме людей в деревне, его лошади и этих ворон больше нет никого живого. Он погладил кобылу по отощавшей шее, забрался на козлов и взял поводья. Через несколько часов начнёт смеркаться, а работы ещё много.

До войны в деревне Мухи жило почти пятьсот человек. Сейчас – хорошо если пятьдесят наберётся. В пустых домах поселилась смерть. Дед Егор чувствовал её взгляд – она смотрела ему в спину через десятки тёмных окон с холодным интересом. Как быстро не беги, как высоко не прыгай, конец всегда один.

Егор подгонял Клюкву, но та продолжала еле плестись. Телега ехала уже по главной улице, но тряслась на асфальте, разбитом танками, хуже, чем на грунтовке. Похороны Маши изменили деда Егора, сорвали с глаз пелену. Он смотрел по сторонам, видя стены пустых домов, и вспоминал…

Вот в этом, с покосившимся забором, жил Стёпа, старый друг, давно уже овдовевший. Дети, уехавшие в город, лишь иногда навещали старика – но с каждым годом всё реже. Он отвёз Стёпу в котлован две недели назад. В соседнем доме, огороженном высоким забором из красного кирпича, год назад поселилась богатая семья. Скрытные люди, никому не рассказавшие, как нажили своё добро. Всегда вежливые, но так ни с кем и не сблизившиеся. Исчезли сразу, как война началась…

Имена... Лица… Вынырнув из глубин памяти, они кружили в голове. Дед Егор прожил в Мухах всю жизнь. Он знал здесь всех. Кого-то лучше, кого-то хуже. Как их можно было забыть? Как можно было жить день за днём, не обращая внимания на происходящее? Как… И зачем память вернулась? Он бы и рад был ничего не помнить, как прежде, вот только чувствовал, что теперь не выйдет. Что судьба у него отныне – видеть агонию родной деревни. Чем закончится война, значения не имеет. Мухам – конец. Деревня не оправится, захиреет и исчезнет.

На перекрёстке дед Егор свернул направо. Узкая дорога, посыпанная мелким щебнем, вела к лагерю своих.

Враги под постой занимали деревенские дома, а свои расквартировали солдат на брошенной ферме у подножия холма. Её хозяин разорился за год до войны: она пустовала и медленно таяла. Сельчане неспешно растаскивали доски, кирпичи и остальной пригодный в быту хлам.

После скорого ремонта два коровника превратили в казармы и склад, сарай приспособили под кухню, а хозяйский дом занял командир. На холме развернули пушки, из которых палили каждый день. Солдаты говорили, линия фронта уже далеко на западе, но тут, поблизости, на высоте окопалось несколько сотен вражеских недобитков. Хорошо окопались, основательно, зарылись в землю и огрызаются. Не хотят сдаваться, вражины.

Дед Егор завёл телегу во двор и остановился у крыльца хозяйского дома. Из сарая вышел щуплый солдатик с огромными круглыми очками на носу – завхоз.

– Здорова, дед, – подойдя к телеге, сказал он.

– Здравствуй, – отозвался дед Егор.

– Поздно ты что-то сегодня. Ребята уж подумали, не случилось ли чего.

– Добро всё, Фёдор. Девочка умерла в деревне. Хоронить ездил.

– Умерла – плохо, – соврал солдат. По безразличным глазам читалось – ему наплевать, сам жив и ладно. – Ты, дед, поспешай. Телегу к складу правь. Ребята там ящики уже подготовили.

– Мне бы командира, вашего, повидать.

– А тебе зачем?

– Дело есть.

– Дело так дело, – очкарик дёрнул плечами. – Он в доме. Но ты сперва телегу к складу подгони. Пусть ребята грузить начнут.

Дед Егор дёрнул вожжи, и очкарик посторонился. Клюква с неохотой зашагала к коровнику.

У распахнутых ворот штабелями лежали длинные ящики, сбитые из досок, выкрашенных в зелёный цвет. Рядом стояли четверо солдат, все на одно лицо: серые, осунувшиеся, небритые, с потухшими глазами. Один из них – с перебинтованной головой. Бинт был несвежий, с коричневым пятном засохшей крови, в бурых разводах грязи. Солдаты угрюмо курили. Табака, впрочем, как патронов и снарядов хватало в избытке: раз в две недели из тыла приходили грузовики, обычно восемь, иногда десять машин, забитые БК до отказа, а ещё они привозили немного еды.

Дед Егор остановил телегу напротив ящиков, спустился с козлов и открыл борт.

– Грузите, ребята.

Солдаты молча принялись за работу, а дед Егор пошёл к хозяйскому дому. На крыльце стоял караульный. Он старика знал и впустил без вопросов, лишь предупредил:

– Ты это, обувку в прихожей сними, да тулуп на вешалку повесь. Командир сейчас в большой комнате, обедает.

Дед Егор кивнул и прошел. Разделся в прихожей, снял и шапку, но оставлять её не стал, а взял с собой. В следующей комнате он замер в нерешительности. Бывать тут раньше ему ещё не приходилось. Он увидел перед собой лестницу на второй этаж и три двери: поди разбери, где “большая комната”. И уже хотел было вернуться назад да попросить солдата проводить, но услышал музыку и пошёл на звук.

Комната и впрямь оказалась большая. На обоях светлели квадраты, оставшиеся от мебели, которая стояла тут очень долго, а теперь её не было. Сохранился только огромный круглый стол, непонятно как попавший сюда через узкий дверной проём. Потому, наверное, его и оставили здесь, а не утащили в другое хозяйство.

Командир сидел за столом – молодой, и тридцати нет. Вот только коротко стриженые волосы уже изрядно тронуты сединой. Щеки румяные, гладко выбритые; лицо красивое, черты правильные, подбородок квадратный – волевой. Но главное, было в этом лице что-то такое, твёрдое: взглянешь и сразу понимаешь – военный человек.

На столе стояла полная тарелка каши и алюминиевая кружка с чаем, дышащая паром. Чистая ложка лежала рядом. К обеду командир пока не приступил – он отмечал что-то карандашом на большой карте. Ещё на столе стояли приёмник и электрическая лампа на гибкой ножке; на карту лился тёплый свет. Дед Егор поразился: тока в деревне не было уже полтора года, а батарейки изъяли ещё в начале войны. Электрического света, кроме как от автомобильных фар, здесь не видели давно.

Заметив гостя, командир оторвался от карты и отложил карандаш в сторону.

– Здравствуйте, – голос у него бодрый, но глаза пустые, такие же, как и у остальных солдат, – чем обязан, Егор Николаевич?

– Вопрос у меня, – тот стоял на пороге, нервно теребя в руках края шапки.

– Слушаю.

– Лошади ваши все попередохли уже давно. А овёс остался, много…

– Т-а-а-а-к, – протянул командир и откинулся на спинке стула, сцепив на затылке руки в замок. – Вы, Егор Николаевич, считаете, что норма на лошадь маленькая? Добавки просите?

– Нет, я не про то. Я вот думаю, нельзя ли овёс людям раздать? Зачем вам столько... А мы с голоду мрём…

– Людям, значит… То есть вы обвиняете меня, следовательно, и всю армию, в несправедливом распределении еды?

– Нет. Честно вы всё делите… Но овёс…

– А что овёс? – перебил командир. – Он не мой, он казённый и подотчётный. А вдруг понадобится? С меня же спросят. Не смогу отчитаться – к стене поставят. Сейчас с этим строго. Никак не могу отдать. Мог бы – вот прямо сейчас бы раздал. Веришь? – но дед Егор не верил. – Мои ребята тоже тут бока не отъедают, от лишней тарелки каши, даже и из овса, не откажутся. Вы бы лучше спасибо сказали, что погреба ваши снова не трясём. Кто знает, что у вас там попрятано.

– Пусто там. Давно уже всё вычистили. И вы, и враги.

– Опасные слова, дед, – командир сел ровно, взял кружку и сделал большой глоток. – Но честные. Знаю я, что у вас там пусто. Но овёс отдать не могу, извини. Порядок надобно соблюдать, иначе всё развалится, и победы не видать. Понимаешь?

– Понимаю… – дед Егор потупился. – Но и вы поймите: народ голодный, и, если узнает, что овса много, как бы дурного не вышло.

– Да ты никак угрожаешь? – губы командира растянулись в улыбке. Вместе с пустым взглядом она смотрелась жутким оскалом оголодавшего хищника, дорвавшегося до мяса.

– Никак нет. Бог с вами.

– И правильно. А дурное мне не страшно. Вас осталось-то голов сорок пять всего, одно бабьё, старики да дети. Из мужиков – только Яков. И это ещё потом разобраться следует, чего он тут задницу свою греет, а не на фронте, – тут командир прервался, съел пару ложек каши и запил чаем. – …Так вот. Ну, узнают в деревне про овёс, и что? Время нынче военное, закон строгий, пуля – главный судья. Побубните у себя по домам, да и успокоитесь. А вот если люди узнают, что я тебе по доброте душевной, шкурой своей рискуя, овса больше нормы выделяю… Такого земляки твои могут и не простить. Толпа – она на расправу коротка. Особенно со слабым.

– Неправда это.

– Да? Скажешь, семье из мешочка овса не отсыпаешь?

Дед Егор промолчал, только сгорбился да голову опустил.

– Иди уже. Работа ждёт. Будем считать, не было этого разговора. Пусть всё остаётся, как есть. Согласен?

– Да.

Дед Егор вышел из хозяйского дома удивлённый ответом командира. И злой на самого себя, на свою трусость. По дороге к ферме попросить овса казалась правильно, настолько очевидно, что непонятно, почему эта мысль до сих пор не приходила в голову кому другому, хоть тому же командиру… Люди мрут голодной смертью, а этот молокосос рогом упёрся. Подотчётный у него овёс, видите ли.

Солдаты загрузили больше половины дневной нормы ящиков. Клюква, то и дело косясь на телегу, обречённо фыркала.

– Вы что же, ребятки? – возмутился дед Егор. – Она же не сдюжит столько разом!

Солдаты не ответили. Курили, да смотрели пустым взглядом. Лишь тот с забинтованной головой отвёл глаза в сторону.

– Ладно уж, до холма дотянем. Но в подъём она всё это не потащит, и так уже умаялась. Часть придётся сгрузить, – пробормотал дед Егор и забрался на козлов, взял в руки поводья. Работа есть работа.

Пришлось делать шесть ходок. В подъём солдаты толкали телегу, помогая Клюкве, а Дед Егор спешивался. Ещё он делал частые остановки, давая лошади отдохнуть. В итоге работа затянулась до половины седьмого, а Клюква под конец едва переставляла ноги. Сердце обливалось кровью – как бы несчастная животина не пала.

Вечерний сумрак сгущался. Дед Егор стоял, упёршись плечом в борт телеги. Поджидая очкарика, смотрел на загон между коровниками. Теперь там складывали пустые ящики из-под снарядов. И хотя не малую часть рубили на дрова, за полтора месяца гора собралась приличная, в несколько человеческих ростов. Когда всё кончится, и деревня умрёт, ящики останутся здесь на многие годы, немым, медленно гниющим памятником войне. До тех пор, пока не придут новые люди, те, для кого отзвуки прошлого будут сродни зубной боли, они избавятся от них без сожаления, просто чтобы быстрее забыть.

– Чего замер дед? – очкарик подошёл незаметно.

– Ничего, устал просто, – вздрогнув, отозвался дед Егор.

– Бывает. Держи вот, – солдат протянул мешок с овсом. – Тут чуть больше, чем обычно. Командир распорядился. Лошадка твоя, говорит, совсем на дохлую похожа.

Больше всего сейчас захотелось выхватить этот мешок да зарядить им в лицо очкарику. Пусть командир узнает, как дед Егор относится к издёвкам!.. Но он сдержался: не то время, сейчас не до гордости. Взял мешок и даже спасибо сказал.

– Бывай, дед, до завтра, – попрощался завхоз, засунув руки в карманы, и зашагал к сараю. А Дед Егор спрятал овёс под скамейкой на козлах.

– Дед! – окликнул его незнакомый голос, низкий и прокуренный.

За спиной стоял солдат с перевязанной головой. Полумрак заострил черты его худого лица, глаза у него бегали, он старался не столкнуться взглядом с дедом Егором.

– Держи вот, – солдат достал из-за пазухи что-то, завёрнутое в белую тряпку. – Тут хлеб, мяса вяленого полоса. Бери. У тебя внуки и невестка, я слышал.

Дед Егор от неожиданности замешкался.

– Бери, – зло настоял солдат и впихнул свёрток силой.

Правый рукав его гимнастёрки задрался, и Дед Егор успел разглядеть на внутренней стороне запястья татуировку – чёрную трёх зубчатую корону, какие в тюрьмах набивают душегубам. Солдат затараторил:

– У меня у самого родители там, – он неопределённо махнул рукой, – считай, с начала войны ни весточки. Слышал, и у них голодно. Может, и им кто поможет. Как я тебе. Только командиру не говори. Он не потерпит. У него всё по порядку должно быть.

– Спасибо…

– Не благодари, – солдат быстро зашагал прочь.

Свёрток добавился к мешку с овсом. Подарок безымянного бойца поразил деда Егора. Не ожидал он такого. За день насмотрелся на солдат. Все они скорее мертвы, чем живы. Ко всему безразличны, с потухшими глазами… Раньше он не замечал этого, а теперь вот – заметил. Дед Егор взял Клюкву под уздцы и повёл к дому. Пешком идти было долго, зато лошади легче.

Он старался не думать. Считал свои шаги, от одного до ста, потом по новой. Это гнало мысли прочь. Стоило только какой из них показаться, как «шестьдесят три» или «двадцать семь» взашей отправляли её обратно, туда, откуда вылезла.

Пусть Клюква и шла ходко, знать чувствовала – скоро отдых, дорога до дома вышла долгой. Дед Егор завёл кобылу во двор уже затемно. В окне кухни за тонкими занавесками дрожал тусклый огонёк. Знать невестка ещё не спала. И не понятно было, радоваться тому или нет. Дед Егор прислушался к себе. Под сердцем стало тепло. Всё-таки, приятно, когда тебя кто-то ждёт. Пусть даже почти чужой человек.

Он стянул рукавицы, рассовал их по карманам тулупа. Закрыл ворота и со столба, к которому крепилась одна из створок, снял старый фонарь с помутневшими стёклышками. Зажёг спичку с первого раза, чиркнув головкой об ноготь: десять лет, как бросил курить, а навык остался. Раскрыл фонарь и запалил огарок внутри. Распряг Клюкву. Со сходен, у закрытой двери курятника, взял брезент и подтащил к телеге. Достал мешок с овсом и свёрток с подарком. Накрыл телегу брезентом. Прихватив еду, повёл лошадь в хлев.

В нос ударил ни с чем несравнимый аромат конюшни: смеси из запахов овса, конского пота, навоза и соломы. Дед Егор поставил фонарь на ящик справа от входа, рядом положил мешок и свёрток.

Пока была жива жена Люба, они держали солидное хозяйство: гусей, кур, коров, свиней и пару лошадей. Но одному деду Егору всё это стало в тягость. Он избавился сначала от скота, потом от птицы, а от лошадей отказаться не смог – любил. Конь Ветерок пал в начале войны от какой-то хвори: некому было помочь, ветеринара забрали на фронт ещё в первую волну призыва. А Клюква держалась. Пока…

Лошадь сама зашла в стойло. Дед Егор почистил её и укрыл попоной. Она благодарно ткнулась мордой в плечо хозяина. Тот потрепал её гриву. Задал корма: в лотке смешал с сеном овёс (но не весь, часть оставил себе, точно, как говорил командир), из бочки набрал воды в поилку. Клюква всхрапнула и принялась за еду. Дед Егор похлопал кобылу по боку.

Вторая ступенька крыльца привычно скрипнула. От этого звука на душе стало легче. Ступень словно сказала: «Всё нормально, есть в мире неизменные величины».

Сени узкие, напротив входа – дверь в комнаты; слева – в чулан; справа, у окна, газовая плита и стол с двумя выдвижными ящиками. На нём – железное ведро. Дед Егор заглянул в него – полное воды. Хорошо. Значит, невестка днём сходила до колодца. Фонарь поставил на плиту, теперь бесполезную: баллоны с газом из деревни пропали ещё раньше, чем электричество. Хорошо хоть дом дед Егор построил по старинке: вокруг большой печи, так, что все четыре комнаты касаются её стен. И обогреет, и еду готовить можно, и с дровами нет проблем, были бы только силы.

Дед Егор разулся, затушил фонарь, заходя в дом, пригнул голову, дабы не задеть макушкой притолку. Дверь закрыл на железный крюк, по привычке, оставшейся после оккупации. Когда враги стояли на постое, ещё и ворота с калиткой запирал на засовы.

Невестка сидела на стуле, сгорбившись. На плечи накинут вязаный платок, волосы собраны в пучок. Руки лежали на клеёнке стола, сложенные друг на друга, словно у старательной школьницы, слушавшей урок. Невестка безотрывно смотрела на пламя свечи, стоявшей перед ней на чайном блюдце. Капли расплавленного воска уже превратились в причудливые холмы.

– Поздно ты, – сказала она.

– Ага, – ответил дед Егор.

Он снял тулуп и повесил его на вешалку у двери. Надо было бы почистить, да сил больше не осталось, утром почистит. Шапку надел на плоское навершие насоса, труба которого торчала из пола рядом с умывальником. Когда было электричество, ходить до колонки не было надобности.

– Дети где? – спросил дед Егор.

– Спят. Сеня совсем слабый.

Невестка говорила ровным тоном, но в конце каждого слова голос дрожал, слабенько так, едва заметно. Чувства спрятаны, глубоко, но не надёжно. Стоит посильнее надавить, и полезут наружу.

Сеня – самый младший и, как водится, самый любимый. Белокурый пацанёнок, похожий на отца. Средним был Егор – ему тринадцать исполнилось. Он мечтал уйти на фронт к папке, громить врагов. Когда было не так голодно и сил больше, пробовал сбежать – отловили на железнодорожной станции. А дочь Алька – самая старшая, скоро шестнадцать, считай, взрослая девка.

– На вот, – дед Егор положил на стол мешок овса и солдатский свёрток. – Тут что обычно и подарок от доброго человека.

– Подарок… Мало это. Сам знаешь…

– Знаю.

– Мяса бы, понимаешь. Мяса.

– Ты за старое? Нельзя Клюкву трогать, сколько раз тебе объяснял!

– Знаю я. Не дура. Не протянем без неё. Но знаешь, кажется мне, ты бы всё равно её забить не дал. Любишь ты эту скотину. Больше, чем меня, больше, чем детей. Ладно я. Человек чужой. Но дети-то, они же сына твоего. Как животное можно ставить выше родной крови?

Дед Егор долго не отвечал. Правда была в словах невестки, горькая и некрасивая. Сын давно уже уехал из Мух, бросил родителей доживать старость в одиночестве. Он лишь раз вернулся в деревню – перед свадьбой, невестку показал. С тех пор не появлялся, даже на похороны матери не приехал. Умом дед Егор сына не винил: дело молодое, семья своя, заботы городские. Всё так, да только обида под сердцем угнездилась, грызла год за годом, подъедая любовь к сыну, покуда от неё не остались одни лишь ошмётки. Что ему невестка. Что ему внуки и внучка. Ветерок и Клюква стали роднее всякой родни.

– Не правда это, – выдавил, наконец, он из себя ложь.

– Мы сюда приехали, – забормотала невестка, – думали, война не доберётся. От талонов продуктовых убегали. От страха. От воя сирен. От свиста бомб и гула самолётов. Думали, спасёмся тут, скроемся, пройдёт война мимо, только чуть подолом платья своего мерзкого заденет…

Невестка повернулась. Лицо у неё вытянутое, с тонким носом. Красивым раньше было, породистым, сразу видно – городская. Теперь высохло, паутина морщин покрыла кожу, как трещины покрывают засохшую землю. А глаза… Дед Егор едва не отшатнулся. Мёртвыми были глаза, как у солдат. Отблеск свечи и вовсе превратил их в мутные стёклышки.

– В самую гущу угадили…

Она заплакала, и слёзы медленно покатились по щекам. Страшно это было. Такие глаза не могут плакать. Не должны плакать. Дед Егор через силу заставил себя обнять невестку.

– Тихо, Оля, – зашептал он. – кончится всё скоро. По-старому заживём.

Она повела плечами, скидывая его руки, чему дед Егор порадовался.

– Ничего уже по-старому не будет. В печи каша стоит, поешь. Я спать пойду.

Невестка встала из-за стола и ушла к себе, в большую комнату. А Дед Егор достал из тёплого нутра печки железную тарелку.

Спалось плохо: ночью стреляли. Одиночные хлопки и хриплые трели пулемётов резали тишину, как острый нож чуть прихваченное холодом масло.

Когда под утро, ещё до восхода, кто-то принялся стучать в дверь, дед Егор проснулся сразу и отворил. Ожидал увидеть Якова с дурной вестью о новой смерти. Но ошибся: в сенях стоял солдат, тот самый, с забинтованной головой. С винтовкой на плече и фонарем в руке, ярким, газовым. Дед Егор прищурился.

– Утро доброе, дед, – солдат говорил тихо, видно, не хотел больше никого будить. – Командир зовёт тебя и кобылу твою. Срочно.

– Быстро может не получиться.

– Сам смотри, старик. Мне велено позвать и поторопить. Я позвал и поторопил. Туалет у тебя где?

– Через сарай пройдёшь, на заднем огороде.

– Спасибо.

Дед Егор вернулся к себе. С приездом невестки пришлось переселиться в проходную комнату сразу за кухней. Он принялся натягивать одежду поверх исподнего. Оля проснулась: дед Егор увидел её в дверях, кутавшуюся в халат. Лицо у неё было бледное, припухшее, словно и не лицо вовсе, а поднявшееся тесто.

– Куда ты? – спросила она.

– На ферму. Солдаты зовут.

– Ага, голодный уйдёшь.

Деда Егора передёрнуло от этой заботы. Ненастоящая она. Как он мог так долго не замечать этого?

– Нам, старикам, много не надо. Детям отдай. Я вечером поем.

– Хорошо, – невестка ушла обратно к себе.

На сборы ушло полчаса. Солдат ждать не стал: ушел, оставив фонарь. Дед Егор повесил его на угол телеги, слева от себя: там, в борт, была вкручена чугунная шпилька. Фонарь на удивление хорошо рассеивал и утренний мрак, и туман. Даже Клюква шагала бодрее обычного.

У фермерского дома разожгли большой костёр. Оранжевое пламя обгладывало разбитые ящики из-под снарядов. Ветра не было, искры поднимались вверх столбом. Подсвеченный туман превратился в багряное марево.

Деда Егора ждали. Сам командир стоял у костра, спрятав руки в карманы серой трофейной шинели со споротыми погонами. Смотрел в огонь и чему-то улыбался. Рядом четверо солдат обступили тощего паренька во вражеской форме со связанными за спиной руками. Вид у паренька был помятый: форма порвана, лицо в чёрных разводах грязи и засохшей крови, глаза заплыли. Он затравленно озирался и шевелил распухшими губами.

Дед Егор остановился неподалёку. Командир медленно, словно нехотя, повернулся к нему и сказал:

– Долго ты.

– Извините, – других слов дед Егор не нашёл.

– Ничего. Ты посмотри, какого орла ночью отловили. Лазутчик! Кольцо прошёл, до нас добрался! Даже расстреливать жалко.

Командир склонил голову, смотря внимательно, почти не моргая. Дед Егор молчал.

– Чего не спрашиваешь, зачем я тебя позвал?

– Вы и сами расскажете, – деду Егору было не по себе. Командир в свете красных всполохов казался не человеком, а чем-то другим, человеком лишь притворяющимся.

Командир рассмеялся.

– Дерзкий ты, дед, – и подошёл к телеге. – Значит, слушай: я, пленный и двое солдат поедем с тобой. Нам к церкви надо. Хочу народу врага показать, виновника всех бед, пусть пар выпустят.

– Пешком быстрее будет.

– А нам торопиться некуда. Пока мои ребята сельчан к площади сгонят… Тебя-то я срочно для порядка вызвал. Сам понимаешь, во избежание накладок всяких.

Дед Егор представил, как бабьё и дети будут наблюдать за расправой. Такое в деревне уже видели, когда враги казнили отца Никона. Мерзко это.

– Чего это ты на меня смотришь так, дед? – командир прищурился. – Никак недобитку сочувствуешь? Ты осторожней, от жалости к врагу и до измены недалеко. А с изменниками у нас разговор короткий.

– Я не хочу, чтобы внуки с внучкой смерть снова видели.

– За это не переживай. Твоих не тронут.

– Спасибо.

– Не за что.

Командир сел рядом. Двое охранников, как по команде, взяли пленного под руки, подвели к телеге, тычками загнали в кузов и следом забрались сами.

– Трогай, – приказал командир.

Добирались молча. Только пленный что-то невнятно бубнил на своей тарабарщине и иногда вставлял исковерканные слова «пощадите» и «не надо». Дед Егор безотрывно смотрел на спину Клюквы. Его мучило прошлое, счастливый образ довоенного времени, теперь такого далёкого и не настоящего, словно сказка или фильм. Костлявая рука смерти размеренно перебирала чётки из лиц погибших друзей, знакомых и родных, казалось, что отныне война вечна и дальше жизни не будет. Одно лишь существование.

Солдаты в телеге ни о чём не думали, безразлично провожая взглядами тёмные пятна домов, мечтали только вдоволь наесться, выспаться, да и ещё о женщинах. Но перво-наперво – поесть и поспать.

А командир думал о войне. Сквозь её пекло, полагал он, смогут пройти лишь сильные, способные стать выше морали. Слабые же сломаются или погибнут. Война делает жизнь простой. Сила – вот что важно, вот что теперь закон и правда.

Командир давно понял – все слова о мире враньё, вечная война есть истинное благо, во всяком случае для него. Лишь теперь он получил ту свободу, о которой раньше даже не мечтал. Ему претили даже мысли о мирной жизни, он не хотел снова учить глупых детей, терять обретённую власть. Но… рано или поздно война всё же закончится. И командир, сам того не замечая, погладил пистолет в кобуре. Выход есть. Лучше уйти сильным, заставить себя уподобиться слабым он уже не сможет.

Колёса скрипели, телегу трясло на разбитой дороге. Светало. Дед Егор затушил фонарь. До площади осталось недалеко.

Местные привыкли называть площадью поляну, на северной окраине деревни, за которой сразу начинался лес. Здесь собирались говорить о важном, здесь проводили праздники.

Церковь стояла у самой кромки леса, старая, из камня, построенная ещё при царе. Она пережила красных, пережила перестройку и теперь переживает новую войну. Небольшая, со световым барабаном и золотистым куполом, увенчанным крестом. Раньше ещё паперть была, но от неё уже лет пятьдесят как ничего е осталось.

Враги церковь, считай, не тронули. Сняли витражи да вынесли иконы, а прочую утварь, оставили. Красные в своё время забрали церковного добра больше, даже плитку с пола отбили и уволокли дубовые двери.

После казни отца Никона Дед Егор тут не бывал. Очертания церкви, размазанное дымкой тумана в утреннем полумраке, было похож на акварель, тревожную и зловещую, за авторством безумного мастера. На мгновение стало так жутко, что дед Егор даже перекрестился.

– Набожный, смотрю, – заметил командир. – К дереву правь.

Дед Егор молча выполнил приказ: пристроил телегу под берёзой. Солдаты уже успели согнать народ, всего человек тридцать. Безмолвная толпа стояла угрюмо, понурив головы. Бабы, дети да несколько дряхлых стариков. Яков чуть отбился от общей массы, Марфа – рядом с ним. Солдаты с винтовками в руках обступили людей.

– Этого из телеги, – распорядился командир.

Охранники вытолкали пленного. Перебираясь через борт, он упал. Неловко поднялся, но один из конвоя, спустившийся первым, ударил парня в спину, чтобы тот опустился на колени. Командир перебрался в кузов телеги и, расправив плечи, начал говорить:

– Доброе утро, граждане. В это нелегкое, тёмное время, нам всем трудно. Но скоро оно закончится. И доказательство этого стоит на коленях прямо перед вами! Свинья, что посягнула на нашу землю! Свинья, что ценою наших жизней и нашей свободы, хотела устроить себе счастливое будущее!

Толпа заревела. Пленный тряс головой, повторяя без остановки корявое «пощадите».

– … Посмотрите на эту свинью! Сейчас она жалкая и побитая! Мы показали им свою силу, мы отомстим им за всю нашу боль стократ! Будем гнать их прочь с нашей земли! Я хочу, чтобы вы увидели смерть этой свиньи. За всех погибших, за всё то горе и те лишения, что мы уже пережили и что нам ещё суждено пережить, враги заплатят кровью!

Одна из женщин нагнулась, зачерпнула горсть мёрзлой земли и швырнула в пленного. Чёрный ком угодил в грудь. Люди взбесились, и даже дети принялись забрасывать парня грязью. А он продолжал молить о пощаде.

Дед Егор хотел бы не смотреть, но не мог оторвать взгляда от лиц односельчан. Ненависть и злость превратили знакомые черты в уродливые маски. Он и подумать не мог, что люди, претерпевшие столько горя и лишений сами способны на такую животную дикость.

Толпа колыхнулась, волной накатилась на пленного. В одно мгновение он оказался в самой её гуще. Каждый норовил ударить врага, плюнуть и прокричать в лицо ругательства. Командир наблюдал за расправой молча, заложив руки за спину. Его солдаты улыбались, и только тот, с забинтованной головой, смотрел в сторону, на сухую берёзу за телегой.

Одна из женщин с воем набросилась на пленного и вцепилась ему в шею. Кто-то в толпе закричал: «Мясо!» – и началась свалка. Пленный пропал под телами навалившихся на него людей.

Командир выхватил из кобуры пистолет, дважды выстрелил в воздух. Толпа отпрянула от лежавшего на земле пленного. Лица людей вновь изменились. Дед Егор увидел уже не злость или ненависть, а голод. Люди смотрели на врага как на тарелку с едой, облизывая губы, потирая в нетерпении руки.

Пленный сел. Правой рукой зажал шею: сквозь пальцы сочилась кровь. Он больше ничего не говорил, ни о чём не просил. Его окружили не люди, чудовища, а с чудовищами говорить бесполезно.

– Видите, во что эта свинья и её родичи хотят превратить нас? Они пришли сломать наш дух, обратить нас в животных, а потом поработить, – командир говорил, запрокинув голову и разведя руки в стороны, наслаждаясь моментом своей власти над чужими жизнями, хриплое карканье ворон вторило его голосу. – Но мы не такие! Мы им не по зубам! Враг уже бежит. Победа будет за нами и очень скоро!

Женщина с перемазанным грязью лицом, настолько сильно, что дед Егор не смог её узнать, сплюнув, бросилась на врага. Она хотела есть. Всё прочее значения не имело. Командир выстрелил – и женщина упала на спину с простреленной головой. Командир выстрелил ещё раз, уже в пленного. Целился в грудь, но пуля угодила в живот, и парень завалился на бок, мыча от боли. Этот звук словно окатил людей холодной водой: пелена кровожадности спала, они отвернулись от раненого, неловко переступая с ноги на ногу. Словно вовсе и не они минуту назад были готовы разорвать его на мелкие части и сожрать.

Заплакал ребёнок. Командир выстрелил снова, оборвав муки пленного.

– Тела женщины и врага останутся под деревом, – пряча пистолет в кобуру, объявил он, – как напоминания. Женщина – о непозволительной слабости. Враг – о скорой нашей победе. Можете расходиться.

Он перебрался обратно на козлов.

– К ферме правь, дед. Обстрел сегодня начнём раньше.

После казни люди стали умирать чаще, а земля на дне котлована мягче. Яков приходил почти каждое утро. Иногда, в сопровождение родственников, но обычно, к котловану, они отправлялись вдвоём. Яков читал молитву, помогал сбросить тело – или тела (пару раз случалось, что за ночь умирали сразу двое), а потом уходил. Дед Егор же доставал лопату, теперь другую, с длинным черенком, которую возил с собой в кузове телеги. Спускался вниз копать могилу. Имена и лица, умерших больше не забывались, а спуск и подъём обратно выходили легче, чем в первый раз – появилась сноровка. Закончив, он ехал на ферму.

Жизнь вернулась в старую колею, новыми были лишь еженощные кошмары и страх. Необъяснимый страх: Дед Егор не мог понять, чего боится. Порой приходила паника, и тогда он начинал бояться всего: солдат, односельчан, пустых домов, даже невестку и внуков.

На шестнадцатый день после расправы над пленным, Дед Егор вернулся домой с фермы рано. Отменили обстрел. Толи что-то сломалось, толи такой приказ, солдаты старику объяснять не стали. Он зашёл в дом и увидел невестку на кухне. Она сидела за столом и бесшумно плакала, закрыв ладонями лицо. На полу, у её ног лежала чем-то до упора забитая холщовая сумка. Дед Егор замер. Сквозь всхлипы невестки он услышал мужской хрип и девичьи охи. Повернул голову к вешалке: на крючке висела трофейная шинель со споротыми погонами.

– Как ты могла? – глухо спросил дед Егор, невестка обернулась к нему. – Меня попрекала, а сама что? Дочь родную…

– Да что ты понимаешь! – зашептала та, утирая слёзы кулаками. – Я бы сама под него легла! Да слишком старая и некрасивая. А тут еда, понимаешь, еда. Нам без неё никак!

– Внуки где?

– В бане.

Дед Егор толкнул входную дверь.

– Чего это ты удумал? – спросила невестка.

– Не твоё дело!

– Не чуди!

Она бросилась на деда Егора, но тот отмахнулся. Злость добавила сил, невестка отлетела, ударилась спиной об стену, а он вышел из дома. Когда вернулся, уже с топором, Оли на кухне не было. Зато стоял командир.

– Убить меня решил? – спросил он, с ленцой застёгивая пуговицы кителя.

Дед Егор перехватил топор двумя руками.

– Дурак ты, дед, – командир совсем не боялся. – Я жизни вам спасаю. Невестке, детям, тебе и даже кляче вашей. Ну что ты так таращишься? Уходим мы, дед, понимаешь? Завтра поутру снимаемся. А вы остаётесь. Три недели никаких подвозов не будет. Понимаешь?

Дед Егор понимал. Три недели даже без скудного пайка, для, итак, в край изголодавшихся людей - смерть. Он опустил руки.

– Вижу, понял, – командир подошёл к вешалке и снял с крючка плащ. – Если беречь будете, на три недели хватит.

Кивком указал на сумку, что лежала на полу.

– А в сенях, коли не заметил, у плиты мешок с овсом. Это для животины твоей. Хотя можете и сами съесть. Мой тебе совет, забей клячу. – И вот ещё, – накинув на плечи шинель, командир достал из кармана чёрный телефон и положил на стол. – Внучке твоей подарок. Сейчас толку от него нет, но потом пригодится. Да перестань ты уже дуться. Война, дед. Не мы такие, жизнь такая.

Командир прошел мимо, находу похлопав деда Егора по плечу.

– И ты это, поостерегся бы. Сам видел, на что народ голодный может. Лошадь твоя, когда еды совсем не станет, многих смутит – мясо.

Командир ушёл. Дед Егор бросил топор на пол, сам сел за стол и спрятал лицо в ладонях. Он помнил толпу, готовую сожрать пленного. Помнил, как толпа легко потеряла рассудок. Страшно.

Пришла внучка. Села рядом, обняла за плечи.

– Не казни себя, дед, – попросила она. – Кончилось всё уже. Кончилось.

Он не ответил. Отстранённый, начисто лишённый эмоций голос внучки хлестал больнее плети. Ладони деда вдруг стали мокрыми от собственных слёз.

Ночью в деревню приехала колонна грузовиков: дед Егор проснулся от надсадного урчания моторов. Солдаты погрузились быстро. К рассвету на ферме остались лишь гильзы из-под снарядов, пустые ящики да мусор.

Прошла неделя. Как и обещал командир, подвоза не было. Спасал мешок. Офицер не поскупился, забил его до завязок. Сейчас они жили даже сытнее, чем раньше. Невестка перестала попрекать его лошадью, и ничего не говорила, когда каждый день в обед он щедро отсыпал овса в кормушку. Хоть про себя и думала, что овёс стоило бы поберечь, мало ли, чего.

Яков больше не приходил. То ли люди перестали умирать, то ли он сам преставился, то ли попросту плюнул на свой долг. Дед Егор не знал, и узнавать не собирался, следуя совету командира – остерегался. Под рукой всегда держал топор, со двора только до колодца ходил, благо недалеко. И дров, слава богу, хватало. На ночь запирал калитку и ворота, хлев закрывал на висячий замок, ключ от которого носил на шее, на одном шнурке с крестиком. И даже дверь в сарае, ведущую на задний двор к туалету и дровнице, затворял на засов, и Оле с детьми наказывал не забывать про это.

На четвёртую неделю после отбытия солдат кончался овёс, а командирский мешок с едой показал дно. Подвозов по-прежнему не было. Невестка всё чаще просила, даже умоляла забить кобылу. Дед Егор уходил от таких разговоров – не мог убить лошадь, хоть и понимал, что невестка права. Скоро Клюква падёт от голода – на неё уже сейчас без боли не взглянешь: кожаный мешок, набитый костями. Она больше мучилась, чем жила.

Деду Егору стало казаться, что за Клюквой охотятся соседи. В вечерних сумерках, со стороны улицы, порой в окнах можно было увидеть силуэты людей. Он почти перестал спать по ночам. Часто просыпался и выходил во двор проверить хлев. Невестка, и та, всё чаще бросала странные взгляды на шею деда Егора, туда, где висел ключ. Она будто прикидывала, сможет ли сама справиться и с дедом, и с клячей.

В одну из ночей дед Егор проснулся в час ночи, ровно с ударом часов. Он встал, поверх исподнего накинул штормовку, сунул ноги в галоши, прихватив топор, вышел из дома.

Ворота хлева были распахнуты. Оттуда лился тусклый свечной свет. Сбитый замок валялся на земле. Дед Егор сглотнул. Под сердцем заныло, а во рту пересохло. На одеревеневших ногах, крадучись, он подошёл к воротам, спрятался за створкой. Из хлева доносились голоса:

– Нет овса! – приглушённо воскликнула женщина.

– Как нет? Лучше ищи! – дед Егор узнал голос Якова.

– Да нет тут ничего. Я уже везде посмотрела.

– Не может быть. Овса должно быть много. За месяц никак не кончить.

– Тебе-то почём знать?

– Солдат один сказал. Ладно, ты это, за сараем проверь. Дровницу видела?

– Да.

– В ней посмотри, может, он мешки там схоронил.

– А если нет?

– Нам и кобылы хватит. Протянем как-нибудь.

Женщина спустилась и вскоре послышался протяжный скрип петель. Воровка вышла в огород. Перехватив топор поудобней, дед Егор поднялся в хлев.

Яков стоял на пороге стойла. Пытался вывести Клюкву, но та упиралась.

– Руки убери! – хотел крикнуть дед Егор, но из-за пересохшего горла получилось сипло и не громко.

Яков замер и медленно повернул голову. Дед Егор не узнал его: за месяц он сильно сдал. Одрябшая серая кожа на лице обвисла скомканной бумагой, и сам он весь ссохся и съёжился, казалось, даже его кости стали тоньше.

– Дед… – Яков неловко улыбнулся. У него почти не осталось зубов, – а мы тут в гости зашли, тебя будить не хотели.

– От лошади отойди, – дед Егор приподнял топор и потряс им.

– Да брось. Чего жмёшься та? Поделись лошадкой, а? Она большая, и нам и вам хватит. Главное же ещё чуть-чуть до тепла потерпеть. Там птица появится, у меня силки есть. Не пропадём. Или, может, свои приедут. Еды привезут. Дед, нам бы чуть-чуть продержаться.

Яков сделал маленький шажок вперёд.

– Не позволю лошадь трогать!

– Ну, что ты. Она же сама вот-вот сдохнет.

Ещё шажок вперёд. Теперь между ними осталось меньше трёх метров.

– Давай так, – дед Егор старался говорить уверенно, но голос дрожал, – ты и баба твоя – уходите. Буд-то не было ничего.

Топорище во вспотевших ладонях стало скользким, а вес топора с каждой секундой ощущался всё тяжелее и тяжелее.

– Как нам уйти? Мы же умрём. Разве не долг верующего человека помочь брату своему по вере в трудный час? Скажешь нет, дед?

Яков кинулся вперёд. Дед Егор, толком не поняв, что происходит, просто отмахнулся. Убивать или калечить и в мыслях не было. Но лезвие, словно топором управляла судьба, а не дрожавшие руки, впилось точно в шею. Брызнула кровь. С булькающим хрипом Яков замер, а потом осел. За спиной завизжала женщина – Дед Егор выронил топор, обернулся и признал в кричавшей Марфу.

– Я не хотел, – сказал он и утёр лоб. – Случайно вышло.

Женщина, не переставая голосить, бросилась прочь. Дед Егор повернулся обратно к Якову. Тот ещё не умер: мелко дрожал в луже быстро растекавшейся крови. Его выпученные глаза таращились в потолок, скрюченными пальцами он зажимал рану, в безнадёжной попытке зацепиться за жизнь. Деду Егору стало дурно. Закружилась голова и захотелось уйти отсюда, но он пересилил себя: опустился рядом с неудавшимся грабителем. Надо было как-то ему помочь, но пока решал, как именно, стало поздно. Яков умер.

Клюква встревоженно забила копытами по полу. Дед Егор поднялся. Подошёл к лошади, погладил её по шее:

– Тихо, моя хорошая, тихо.

Кобыла ткнулась носом в его плечо. Он потрепал её за ухом. Клюква вздрогнула и рухнула, едва не придавив собой деда Егора. Он чудом успел выскочить из стойла, сильно стукнувшись плечом об перегородку.

Лёжа, лошадь дёргала ногами и хрипела, почти как человек.

– Как же так, – зашептал дед Егор, – как же так. Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй.

Клюква заржала. И было в этом звуке столько боли, что дед Егор заплакал. Он поднял валявшийся рядом с Яковом топор, встал над головой Клюквы, широко расставил ноги и, взявшись за топорище двумя руками, взмолился богу, прося силы, чтобы закончить всё одним ударом, сделал замах.

Свеча потухла.

Дед Егор не смог.

Взревев, отшвырнул топор в дальний угол стойла. Не смог. Трус. Слабак. Клюква жалобно заржала. Он опрометью выскочил из хлева, забежал в дом. Перепуганная невестка стояла в темноте посреди кухни, выставив перед собою хлебный нож с узким волнистым лезвием.

– Что там? – спросила она.

– Клюква умирает.

Дед Егор не стал рассказывать о Якове и Марфе.

– Говорила же я тебе, – страх сменился радостью, – сама она скоро сдохнет. Теперь позаботиться о ней надо.

– Вот сама этим и занимайся.

Дед Егор снял с вешалки старую шубу. Ему было холодно. Его трясло.

– Совсем ты из ума выжил.

Он не ответил. Молча вышел во двор – Клюква в голове продолжала жалобно ржать, моля о последней услуге, оказать которую он не в силах.

Дед Егор устроился на летней веранде – крохотной комнатке вмещавшей в себя тумбочку да продавленный, односпальный диван. На него он и лёг, укрывшись шубой. Мыслей в голове не было. Дед Егор редко дышал и почти не моргал. Со стороны он мог вполне сойти за покойника. Иногда проваливался в сон, неглубокий и короткий. Снились кошмары. Хотя в памяти от них ничего не оставалось, он просыпался в ознобе, мокрым от испарины. Так прошёл день.

Невестка пришла под вечер, измученная и растрёпанная. Поставила на тумбочку железную тарелку с похлёбкой: варево густо дымило и сладко пахло мясом.

– Почему про мужика ничего не сказал? – спросила она.

Дед Егор не ответил. Даже головы не повернул, продолжая смотреть в потолок.

– Ладно, бог с ним. Я его у туалета прикопала. А лошадь мы кое-как разделали. Дети помогли. Может, посмотришь? Там много чего осталось, мы же толком не знаем, как это делается.

Дед Егор всё ещё молчал.

– Сволочь ты бездушная, – беззлобно бросила невестка и ушла, оставив похлёбку.

Он сел. Посмотрел в тарелку. В бульоне плавали три куска тёмно-коричневого мяса. От аппетитного запаха затошнило. Дед Егор понимал, из кого это угощение. Он вынес тарелку на улицу и оставил её у порога. Вернулся обратно на диван, до подбородка натянул шубу: запах старой, лежалой вещи отбил мясной аромат.

Дни потеряли счёт. Время превратилось в сплошное сейчас. Дед Егор вставал только по нужде. Много спал. Поначалу невестка приходила часто, но Дед Егор никак не реагировал на вопросы Оли, еду не принимал и делал вид, будто бы её и вовсе тут нет. В конце концов, она плюнула на деда. Если так захотелось сдохнуть, пусть подыхает – его дело.

Силы уходили. Порой дед Егор представлял себя часами, в которых песок его жизни сыпался в бездну, где на дне ржали лошади, заключённые в вечные объятия тьмы. Когда исчезнет последняя песчинка, он умрёт.

Из – за слабости в одряхлевшую плоть вцепилась горячка. Бред стёр грань между сном и явью, смешав их в вязкое месиво. Дед Егор совсем перестал понимать, что происходит вокруг. Было жарко, очень жарко. Обняв, шуба шептала не переживать об этом. Скоро всё кончится. Она была права. Вот только что за надоедливая дрожь в плече…

– Де-е-е-д, де-е-е-д… – далёкий голосок, почему-то переполненный счастливым восторгом, назойливо зазвенел в ушах.

Дед Егор с трудом разлепил глаза. Рядом с диваном на коленях стоял белокурый пацанёнок. «Внук» – подумал дед Егор. Но имени не вспомнил. Просто внук.

– Деда, живой! Хорошо! Там отец вернулся!

– Отец?

– Да! Они у дороги с мамкой обнимаются! Вставай скорее!

Внук скинул на пол ставшую неподъёмно тяжёлой шубу. Помог подняться. Ноги у деда Егора тряслись. Он ступал медленно, одной рукой вцепившись в детское плечо. Вышли во двор. Туман стал совсем густым: через два шага толком ничего не видно, лишь призрачные силуэты, дрожащие, как листья на ветру. Внука это не останавливало: он уверенно тащил деда через двор к воротам. Вышли на улицу.

Несмотря на туман, дед Егор отчётливо разглядел сына и невестку. Они стояли, обнявшись на обочине, в пол оборота к дому. Сын гладил невестку по волосам, и плечи её дрожали. Внук, забыв о деде, рванул к родителям – с разбегу вклинился между их ног. Сын повернул голову, посмотрел на деда Егора и улыбнулся. Внутри у него похолодело. Улыбка была хорошая: так искренне сын улыбался только в детстве. Но вот глаза… Болотная жижа, а не глаза.

– Папка приехал, папка приехал… – вопил внук.

Захотелось вернуться на веранду, спрятаться под шубой. Песок в часах кончался. Раздалось лошадиное ржание – не то, что мучило в кошмарах, переполненное болью и укором, а другое, зовущее. Дед Егор повернулся на звук: в тумане на дороге стояла лошадь. Она призывно била копытом об асфальт. Он мог видеть лишь размытые черты, но они показались знакомыми. Дед Егор пошёл на зов.

– Ты куда, отец? – спросил сын. – Останься с нами.

– Не обращай внимания, – сказала невестка, – твой старик совсем из ума выжил. Потом приведём.

– Непорядок это. Стой, отец! Стой! Оте….

Голос оборвался. Туман за спиной проглотил и сына, и невестку, и внука. Но дед Егор этого не видел – а даже если бы видел, не задумался бы сейчас для него в мире существовала только лошадь. Потому что это была не просто лошадь – это Клюква. Должна быть Клюква.

Туман стал непроницаемым, но дед Егор шёл. Босыми ногами – галоши остались на веранде – чувствовал, что ступает по дороге. Разбитый асфальт резал ступни, лошадь приближалась. Наконец, она обрела плоть – это и в самом деле была Клюква. Только молодая и сильная. Поравнявшись с кобылой, дед Егор припал к её боку. Выгнув шею, она осторожно взялась зубами за ворот штормовки и потянула хозяина вперёд.

– Пойдём, родная, пойдём, – пробормотал он.

Клюква, глухо цокая копытами, вела сквозь туман. Вскоре дед Егор услышал шум реки. А где-то далеко позади вороны разразились карканьем.

На другом берегу Язи туман быстро сходил, через десяток шагов дед Егор уже смог различить деревья. Усыпанные почками ветви раскачивались, словно подгоняя путника. За спиной зазвучал топот, дед Егор обернулся: из стены тумана выбежал солдат, тот самый, что поделился когда-то пайком. Поравнявшись, он выхватил из-за пазухи лист плотной бумаги, сложенный пополам, и прокричал:

– Телеграмма, дед! Живы они! Живы!

Солдат убежал вперёд. Сквозь тающий туман пробились лучи солнца, нежные и тёплые. Дед Егор не торопился. Он знал, что теперь всё будет хорошо. Там, впереди, за каким-нибудь из поворотов его точно будут ждать. Ветерок, жена и маленький сынишка.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге