Генка по прозвищу Крокодил

Пролог

Пролог.

В начале двухтысячных, я путешествовал по Соединенным Штатам, прощаясь, так сказать со страной, приютившей меня на целых десять лет.

Так уж сложилось, что в самом конце восьмидесятых, мне пришлось покинуть Ташкент. Город, где я родился и прожил почти тридцать лет своей жизни. В то время многие уезжали из города, опасаясь зарождающейся неприязни местного населения к русским. В самом городе это может быть было не так заметно, хотя волна уже поднималась, а вот за его пределами обстановка была накалена до предела. Взять, например, прокатившиеся бунты в нескольких областях, в результате которых из Узбекистана были вывезены более шестнадцати тысяч турок-месхетинцев.

Я в то время работал заготовителем в одном из Ташкентских кооперативов, созданных на волне перестройки, и мне часто приходилось ездить по Узбекистану, заготавливая овощи и фрукты, в местных колхозах. Ферганские события коснулись меня лишь краем. Точнее сказать, чисто визуально, но и этого оказалось достаточно. В то время я как раз находился в Фергане. И если днем было относительно спокойно, то с наступлением темноты все преображалось. И хотя основные очаги бунта, уже находились под контролем, а в городе был объявлен комендантский час, но тем не менее, иногда, посреди ночи еще местами слышались выстрелы, а однажды, мне довелось из окон гостиницы наблюдать страшное зрелище, когда около двух десятков молодых узбеков с шумом и криками проходя по центральной улице играли в футбол, пиная друг другу мяч, который чуть позже, после появления военного патруля, был освещен и оказался чьей-то головой.

Подобное привело меня в такой ужас, что уже на следующее утро, я срывая все ранее заключенные договоренности, прыгнув в машину, постарался как можно быстрее покинуть город. Помню, вернувшись в Ташкент, получил втык от председателя кооператива, с которым созвонились ферганские узбеки и потребовали объяснений. А после того, как я им рассказал то что видел, ответили, что мне опасаться точно нечего. Я же не турок-месхетинец. Но что-то мне подсказывало, что там вначале бьют, а уж потом паспортными данными интересуются, если вообще это кого-то волнует.

В самом Ташкенте хоть и было несколько поспокойнее, но тем не менее, тоже начались некоторые недопонимания. Например, в некоторых магазинах, или на рынках, продавцы узбекской национальности, начали отказываться говорить по-русски. Порой доходило до того, что если начинаешь торговаться не по-узбекски, то цена на товар сразу же подскакивала вдвое, а то и выше. А в государственных магазинах, просто отказывались разговаривать, выдавая: - «Моя – твоя, не понимай». Было понятно, или срочно учить язык, или уезжать. Мне разумеется было проще. Я рожденный в Ташкенте, с самого детства общался с местным населением и потому и говорил, и понимал местное наречие вполне уверенно. А вот у жены, рожденной в России, были с этим постоянные проблемы. Разумеется, за пять проведенных лет она кое-чего нахваталась, но этого было далеко недостаточно для уверенного общения. А учитывая то, что закупкой продуктов занималась именно она, то и домой приходила взвинченная до такой степени, что срывала свое настроение и на мне, и на ребенке. В общем, после некоторых раздумий мы решились на переезд.

И в сентябре 1989 года, мы, загрузив контейнер домашними вещами, и отправив его по железной дороге, выехали в Липецк. Квартиру в преддверии скорой приватизации переписали на брата, вырвав обещание, поделиться в случае продажи оной.

Говорят, самая лучшая теща та, что живет от тебя как можно дальше. У меня была похожая ситуация. Пока мы обитали в Ташкенте, теща была сама прелесть. Несколько приездов ее к нам в гости, только подтверждали такое мнение. Но вот стоило нам появиться в Липецке, все разом перевернулось с ног на голову. А ведь звоночки об этом звучали и несколько раньше, но тогда я как-то не задумывался об этом.

Примерно за год до этого, мы с женой начали подумывать о переезде в Россию, и давали объявления о обмене жилья. В те времена еще можно было провернуть нечто подобное обменяв квартиру в Ташкенте на жилплощадь в Липецке. Как говорили тогда, даже наклевывалось пара вариантов. Но один из них не прошел потому, что у нас была двушка, а в Липецке трехкомнатная, то есть клиент решил, что обмен не равноценный, хотя и предлагалась доплата, а второй, по словам тещи, из-за того, что ей вдруг пришло в голову, что у нас туалет во дворе и именно это она и сказала клиенту. Разумеется, подобное не понравилось и потенциальный договор пропал, хотя, уже начали было оформлять документы.

А после переезда, теща вдруг отказала в прописке, и пришлось искать возможность устроиться на работу без оной. То есть жена с дочкой прописались, а меня нет и все. Теща против. Помыкавшись так около месяца, решили, что лучшим вариантом станет развод. Тем более, что получался замкнутый круг. Без прописки никуда не устроишься, а на тех предприятиях где имелись общежития принимали только холостых. Вдобавок ко всему, теща пилила ежедневно, указывая на бездельника, сидящего не ее шее, хотя я считай каждый вечер ходил на разгрузку вагонов и довольно прилично зарабатывал. Но учитывая то, что разгрузка чаще всего происходила ночью, а днем я отсыпался, я оставался бездельником. Развод привел к тому, что я хоть и устроился на работу и получил место в общежитии, но почти одновременно с этим, мне отказали от дома. Вроде как я в разводе, хочешь пообщаться с дочкой приходи, а так живи там, где прописан. Как ни странно, жена тоже встала на сторону мамы, а чуть позже и вышла замуж за одноклассника-бизнесмена, владеющего десятком киосков, торгующих всем начиная от спичек и заканчивая левой водкой, созданной в домашней ванной из спирта «Royal» и водопроводной воды. А совсем скоро меня отстранили и от общения с дочерью, просто настроив ее против меня.

Все это произошло буквально за полтора года, и к концу девяностого, я списавшись с сестрой, которая в это время жила в США, выйдя замуж за американца, получил от нее вызов, и просто продав свой «Иж-Комби», а также собрав все до чего смог дотянуться взял билет на самолет и вылетел в Нью-Йорк.

Встретили меня разумеется, вполне приветливо, и первый месяц, пока я подтягивал свой язык и подтверждал свою профессию и диплом, жил у нее. Повезло еще в том, что вызов проходил под грифом «воссоединения семьи», и поэтому, я без особых проблем получил вид на жительство и возможность официального трудоустройства. Все было прекрасно, правда Ричард – муж моей сестренки к концу месяца, стал на меня несколько подозрительно поглядывать. Впрочем, причину я предполагал, и однажды, застав его одного, попросил потерпеть еще немного, пообещав, что с первой же зарплаты начну возмещать ему, те убытки, которые он понес в то время пока я здесь находился.

Это у нас, сказать такое хозяину, означало бы заполучить кровного врага. Там же все было наоборот. Услышав мои слова Ричард расцвёл, и сказал, что готов ждать столько сколько потребуется, правда перед самым моим отъездом в Неваду, в фирму «Gold Quarry Mine» куда меня пригласили на работу, вручил мне список с полусотней записанных пунктов, с указанием сумм, потраченных на меня, за время моего пребывания у них в гостях. Конечно же я поблагодарил, педантичного американца, за то, что мне не придется ломать голову в том, все ли я ему выплатил, или все же остался еще должен. Но позже, сколько бы раз я не возвращался к этому списку, оказывалось, что хотя в нем и были отмечены все возможные траты, но ничего лишнего добавлено не было. Похоже список велся со дня моего прибытия, и до самого отъезда.

Позже, когда я уже довольно основательно осел в Карлине, купил себе там же небольшой домик, то вставил список в рамочку и повесил на стену. Однажды, сестра, заехавшая ко мне в гости, вдруг наткнулась на эту картинку, висящую на стене и спросила, что это значит. Учитывая, что там в конце списка имелась подпись и инициалы ее мужа, она тут же попыталась вернуть мне эти деньги, но я отверг эти поползновения, и сказал, что не стоит ворошить прошлое и ссориться с мужем из-за такой мелочи. Просто у нас разное воспитание, и здесь ничего не поделаешь. К тому времени я зарабатывал достаточно хорошие деньги, и та сумма, что была указана в счете, не была для меня чем-то проблемным. А сохранил я ее просто для прикола.

Я прожил там десять, наверное, самых счастливых лет моей жизни. У меня была хорошая работа по моей специальности. Жалование было таким, что я мог позволить себе все что хотел, не ограничивая себя практически ни в чем. Каждый отпуск, я обязательно проводил в том месте, которое было мне интересным, и там, где я пока еще не был. Посетил Бразилию, фотографировался у статуи Христа, Тибет, прошелся по всем достопримечательностям и посетил местные открытые монастыри, был в Пекине, Токио, однажды целую декаду жарил свои косточки в Гонолулу, на Гавайях. Мне было хорошо и удобно. Единственное, что я так и не завел, так это семьи. Как-то не попадалось такой возможности, а по большому счету и желания. Женщины были, но той, с кем я готов был связать свою жизнь, так и не нашлось.

За это время, сюда же в США, переехал и младший брат с семьёй. Учитывая его востребованную специальность пластического хирурга, проблем с трудоустройством у него не наблюдалось, да и гражданство он получил в самые кратчайшие сроки.

А однажды грянул гром. Собравшись всей семьей, то есть я, сестрёнка и брат, мы думали, как нам поступить. Дело в том, что в России осталась мама. И если еще год назад все было прекрасно, то сейчас накопившиеся проблемы поперли снежным комом. Наложилось все и сразу. И ее преклонный возраст, и сахарный диабет, и прочие болячки, приобретенные за долгую жизнь и работу в городской больнице. В общем все и сразу. А самым паршивым было то, что по заключению врачей, она просто бы не перенесла долгий перелет в США, да и по большому счету сама не хотела этого, предпочитая жить в России. Вот мы и думали, что же нам делать. В итоге сошлись на том, что одному из нас придется лететь обратно в Россию, для того, чтобы ухаживать за родным человеком. Почему в Россию, а не в Ташкент. Просто за несколько лет до того, как в Америку перебирался младший брат, он перевез маму в Воронеж. Там купил ей квартиру, и она последние годы жила именно там. У отца к тому времени была другая семья, да и мы как-то не особенно интересовались его проблемами.

В итоге, после семейного совета, получилось так, что лететь в Воронеж, придется именно мне, хотя бы потому, что в отличие от остальных, я так и не завел своей семьи, а вдобавок к этому, мама, зная об этом, требовала именно меня, в надежде, что еще успеет подобрать мне невесту. Терять мне было особенно нечего, да и в любом случае, позже, я мог вернуться обратно, потому как гражданство никто не отменял. А вот оставить единственного родного человека без помощи в последние годы было бы предательством. Поэтому рассчитавшись с работодателем, продав свой домик и автомобиль, собрав все деньги на один счет, и проехавшись по памятным местам, я готовился к вылету в Россию.

Этот случай произошел в одном из кафе, расположенном на одном из Калифорнийских пляжей, где я коротал время, до скорого отлета из США. Когда на расположенную неподалеку автостоянку въехал огромный грузовик Kenworth t600, с не менее огромным жилым трейлером окрашенном в новомодный серебристый металлик. Из его кабины, сразу же появился моложавый мужчина в ковбойской шляпе с огромными полями, хрупкая женщина, и совсем молоденькая девочка лет семи. О чем-то переговорив между собой они разошлись в разные стороны. Мужчина направился в сторону кафе, где в этот момент находился я, а женщина, с помощью скорее всего пульта дистанционного управления, вдруг открыла один из отсеков трейлера, из которого вдруг выдвинулась площадка со стоящим на ней крошечным автомобильчиком, Smart fortwo. Женщина, заняв место за рулем выкатила автомобильчик на асфальт и вскоре с присоединившейся к ней девочкой они куда-то укатили, скорее всего по магазинам.

В кафе, был как раз час пик, и мужчина, поискав глазами свободное место, смог найти оное только возле меня. По местным правилам, присоединиться ко мне он мог в двух случаях. Или по моему приглашению, или если бы мы были уже знакомы. Впрочем, видя его затруднение, я сделал приглашающий знак рукой и вскоре он присел за мой столик, сделав заказ. Как-то незаметно мы разговорились, а вскоре, вдруг оказалось, что мы почти земляки, потому как я родом из Ташкента, а мой собеседник, по его словам, был выходцем из Алма-Аты. Беседа сама собой перешла на воспоминания о юности, и затянулась довольно надолго. Впрочем, мистер Кайман, больше спрашивал меня, чем делился своими воспоминаниями. Хотя чуть позже все же решил чуть приоткрыться, правда сделал это немного окольно, сказав, что его воспоминания, не стоят того, чтобы о них говорить, а вот был у него знакомый, родом из Туркменистана, вот у него действительно произошла такая история, что сам он, услышав ее впервые, был сильно удивлен, что такое вообще могло произойти. Его жены и дочери на горизонте не было видно и потому, чтобы скоротать время до их прихода, он рассказал мне эту удивительную историю.

Глава 1

1.

Повестка, о призыве на воинскую службу, Генку даже в какой-то степени обрадовала. Она означала, в первую очередь то, что на ближайшие пару лет, не стоит беспокоиться, не о жилье, ни о работе и ни о чем другом. И если с жильем проблем, вроде бы пока не наблюдалось, то вот с работой, в родном поселке, был полный швах.

Поселок, в котором жил наш герой, когда-то обещал превратиться если не в цветущий, то во всяком случае вполне удобный для жизни городок. Увы, этому не суждено было сбыться из-за того, что шахта, возле которой он возник, вдруг перестала быть рентабельной, а вскоре и вообще была закрыта из-за того, что, казалось бы, богатая жила, вдруг иссякла. Хотя, еще совсем недавно геологи рапортовали об открытии многообещающей жилы и добивались чуть ли не открытия ударной комсомольской стройки. И вроде бы все складывалось вполне удачно, но как оказалось, в отчеты закралась ошибка, в результате которой буквально спустя несколько лет, шахту пришлось прикрыть.

Народ, видя подобное начал потихонечку разбегаться, и в итоге, некогда процветающий поселок превратился в очередное захолустье, прозябающее вокруг железнодорожной станции на окраине обитаемого мира. И единственное, что хоть как-то поддерживало в нем остатки былой роскоши, это пара скотоводческих колхозов, расположенных неподалеку, и сама станция, возле которой сохранилось хоть какая-то жизнь. От заложенных некогда пятиэтажек, кинотеатра и нескольких общественных зданий, грозившихся дать начало процветающему городку, остался десяток частных домов, принадлежащих начальнику станции и паре его работников, нескольким продавцам из местного магазина, торгующего всем, начиная от спичек и хлеба, и заканчивая одеждой и садовым инструментом. Который был никому не нужен, потому как хоть в поселке и действовали несколько артезианских скважин, исправно снабжающих его водой, но из-за песчано-каменистой почвы здесь практически ничего не росло. Реденькая травка, выползающая из-под снега в начале весны, уже к середине мая выгорала до ярко-соломенного цвета, а к началу лета рассыпалась в труху, под палящим южным солнцем. Чем питались бараны, из расположенных неподалеку колхозов, было совершенно непонятно. Но так или иначе отары насчитывающие по несколько тысяч голов существовали, и неверное этим самым поддерживали само существование колхозов. Генка, когда-то на каникулах устраивался подпаском в одну из таких отар, и проклял все на свете, проведя под палящим туркменским солнцем два летних месяца, безостановочно курсируя от одного оазиса до другого. Дочерна загорел, изрядно похудел, заработал кариес, и целых сорок рублей заработной платы за два месяца каторги. Как оказалось с него вычли за питание и утрату двух овец, каким-то образом потерянных из отары. С водой было тяжело, поэтому ни о каких омовениях или чистке зубов не вспоминали, зато в качестве питания на завтрак, обед и ужин было одно мясо, в вареном, жареном или печеном виде. После этой работы, Генка даже смотреть не мог на баранину, к которой получил отвращение, наверное до конца жизни. А с зубами вообще вылезли такие проблемы, что он еле выдержал, пока их не привели в относительный порядок. Благо, что некоторые из них оказались молочными, но что такое зубная боль, и что значит лечение зубов в советской поликлинике, запомнил надолго.

Привезенные с большой земли деревья, даже не успев толком прижиться высыхали прямо на корню. Выживали лишь, кое-какие местные растения и кустарники, которые хоть и назывались деревьями, но на деле редко поднимались выше пояса взрослого мужчины, выбрасывая грязно серые, чуть с прозеленью жесткие листочки, и какие-то мелкие шишечки, которыми брезговали даже верблюды, готовые как казалось сожрать все что хоть как-то относится к растениям. Зато корни этих недомерков, уходили на такую глубину, что сложно представить. В школьном музее имелся представитель этого вида растений, найденный у обрушившегося глиняного холма, и аккуратно привезенный в школу. Закрепленное на одной из стен дерево, огибало по стенам, своими корнями музей, площадью около пятидесяти метров - трижды. При этом под самим растением имелась табличка рассказывающая о том, что это лишь часть корня, которую удалось достать. Сколько метров еще оставалось в земле, было неизвестно. Правда, от той школы, сейчас остались одни воспоминания, но комната с музеем сохранилась, и желающие вполне могут приобщиться к доброму и вечному.

Кое-как еще действовал местный клуб, с неплохой, оставшейся от лучших времен библиотекой и кинозалом, крутящим привозные фильмы, примерно раз в неделю, взамен построенному, когда-то роскошному кинотеатру «Советский шахтер», сейчас разваливающемуся на окраине поселка. Опорный пункт милиции, занимающий большое здание с гаражом, находился под началом грузного усатого туркмена предпенсионного возраста, имеющего звание младшего лейтенанта и служащего, наверное, не из-за зарплаты, а скорее из-за наличия мотоцикла с коляской марки «Урал» веселой сине-желтой раскраски, который он использовал для обеспечения своего подсобного хозяйства сеном, добываемым им за полсотни километров, от поселка, и дармового бензина, который выделялся ему, для объезда поселков в округе. Так же имелась местная моторно-тракторная станция, с дизельным генератором, обеспечивающим освещение станции и близлежащих домов в вечернее время, вечно пьяным трактористом и древним Челябинским бульдозером Т-100, который использовался для удаления наносов песка летом, и снега зимой. Все же поселок располагался посреди пустыни и стоило только задуть сильному ветру, как на его улицах тут же появлялся песок. Какую-то его часть задерживали полуразобранные и частично разрушенные строения старого поселка и шахты, уже практически погребенные под песчаными барханами, но кое-что просачивалось и в сам поселок. Зимой тоже самое происходило и со снегом, который смешиваясь с песком под порывами ветра атаковал умирающее поселение.

Чуть в стороне от станции, рядом с магазином, располагался крохотный домик с почтовым отделением, окошком сберегательной кассы, и комнаткой местного фельдшера, заменяющего любого врача, и готового оказать помощь и при родах, и при удалении зубов. Фельдшер был достаточно опытным, а иногда возникающие осложнения, зависели только от того, насколько он был пьян при оказании помощи. Впрочем, учитывая то, что трезвым его не видели уже очень давно, а другой помощи ждать было неоткуда, на его состояние мало обращали внимания. Лучшего все равно ждать было неоткуда, а пожалуйся на него, так и вообще без помощи можно остаться.

Генка жил с матерью, которая закончив Культпросветучилище, приехала сюда по распределению, и здесь же нашла свою судьбу, в качестве заведующей местным клубом, и мужа, ставшего впоследствии Генкиным отцом, когда-то работавшего на шахте. Впрочем, в то время была какая-то надежда на лучшее будущее. Так оно и было, ровно до того момента, как шахта приказала жить долго. На семейном совете, было решено отправить на поиски подходящего места, Генкиного отца, который твердо пообещал вызвать жену и сына, когда такое место найдется. Года полтора-два, его терпеливо ждали, перебрасываясь редкими письмами, пока, вместо очередного послания, не пришла весточка из городского суда города Оренбурга, о том, что он подал на развод, и вызове жены, в качестве ответчицы, или потерпевшей, кто там знает, как было правильно. Ехать в такую даль, разумеется было не на что, и развод оформили без материнского присутствия, назначив Генке алименты, о которых, впрочем, достаточно быстро и надежно забыли. Вначале, разумеется от отца, шли какие-то деньги, затем он сменил место жительства, а мать посчитала, что доказательства отсутствия алиментов, обойдутся дороже их самих, и пустила все на самотек. В итоге, помощь от отца резко сошла на нет, а материнской зарплаты, хватало лишь на самый минимум.

Генка, как и все остальные дети поселка, большую часть времени проводил в интернате, возвращаясь домой только на каникулы, а мать потихоньку спивалась от безысходности, тоски и одиночества. Благо, что уж на это ее зарплаты заведующей клубом хватало.

Жизнь в интернате разумеется нельзя было назвать сладкой, но тем не менее, за него держались всеми силами. Кто-то, чтобы продлить свое пребывание старался остаться на второй год, другие, подыскивали себе иной путь. Генка учился вполне прилично, и хотя многие преподаватели, предлагали ему закончить десятилетку, и попробовать свои силы в каком ни будь ВУЗе, он решил поступить по своему. Сидеть еще два года в интернате, не было никакого желания, к тому же ВУЗовская стипендия в сорок рублей, тоже не могла обеспечить хотя бы прожиточный минимум. Да и не видел он себя будущего в качестве школьного учителя. Помощи же ждать было неоткуда. И потому едва закончив восемь классов, тут же подал документы в местное ПТУ, для получения профессии тракториста-машиниста широкого профиля. Во-первых, это давало вполне приличную по мнению Генки профессию, а во-вторых, обеспечивало его общежитием, питанием и какой-никакой стипендией на ближайшие три года. Все же возвращаться в поселок совершенно не хотелось. А так была какая-то надежда закрепиться здесь, в городе, и в итоге перетянуть сюда родительницу. Последнему, увы, сбыться не удалось. Почти сразу же, по окончанию «чушка», как ласково называли местное Профтехучилище его студенты, из поселка пришла трагическая телеграмма, о смерти матери. И Генка ринулся в поселок.

Увы, телеграмма не соврала. Правда к его приезду, мать уже успели похоронить, но это и правильно, учитывая, начало июня и жару под сорок градусов. Посетив местное кладбище и помянув свою безвременно ушедшую родительницу, Генка начал решать текущие вопросы.

С одной стороны, оставаться здесь, не было никакого смысла, потому как работы не имелось и даже не предвиделось. Сунувшись к начальнику местной станции, который также заведовал отделением МТС с его единственным трактористом, тут же получил прямой отказ, мотивируя это тем, что местный тракторист – Тарасыч, хоть и вечно пьян, но с другой стороны родня, а учитывая то, что другой работы в поселке нет, приходится держать именно его, потому как родня это святое, а все остальное, дела житейские, и как-то все же делаются. В колхозе, тоже были все места давно заняты, и распределены между родственниками. Правда можно было найти, нечто похожее на подпаска, с минимальным окладом и работой на свежем воздухе, то есть с начала весны и до поздней осени на выпасе огромного стада баранов голов под тысячу, но подобное предложение годилось, во время летних каникул в школе, но никак не сейчас, когда нужно было как-то обустраивать свою жизнь. И потому, ловить здесь, в поселке, по большому счету было нечего.

И тут к нему подкатил один из председателей местных колхозов, с «выгодным» предложением продать ему дом.

- Ты же все равно сейчас уйдешь в армию, работы здесь нет, я могу тебе предложить должность подпаска в колхозе, но ведь это тебя не устроит, верно? А так я тебе предлагаю восемьсот, ладно тысячу рублей, и ты отдаешь мне свой дом. Сын недавно женился, ему дом нужен, а ты все равно сюда не вернешься. А дом пропадет. Ты подумай, цена хорошая.

Цена, хоть и была не «хорошая», а честно говоря откровенно грабительская, но Генка все же согласился. Во-первых, потому, что действительно вскоре предстояло идти в армию, и, следовательно, не согласись он с этим предложением сейчас, неизвестно, что будет потом. За два года дом может просто рухнуть или сгореть, без пригляда, и тогда он останется вообще ни с чем. А во-вторых, даже если он откажется и начнет искать покупателя самостоятельно, не факт, что успеет продать его до призыва, да и покупатели, зная, что ему вот-вот идти в армию, тоже не дадут нормальной цены. Правда все же ему удалось выговорить, что тысяча, это только цена дома, а все остальное находящееся в нем, идет за другие деньги. Председатель усмехнулся и пожал плечами, уверенный, что за такой короткий срок продать что-то существенное он просто не успеет. И на этом разговор и завершился. Правда Генка уже на следующий день оформив у того же председателя колхоза все бумаги, получил причитающиеся ему деньги, и выговорил условие, что до отъезда будет жить в доме, потихоньку распродавая свое имущество. Председатель согласился. В конце концов, неделя не такой большой срок. И даже если часть мебели уйдет на сторону, все равно большая часть останется на месте. Разумеется, что-то придется и купить, но здесь не особенно обращали внимание на то, как тебе досталась та или иная вещь, и считалось вполне приемлемым носить чужую одежду, доставшуюся тебе за бесценок, для каких-то работ по хозяйству. А Генка, проявляя не дюжие способности торговца успел за отведенное время продать практически всю имеющуюся в доме мебель, одежду, и почти все книги, которых в доме было очень много. Заведуя клубом, мать постаралась собрать все самое ценное именно у себя дома, и сейчас, только благодаря книгам, и частично мебели, он выручил, как минимум ту же сумму, что получил за дом. И получил бы гораздо больше, но время поджимало и какую-то часть книг, пришлось отдавать под честное слово, на выполнение которого он не особенно надеялся. Деньги же были положены на срочный вклад в сберегательную кассу. Резонно предполагая, что в армии они ему не понадобятся, Генка решил, что за два года если сумма и не особенно увеличится, все же пять процентов это не особо великие деньги, то хотя бы сохранится в неприкосновенности, а уж после армии, он решит, как лучше этой суммой распорядиться. После чего, закинув за плечи старенький рюкзак с парой любимых книг, и несколькими памятными вещами, сев на проходящий поезд отправился в областной военкомат города Мары, где пройдя медицинскую комиссию и перекантовавшись в течении недели, был посажен на поезд и отправлен на службу в Советскую Армию.

Вообще-то Генка не надеялся попасть куда-то кроме строительных батальонов. И этому имелась довольно веская причина. Хотя живущие в интернате дети и старались всеми силами продлить свое пребывание там, но вовсе не из-за того, что жизнь в стенах школы была столь прекрасна. Скорее из-за того, что делать в поселке было нечего, да и родители, желая своим чадам лучшего не раз говорили о том, что найти свое место где-то в другом поселке или городе, было бы гораздо лучше, нежели возвращаться обратно в родительский дом. И происходило это не из-за нелюбви, а скорее наоборот. Как бы то ни было, жизнь в интернате была очень суровой. Старшеклассники, старались обмануть младших, отбирая у них все лакомые куски, начиная от еды в столовых, и заканчивая одеждой. И не важно, что последняя была маловата для них, ее легко можно было продать за полцены, чтобы купить что-то нужное себе. Потому что снабжение в подобных заведениях, тоже оставляло желать лучшего. Ведь и воспитатели, и администрация интерната, тоже старалась, что-то положить в свой карман, нисколько не заботясь о благополучии пришлых детей. Именно поэтому, одежда, приобретаемая для них, была самой дешевой, а сроки ее носки достаточно большими. Вот и выходило, что та же спортивная обувь, как бы аккуратно ее не носили, выходила из строя уже через пару месяцев, а выдавалась она на год. И приходилось всеми правдами и неправдами добывать себе что-то иное. Кто-то, обирал младших, а кто-то выходил на «большую дорогу».

Именно на этом Генка и заработал свой условный срок, попавшись в местном универмаге, где по примеру школьных друзей, примерив кеды, свои рваные спортивные тапочки просто задвинул под стеллаж с обувью. И ему бы в очередной раз, сошло это с рук, но подобное происходило уже не в первый раз, и он просто слишком примелькался в магазине. Поэтому стоило ему, одеть новые кеды и направиться к выходу, его тут же перехватил вызванный наряд милиции, а старые тапочки, вытащенные из-под стеллажа с обувью, были лучшим доказательством кражи. Правда, повесить всю порванную обувь, в количестве десятка пар, которую на удивленных глазах наряда с помощью швабры вытолкнули из-под стеллажей, на Генку не вышло, потому что размеры были совершенно разные, да и на ногах у него имелась, только пара обуви, но хотя бы за одну пару ответить все же пришлось. Правда учитывая характеристики данные ему, а также то, что все это произошло как бы впервые, Генка отделался условным сроком. Но даже имея в биографии условное наказание, вряд ли можно было надеяться на что-то иное, кроме строительного батальона. В то, что его осудит кто-то кроме родного государства, Генка совершенно не верил. В интернате считалось зазорным только «крысятничество», то есть кража у своих. Обирание младших к этому не относилось, через это прошли абсолютно все и это считалось если не нормой, то уж точно обыденностью, как ни цинично это звучало. А вот воровство в магазинах или что-то подобное считалось вполне нормальным, хотя бы потому, что дети хотя и были всего лишь детьми, но прекрасно видели и понимали разницу, между лозунгами, звучавшими с каждой трибуны, и реальностью. И потому обнести магазин, или квартиру зажравшегося торгаша, считалось если не доблестью, то вполне нормальным явлением. Все же кормили плохо, а кушать хотелось. Они, просто брали свое. То, что им обещали с трибун, и то, что каким-то образом проходило мимо них попадая в карманы того, кому не было предназначено. Впрочем, Генка не расстраивался по поводу строительных войск, хотя его и предупреждали о том, что в стройбате служат одни звери, которым даже автомат не дают из-за их жестокости. Но интернат, по его мнению, был не худшей школой выживания и потому вполне закалил характер нашего героя. Не даром же его звали Крокодил-Гена. Перед самым отъездом, он еще раз наведался за забор областного военкомата и с легкостью обнес табачный киоск, стоящий на окраине города у конечной остановки, трамвайного маршрута. Все же ехать предстояло неизвестно куда, а денег, чтобы хотя бы купить сигарет, у него не имелось. То, что грабителя будут искать, его совершенно не волновало, хотя бы потому, что уже было объявлено о том, что в шесть часов утра, будет подъем, а в семь утра, после завтрака, его в компании еще десятка призывников, посадят на поезд, следующий к месту службы.

Генке повезло. Висячий замок поддался от легкого нажатия какого-то куска арматуры, найденного неподалеку, а никаких свидетелей, ввиду удаленности остановки от жилых домов не наблюдалось. В киоске помимо разнообразных изделий табачной фабрики, обнаружился ящик водки. Видимо киоскер приторговывал ею. Впрочем, весь ящик он брать не стал, ограничившись тремя бутылками, и то опасаясь, что их найдут и отнимут. А в качестве сигарет, взял обычную «Приму», справедливо предполагая, что более дорогие сигареты могут вызвать подозрение, и тогда от срока не спасет даже отъезд из города, да и клянчить «Приму», будут меньше нежели что-то дорогое. Зато последней набрал целых шестьдесят пачек, благо, что сигареты были скомпонованы в блоки, по двадцать штук, перетянутые бумажной лентой. Самой же большой радостью оказалась касса. Видимо киоскер готовился к сдаче выручки, а так как сумма получалась достаточно большой, все же сто пятьдесят рублей для этого времени считалось хорошими деньгами, поэтому не решился нести деньги домой, припрятав их в самом уголке киоска за сигаретными коробками. Помимо денег, сигарет и спичек, Генка выгреб из кассы еще кучу мелочи, и единственное, о чем сейчас сожалел, так это об отсутствии, самого простенького кошелька, чтобы все это как-то сохранить. Хотя бумажные деньги, вполне поместились во внутренний карман легкой куртки, а мелочь в завязанный носовой платок, превратившийся в этакую гирьку, которой при желании можно неплохо дать сдачи, и не только при расплате в магазине. Где-то в уголке обнаружился еще кулек карамели, и пара банок килек в томате. Но карамель Генка не любил, а кильки показались ему слегка вздутыми и потому он решил не рисковать, оставив их на месте. Больше в киоске ничего, чем можно было бы поживиться, Генка не обнаружил. Хотя будь он на гражданке, конечно не обошелся бы таким мизером, но тащить с собою в армию, что-то большее, просто не решился.

Аккуратно прикрыв за собой дверь обнесенного киоска, окольными путями добрался до областного военкомата, и перемахнув через забор, тихонько занял свое место в казарме, на цыпочках пробравшись мимо спящего дневального. Тихо разделся, занял свое место и спокойно заснул, ничуть не печалясь о том, что сотворил.

Глава 2

2.

Утро началось именно так, как и планировалось ранее. При всем армейском бардаке, приказы стараются исполнять точно и в срок, и это в какой-то степени радует. Позавтракав в местной столовой, призывники высыпали на плац, и после короткого перекура, и переклички, заняли свои места в автобусах, отправивших их на вокзал. Проезжая мимо обнесенного им киоска, Генка не увидел никакого шевеления вокруг него, и это его только обрадовало, значит, кража, пока не обнаружена, и, следовательно, суета которая возникнет позже его никак не коснется. К этому времени он будет уже покачиваться в плацкартном вагоне следуя к месту службы.

Толи из экономии, или, по каким-то другим причинам, но двадцать человек призывников, распределили по трем купе плацкартного вагона, по восемь человек в каждый отсек, включая боковые места, предложив занять кроме стандартных полок еще и багажные находящиеся под самым потолком. Хорошо, хоть в боковом отсеке до этого не додумались, а то было бы совсем весело. Постель, опять же из экономии никому не дали, хотя матрацами все же снабдили, впрочем, сопровождающий их, прапорщик, со звучной фамилией - Непросыхайло, сообщил, что ехать придется около трех суток, и потому, если у кого есть деньги, то могут позаботиться каждый о себе. На трое суток, еще в областном военкомате, каждому из призывников был выдан сухой паек, а кипятком старшина, с помощью проводницы, обещал обеспечить.

С кипятком оказалось все в порядке. При желании можно было даже заказать или чай, или кофейный напиток. Правда попробовав последний, Генка решил, что чай, хоть и грузинский, все же лучше, чем желудёво-цикориевое непонятно что. Единственное, чего не хватало, так это сладкого, и тогда Генка впервые укорил себя за то, что не польстился на кулек карамелек, сейчас бы они были очень даже к месту. Конечно к чаю выдавался кусочек сахару, хотя чаще всего, его насыпала в чай сама проводница, видимо опять же из экономии. И получалась этакая мутная водица светло коричневого цвета с небольшим налетом сахара на дне стакана. Но этого было маловато. А взять чего-то сладенького было негде.

Сухой паек оказался достаточно большим и сытным. В него входила двухсотграммовая банка каши с мясом, причем, вскрывая очередную банку, можно было надеяться, что вместо перловой, съеденной на завтрак, вполне можно было наткнуться на рисовую или пшённую. Наклеек на банке не имелось, а сами банки снаружи были вымазаны, какой-то смазкой похожей на литол. Другая банка чуть большего размера, включала в себя некое овощное блюдо, в котором, помимо каких-то листьев, то ли тушеной капусты, толи чего-то подобного легко обнаруживалась морковь, свекла, и даже кусочки картофеля. Все это так же было слегка сдобрено мясом, правда, скорее не мясом, а жиром, и предлагалось разбавлять горячей водой. Генка в первый день попробовал так и поступить, благо, что металлическая миска у него имелась. Получилось нечто напоминающее столовский борщ. Но толи он был, за счет свеклы слишком сладким, толи еще по какой-то причине, но Генке, как, впрочем, и почти всем остальным не понравился. Зато, если употреблять его в холодном виде не разбавляя жидкостью, получалось вполне приемлемо, особенно в качестве закуски. Но увы запивать было особо нечем, Все взятое с собой спиртное, было или выпито в первый день, или отнято майором сопровождающим. Правда Генка все же успел припрятать одну бутылку, но решил придержать ее на будущее. И потому приходилось довольствоваться чаем. Третье блюдо, представляло собой картошку пюре с вкраплениями мясных волокон. Причем это была не стандартная консервная банка, а небольшой спрессованный брикет грамм на сто пятьдесят. Его нужно было размять и разбавить кипятком. Получалось нечто странное, совсем мне похожее на пюре, впрочем, уже на вторые сутки поглощаемое с заметным аппетитом. По словам, того же прапорщика, здесь применялась сушеная картошка. Как именно ее изготавливали оказалось неясным, но с голодухи вполне съедобным. Еще была крохотная, чуть больше наперстка баночка со сгущенным молоком. По виду, отличающаяся от стандартной, только своими размерами, и единственная у которой имелась этикетка. Кстати вполне приличным по вкусу и качеству. Ее содержимого, как раз хватало, чтобы разбавить кружку кипятка или чая. Хлеба не предлагалось, но желающие могли купить его либо в вагон-ресторане, располагавшимся в середине поезда, либо на одной из станций. Правда в ресторан никого не пускали, но майор, перед каждым походом туда, предлагал желающим сдать денег на хлеб и приносил его сам. На перрон, тоже выходили под строгим контролем сопровождающих. Но тем не менее ехали весело и шумно. Правда с алкоголем был некоторый напряг, но чисто визуальный. Другими словами, пили исподтишка, оглядываясь на отсек с сопровождающими и выставляя кого-то на шухер. Но так было даже интереснее. Впрочем, заранее купленное закончилось уже в первый день, а взять где-то еще было нельзя. Проводница дала намек, что у нее есть, но появившийся в проходе майор, тут же всех обломал, сказав, что стоит ему почувствовать пьяного и он не будет разбираться, откуда взялся алкоголь, а просто вызовет ментов и проведет полный досмотр купе проводника, и добьется отстранения проводницы. Проводница, поняв, что дело пахнет керосином, затаилась как мышь под веником и практически не появлялась в вагоне. Поэтому пацаны хоть и остались практически трезвыми, все же кое-что у них с собой имелось, но майор наказал сам себя, потому как обратившись к проводнице самостоятельно, тут же получил жесткий отказ. А вдогонку, напутствие о том, что она сама сейчас вызовет милицию и пожалуется на дебош в пьяном виде, с его стороны.

- А после посмотрим, что ты за майор такой!

Последний вернулся в свой отсек расстроенным, и качая головой попытался оправдаться перед прапорщиком, за случившийся конфуз. Но, оправдания помогли мало, потому что, если где-то и можно было достать выпивку сейчас, то только в вагон-ресторане, но тамошние наценки были настолько дикими, что проще было терпеть и удовольствоваться аспирином, снимая головную боль. На одной из остановок, майор попытался договориться с бабулькой, торгующей огурцами, и похоже местным самогоном, но случайный взгляд в окно вагона, подсказал ему, что делать этого не стоит, потому как, там маячила довольная физиономия проводницы, предвкушающей будущий скандал. Поняв это, майор с досады сплюнул на перрон, и ограничившись десятком соленых огурцов вернулся в вагон. И до самого Иркутска, не выходил из своего купе, сидя на своей полке и хмуро разглядывая проплывающие за окном пейзажи.

Наверное, немного не повезло тем, кто оказался в отсеке вместе с прапорщиком и майором, который должен был забрать примерно половину призывников, по пути следования. Но с другой стороны, это трудно было назвать невезением, потому как большую часть времени пацаны проводили в других купе, общаясь со сверстниками и возвращаясь обратно только к вечеру. Одним из них оказался наш герой. Правда он по счастливой случайности разместился не в самом отсеке, а на боковом месте, нижней полке, и большую часть пути провел, сидя как король за собственным столиком почитывая одну из книг, взятых с собою из отчего дома. Заодно и познакомился со своим будущим начальником, с говорящей фамилией Непросыхайло. И даже в какой-то момент, осмелился предложить последнему бутылку водки, взятую из обнесенного им киоска. И к его большому удивлению, не получил в ответ никакого возмущения или отказа. Все воспринялось вполне обыденно и даже в какой-то степени с благодарностью. Правда к тому времени, майор уже покинул поезд, сойдя со своей командой в Иркутске, а прапорщик, оказался вполне компанейским попутчиком. Во всяком случае именно сейчас, сразу же предупредив призывников, что они пока всего лишь призывники, не принявшие присягу, можно сказать еще гражданские. Но если кто-то вздумает позже подать голос, вспомнив о поездке к месту службы, того ожидают замечательные сюрпризы, которые запомнятся им до самого дембеля.

Прапорщик Непросыхайло представлял собой эдакую жердь, похожую на огородное пугало, сухощавую, но жилистую, со слегка согнутыми пальцами грузчика, привыкшего таскать мешки, скуластым лицом и несколько длинным носом, кончик которого был опущен вниз. Про таких обычно говорили – «нос в рюмку смотрит», хотя, учитывая его фамилию, в рюмку, а вернее в стакан смотрел не только нос. И как оказалось в дальнейшем полностью оправдывал свою фамилию, находясь всегда в одной поре. Вроде бы и не пьян, и рассуждает вполне нормально, но выхлоп исходящий от него настолько плотен, что порой казалось, еще немного и готов свалить собеседника только своим дыханием. Китель хотя и был подогнан к его фигуре, но все одно висел на ней, как на вешалке, а честь он отдавал так, будто собирался почесать свою голову. С другой стороны, по Генкиному мнению, он был неплохим специалистом, во всяком случае те вопросы, касающиеся его работе на тракторах, или ремонте дизелей, что в поселке, на уборке снега или песка, подменяя пьяного Тарасыча, что в училище на практике были достаточно квалифицированными. Разговорившись, он признался, что хотя в его правах и открыта «тяжелая» категория, но на К-700, он ни разу не ездил, и даже не представляет, что находится у него внутри. А еще, под чуткими вопросами прапорщика Непросыхайло, рассказал о себе. Во всяком случае о том, что остался без родителей, и пока даже не представляет, где и чем будет жить и заниматься после службы.

Ближе к окончанию профессионального училища, Генка решил немного подсуетиться. Обошлось это ему конечно несколько дороговато, но зато теперь вместо обычно открываемых категорий «В», «С» и в редких случаях «F» - то есть комбайны, он умудрился открыть себе и «D», и «E», что сразу же давало право использовать тяжелую технику. То есть те же: Т-100, Т-150, или даже К-700, хотя последний он только видел на картинке. В принципе, он совсем не рассчитывал, что все это может пригодиться в армии, а вот надежда на то, что ему удастся потеснить Тарасыча, и занять место на бульдозере Т-100, в родном поселке имелась. Именно для этого и были открыты эти категории. Правда позже, узнав, что место Тарасыча ему никто не отдаст, он даже несколько пожалел о том, что открыл их, затратив вполне приличную сумму на прикорм преподавателя, но в итоге все же решил, что рано или поздно открывать категории все равно бы пришлось, и несколько успокоился.

А еще прапорщик Непросыхайло, был ужасно скрытным. Казалось бы, ну какая тайна в том, куда они направляются? Ведь все они уже сидят в вагоне, идущим к месту их будущей службы, и покинуть его не имеет никакого смысла, хотя бы потому, что, во-первых, ни у кого (ну за исключением, пожалуй, Генки) нет больших денег, а во-вторых, все документы находятся у прапорщика. Да и куда здесь сбежишь, если за окном вот уже вторые сутки сплошная тайга, с редкими вкраплениями мелких станций и деревенек, где любой чужак, появившийся неизвестно откуда будет как на ладони. И тем не менее, от него так и не добились пункта назначения. Даже в итоге выйдя из вагона и прочтя над зданием местного вокзала слегка покосившуюся надпись, выкрашенную в синий цвет «Зейск» и то, молчал как рыба об лед. Даже загрузившись в автобус, похожий на армейский грузовик с установленным вместо кузова салоном с сидячими местами, на борту которого красными буквами была выведена ничего не скрывающая надпись гласящая, что сей транспорт принадлежит «В\ч ****», все равно молчал как рыба об лед, отделываясь ничего не значащими:

- На месте все узнаете.

Место, оказалось довольно интересным и в какой-то степени знакомым. Как-то повеяло от него, чем-то родным. И если бы не лес, сплошной стеной окружающий поселок, Генка бы точно не усомнился, что попал домой. Правда отличия все же имелись, но чисто в ухоженности. Если скажем в Генкином поселке осталось лишь несколько жилых домов, а все пятиэтажки, кинотеатр «Советский шахтер», поликлиника, школа и детский сад были уже частично разрушены, частично занесены песком, то здесь все было достаточно ухоженным, и вместе с тем планировка всего этого поселка, полностью повторяла его родной. Если, разве что не обращать внимания на отсутствие железнодорожной станции и шахты. Зато вместо них имелись постройки воинской части с гаражами, ангарами, огромным полигоном и множеством автомобилей с уложенными на ней зелеными коробами непонятного назначения, а на некоторых из грузовиков, находились еще и катера.

- Песец! – послышался голос Шурки Карякина. – Пацаны мы попали!

- Куда, зачем, во что? - Тут же раздались голоса.

- Судя по этим машинкам, служить мы будем в понтонно-мостовом полку. А это такая лажа, что просто жесть. Считай всю службу в «гандонах» провести придется.

- В каких гандонах? – послышались удивленные возгласы.

- Двоюродный брат только со службы вернулся, рассказывал, что считай всю службу то наводили мосты, то убирали, а чтобы мокрыми не ходить выдают прорезиненную робу, ее «гандонами» и называли. Может воду она и не пропускает, а вот в собственном поту точно утонуть можно, только оденешь ее и сразу в пот бросает, свариться можно. Любая царапина, и в этих «гандонах» сразу же нарыв проявляется, ладно еще летом, а осенью или весной, по пояс в грязи, в каске, и с карабином за спиной, вообще жуть, короче хуже стройбата. Вешайтесь пацаны! А судя по поселку в лесу, и отсутствию любой цивилизации, то и увольнений тут тоже не ожидается. Куда тут пойдешь? В лес грибы собирать? Или в офицерский городок? Так тебя за любую местную девчонку так вздрючат, что…

- Выходи строиться! – возглас привезшего их прапорщика, прервал разговоры, и призывники высыпали из автобуса, изобразив, какое-то подобие строя.

Рядом с привезшим пацанов прапорщиком, стоял какой-то подполковник, хмурым взглядом оглядывающий толпу призывников. Пройдясь вдоль этого подобия строя, и казалось, заглянув в глаза каждому пацану, подполковник вздохнул, и повернувшись к прапорщику, вполголоса произнес.

- Ну и сброд старшина. Хорошо хоть трезвые. Ладно все это после. Я понимаю, что вы устали, но отведите их пожалуйста до бани, а там я кого ни будь пришлю.

После чего, забрав у прапорщика папку с документами, развернувшись пошел к виднеющимся неподалеку строениям. Прапорщик вздохнул, но поняв, что его возражения здесь неуместны, скомандовал:

- Нале-во! Шагом марш! – и пристроившись сбоку от колонны последовал за нею.

Доведя призывником до бани, скомандовал заходить внутрь и приступить к помывке. И уже собрался было уходить, как вдруг что-то вспомнив, повернулся к призывникам и слегка повысив голос произнес:

- Назаров!

Генка, услышав свою фамилию оглянулся и увидев взмах руки прапорщика протолкнулся сквозь толпу и сделав несколько быстрых шагов оказался возле старшины.

- В общем так, сынок. Если не будет ни единого залета на карантине, возьму к себе. Но не дай бог, кто-то на тебя пожалуется… Ладно иди мойся.

И уже собрался было уходить, но был остановлен осторожными словами самого Генки.

- Товарищ прапорщик!

Тот слегка удивившись обращению повернулся и посмотрел на Генку.

- Можно, вас попросить?

- О чем?

- У меня с собой деньги, нельзя ли вам отдать на сохранение. Что-то боязно оставлять их у себя.

- У нас не воруют. Хотя, на карантине возможно все. Что много денег?

- Сто пятьдесят рублей ну и мелочь, но мелочь ладно, а вот деньги, мне перед самыми воротами долг отдали, я просто не успел на сберкнижку из забросить. А из облвоенкомата не выпускали.

Прапорщик, посмотрел на часы, на мгновенье задумался, а после произнес.

- Ладно давай. А книжка есть? – И увидев кивок, продолжил. – И ее тоже давай. Потом все верну.

Дальше было все как обычно. Баня, получение военной формы и подгонка обмундирования, и сдача гражданской одежды на склад. С огромным трудом Генке, удалось оставить при себе рюкзак. В принципе в нем и не было ничего гражданского, а вещи в которых он приехал на службу, отправлять было просто некуда. И в тоже время «деды», покопавшись в гражданских шмотках вновь прибывших, не нашли среди Генкиных вещей ничего подходящего для себя. В рюкзаке же были только сигареты, и потому местный сержант, который как оказалось чуть позже был назначен их командиром на время карантина, просто прихватизировал себе пачку «Примы» многозначительно взглянул на Генку, и махнул рукой, мол, ладно забирай с собой.

Призывников вновь усадили, теперь уже на бортовой грузовик и повезли куда-то в лес. И в следующие две недели, происходила обыкновенная муштра, похожая на ту, что давали вначале на Начальной Военной Подготовке в интернате, а затем на том же предмете в училище. До автомата, который приходилось уже разбирать, и имелось какое-то понятие, так и не дошли, зато тоже самое делали с Самозарядным Карабином Симонова, который если и отличался от автомата Калашникова, то очень не на много. Во всяком случае даже с виду был на него похож, разве что деталей было толи на одну больше, толи наоборот. Да и снаряжался он не с тридцатипатронного магазина, а с десятипатронной обоймы, и все же был несколько длиннее и неудобнее чем Калашников. С другой стороны, выбор оружия не предлагали, поэтому приходилось осваивать, то что есть. Остальное время занимала обычная муштра, с вытаптыванием остатков травы, на земляном плацу, во время занятий строевой подготовкой, добычей белого и светло-коричневого песка из окрестных склонов холмов, и посыпание им дорожек, вечная уборка, казалось не прекращающаяся ни на минуту, и изучение уставов и присяги, в свободное от всего вышесказанного время.

А еще, судя по доносившимся до него разговорам, в части имелся свой «курорт», «дача», «остров» во всяком случае говорили об этом месте с некоторым придыханием, и ужасно завидовали тем, кому повезло попасть служить именно туда. И по этим разговорам, получалось, что заведовал этим хозяйством, в том числе и прапорщик Непросыхайло. Причем он отвечал только за хозяйственную деятельность того подразделения, а всем остальным командовали капитан Сиделев со своим замполитом и кем-то еще. И если о последних вспоминали поскольку-постольку, то о прапорщике Непросыхайло отзывались всегда с огромным уважением, и попасть под его крылышко мечтали, пожалуй, все поголовно. Генка, осторожно расспросив об этом, деланно вздохнул и продолжил службу, стараясь при этом не попасть ни под какую раздачу. А о предложении старшины, постарался на время забыть. Уж если все так хотят попасть под его начало, то подстроить Генке подляну, узнав, что прапорщик предупредил его, будет очень просто, чисто из принципа: «Раз уж меня не берут, то и ты туда не попадешь». Все это Генка проходил еще в интернате, и потому постарался не высовываться и сидеть тише воды, ниже травы.

Присяга проходила тут же, неподалеку от полигона, где проводили карантин для вновь прибывших, и имелись стрелковые рубежи. Как оказалось, неподалеку находится памятник красноармейцам, сражавшимся в этих местах с белоказаками или кем-то еще. Генка, просто пропустил мимо ушей эти сведения, не сочтя их слишком важными. Тем более, что из рассказов дембелей знал, что в большинстве случаев, подобные мероприятия проводятся возле каких-то памятных мест. Причем, если и заставляли что-то учить, то это скорее был текст присяги, а не имена тех, кто тут погиб. Нет он конечно понимал, что погибшие здесь люди сражаясь, верили, что борются за лучшее будущее. Вот только действительность, окружающая Генку, на это лучшее будущее никак не походила. И преследовала его с самого детства, когда вначале закрыли шахту, которая не приносила дохода государству, а на работающих там людей, просто плюнули, предложив выживать так, как придется. В интернате, где мало того, что царил волчий закон силы, где старшие порой отбирали последнее, так еще и администрация всеми способами обкрадывала находящихся там детей, забирая то, что не досталось «старшакам». В общем Генка если и не превратился в озлобленного крокодила, то был достаточно близок к этому. Армию же он воспринимал, как некое неизбежное зло. Покровителей способных оградить его от нее у него не имелось, поэтому приходилось как-то сдерживать себя и «отдать долг стране», раз уж она этого хочет. Вот только чем он успел задолжать, так и не понял. Потому просто решил отдать и забыть. Тем более, что как он знал, большинство детишек руководителей страны, либо всеми правдами и неправдами отмазываются от армии, либо проходят ее в так называемом «Арбатском военном округе» - читай дома, а если сами руководители считают, что нет смысла их детям принимать присягу и защищать страну, которой они правят, то почему Генка должен это делать? Тем более, что защищать то, с чем он до сих пор сталкивался практически ежедневно совершенно не хотелось. И потому, воспринимал армию, как некое неизбежное зло, считая, что все же два года армии гораздо лучше, чем тот же срок на нарах. К тому же не факт, что выбери он нары, потом не пришлось бы еще и служить.

Глава 3

3.

Генку, как и предполагалось ранее направили под начало к прапорщику Непросыхайло. Правда происходило это несколько странно. Вместе с ним из строя вышли еще три человека, и прапорщик, небрежно махнув рукой приказал следовать за ним. К их общему удивлению, прибыли они не в казарму, как все остальные, а в огромный гараж, где находилась полуразобранная техника. Здесь стояли и «Уралы» со снятыми колесами и откинутыми капотами, трактора нескольких модификаций, тягачи и даже пара катеров, с полуразобранными моторами. Выстроив молодых воинов в одну шеренгу, прапорщик скомандовал:

- Я сейчас назову каждому из вас номер ячейки, ваша задача, в течении часа завести двигатель, указанного агрегата. Мне плевать, будет ли он дымить как паровоз, разбрасываться кольцами, или стучать клапанами. Я просто хочу увидеть, что вы сможете его оживить. Итак, рядовой Мищенко ячейка номер раз. Крюков - два. Михайлов – три. Назаров – четыре. У вас один час. Гаечные ключи или необходимые запчасти можете получить у кладовщика, вон за той дверью. Он предупрежден и даст все, что попросите. Повторяю, у вас – час. Время пошло.

Генке достался старый добрый Т-100. Правда от всего трактора осталась только станина с установленным на ней двигателем и топливный бак, чудом уцелевший позади развороченной кабины. Первым делом, Генка сунулся именно туда, чтобы удостовериться в наличии солярки. К его удивлению, как минимум половина бака имелась. Обычно загоняя подобную технику на ремонт, сразу же сушат баки, ведь никакой ремонт не обходится без перекура, сварки или случайной искры, а наличие топлива лишний шанс возгорания. Впрочем, в данный момент, на это было наплевать. Единственное что его заинтересовало еще, так это наличие бензина у пускача, вот его-то как раз и не имелось. Сунувшись в кладовую, Генка сразу же попросил бутылку бензина, ветошь, свечной и гаечный ключи, чтобы проверить пусковой двигатель и форсунки на основном моторе. Увидев, что у кладовщика есть и медные прокладки под форсунки, сразу попросил и их, чтобы после не бегать лишний раз. После чего увидев висящий на гвоздике, относительно чистый халат, накинул его на себя, чтобы не пачкать форму и приступил к ремонту, предполагая, что если прапорщик предупредил о плюющимся всем, чем возможно моторе, то видимо так и будет. А вот ходить после в грязном, не имея возможности привести себя в порядок совершенно не хотелось. Здесь все-таки не гражданка, и нарваться на грубость за грязную форму или не подшитый воротничок было запросто.

Проверив все форсунки, протянув топливопроводы, почистив от нагара свечу, на пусковом моторчике, решил попробовать запустить движок. В принципе дизель прост дальше некуда, и если не произошло что-то из ряда вон выходящее, то он так или иначе должен был завестись. И потом, вряд ли прапорщик бы заставлял запускать совсем уж мертвую технику. В конце концов, ему нужен специалист знающий двигатель, а не механик для капитального ремонта. Хотя, кто его знает, что ему нужно, но за час мертвый двигатель, точно не запустить. Найдя на стеллаже полуметровую веревочку, Генка накрутил ее на вал пускового двигателя, и залив в бак бутылку бензина, резко дернул за импровизированный «стартер». Первый раз тот хоть и провернулся, но не завелся, хотя и было видно, что должен это сделать. Чуть подкрутив регулировочный винт на карбюраторе, обогащая смесь, Генка повторил действия, и со второго рывка, пускач, довольно ровно затарахтел. Отжав декомпрессор, Генка подключил привод на основной двигатель и после того, как последний несколько раз провернулся, выключил декомпрессор и двигатель вначале с некоторой натугой, скрипом и лязгом провернулся, подхватился и заработал, а вскоре весь гараж окутался ревом, копотью и разлетающимися во все стороны брызгами масла. Генка едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не измазаться. Стоящий у ворот прапорщик, замахал руками, приказывая заглушить это непотребство. Генка перекрыл топливо и двигатель заглох. Увидев, что прапорщик подзывает его к себе, Генка подошел к нему и увидел, что тот показывает ему на небольшой закуток с мойкой и кранами, где он смог бы привести себя в порядок. Чем Генка и занялся. В закутке нашелся и умывальник с горячей водой, и мыло и даже сапожная щетка. В общем Генка довольно скоро привел себя в порядок. После чего вернувшись к своей ячейке собрал инструмент и отнес его кладовщику, где получил распоряжение переместиться в курилку и ожидать там. На все ушло где-то около получаса. Еще минут через пятнадцать затарахтел второй двигатель. После чего вышедший из каптерки прапорщик Непросыхайло, скомандовал двум не справившимся с заданием отправляться в казармы второй роты, причем не прогулочным шагом, а именно бегом, добавив, что там их уже ждут с нетерпением. А Генку и Сашку Крюкова повел за собой. Причем Сашку отвел в казарму, где передал под надзор находящегося там дежурного по роте, приказав тому выделить две койки и подготовить их к ночевке, и что заниматься этим будет именно Сашка, а Генку повел за собой куда-то к полигону. Там Генка в течении часа показывал свои умения бульдозериста, вначале на легком МТЗ-80, затем на ДТ-75. После пересел на колесный Т-150 и раскатывал по всему полигону вначале чисто на тракторе, а затем с двенадцатитонным прицепом загруженным землей по самое небалуй, отчего его рессоры, чуть ли не выгибались в обратную сторону. В конце концов его заставили проехаться пару раз по понтонному мосту, и в итоге, судя по довольному виду прапорщика Непросыхайло и еще какого-то старшины, экзамен был сдан, и Генка в сопровождении своего командира направился к складам. Где и был оставлен в местной «курилке» передохнуть.

Перекуривать пришлось довольно долго, заодно и познакомился с местными ребятами, уже сейчас дико завидующими Генке, хотя чему именно они завидовали было не слишком понятно. Ну ладно "остров" или "дача" у черта на куличиках, но ведь служить надо и там, и кто знает где окажется в итоге лучше. Хотя все сходились на мнении, что именно там, самое лучшее и выгодное место для службы. После того как все разбежались по своим делам, Генка еще долго любовался выстроенными в одну линию, новенькими тракторами Т-155к с передним угловым отвалом, увеличенным топливным баком, дополнительным освещением и усиленной навеской в корме, пока прапорщик Непросыхайло, оставивший его у ворот склада, оформлял какие-то документы. Потом выйдя со склада, тот ткнул пальцем в так понравившийся Генке трактор, и произнес.

- С этого момента, вот эта «дура» твоя. У тебя время до отбоя. Проверить, протянуть, прокачать, залить и заправить под пробку.

С этими словами он протянул Генке несколько бланков требований. Потом взглянул на часы и добавил.

- Сейчас иди в казарму, туда где оставили Крюкова, пообедаешь вместе с ротой, потом сразу сюда. Если будут у кого-то вопросы, скажешь, что выполняешь мой приказ. Заправка находится возле полигона, работает круглосуточно. Как все проверишь и заправишься, перегонишь трактор обратно на эту же стоянку. Завтра, с подъема после завтрака бежишь сюда и ждешь меня здесь. Все ясно?

- Так точно! – ответил Генка.

- Ну, тогда приступай.

Прапорщик было отправился куда-то по своим делам, но вдруг остановился и достав из кармана сберкнижку передал ее Генке.

- На, я положил деньги на твой счет, и сказал, чтобы пока не отправляли по месту жительства. Так что, всегда можешь снять, не ожидая пока придет подтверждение. У нас с этим проще. Правда сберкасса, только здесь в поселке, но это не страшно, бывать здесь будешь часто. Все работай.

Последние слова несколько удивили Генку. Но с другой стороны, еще на карантине говорили про «дачу», то что эта «дача» находится несколько в стороне от основного расположения части, подтвердили недавно в курилке, а вот то, что придется бывать и в головном батальоне, заставило задуматься, что же это будет за служба? С другой стороны, это в какой-то степени радует. Все-таки правило, «Подальше от начальства, поближе к кухне» создавалось знающими людьми. На счет кухни было пока непонятно, но зато был собственный трактор, и похоже на нем придется не сидеть на месте протирая пыль, а кататься. Еще больше радовало то, что трактор был совершенно новеньким. Значит не придется ночевать под ним ремонтируя то, что давно следовало бы списать.

- Нет, все-таки не зря, я тогда отдал считай целую зарплату за открытие категории. Зато сейчас у меня считай дом на колесах! – в очередной раз похвалил свою предприимчивость наш герой. И наверное впервые задумался о том, как хорошо было бы иметь такое жилье. Чтобы можно было и жить в нем, достаточно удобно и работать. Российский КАМАЗ, конечно тоже неплох, но его спальник позади водителя это не совсем то, что нужно. Хотя здесь скорее просто не думают об удобствах водителя, больше уделяя время функциональности автомобиля. Один ГАЗ-66 с его ручкой переключения передач чего стоит.

Обед, на который он попал с ротой, в которую был временно прикомандирован, честно говоря оставлял желать лучшего. Конечно он был гораздо вкуснее того, что готовили на карантине, но все равно это было не совсем то, что хотелось. Хотя все же было достаточно сытно и главное много. Но с другой стороны, готовили его на всю воинскую часть, в которой служили по самым скромным подсчетам больше восьми сотен человек. То есть целый батальон. Хотя если вспомнить то, что говорили на карантине, то часть и являлась усиленным батальоном понтонно-мостовой дорожной службы. После обеда, Генку, сразу же отправили продолжать порученную работу, а все остальные отправились в курилку, а затем в роту. И судя по грустному выражению лица Крюкова, скучать ему там не давали. Генка же быстренько перекурив побежал к своему трактору. Правда по дороге, заметил солдатский буфет, и решил, что хуже не будет если он на пяток минут завернет туда и прикупит, что ни будь сладенького. Благо, что деньги были, да и сложить купленное тоже имелось куда.

В буфете уже стояла достаточно длинная очередь местных воинов, которая, впрочем, довольно быстро продвигалась вперед. На витрине были выставлены бутерброды с колбасой, сыром, коржики и ватрушки. Стояли запечатанные пачки печенья, кульки с леденцами и целая батарея бутылок с лимонадом, который здесь именовался как «Ситро» и какой-то минералкой, треугольными пирамидками с молоком и кружки с висящими на них ценниками объявляющими, что здесь можно купить и горячий чай и даже кофе. А муляжи тарелок с пюре и аппетитно выглядевшей котлетой, говорили о том, что можно поесть и что-то более существенное, если вдруг столовской еды, тебе не хватило. Кто-то стоящий впереди, попытался пошутить, спросив:

- А, что пиво не завезли?

И в ответ нарвался на такую проповедь, что даже у Генки, привыкшего к мату с самого детства и то покраснели уши. Вдобавок ко всему шутника выбросили из очереди сказав, что здесь не место слишком умным. Вскоре все успокоилось и Генка, прикупив пару бутылок лимонада, кулек карамелек, пачку печенья, и полулитровую кружку, которую заметил на полке позади продавщицы, достал свой платок с завязанной в него мелочью. И только собрался развязать его, как продавщица, увидев это тук же спросила.

- Мелочь? Много?

- Я не помню, но рублей тридцать наберется.

Похоже мелочь была дефицитом в этих краях, потому что продавщица громогласным голосом тут же объявила технический перерыв, поставила на прилавок табличку с какой-то надписью, и приоткрыв боковую дверцу, тут же затянула Генку за прилавок. Причем проделала это так ловко, что последний не успев сообразить, что происходит, очухался только в небольшом закутке. Стоящая неподалеку возле телефонного аппарата, дородная тетка еще минуту назад отпускавшая товары солдатикам, положила ладонь на трубку аппарата, густым женским басом спросила.

- Ты с какой роты? Тебя там не хватятся?

- Не знаю. – ответил Генка, пожав плечами и заметив изумленный взгляд добавил. – Я сейчас трактор к выезду готовлю. Прапорщик Непросыхайло приказал.

- Так ты с «острова», тогда вообще нет проблем. Уж с Владиславом Юрьевичем мы вопрос решим.

А увидев удивленный Генкин взгляд воскликнула.

- Ты что не знаешь, как его зовут?

- Так первый день здесь, только с карантина.

- Теперь будешь знать. Кофе будешь?

- Да я как-то... - несмело произнес Генка.

- Угощаю. Нам часто придется контактировать скорее всего, так что привыкай. Меня кстати Татьяна Олеговна зовут. Если что обращайся.

После чего, Генка, развязав свой платочек, вместе с продавщицей, стали пересчитывать мелочь разделяя их по номиналу на разные кучки. Всего оказалось тридцать два рубля сорок три копейки. Чему продавщица было только рада. И даже наказала на будущее, собирать и приносить.

- Да где-же я ее соберу, мне же кроме вас и отовариться негде будет ближайшие два года!

- Это тебе так кажется. Еще не раз встретимся.

Попив кофе с булочкой, получив вместо своей мелочи несколько купюр, бумажный пакет, в который сложил все покупки, добавленную туда же пачку индийского чая, и напутствие не забывать добрую тетю Таню, Генка был выпущен из подсобки сразу на улицу, через служебный вход, и спокойно двинулся к своей технике по пути о чем-то задумавшись. Похоже, его новая должность будет как-то связана со снабжением, а иначе почему эта тетя Таня, не просто поменяла его мелочь, а еще и предложила не забывать ее и обращаться при случае. К тому же намекнула на то, что у него будет возможность отовариваться не только во внутреннем магазине, но и где-то еще. В общем служба с каждым днем казалась не таким уж и плохим занятием, как об этом думалось вначале. Хотя конечно везение никто не отнимал.

Еще будучи на гражданке, Генка не раз слышал рассказы дембелей, которым довелось служить шоферами, на каком-то автомобиле, или трактористами. И во всех этих случаях, они отзывались о службе с полным восторгом. Разумеется, кроме выполнений обязанностей водителя, приходилось и ходить и в наряды, и выполнять обычную службу, но наличие собственного закутка в виде кабины транспорта, в которую кроме тебя не залезет никто посторонний, выводило службу на совсем другой уровень. Просто находясь постоянно в большом коллективе, иногда хочется побыть одному, и шофер или тракторист имеет эту возможность более, чем кто-то другой. Да и иметь место, куда можно сложить памятные и необходимые только тебе вещи, тоже стоит многого. А то рассказы о том, как в каптерке пропадают значки снимаемые дембелями с парадной формы молодых, были притчей во языцех. Кто-то рассказывал, что даже умудрялся сотворить себе кипятильник для воды, из обрывка спирали от утюга и куска провода запитав его от бортовой сети. И поголовно у всех, имелся если не матрац, то уж точно одеяло, которое можно было расстелить на сиденьях в кабине и выспаться, под видом какого-то ремонта или обслуживания техники. Вспомнив об этом Генка тут же поднялся в кабину трактора. Судя по ее габаритам, здесь не только спать, но и танцевать можно. Места хватит на все. Это вам не ГАЗ-66 с его тесной кабиной и ручкой переключения передач, расположенной так, что приходится выворачиваться винтом, чтобы воспользоваться ею. Не даром же говорят, что советский солдат должен находить трудности и успешно их преодолевать. Видимо «шишига» как раз для этих трудностей и проектировалась. Разложив по местам купленное в буфете и добавив туда рюкзак, с остатками «Примы», и прибавившимися некоторыми рыльно-мыльными принадлежностями, Генка не стал терять время, и начал проводить ТО-1, именно в том порядке, как это учили делать в Профтехучилище. Правда, чтобы пополнить жидкости пришлось носить их вручную, потому что в тракторе все завязано на гидравлику, и если не заполнить маслом все необходимые емкости, то на нем далеко не уедешь. Аккумуляторы, и все остальное, тут же выдали на складе, стоило только подойти к дверям и нажать кнопку звонка. Правда пришлось корячиться с их подъемом на штатное место, зато, после того, как он их установил и подключил, оказалось, что они полностью заряжены и готовы к работе. Провозился он со всеми делами часов до восьми вечера забыв даже об ужине. Зато выполнил все что приказал старшина. Заправившись уже когда почти стемнело, как оказалось в увеличенные армейские баки вместо стандартных трехсот литров входило неполные восемь сотен, припарковался в указанном месте и закрыв кабину на замок отправился в роту, размышляя по дороге, где бы разжиться кружкой кипятка, да заварить чайку. Так-то он слегка перекусил, печеньем и лимонадом, но кушать все же хотелось. А еще было бы неплохо сообразить небольшой ящичек, да укрепить его в кабине. Обязательно под замком, чтобы складывать туда всякую съедобную мелочёвку. Места в кабине хватает, осталось найти ящик. В роте, нарвался на небольшой скандал, где ему популярно объяснили, что армия — это не гражданка. И если положено солдату в девятнадцать ноль-ноль, находиться на ужине и съесть положенную ему пайку, значит так и должно быть. В противном случае последует наказание. После чего Генку отправили в столовую, где как оказалось ему оставили его порцию. Правда все уже остыло, но тем не менее, он вполне сытно поужинал и вернувшись в роту, где вскоре, непонятно зачем отстояв вечернюю проверку в которой о нем даже не вспомнили, отправился спать, на выделенную для него койку.

Утро началось с общего подъема. Правда, Генку вместе с Крюковым отправили сразу приводить себя в порядок, а после в столовую. Где их без вопросов накормили. После короткого перекура, Генкин напарник сунулся обратно в роту, но его резко, даже несколько грубовато развернули и отправили вместе с Генкой, сказав, чтобы он дожидался старшину там. И когда он дошел до склада, и увидел, как наш герой обихаживает трактор, то его челюсть сразу же упала вниз от удивления.

- Это, что твой?

- Вроде мой, вчера прапорщик сказал к дороге готовить.

- Повезло. А меня вчера весь день дрючили. То полы мыть заставляли, то койки десять раз перестилать. Жуть просто. И это я еще как прикомандированный был, а посмотрел бы ты, как остальные летали! Не представляю, что нас ждет там куда попадем. Ты представляешь. Полы с мылом моют, а унитаз зубной щеткой оттирали, на моих глазах!

- Еще неизвестно, повезло или нет, может твоя техника в роте стоит. Ты что ремонтировал?

- Да там просто дизелек на стенде стоял, хрен его знает от какого агрегата. Они ж стандартные в большинстве.

- Ты вообще кто по специальности? Может тебя тоже на трактор или как дизелиста метят?

- Не мне это не светит. Я к морфлоту готовился. На судоводителя учился. Почему сюда отправили, сам не пойму.

- Так пацаны, хорош болтать в дороге наговоритесь.

Прапорщик Непросыхайло подошел так, что его не заметили, и Генка от неожиданности вздрогнул.

- Так Назаров, сейчас откроют склад, подъезжай задом, будем цеплять прицеп, Крюков тебе поможет. Прицеп уже загружен, так что внимательнее, не дай бог, что разнесешь, потом не расплатимся.

В качестве прицепа оказался десятитонник, ППТС-10 с высокими бортами, загруженный по самое немогу, и укрытый брезентом от случайного дождя. Генка аккуратно сдал назад, и слегка опустил навеску, чтобы было удобно зацепиться. Поставив трактор на ручник, выскочил из кабины, и сам проверил сцепку, накинул страховочную цепь, закрутил тормозные шланги, и воткнул штепсель на сигнальные огни. После чего вновь влез в кабину, и заведя трактор, осторожно выехал со склада. Остановившись на стоянке, погонял Крюкова, чтобы тот посмотрел работают ли все лампочки на прицепе, после чего, заглушив двигатель, присел в курилке неподалеку и стал ожидать прапорщика.

Глава 4

4.

Прапорщик Непросыхайло, появился минут через десять, уже довольный и похоже успевший опохмелиться. Подойдя к Генке, подал ему путевой лист, и приказал выезжать из части и ожидать его возле полигона, на выезде из военного городка. Крюков должен был ехать вместе с ним. Генка вновь завелся и не торопясь поехал на выезд. На проходной предъявил путевку, и получил пожелание счастливого пути и слегка завистливый взгляд часового.

Прапорщика пришлось ждать около часа. Впрочем, Генка никуда не торопился и потому просто отдыхал, наслаждаясь чистейшим воздухом с запахами хвои и попивая лимонад с печенками. Одно это примиряло его с армией настолько, что не хотелось ничего другого. Он даже успел слегка вздремнуть, хотя и прекрасно выспался за ночь, и разбудил его сигнал от подъехавшего газона старшины. На фоне всей техники, имеющейся в части, ГАЗ-69 прапорщика смотрелся несколько архаично, но был достаточно хорошо ухожен и выглядел вполне прилично.

- Так Назаров, следуй за мной.

Произнес старшина и сев в газон тронулся с места. Генка запрыгнул в кабину и заведя свою технику поплелся за машиной старшины. Уже через пять минут, осела даже пыль, поднятая колесами газона, а сам он скрылся где-то вдали. Хорошо хоть дорога была одна, без каких-либо съездов и поворотов и потому заблудиться было негде. Впрочем, проехав около десятка километров, Генка заметил стоящий на обочине газон и приплясывающего возле него командира. Поджидающего трактор, со своими воинами.

Выскочив из кабины, Генка подбежал к нему и хотел было гаркнуть доклад, когда прапорщик притормозил его сказав, что это его вина, в том, что он не учел, скорость новой техники. Впрочем, особо торопиться некуда. Поэтому добавил.

- Дорога тут одна. Ждать я тебя не стану, только нервы портить, тащиться на тридцати километрах в час. Все равно кроме нас здесь никто не ездит. Через сорок километров будет поселок, остановишься возле магазина. Не ошибешься там он всего один и как раз возле дороги стоит. Если, что-то нужно можете по одному сходить купить, а так чтобы находились возле трактора и охраняли груз. Как подъеду расскажу, дальнейшие действия. Все ясно? Выполняйте.

После чего сев в свой газон, тронулся с места и вскоре исчез где-то вдали. Генка, заведя трактор двинулся за ним. Если вначале он еще как-то торопился, то сейчас решил немного притормозить. Трактор новенький, обкатки, как таковой не было, хотя и говорит, что военная техника проходит обкатку на заводе, но Генка последнему не очень-то верил, тем более прицеп загружен на полный вес, не хотелось бы насиловать двигатель с первого же дня. Да и не торопит его никто. Поэтому средним ходом, не торопясь и опять же слегка экономя топливо, Генка поплелся по дороге.

Погода стояла чудесная, по обеим сторонам дороги, сплошной стеной стоял лес, донося до Генки и его напарника, запахи то хвои, то листвы, каких-то трав. И Генка просто наслаждался всем этим, невольно вспоминая свою юность сорокограсную жару и вездесущий песок с пылью проникающую в любую маломальскую щель и не принося с собой ничего, кроме раздражения. Тяжелый трактор мягко переваливался по рытвинам и ухабам довольно часто встречающимся на дороге и в какой-то степени даже доставляющим некоторое удовольствие водителю, но с другой стороны, Генка видел по обочинам и глубокие колеи, пробитые техникой в другое время года, и уже сейчас представлял, что будет дальше. А то, что ему придется преодолевать все это ни один раз, и не только летом, почему-то совсем не сомневался. С другой стороны, никто и не говорил, что будет легко.

Магазинчик, притулившийся возле дороги на въезде в поселок, как две капли воды оказался похожим на тот, что находился и в родном поселке Генки Щедрина. Даже покосившаяся от времени вывеска из жести, с надписью: «Сельский Универмаг», и указанными ниже часами работы, точь-в-точь повторяла ту, что была и на его родине, не отличаясь даже цветом.

Первым в магазин отправился Сашка Крюков, впрочем, совсем ненадолго. Уже через пять минут вышел обратно почти с пустыми руками, если не считать, пары пачек сигарет.

- Там даже взгляд не на что положить! – презрительно воскликнул он. Вот у нас в Алма-Ате…

Впрочем, Генка не стал слушать что происходит в родном городе напарника, прекрасно представляя, что даже в Мары, ассортимент сильно отличается от сельских магазинов. И поэтому подхватив бумажный пакет нырнул в прохладное нутро универмага.

Запахи, царящие здесь, всегда поражали Генку своим разнообразием. Здесь непостижимым образом смешивались запах краски, свежей выпечки, новой одежды, лака, покрывающего какие-то изделия, продуктов и многого другого, в результате чего получалась странная, но тем не менее довольно приятная и самое главное не отталкивающая смесь. Пройдясь взглядом по выставленным образцам, Генка задумался. С одной стороны, было бы неплохо взять с собою, чего-то горячительного, чтобы проще вписаться в будущий коллектив. С другой, кто знает, как посмотрит на это тот же старшина, и не заложит ли Генку та же продавщица, если он попросит продать ему что-то алкогольное. Сам Генка относился к этому, вполне равнодушно. То есть при необходимости мог выпить с друзьями, сто-двести грамм, но особенного желания никогда не возникало. И уж тем более не было повода для беспокойства о срыве, что довольно часто наблюдалось среди многих его знакомых.

Сигареты, у него пока имелись. После всех перипетий судьбы, от взятого запаса оставалось еще около половины. Можно было бы конечно позаботиться и прикупить еще, но ему почему-то подумалось, что возможности сделать это еще будут. Ведь должен же быть хоть какой-то магазин в том месте куда они следуют. Другое дело алкоголь. Вот с этим точно будут проблемы. Впрочем, продавщица, увидев, как Генка мнется, вполне поняла, что он желает приобрести и потому недолго думая взяла у него бумажный пакет и только спросила сколько, после чего достав из-под прилавка пару бутылок местной водки с прыгающими буквами на этикетке, молча положила их на дно пакета, прикрыв сверху парой банок килек в томате, пачкой сахара песка и свежим батоном. Отдав озвученную сумму, Генка вдруг заметил стоящую позади продавщицы полиэтиленовую канистру емкостью около десяти литров, и тут же купил ее, несмотря на удивленный взгляд продавщицы. Правда поспешил объяснить, что она нужна ему для воды, чтобы иметь с собою некоторый запас.

Едва успев сложить запрещенный товар на дно рундука, расположенного в кабине, под сиденьем пассажира, и распределив остальное по бардачку и другим закуткам, Генка увидел, как к магазину подкатывает старшина, на своем газоне.

Как оказалось, старшина дал задание остановиться именно здесь не просто так. Только он приехал, началась погрузка спиртного. Как минимум ящиков десять было перегружено из магазина в кузов трактора. Причем это была не только водка, но и вино. Все это навевало на мысли, что старшина либо собирается этим торговать, либо все это там, куда они едут в страшном дефиците, и все это делается про запас. Учитывая то, что от прапорщика всегда несло каким-то перегаром, подобные запасы точно идут в тему. Умудохавшись с погрузкой, тем более, что борта у прицепа, были достаточно высоки, и подавать ящики наверх было несколько проблематично, Генка со своим напарником, едва успели перекурить, как прапорщик скомандовал трогаться дальше. Правда на этот раз, он всего лишь вывел Генку за пределы поселка и показал по какой дороге нужно ехать.

- Дорога тут одна. Вот все время прямо и прямо никуда не сворачивая, сотня верст. В итоге упрешься в понтонный мост, а дальше тебе подскажут. Я хоть и не тороплю тебя, но все же запомни, что места здесь глухие и зверья хватает. Поэтому если вдруг остановишься, ну там поссать, или еще зачем, будь внимательнее, тем более, что штатного вооружения ты пока не имеешь. Надеюсь до темна доберешься. Короче привыкай. Слова о штатном вооружении, несколько смутили Генку, но подумав он решил, что старшина прав. Мало ли кто встретится тебе на пути. Хоть будет чем напугать зверя. Все же это тайга, и зверья здесь хватает.

Как бы то ни было, а сотня километров на тяжелогружённом транспорте это все-таки нелегко. Даже если, учитывая мягкость хода, гидравлику и все остальное, монотонность поездки убивает. Эти шесть часов запомнились ему надолго. Конечно можно было плюнуть на все, врубить газ на полную и пролететь эту сотню километров часа за три с половиной, ну максимум за четыре. Но почему-то не хотелось портить трактор в самом начале службы. Тем более дали не какую-то развалюху, а совершенно новую технику. И Генка, сцепив зубы, и закуривая одну за другой, пер на двадцати километрах в час, даже не пытаясь разогнаться, несмотря на все причитания соседа, который успел и выспаться за дорогу и нажаловаться Генке о несправедливости, из-за которой он попал в эту дыру. И даже в подробностях поведал ему, чем занимался весь день в роте, в то время, как Генка готовил трактор к выезду. И судя по тому, что все эти рассказы произносились жалобно-плаксивым голосом, Генка понял, что с данным товарищем каши не сваришь. А уж «сопли» о том, что тот готовился попасть в морской флот, и как там хорошо и приятно едва не довели Генку до нервного срыва, и он едва сдерживал себя скрипя зубами и стараясь не слушать гундеж Крюкова. В конце концов, тот понял, что не нашел в лице своего напарника благодарного слушателя и уткнувшись в окно насупился и всю оставшуюся дорогу молчал, как рыба об лед.

К мосту подъехали, когда начало темнеть. Их уже ждали. Стоило оказаться у переправы, как у трактора оказался какой-то сержант, вскочивший на подножку, и поздоровавшись с Генкой спросивший о массе трактора и груза, и после того как последний сообщил тому что в сумме выходит примерно двадцать три тонны, тут же получил ответ подождать минут десять, пока прибегут катерники. Зачем они нужны, Генка не совсем понимал, но приказано ждать, значит надо ждать. Поставив трактор на ручник и заглушив двигатель Генка спрыгнул на землю и закурив осторожно поинтересовался в чем причина задержки.

- Да все просто. – Ответили ему. – На ночь катера поддержки глушатся, а течение здесь довольно сильное, вот мост слегка и нарушает свою геометрию, сносит его течением. И из прямого становится слегка округлым. Проехать конечно можно, но лучше не рисковать. Сейчас прибегут катерники, подопрут его, и спокойно пройдешь. Тебя здесь давно ждут. Ты, когда ни будь проходил по понтонам?

- Ну, разве что, на полигоне.

- Вот и ладненько значит и здесь пройдешь. Длина моста не больше сотни метров, сразу после схода легкий подъем градусов в двадцать, остров высокий. Так что готовься. Да, еще. Учти скорость по мосту не выше десяти километров в час. Поднимешься на гору, там тебя встретят.

Место, действительно оказалось островом, причем довольно большим, и заросшим, впрочем, как и все вокруг хвойным лесом, отчего воздух, в сочетании с запахами реки, казался, просто изумительным. Если смотреть на карте, то остров напоминал яйцо, положенное набок. В более широкой части, вдоль высокого берега, расположился гарнизон, состоящий из роты солдат, обслуживающий понтонный мост и паромную переправу, соединяющие через остров правый и левый берега реки Зея. Левый проток, огибающий остров в ширину был около сотни метров, правый чуть больше четырехсот. Поэтому если на левом находился понтонный мост, то по правому работала паромная переправа. Автомобили проезжающие по мосту, пересекали остров, и переправившись с помощью парома шли дальше. Что именно находилось на правом берегу, интересоваться не следовало. То есть имелись сведения о нескольких поселках и каком-то скорее всего военном заводике находящихся там, но все это было на уровне слухов. Об этом молодых солдат сразу же предупредил особист взявший с них подписки о неразглашении еще в головном батальоне. Впрочем, если даже у кого-то и имелось любопытство, удовлетворить его было проблематично. Работа была поставлена таким образом, что служащие не имели возможности общения с водителями, пересекающими остров по обслуживаемым ими мосту и переправе. С водителями имели право общаться только специально назначенные люди, уточняющие массу груза и обеспечивающие безопасность проезда. Груз, в основном шел на правый берег, и в редких случаях обратно. Чаще всего возвращающийся транспорт обратно шел пустым.

Гарнизон был отделен от дороги, пересекавшей остров обычным бетонным забором и представлял собой довольно большой двор, в котором располагалась П-образная казарма, совмещенная со столовой, кухней, Ленинской комнатой, служащей одновременно и актовым залом и местом где раз в неделю крутили фильмы, библиотекой, небольшим магазином, где можно было приобрести кое-какую мелочь, типа сигарет, одеколона, мыльных или бритвенных принадлежностей и тому подобных вещей. Зимы в этих краях были достаточно суровыми, поэтому строители постарались большую часть служб поместить под одной крышей и это в общем-то получилось. Чуть в стороне от казармы находилась местная котельная, обеспечивающая отопление, и горячую воду для бани и прачечной. Рядом с нею стояли несколько домиков, занимаемых местным начальством. То есть командиром роты - капитаном Сиделевым, замполитом - капитаном Соловьем, и одним из командиров взводов - лейтенантом Гречко. Как-то так получилось, что одним из взводов, временно командовал замполит роты, потом к этому привыкли, возможно положили какую-то доплату к его содержанию, и на том успокоились. Впрочем, чего-то особенного помимо обычной службы с них не требовали, а остров считался чем-то вроде ссылки. И если солдаты, воспринимали эту ссылку за радость, то для их командиров, это была своего рода опала. Наверное, единственный из них, чувствующий себя если и не прекрасно, то вполне прилично был прапорщик Непросыхайло, по совместительству командующий третьим взводом, а фактически являющийся начальником материально-технического снабжения роты и заведующим складов.

Именно в его третий взвод и попал наш герой на должность тракториста. Причем по мнению всех находящихся в гарнизоне солдат срочной службы, именно эта должность была самой завидной из всех имеющихся.

Третий взвод был неполным и занимался в основном обслуживанием гарнизона. В него входили три повара и один хлеборез, обеспечивающих питание всего гарнизона. Три электрика-дизелиста, обеспечивающих работу дизеля и подачу света на весь поселок. Шестеро кочегаров, работающих посменно в местной котельной. Три кладовщика, обслуживающих склады. Еще один бульдозерист работающий на гусеничном тракторе, в основном зимой, а в остальное время года занимающийся ремонтом и еще пара человек находящихся в непонятных на первый взгляд должностях и фактически занимающихся всем подряд. Например, разгружали Генкин трактор именно они, вместе с кладовщиками и свободным бульдозеристом. И наконец Генка, с его новеньким Т-155К. Как Генка узнал чуть позже во взвод входили еще трое человек, которые только числились во взводе. Первой была жена командира роты Елена Алексеевна – она занимала должность местного фельдшера, санинструктора и дантиста. То есть перекрывала все медицинские потребности одновременно. Примерно тоже самое было в Генкином родном поселке, с той разницей, что там им являлся вечно пьяный мужик. Второй была жена замполита, предпочитающая, чтобы ее называли тетя Маша. Она заведовала библиотекой и мелочной лавкой. Третьей, была ротная письмоводительница. Писарем эту юную особу назвать не поворачивался язык, но тем не менее она занимала именно эту должность в звании младшего сержанта. Кем и кому она приходилось родственницей было не слишком понятно, потому как фамилией она отличалась от всех здесь присутствующих, а единственный кандидат, на которого можно было подумать – лейтенант Гречко, с ней практически не общался. Хотя и было порой заметно, как она строит глазки этому индивидууму. Впрочем, Генка не особенно заморачивался по этому поводу, пока хватало и других проблем. Нужно было вписываться в коллектив, и для этого у него на руках имелись все козыри.

Загнав трактор на территорию гарнизона, Генку и Сашку Крюкова прапорщик Непросыхайло отвел под «светлы очи» командира роты, где последний сразу же распределил их по местам службы. Крюков попал во второй взвод с надеждой вскоре занять место катерника, а Генка в третий на той же должности тракториста. И если Крюкова поручили пришедшему сержанту, с «добрыми» глазами скрытого садиста, то Генку отвел во взвод, сам прапорщик Непросыхайло.

Представив его сослуживцам, поручил сержанту-кладовщику, одновременно выполняющему обязанности заместителя командира взвода, найти Генке койку, выдать необходимое обмундирование и главное накормить, потому что с момента выезда из головного гарнизона, он еще ничего не ел.

Последнее тут же было выполнено со всем старанием. Служить в авто-хозяйственном взводе и быть голодным это нонсенс. Генку тут же проводили в столовую накрыли отдельный столик и продолжили знакомство уже за ним в тепло компании черпаков и дедов. Генка, тоже не ударил в грязь лицом, предложив будущим сослуживцам так сказать «входную», которая была воспринята с радостью. И вскоре Генка был знаком со всеми порядками, запретами и вольностями, царящими на «острове», «курорте» или «даче» как называли ее все присутствующие. И даже если названия этого места слегка разнились, все прекрасно понимали, о чем идет речь.

Разумеется, даже после того, как Генка угостил своих сослуживцев, он не перестал входить в категорию «духов», но с другой стороны и отношение к нему было совсем не таким, как к остальным воинам, только начавшим службу. Так вышло, что они вместе с Крюковым попали на «остров» последними. Несколько раньше первый и второй взвода пополнили еще с десяток человек, которые сейчас пытались «понять» службу, под руководством «дедов» и «черпаков». К тому же, как оказалось, Генка был фактически единственным выездным из всего переменного состава. То есть, если служба на острове и считалась достаточно необременительной, но вот покинуть «остров» могло только начальство, и тракторист, который занимался снабжением. Была правда еще одна возможность, но ее старались избегать всеми правдами и неправдами. Если, кто-то из служащих вдруг заболевал, то его отправляли в гарнизонную медсанчасть. С одной стороны, это было интересно, но с другой. Во-первых, из санчасти не было выхода. И до своего выздоровления больные находились именно там. А во-вторых, и это было самым ужасным по мнению большинства, иногда случалось так, что на место заболевшего тут же отправлялся здоровый солдатик, переведенный с какой-то роты головного батальона, а выздоровевший в итоге занимал место переведенного. Променять место на «даче» на службу в батальоне, было, пожалуй, самым худшим наказанием. Вот и выходило, что если кто и мог достать что-то горячительное, то это был именно Генка. Потому как в роте, ничего подобного не продавалось, а до ближайшего магазина было достаточно далеко и все время по тайге. Даже начальство, и то снабжало себя алкоголем только с оказией, если удавалось вырваться в головную часть или с доставкой какого-то груза в роту. И потому, хоть Генка и считался «духом» особенно напрягать его никто не решался. Потому как зависело от него слишком многое. Ведь служащие тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо, особенно алкогольное. Поэтому, хоть Генка и принимал участие в делах взвода, но ничуть не больше чем все остальные, в то время, как остальные служащие его призыва бегали как взмыленные, постигая премудрости службы.

Глава 5

5.

Уже на следующий день, Генка окунулся в местные заботы. После обычного в армии подъема, зарядки, наведения порядка и завтрака, его вызвал к себе прапорщик Непросыхайло и приказал подготовить трактор к дальнейшей работе. Генка несколько удивился подобному распоряжению, так как считал, что трактор находится в прекрасном состоянии и готов на все сто. Но это оказалось далеко не так. Чуть позже его просветили в том, что в отличие от остальных военнослужащих живущих здесь, он будет ночевать в казарме относительно редко, большую часть времени проводя в поездках. Поэтому командиры, заботясь о своем подчиненном, постарались внести кое-какие правки в его средство передвижения.

Слово «постарались» несколько заинтересовало нашего героя, и он попытался выяснить все несколько подробнее, заодно поинтересовавшись о предыдущем воине, занимающем похожую должность, наверняка ведь он не первый тракторист на этой должности. И вот здесь прозвенел первый звоночек, сообщивший о том, что все не так-то просто. По словам сослуживцев, предшествующего Генке солдатика, задрал медведь. Во всяком случае, считалось именно так. По слухам, которые ходили в части, у того, что-то сучилось с двигателем его трактора, и ему пришлось ремонтироваться на какой-то лесной просеке. Что там произошло на самом деле, никто не знал, но когда его наконец нашли, то увидели открытый капот моторного отсека, вскрытый двигатель и кровавое месиво вокруг машины. Говорят, даже доставленный по сигналу следователь и медицинский эксперт, несколько минут блевали не в силах вытерпеть подобного зрелища. Именно поэтому, еще при отъезде из головного поселка, Генку предупредили о том, что следует вести себя очень осторожно, из-за наличия диких зверей по маршруту следования. И хотя все это несколько обеспокоило, но с другой стороны, то что предложили для улучшения кабины, даже несколько обрадовало.

Кабина Т-155к, была достаточно просторной. Даже если по каким-то причинам нужно было ехать не одному, а нескольким людям, втроем там можно было разместиться вполне комфортно, а уж за одного и речи не велось. Первым делом было заменено пассажирское сиденье. В принципе и стандартное тоже было вполне приличным, но то, что поставили вместо него, было еще лучше, хотя бы из-за того, что при нужде, его можно было разложить, опустив спинку, и тогда вообще получалось, чуть ли не королевское ложе. Рундук расположенный под ним тоже был увеличен, и в него, были сложены постельные принадлежности. Разумеется, простыней там не имелось, а вот солдатское одеяло с подушкой уместились как так и нужно. В правый угол за сиденьем водителя был встроен узкий железный шкаф, предназначенный к огромному удивлению Генки, для личного оружия, которым оказался записанный на него карабин СКС, и некоторое количество боевых патронов. На удивленный вопрос зачем? Ему дали ответ, который хоть и несколько успокоил его, но все же заставил задуматься о том, так ли уж прекрасно место куда он попал, и не лучше ли было два года провести на строительстве понтонных переправ, зато без какого-то ненужного риска. Впрочем, поразмыслив, решил, место выбирал не он, и вряд ли, кто-то позволил бы ему отказаться от предложенной должности. Дополнительно во всему этому, в кабине появился крохотный металлический шкафчик, расположенный под передней панелью, со стороны пассажира, предназначенный для сухого пайка, который, по словам командира, будет выдаваться в дорогу, ну и для собственных нужд, при этом откидная дверца, прекрасно превращалась в крохотный столик, для того, чтобы было удобно поесть. В шкафчик, прекрасно поместилась купленная Генкой большая кружка, пара пачек чая, сахар, печенье и даже кипятильник. Как оказалось, подобные кипятильники, работающие от бортовой сети, вполне себе имеются в наличии, а предназначенная для него розетка была закреплена на панели приборов. Кроме всего перечисленного в кабине имелся даже личный металлический термос, закрепленный на специальной подставке. Правда, Генку сразу же предупредили, что тот же чай остается горячим совсем недолго, но попить в дороге даже остывший было бы приятно. Да и термос достался ему только потому, что шел в комплекте с трактором, да и был недостаточно хорош для того, чтобы его заиграло начальство.

Кроме того, все окна обзавелись накладными рамками с натянутой в них сеткой рабица. Сделано это было для того, что случайная ветка не разбила стекло, да зверью или кому-то другому, тоже будет тяжелее добраться в кабину. Двери тоже обзавелись дополнительными защелками, стопорящими их изнутри. Глядя на все это, Генка пребывал в некотором обалдении, сроду не ожидая такой заботы по отношению к себе. А с другой стороны, тревожный звоночек где-то в подсознании звенел все отчетливее.

Вдобавок ко всему вышесказанному, командир сразу же предупредил его о том, что его основной обязанностью будет именно трактор и прицеп, которые должны быть готовы к поездке в любую минуту, независимо от того день сейчас или ночь.

- Поэтому, видишь, какую-то неисправность, сразу же исправляй. Мне все равно, когда ты будешь находить на это время, за счет, отдыха, сна, или как-то еще, но трактор должен быть готов постоянно. Ухожен и заправлен под пробку. Если понадобятся какие-то запчасти или что-то еще говори сразу. У нас есть все. А если чего-то не найдем, то доставят вертолетом в течении пары часов. Последнее удивило Генку более всего. Это что же такое он должен возить, если для какой-то мелкой поломки трактора, будут задействовать вертолет. Впрочем подобные случаи в стране были не редкими. Например однажды, из поселка с помощью вертолета вывозили одного из председателей местных колхозов с приступом язвы желудка. А здесь все же воинская часть, да и судя по разговорам увольняющихся в запас, или новое пополнение тоже доставляют вертолетом.

В тот же день, Генка получил на складах трехсуточный сухой паёк, заполнил водой купленную канистру, и уложил все это в кабину трактора, который чуть ранее был заправлен под пробку и готов к выезду. Осталось, дождаться приказа и получив оружие и путевой лист выехать из расположения.

Вечером, была обычная в армии вечерняя прогулка, где нарезая круги на местном плацу, военнослужащие хором орали песню: «Соловей, соловей, пташечка…», на глазах довольно улыбающегося и дирижирующего, пьяненького замполита, капитана Соловья. Затем последовала вечерняя проверка и отбой.

Уже на следующее утро, Генку подняли за полчаса до общего подъема, и после приведения себя в порядок и торопливого завтрака, вручили карабин и приказали следовать в сторону паромной переправы.

Еже не до конца проснувшийся, Генка успел заварить и выпить кружку крепкого кофе, пока его трактор переправляли на другой берег. Там его уже поджидал командир, на все том же газоне. После недолгой езды, они оказались на какой-то просеке, где, трактор был загружен с помощью крана бревнами, и отправлен по обрисованному прапорщиком Непросыхайло маршруту.

Маршрут был со скрупулезной точностью рассказан и отмечен на выданной карте, к тому же Генка пару раз повторил, что нужно будет сделать по приезду, кому доложить, что получить взамен и только после этого был отправлен в дорогу. При этом его несколько раз предупредили о том, куда он ни в коем случае не должен был ехать.

Ехать оказалось не очень-то и далеко. Всего каких-то сорок километров, правда за все время пути, он так и не увидел, не встречного ни попутного транспорта, хотя, судя по заезженности дороги, она была отнюдь не заброшенной. С другой стороны, погода стояла достаточно хорошая и вскоре, он въехал в какой-то поселок, с ровненькими отсыпанными щебенкой улочками и аккуратненькими домиками, окрашенными в веселенькие цвета. На окраине его уже ждал какой-то мужчина, тут же запрыгнувший на подножку трактора, и представившись Генке показал куда нужно ехать. Там без каких-либо проблем, Генка опрокинул оба кузова вываливая груз, и получив плотный запечатанный конверт собрался было уже возвращаться обратно, как вдруг увидел приложенный к конверту новенький червонец. Хотел было спросить у мужика, что это значит, но того уже простыл след. Пожав плечами, Генка сел на свой трактор и к обеду уже въезжал на стоянку, расположенную на острове.

Прапорщик Непросыхайло, сидел в своем кабинете попивая чай и перебирая какие-то бумаги. И когда Генка доложил о своем прибытии, молча принял у него конверт и бросив: - «Пока свободен», хотел было уже продолжить свое занятие, когда Генка добавил, что кроме конверта получил еще и десять рублей, одновременно со словами протягивая купюру старшине.

- А, это твое. – улыбнулся старшина. - Считай плата за рейс. Присядь на секунду.

Генка осторожно примостился на краешек стула и приготовился выслушать командира.

- Начнем с того, что это была небольшая проверка. О том, что тебе должны были заплатить, я знал. А вот то, что ты не стал скрывать и доложил мне об этом, добавило тебе лишний плюс в дальнейшую работу. Поэтому, предупреждаю сразу. Иногда тебе будут перепадать кое-какие премиальные. Отказываться от них не следует, но и требовать их с очередного клиента, тоже нельзя. И еще, желательно об этом вообще никому не знать, кроме тебя самого. Даже мне можешь не докладывать о том, сколько и с кого получил. И еще держи рот на замке, и самое важное, не лезь куда не просят. Твое дело загрузил, отвез разгрузил и вернулся. Что, куда, зачем тебя не касается. Понял?

- Так точно. – Генка подскочил со стула.

- Стой. Пока мы наедине, я для тебя - Владислав Юрьевич, и соответственно разговор будет без всех этих «такточнов». Запомнил? А теперь можешь идти и не забудь про трактор.

Работа была всегда. Генку могли поднять и посреди ночи, и в любое другое время дня отправляя в очередной рейс. Да и таскал он на своем тракторе все, что попадалось под руку. И лес, и песок, и щебень, и другие стройматериалы. А иногда вообще неизвестно что. Бывало так, что он с загонял свой прицеп на какой ни будь склад, и его возвращали уже после загрузки, сообщая порой только общую массу. А порой не говоря и этого, но всегда в точности, до последнего штришка, описывая его следующий маршрут и то, кто его должен встретить и что передать. Разве что никогда не говорили, что достанется лично ему. Но с другой стороны и простое «спасибо» было только однажды, когда он перевез полный прицеп напиленных под рубку на дрова чурбаков, какой-то старушке. Да и та помимо спасибо всеми силами старалась усадить «доброго солдатика» за стол и, хотя бы чем-то его угостить. Генка, едва смог отказаться, мотивируя тем что времени не хватает и нужно срочно возвращаться обратно. Да и так было видно, что бабушка живет бедновато. Во всех остальных случаях ему обязательно что-то перепадало. И это что-то порой было таким, что очень сильно хотелось поинтересоваться, что-же такого он привез, что за какой-то скажем так, не очень длинный рейс ему вдруг перепала месячная зарплата квалифицированного трудяги. Что при этом, находилось в запечатанных всегда конвертах, оставалось только догадываться. Но и так было понятно, что там находятся суммы, очень сильно отличающиеся от того, что доставались ему.

Самое же интересное заключалось в том, что хотя Генка и являлся служащим войсковой части, но фактически не принимал участие ни в чем касающимся этой службы. В то время, как его бывший напарник, попавший в первый взвод и в перспективе готовящийся занять место одного из катерников, бегал как взмыленная лошадь, исполняя все «повеления» дедов и командиров. Генка же свободно перемещался по части, практически не обращая ни на что внимания. Редкий случай, когда его, даже не заставляли, а просили помочь с уборкой, или чем-то еще. Чаще ограничивались просьбами привезти, что-то из очередного рейса. И Генка никогда не отказывал в такой малости, чаще всего привозя даже больше чем просили. Он находился вроде бы и в роте, и в тоже время вне ее. С другой стороны, если обычные воины, получали трехразовое горячее питание, спали в теплом помещении и на достаточно удобных койках, Генке часто приходилось, довольствоваться сухим пайком и устраиваться на ночлег, в кабине своего трактора. И хотя это случалось довольно редко, но тем не менее такие случаи были, хотя все это и компенсировалось в денежном эквиваленте. И в какой-то момент Генка, посчитав скопившуюся сумму, начал подумывать о том, что после службы, вполне сможет прикупить себе неплохой домик, например, в том же Мары. Или каком другом городке, потому как возвращаться обратно в Туркмению не было никакого желания.

Видимо то, что он пересчитывал свои сбережения, заметил один из старослужащий, и в какой-то момент, поймав Генку в укромном уголке постарался донести мысль о том, что не все так гладко со всеми этими рейсами и поощрениями. Генка и сам догадывался обо всем этом, но услышав это из уст совершенно постороннего человека, захотел узнать, откуда ему известно обо всем этом, ведь тот же Генка ни слова не говорил о своей работе никому из окружающих его людей. Может быть потому, что слыл нелюдимым одиночкой, он так и не завел друзей в армии. Приятели на поговорить посмеяться были, а такого, чтобы назвать его другом, не находилось. А по мнению окружающих Генка вообще полностью оправдывал свое прозвище – крокодил. Во-первых, тем что как уже говорилось, был одиночкой, а во-вторых, из-за довольно грубого, порой взрывного характера. Было и в-третьих, но последнее исходило скорее из детского мультика, с легкой руки автора которого, всех носящих это имя называли «крокодилами» или иногда «зелеными». Впрочем, нося это прозвище с самого можно сказать детства Генка ничуть не обижался на него, даже более того иногда представляясь в незнакомой компании, сам произносил что его зовут Гена, и добавлял - Крокодил.

Как оказалось, паренек, пытающийся о чем-то предостеречь Генку, был земляком и лучшим другом предыдущего тракториста, того самого, которого задрал медведь. И сейчас Генка услышал историю, так сказать от первого лица. То есть от друга погибшего, который знал несколько больше, чем все остальные.

По его словам, Мишка тоже был очень рад тому, что так хорошо устроился в армии и у него появилась возможность заработать. Этот заработок решал сразу множество проблем. Благодаря ему, друг мечтал наконец выбраться из барака, в котором он проживал со своими родителями, и перебраться в собственный дом, и к окончанию года службы сумма, скопившаяся у него, подбиралась к исполнению мечты. То есть была уже достаточно внушительная, чтобы эту мечту осуществить. Единственной проблемой было то, как сохранить накопления. Все же держать при себе больше десяти тысяч рублей, цену новенького автомобиля, или неплохого дома, было несколько опрометчиво. Хотя по словам друга он и сделал себе какой-то тайничок в тракторе, но это было несерьезно. В трактор могли залезть, и тогда он бы остался ни с чем. Поэтому в один из дней, Мишка сообщил другу, что договорился с командиром о том, что во время очередной поездки в головную часть, тот поможет ему открыть счет в сберкассе и положить туда всю сумму. А днем позже, его «разорвал медведь».

Все это было очень неожиданно и по меньшей мере странно. И тому имелось несколько причин. И одной из самых главных была, пожалуй, та, что оба товарища были родом из-под Иркутска, и с самой юности увлекались охотой. То есть не заметить подбирающегося зверя, Мишка по словам друга, просто не мог. К тому же у него в кабине, как раз для такого случая имелся карабин. И воспользоваться им для него было проще простого. А за подстреленного медведя, никто не только не отругает, но даже похвалит. Все же медвежья шкура всегда ценилась среди любителей. Да и оружие приходится возить с собой именно, для такого случая. К тому же, Мишка содержал трактор в образцовом состоянии, конечно произойти могло всякое, но чтобы для этого понадобилось разбирать двигатель посредине рейса, было чем-то невероятным. Хотя разумеется трактор был не таким новым как у Генки. И что самое интересное, в кабине трактора было все перевернуто вверх дном. Похоже «медведь» после того как задрал тракториста искал его заначку, которую скорее всего так и не нашел.

- Почему? – удивленно спросил Генка.

- Насколько я знал, заначка была не в кабине, а где-то в другом месте. Но дело не в этом, а в том, что трактор после приволокли сюда, и я прекрасно видел, что творилось в кабине.

Парень ненадолго задумался, а после продолжил.

- Ты, когда ни будь видел медведя?

- В живую разве, что в зоопарке, или по телевизору, но в принципе представляю эту зверюгу.

- Это не совсем то. Понимаешь, если медведь разъярен настолько, что начинает рвать свою жертву, то остаются следы от его когтей. Причем его когти настолько прочны, что могут порвать металл той же кабины, вспороть шину трактора, а уж оставить за собой следы расшвыривая все в кабине, сам бог велел. Но дело в том, что подобных следов не было. Вернее сказать, что-то подобное было снаружи, но больше похожее на удары топором или чем-то еще. А в кабине все было иначе. Медведь, во-первых, не поместился бы там, а во-вторых, расшвыривая вещи наверняка бы изорвал их. И опять же, учитывая, что до этого этот «медведь» порвал моего друга, то в кабине наверняка все было бы измазано кровью, но этого не было. Впрочем, все это не мое дело, и было бы лучше, если бы ты вообще забыл об этом разговоре и обо мне. – вдруг опомнился собеседник, и резко свернув разговор внезапно поднялся и ушел.

- Можешь не беспокоиться. – произнес Генка ему вслед и надолго задумался.

Глава 6

6.

Осень, дала о себе знать затяжными дождями, от которых дорогу развезло так, что она стала похожа на какое-то болото. Благо, что трактор был довольно мощным и пока все же выбирался из этой трясины, правда времени на это порой уходило в два-три раза больше обычного. Не помогало ничего. Даже цепи, по Генкиной задумке натянутые на все колеса, хоть и несколько улучшили проходимость, но до идеала было очень далеко. Теперь возвращаясь в часть, приходилось помимо обычной профилактики трактора еще и отмывать его от налипшей глины, которая порой покрывала машину так, что приходилось затрачивать до трех часов, чтобы привести ее в порядок. Хорошо еще мойка была сделана по уму, и вся грязь по желобу стекала с бетонной площадки сразу в реку. Правда и воду приходилось носить ведрами, но тут уж ничего не поделаешь, до насоса здесь хоть и додумались, но на нем сидела столовая и умывальники с баней. В общем мыть приходилось из ведра и щеткой, из-за чего времени уходило гораздо больше обычного. Не лучшими были дела и у остальных служащих. Разумеется, движение по дороге не прекратилось, поэтому к концу рабочего дня приходилось отмывать от грязи и мост, на котором вся эта грязь и оставалась после прохода автомашин. Правда их стало гораздо меньше чем летом, но тем не менее движение не прекращалось. Вдобавок ко всему, открылось движение в обратную сторону. Если раньше машины обратно шли пустыми, за редким исключением, то сейчас, все были загружены полностью. Гусеничный Т-100 большую часть времени стоявший на приколе, сейчас был задействован постоянно, вытаскивая застрявшие грузовики и сопровождая их до относительно хорошей дороги. Как оказалось, примерно в десятке километров от острова, вниз по течению реки, начинается вполне приличная асфальтированная дорога. Когда-то давно выезжающая на мост, от которого остались одни воспоминания в виде нескольких быков и пары сохранившихся пролетов. Видимо из-за того, что последний и был разрушен, во время очередного ледохода и появилась «дача» с понтонным мостом и паромом. Вот только дорогу, до новой переправы, так и не проложили.

Впрочем, осень, как оказалось, в этих местах не слишком и долгая. Уже в начале октября выпал первый снег, а к середине того же месяца, морозы стабильно укрепились на минус десяти с постепенным понижением. Дожди сменились ветрами и легкими снегопадами и все это только пошло на пользу местным дорогам.

Генка, как мог утеплил свой трактор, прикрыв двигатель войлочной попоной, и сделал воздушный отвод от радиатора. Теперь горячий воздух от двигателя, не просто рассасывался в атмосфере, а направлялся в кабину. И когда однажды он при трескучем морозе в районе тридцати градусов заехал на территорию часть находясь в кабине в одной майке, увидевшие его солдатики просто онемели от неожиданности.

Катера, обслуживающие понтонный мост уже давно были убраны на берег, сам мост вместе с паромом продержался еще около недели и тоже оказался на берегу, движение замерло буквально на неделю, а затем открылся ледовый путь и воины, ранее обслуживающие паром с понтонным мостом, теперь занимались поддержкой ледовой переправы, постоянно замеряя толщину льда, расчищая переправу от падающего снега, и складывая его бортами по обе стороны дороги, чтобы последнюю заметало как можно меньше. Хотя и казалось, что зимой будет по проще, но работы хватало и сейчас. Конечно на расчистку привлекали и гусеничный Т-100, и Генкин Т-155, хотя последний довольно редко, да и занимались они в основном подъездными путями и частично зимником. Все остальное делалось лопатами. В общем занятие находилось всем.

Генка все так же мотался по всем окрестностям развозя все что только попадалось под руку его командиру, и в общем-то был вполне доволен своей службой. Конечно порой было тяжеловато, порой просто невыносимо, но так или иначе время шло, и оно приносило, пусть небольшие, но в итоге вполне ощутимые деньги. А учитывая то, что тратить их здесь было практически негде, они большей частью скапливались и вскоре получилась довольно весомая кучка. Но все же иногда он вспоминал прошлый разговор со случайным собеседником и порой на него накатывал если не страх, то точно некоторые опасения. И подозрение о том, что все, что здесь твориться, не просто так, вдруг нашло неожиданное подтверждение. Генка, подходя к дому прапорщика случайно сквозь неплотно прикрытые шторы заметил, как прапорщик, с отвращением полощет горло дешевым портвейном, и вставив в бутылку распылитель, обрызгивает свой китель этим пойлом. Вначале, Генка не поверил своим глазам, решив, что у прапорщика поехала крыша, а когда спустя минут десять разговаривал с ним, с трудом выдерживая пьяный выхлоп, и запах исходящий от него. При этом, судя по четкости дикции, прапорщик был совершенно трезв. Получается, что он поддерживал таким способом мнение о своей репутации. Типа, ну что с него возьмешь? Тихий алкоголик, оправдывающий свою фамилию, на все сто процентов. Одного взгляда, брошенного на него, было достаточно чтобы понять, что он дослуживает до пенсии находясь в своего рода ссылке, просто из жалости и возможно прошлых заслуг. На деле же получается совсем иное. Одна организация всех этих рейсов чего стоит. А если учитывать, что закрытые грузы Генка возит от небольшого поселка, расположенного возле самого Амура, то есть фактически от Китайской границы, то считай на сто процентов – это является контрабандой. Причем размер этой контрабанды исчисляется тоннами, потому как его прицеп порой загружают так, что расправляются рессоры. А самое интересное, что именно на эти рейсы ни о какой путевке речи не ведется. При этом маршрут, чаще всего проходит по таким буреломам и просекам, где, пожалуй, кроме как на тракторе и проехать-то невозможно. Вот и получается, что случись что, крайним окажется именно он. Ну а как-иначе-то. Ведь наверняка, уже подготовлены все мероприятия, и документы, и если вдруг выяснится, что его задержали по дороге, то Генку сразу же объявят дезертиром, самовольно выехавшим за пределы роты. Да еще вдобавок и захват оружия могут приписать и тогда, вообще дело швах. Вполне могут пристрелить при задержании, чтобы много не болтал. Конечно все это фантазии в свете услышанной истории, но и в тоже время, с каждым днем становилось все боязней. А способа соскочить с этого не находилось.

А однажды, проводя профилактику прицепа, Генка вдруг обнаружил тайничок, видимо оставшийся от предыдущего водилы. Ну, видимо, того самого, что задрал медведь. Трактор-то Генке дали новый, а прицеп остался старый. Тайничок был сделан по уму. В стык двух балок, была забита деревянная пробка на глубину пары ладоней, а снаружи, приделана небольшая дверца, окрашенная в общий цвет. Причем она была сделана с такой тщательностью, что скорее напоминала заглушку, чем что-то иное и обнаружить оную было практически невозможно. Генка и сам бы ни за что ее не отыскал, если бы не обратил внимания на то, что с одной стороны она имеется, а с другой нет, да и текстура заглушки несколько отличалась от заводской. И именно это показалось ему странным. Осмотрев и ощупав заглушку, чуть было не сорвал ноготь, когда обнаружил в почти недоступном месте, под самым кузовом крохотную защелку, и лишь нажав на нее, смог получить доступ к тайнику. Найденный там пакет, скорее подтвердил рассказ старослужащего, потому как в пакете находилась тщательно перевязанная пачка денег на сумму, превышающую десять тысяч рублей. И в том же пакете, лежала фотография какой-то девчонки, с дарственной надписью и чьим-то адресом на одороте. И это кстати тоже было несколько странным. Если он был влюблен в эту девочку, почему бы не держать фотографию при себе, и зачем ее нужно было прятать? Тут же встал вопрос, что делать? Оставить деньги себе, было бы неправильным. Попробовать передать адресату, через того парня, который должен был вот-вот уволиться, было бы, наверное, самым верным, но вот только грызло сомнение в том, довезет ли он их до места. И дело не в том, что он их присвоит, или растратит, а скорее в том, вдруг об этом узнает кто-то посторонний и тогда последствия всего этого станут непредсказуемыми. Генка уже собирался было рискнуть и все же передать ему деньги, как вдруг, всех «дедов» скопом срочно собрали и вертолетом перекинули в головной батальон. Генка удивился этому, но его удивлению только посмеялись. Как оказалось, подобное практикуется здесь уже давно. Начальство, прекрасно понимая, что продуктивной службы от тех, кто собрался на демобилизацию не дождешься, придумали, как извлечь из этого выгоду. Старослужащих собирают в одном месте и выдают какой-либо наряд на работу, так называемый – Дембельский Аккорд. После того как работы произведены, одновременно всех отпускают по домам. В итоге, все остаются довольны. Начальство вводом в строй очередного ангара для техники, проложенной дороги, или ремонта какого-то помещения, а служащие скорой демобилизации, не растянутой на пару месяцев.

Конечно можно было попытаться найти парня и в головном батальоне, но уж очень не хотелось светиться поисками там. Поэтому после некоторых размышлений, Генка решил все же сдать деньги прапорщику – своему командиру, заодно прибавив к ним и свои. Если даже, по каким-то причинам в итоге они не окажутся на счету, да, будет несколько обидно, но в конце концов он и не рассчитывал, что за эти два года, ему удастся что-то заработать, зато это вполне может послужить оправданности подозрений. Если же появятся, значит подозрения, высказанные случайным знакомым не более чем выдуманная сказка, или какая-то обида, возможно даже на Генку. Ведь если друзья пришли из одного поселка, то вполне возможно и у другого тоже были права на трактор. Может быть именно он, мечтал занять это место, а после высказывал эти домыслы именно по этой причине. Тем более, если подумать, то что нужно было медведю в кабине? А то, что там были разбросаны вещи растерзанного парня, вполне могло объясняться тем, что там покопались тот же следователь и медицинский эксперт, а после просто не стали наводить порядок. Если же деньги уйдут, тоже не так страшно, его личных денег это вряд ли коснется, а те что заработал здесь, как пришли, так и ушли. Разумеется, обидно будет, но с другой стороны, Генка и не рассчитывал что-то заработать, прозываясь в армию.

Владислав Юрьевич очень удивился, когда Генка принес ему упакованный пакет с деньгами, сказав, что обнаружил тайник в кузовной балке. И разыграв «наивного чукотского юношу» отдал их прапорщику Непросыхайло, со словами, что эти деньги принадлежат не ему, следовательно, и оставлять их себе он тоже считает неправильным. И не дав своему командиру опомниться, высказал просьбу о том, чтобы тот в очередное посещение батальона, положил ему на счет заработанные им деньги.

- Мне кажется, вам это сделать будет гораздо проще. Ну откуда у меня могли появиться такие деньги? Боюсь, если я появлюсь с ними в сберкассе, это вызовет ненужные слухи. А хранить их при себе, я тоже считаю неправильным. Поэтому, если есть возможность просьба положить их на счет, если нет, то пусть пока полежат у вас.

В общем командир согласился решить проблему с Генкиными накоплениями, и с теми деньгами, найденными им в балке прицепа. Правда все же прошел с Генкой до места и рассмотрел со всех сторон тайничок, найденный Генкой и задумчиво, ушел в свой кабинет. А вскоре вернул ему сберегательную книжку с указанными двенадцатью тысячами рублями на счете. Именно такая сумма вышла в итоге, после сбора всех средств.

В головном батальоне Генке приходилось бывать довольно часто. И для того, чтобы, загрузившись на складах, что-то доставить на «остров» иногда его привлекали для перевозки каких-либо материалов наравне с остальными водителями. В общем работы хватало. Не оставалась в стороне и солдатская чайная с тетей Таней, правда с мелочью было по-прежнему туго, но учитывая то, что Генка частенько привозил кое-что и для буфета или лично для Татьяны Олеговны, принимали его всегда очень радушно. Достаточно было войти в чайную, и окликнуть продавщицу, как тут же очередь расступалась, пропуская Генку для прохода в служебное помещение, где его ждала традиционная кружка кофе со свежей булочкой, пока вызванные Татьяной Олеговной из ближайшей роты солдатики, разгружали подогнанный к задней двери трактор нашего героя. Но даже если он заходил просто так, ничего от этого не менялось. Здесь он всегда был желанным гостем.

Зима, хоть и была довольно суровой, но как ни крути, в туркменских степях все воспринимается ничуть не лучше. Летом там может и гораздо жарче, но зимой, как бы не холоднее чем здесь, за счет постоянных ледяных ветров, снежных метелей и полного отсутствия каких-либо насаждений. Так или иначе, зима подошла к концу, а с нею и год службы в армии. И хотя до демобилизации оставалось еще столько же, но, по всеобщему мнению, служить стало гораздо легче.

Генка же думал несколько иначе, понимая, что после того как он принимал участие во всех этих делах, так просто его не отпустят. Конечно можно было предложить ему остаться на сверхсрочную службу, и продолжать деятельность уже в том качестве. И Генка наверняка бы согласился с этим. Ведь по сути большого выбора у него не было, а здесь была вполне нормальная работа с неплохим заработком. Но даже намеков на продолжение службы не звучало и потому Генка искал варианты, чтобы как-то избежать участи предыдущего тракториста. Вот не верил он, в то, что добрые дяденьки командиры настолько беспечны, что выпустят из-под своей опеки пацана, который в любой момент может вскрыть все их махинации, какими бы обещаниями его не связать. И в тоже время соскочить со всего этого не было никакой возможности. Однажды в середине зимы Генка сильно простудился, подхватив воспаление легких, из-за чего его вертолетом вывезли в расположение батальона, где он до своего полного выздоровления пролежал в местной санчасти. Учитывая то, что его здоровьем интересовался не только его непосредственный командир - прапорщик Непросыхайло, или скажем буфетчица тетя Таня, время от времени навещавшие его, а заместитель командира батальона майор Нечипоренко, причем не просто между делом, а довольно плотно. Генка понял, что соскочить просто не получится. Ну какая забота может возникнуть у заместителя командира батальона к какому-то трактористу, о котором он даже знать по сути не должен? Однако же проявил заботу, навестил, подарил пару мандаринов и пожелал скорейшего выздоровления, на изумленных глазах остальных выздоравливающих, к которым ничего подобного не проявлялось. И одно это, только подтвердило мысли о том, что в дела, замешанным которых оказался наш герой, завязан не только прапорщик, но и многие другие, гораздо выше чином, и у которых гораздо больше возможностей все это похоронить. Особенно учитывая то, что у Генки не осталось родных, и искать его по большому счету никто не станет.

А весной грянул гром. Причем с такой силой, что Генка был рад до смерти, что все это произошло. И то, что он родился во всеми забытом поселке, на юге Туркменистана, и то, что большую часть юности провел в интернате города Мары, общаясь на одном языке с местными мальчишками и девчонками, собираемыми со всей степи на учебу в стены интерната, и то, что никогда не ленился и старался получить свою нынешнюю профессию. И даже то, что его, казалось бы, чисто русская фамилия – Назаров, оказалась созвучной с местными фамилиями. И хотя даже здесь, его дальнейшая судьба стояла под большим вопросом, но все равно это было гораздо лучше того, что неукоснительно приближалось с каждым днем. И приближение всего этого ощущалось всеми фибрами его души.

Все началось с того, что в части в середине мая 1979 года, появились представители Госбезопасности и начали отбирать среди солдат срочной службы, представителей местных национальностей, призвавшихся из Узбекистана, Туркменистана и Таджикистана. Генка, с одной стороны, вроде бы по некоторым критериям не попадал под интересы КГБ, потому, что хоть и был призван из Туркмении, но этнически был все же русским. Но видимо представителям столь грозной организации было несколько побоку его национальность, а возможно кто-то решил, что он в какой-то степени похож на туркмена, а может всему виной стало его знание языка. Просто в один из дней, разгружая свой трактор на одном из складов, Генка не удержал ящика, и тот грохнулся ему на ногу. В принципе, ничего страшного при этом не произошло, потому как выматерился по-туркменски Генка, скорее в силу привычки, нежели от боли. Но случайно оказавшийся возле него какой-то прапорщик, тут же заговорил на том же языке, обращаясь к нашему герою. Генка, совершенно свободно ответил ему. Благо, что разговорной практики у него было вдосталь, учитывая, что большинство воспитанников интерната говорили именно по-туркменски, а некоторые из них и не знали другого языка. В связи с этим и некоторые предметы тоже преподавались на местном наречии. А может сыграла роль и фамилия. Ведь Назаровы есть не только в России, но и для Узбекистана, это тоже вполне рядовая фамилия. И увидев ее просто не стали обращать внимания на графу с национальностью. В общем неожиданно для себя, Генка уже на следующий день оказался среди трех десятков человек, направляющихся в город Чирчик, что неподалеку от Ташкента, чтобы продолжить службу в транспортной роте 154 отряда специального назначения. И судя по некоторым оговоркам сопровождающих их офицеров и прапорщика, выдернуть Генку из части удалось с огромным трудом. Впрочем, столь всесильной организации, как Контора Глубокого Бурения, по мнению Генки, было глубоко наплевать на нужды, какого-то там батальона и потому, он все же оказался здесь, а не продолжил службу на «острове», с каждым днем ожидая, чем же все это закончится. Хотя кто знает, что произошло бы на самом деле, и вполне возможно радовался он преждевременно, потому как сопровождающие их офицеры в общем-то и не скрывали, что их собирают для будущей заброски в Афганистан, да еще и в составе батальона сил специального назначения, на помощь тамошнему правительству. Правда о войне речи пока не велось, и люди, ехавшие в вагоне, скорее надеялись на что-то похожее на ГСВГ. То есть ограниченный контингент советских войск в Германии. Правда в данном случае подразумевался Афганистан. Но с другой стороны и собирали в часть людей, прекрасно знающих местный язык. В общем люди ехали с некоторой надеждой оказаться за границей Советского Союза, одно это вселяло в них немалые надежды на лучшее. К тому же и переводили их из обычной части инженерных войск в отряд спецназа. Учитывая то, что большинству из них оставалось, как и Генке служить около года, уйти на дембель, с такой записью в военном билете стоило многого.

Глава 7

7.

И если, кто-то рассчитывал на то, что службу будет продолжать с учетом того, что уже год позади, все оказалось несколько иначе. С первого же дня пребывания в отряде специального назначения, начались интенсивные тренировки, которые казалось не прекращались ни на минуту. С самого подъема и до отбоя с двадцатиминутными перерывами на завтрак, обед и ужин. Генка за какой-то месяц скинул порядка десяти килограммов веса, вместо которых укрепились и так довольно неслабые мускулы. И все это касалось не только его, но и всех остальных воинов, собранных по всей стране. Особенно тяжело было тем, кто попал сюда из обычных мотострелковых частей. При этом никого не спрашивали о том, откуда ты сюда попал, а тренировали так, будто ты уже целый год отслужил в десанте. Помимо отработки обычных навыков специальных подразделений, все военнослужащие прошли парашютную подготовку сделав минимум по три прыжка, и, наверное, эта подготовка продолжалась бы и дальше, если бы появившееся в лагере большое начальство, не запретило это занятие, под предлогом того, что от отряда не требуются прыжки с парашютом, а вот подготовка по возможному захвату зданий, вышла на первый план и тренировки еще более ужесточились.

Что Генку поразило больше всего, так это то, что отряд был действительно «мусульманским», как, впрочем, его и стали именовать неофициально в дальнейшем. Все команды, отдавались только на местном языке, и первое время, из-за разницы наречий было несколько трудно воспринимать полученные распоряжения. Но вскоре все вошло в привычные рамки, особенно после того, по отряду прошел приказ о запрете общения на русском языке. А еще, помимо всего вышесказанного все воины изучали историю Афганистана, его обычаи, историю возникновения ислама, и даже, что было особенно невероятно молитвы и правила их произнесения. И если для большинства солдат, все это воспринималось вполне обыденно, для Генки это было просто дико. В принципе то, что местные народы подчиняются обычаям ислама, Генка знал и раньше. В той же Туркмении, хотя и подобные вещи не афишировались, но вполне себе практиковались. И те же его одноклассники по интернату, бывало собирались в какой-то комнате и совершали намаз, при этом в остальное время нося пионерские галстуки, или комсомольские значки. Одно другому, как бы не мешало, но все же и не выставлялось напоказ. Здесь же все было иначе. Все это было очень необычно, и даже в какой-то степени подозрительно, хотя присутствие высокого начальства, и сводило эти подозрения к минимуму, но все же какой-то осадок оставался.

В один из дней Генку вызвали в штаб отряда по приказу его командира. Как оказалось, если не считать трех-четырех офицеров и прапорщиков, не относящихся этнически к местному населению, наш герой был единственным русским среди почти шестисот человек военнослужащих срочной службы. Поговорив с ним, на какую-то отвлеченную тему, видимо для проверки языковых способностей, командир просмотрел документы и вынес решение. На время службы Генка Назаров превращается в Гани Назарова и будет считаться туркменом. В принципе, большой проблемы это не составляло, и потому Генка, тут же дал свое согласие. Тем более, что об этом был составлен определенный документ, и после окончания службы, все должно было вернуться на круги своя. Фактически, если подумать, его и так уже с первых дней перекрестили в Гани, просто тем же туркменам, или Таджикам, такое имя было более привычным, так что вся эта суматоха создавалась только для прикрытия задницы офицеров, которые по ошибке или небрежности призвали не того. Но Генка все же был рад. Хотя бы, тому, что ему удалось соскочить с крючка. Неверное он никогда не забудет взгляд провожающих его и остальных «мусульман» майора Нечипоренко и прапорщика Непросыхайло. И хотя провожали вроде бы всю партию, взгляд был направлен именно на Генку, и не сулил ничего хорошего, если вдруг по каким-то причинам им доведется встретиться еще раз. И потому Генка был готов на все, только бы закрепиться здесь.

Некоторое время спустя пройдя основы действий специальных подразделений, многих из них, в том числе и нашего героя, начали тренировать в использовании транспорта. Благодаря тому, что у Генки уже имелись навыки работы на колесных и гусеничных тракторах, то и освоить военную технику, тоже не представляло особой сложности. И с некоторых пор он стал водителем Боевой Машины Пехоты БМП-1 под номером 053. Если кто-то подумал, что от этого стало легче, то он глубоко заблуждался. Из двух десятков будущих водителей колесной и гусеничной техники, пожалуй, только у трех-четырех, все получалось вполне прилично. Но дело в том, что в армии равняются не на лучших, а на средних и потому тренировки продолжались до тех пор, пока самые отстающие не начали себя чувствовать более или менее уверенно. К тому же машина, на которую посадили Генку, была еще той занозой в заднице. Сырая, не до конца отработанная технология, представлялась как новейшая модель. А то, что у этой новейшей модели изрядно грелся движок, воткнутый в середину корпуса, рядом с водителем, из-за чего стоило поехать всего около десятка километров и ты оказывался как в горячей сауне, никого не волновало. А однажды расстрелянный офицерами корпус подобной машины, показал, что ее броня разве что спасает от пистолетного выстрела, все остальное прошивает ее насквозь. И все это совсем не добавляло уверенности в завтрашнем дне.

В начале ноября 154 отряд специального назначения, сдал экзамен на профессиональную пригодность, комиссии ГРУ, а в начале декабря, весь личный состав, переодели в форму военнослужащих Демократической Республики Афганистан (ДРА) и с аэродрома Ташкентского авиазавода имени Чкалова, отряд со всей техникой и вооружением в течении недели перебросили в город Баграм, откуда уже своим ходом они перешли в Кабул.

Генке в этот день нездоровилось. Еще на переходе из Баграма в Кабул, его довольно сильно продуло, БМП-1, была довольно неудачной машиной. Из-за того, что ее броня не выдавала положенных результатов, большая часть десанта, старалась занять место поверх корпуса, а не внутри машины. Генке же деваться было некуда, дистанционное управление пока не придумали. Чтобы как-то компенсировать жар, исходящий от мотора, приходилось люк держать приоткрытым и потому ветер и снежная поземка, вкупе с поднимаемой дорожной пылью, с одной стороны, и жар исходящий от мотора с другой, вызвали простуду, вот уже который день он шмыгал носом и просыпался с головной болью. В санчасти, разумеется дали какие-то порошки, но так как заменить его было некем, посоветовали поберечь себя и остерегаться сквозняков. Вот только как это сделать не рассказали.

Вообще, как много позже он вспоминал этот день, все было как-то не организованно. С самого утра офицеры бегали по расположению, то строя бойцов, то вновь распуская их по палаткам, то вооружая, то разоружая. Да и время ожидаемого мероприятия постоянно откладывалось. Вначале, на утреннем построении объявили, что скоро будет произведен штурм дворца для восстановления справедливости, потому вдруг, этот штурм отложили на неопределенное время. Вдруг оказалось, что глава Афганистана почувствовал себя плохо, и к нему были отправлены советские врачи. Вроде бы собирались отправить роту в охрану, затем отменили. В общем весь день творилось непонятно что и обстановка была довольно нервозная.

В итоге уже ближе к вечеру, в Генкину машину ввалился десяток человек из отряда «Гром» и через пять минут был приказ выдвигаться к месту операции.

И начало твориться вообще непонятно что. То Генке приказывали двигаться вперед, то назад, то вообще пытались совершать какие-то непонятные маневры с поиском «бугорков» и «кочек», а постоянный мат раздававшийся из боевого отделения, вообще сбивал с толку. Генка слышал, как ругали то его бестолковые действия, то инженеров завода, придумавших такое орудие, которое могло стрелять только по первым этажам, то командиров, прекрасно знающих это и тем не менее пославших машину на обстрел верхних этажей, хотя угол подъема ствола не превышал пятнадцати градусов. Потому вдруг раздался взрыв. И с этого момента Генка выпал из реальности.

Когда Генка открыл глаза, он ничего не понял. Вроде бы еще недавно находился за рычагами боевой машины ведя ее в бой, и вдруг оказался к каком-то строении, которое и комнатушкой-то назвать было бы странным. Это было нечто похожее толи на сарай, толи на загон для овец. Крохотное помещение, не более двух метров в высоту, сложенное из обломков камней, кое-как слепленных между собой с помощью глины. В стенах из-за этого было множество щелей, из которых немилосердно дуло, а крыша представляла собой, настил из тонких жердей, и сухого камыша. Сам Генка лежал на каком-то глиняном помосте застеленном древней кошмой. Осторожно оперевшись руками о свое ложе, он с трудом приподнялся и занял сидячее положение. Ужасно болела голова и слегка подташнивало, тем не менее хотя он и ощущал некоторую слабость, чувствовал себя вполне прилично, если не считать того, что совершенно не понимал, как здесь оказался и где вообще находится это – здесь. Немного посидев, решил все же выяснить это, и осторожно приподнявшись, и опираясь левой рукой о стену, попытался выйти из помещения. Приоткрыв жутко перекошенную дверь, собранную из тонких жердей, и подвешенную на кожаные петли, он вышел из сараюшки, которая скорее всего предназначалась для овец или кур, и попал в довольно просторный двор огороженный глинобитной оградой - дувалом.

Долго приходить в себя не дали. Врученная метла и показанный фронт работ, с прямым текстом о том, что если хочешь есть, то нужно это заработать, не дали времени на размышления. И потому, все еще находясь в полу сумрачном состоянии, Генка начал выполнять то, что говорили. Впрочем, о своем положении временного бесплатного работника, со всеми вытекающими последствиями, он узнал в тот же день. Как оказалось, он здесь не один. Кроме него имелось еще пятеро воинов, по той или иной причине оказавшихся в этом ауле. Кого-то забрали раненого с поля боя, кого-то выкрали с территории и части, а кто-то и сам попал в плен, толи по незнанию, толи по глупости.

- Но, если сразу не прибили значит есть надежда попасть домой. – Просветили Генку.

По словам временных попутчиков, после штурма дворца Амина, в Афганистан были введены советские войска, и сейчас здесь шла, вялотекущая война. Порой совершенно непонятная для простого солдата. То по команде начальства, служащие занимали какой-то кишлак, удерживая жалкое поселение, обороняя его всеми силами, а уже на следующий день, давали команду оставить его, вернувшись в расположение, а чуть позже вновь с боем занимали те же позиции. А самым страшным было то, что совершенно не понятно, кто твой враг. Сегодня ты проходишь по кишлаку, и с тобой приветливо здороваются, называя освободителем, а уже ночью, тот же человек, который еще недавно оказывал тебе гостеприимство, выходил с древним карамультуком – ружьем, заряжаемым через ствол с кремневым замком, и отстреливал твоих друзей. При этом, учитывая шестигранный канал ствола, в который запросто проходил указательный палец взрослого мужчины, рана от попадания такой пули, всегда была смертельной. А попав в ногу или руку тут же отрывала их, что опять же приводило к смертельному исходу. А будучи взятым в плен, был готов скорее умереть, чем сдаться. В общем война была странная и непредсказуемая. Тебя могли или подстрелить откуда-то со склона горы, а то и просто взять в плен, и потребовать выкуп. При этом начальство, почему-то чаще всего соглашалось с требованиями местного населения, и послушно обменивало своих солдат и офицеров, то на какие-то вещи, то на продукты питания или просто на деньги. Единственное, что было под запретом, так это оружие. Впрочем, его было так много, что о нем даже не заговаривали. Правда дома после этого тоже все складывалось не особенно гладко, некоторые и срок получали за дезертирство, но это было все же лучше, чем сидеть здесь в плену. Или пасти баранов за кусок лепешки с кувшином воды.

А через неделю, в ауле появился пьяненький капитан, с двумя столь же веселыми прапорщиками с погонами внутренних войск, и пленных выставили на осмотр, как баранов на колхозном базаре. И первый же вопрос, услышанный Генкой, вверг его в недоумение.

- Где твоя форма воин? Кто тебе позволил сменить обмундирование Советского Солдата на эти тряпки? – Слова о советском солдате, были сделаны с таким апломбом, что Генка вначале несколько растерялся. А когда попробовал сказать, что эту форму ему выдали в его родной части, и что весь батальон, в котором он проходил службу включая офицерский состав носил именно ее, то нарвался на такую отповедь, что привело его еще в большее недоумение. Судя по словам капитана и поддакиванием прапоров, оказалось, что такую форму носило только одно единственное подразделение, которое уже давно выведено из ограниченного контингента советских войск, причем полностью. Включая всех убитых и раненых, и уже месяц, как расформировано.

- И потому напрашивается вопрос. Если все так и есть то, - кто ты такой?!

Генка попытался что-то сказать в свое оправдание, но ничего из этого не вышло. А стоило ему сказать, что он принимал участие в штурме дворца «Тадж-бек» в районе Кабула «Дар-Уль-Аман», то в ответ ему просто расхохотались в лицо, сказав, что этого просто не может быть, потому как до Кабула, а тем более до того самого дворца больше пятисот километров. И он просто физически не мог попасть сюда, после ранения и взятия в плен. По всем разговорам получалось что его принимают либо за дезертира, покинувшего свою часть и пытающегося скрыть ее номер, либо за шпиона, которого пытаются внедрить в Советскую Армию, с непонятно какой целью. В итоге капитан, записал все рассказанные Генкой данные. И приняв остальных пленных отправился восвояси, сказав, что конечно же проверит Генкины слова, но на быструю реакцию надеяться не стоит. Почему, в таком случае Генку оставили в кишлаке, было совсем не понятно. Неужели Советская Армия настолько бедна, что пожалела для своего бывшего солдата пайки, бросив его на произвол судьбы во всеми забытом кишлаке высоко в горах.

И подобное обстоятельство не осталось без последствий в тот же день.

- Ты неплохой парень. - Говорил староста, Генке. – Ты похож на нас, знаешь язык, знаешь наши обычаи, ты умеешь работать. Но ты пока чужой для нас. Но все же, ты молод, крепок и потому, я даю тебе право выбора.

Генка внимательно слушал своего собеседника прекрасно понимая, что именно сейчас решается его судьба. Одно слово старейшины, и его тотчас выведут за забор, очерчивающий границы поселка, и с этого момента никто из кишлака не подаст ему ни куска лепешки и не нальет в плошку воды. Ему останется только сдохнуть среди безжизненных вершин, занесенных снегом. Старейшина между тем продолжал.

- У тебя есть два пути. Первый. Ты принимаешь ислам и становишься одним из нас. У тебя свежая кровь, и она не будет лишней в нашем селе. Мы найдем тебе женщину, дадим дом. Ты примешь наши обычаи и станешь одним из нас.

Староста замолчал, ожидая реакции на свои слова. Но видя, что Генка продолжает молчать, решил рассказать и о втором варианте.

- Второй путь ты, наверное, знаешь. Твоя страна отказалась от тебя. Тот офицер сказал, что его командование выделило деньги только на тех, кого он забрал. А ты чужак. Того отряд где ты служил давно уже нет и потому он не верит твоим словам. И вряд ли ты дождешься ответа, даже если надеешься на это. Мы тоже не сможем содержать тебя до тех пор, пока кто-то решит этот ответ дать. Наш кишлак слишком беден, и ему не требуются наемные работники, пусть даже за кусок лепешки. Но я все же пойду тебе навстречу и до конца этого месяца ты можешь жить здесь. Потом, будешь волен либо уйти, куда захочешь, либо принять мое предложение. Подумай хорошо. Вряд ли тебе удастся найти что-то лучшее.

Особого выбора действительно не имелось. Куда можно сунуться мало того, не имея ничего за душой, так еще и при полном отсутствии каких-либо документов. Непосредственно перед штурмом дворца, все документы у личного состава были изъяты начальством. В итоге это привело к тому, что вместо Генки, чудом спасшимся при подрыве его боевой машины, был видимо учтен и похоронен под его именем, какой-то другой человек, что в общем-то было немудрено, учитывая, что местные воины носили ту же форму, что и военнослужащие мусульманского батальона. И сейчас Генка оказался как бы лишним. Хотя будь на месте того капитана, кто-то другой, более трезво смотрящий на все это, возможно все сложилось бы иначе, но все пошло по совершенно непредсказуемому сценарию, и Генка просто не знал, что делать. Оставаться в забытом богом кишлаке, выживая среди неграмотных соседей, и строя свое существование подражая им? Достаточно было месяца, проведенного здесь, чтобы понять – этот путь не для него. Уж лучше покинуть кишлак, в надежде на лучшее, чем прозябать здесь.

Чуть позже Генка получил ответ и на свой вопрос, как оказался здесь, так далеко от Кабула. Оказалось, что если ехать по известным проложенным дорогам, то до Кабула, действительно далековато.

- Тебя привезли наши джигиты, если идти нашими тропами, то до столицы чуть больше дня пути. – сказал староста. – Я говорил это тому офицеру, но он мне не поверил.

Помимо скотоводства, что являлось фактически основным и, пожалуй, единственным занятием населения этого кишлака, как оказалось было еще одно занятие. Может быть с точки зрения цивилизованного человека и не слишком законное, но тем не менее помогающее местному населению выживать в этих условиях. Все было довольно просто и прозаично. Часть молодого населения кишлака влилось в военные действия, в результате которых в кишлак, время от времени доставлялись пленные, которые в итоге обменивались либо за какой-то выкуп, либо за что-то еще. Именно так попал в это селение и Генка, и те солдатики, с которыми он познакомился в начале своей эпопеи, и которые были освобождены приезжавшим в тот день офицером.

Глава 8

8.

Генка ничуть не сомневался в том, что пройдет еще пара недель, и его просто выставят за ворота кишлака. Поселение, в котором он сейчас находился действительно было нищим. Единственный, кто хоть как-то выделялся на фоне общей нищеты и безнадеги, был старейшина кишлака. И то, наверное, только потому, что в его роду большей частью рождались мужчины, которые и несли бремя рода на своих плечах, уходя на заработки в Кабул, и этим поддерживая свой род. Хотя род, и считался зажиточным, но он практически не отличался от большинства других живущих в этом кишлаке. Мальчишки во главе с одним из взрослых сыновей, или обрабатывали скудные делянки, вырубленные в горах и дававшие кое-какой урожай, пасли овец ловили рыбу в горной реке. Женщины занимались домашним хозяйством, собирали навоз, и лепили кизяк, размягчая навоз в воде, смешивая его с соломой, и высушивая на солнце. Дерево, в горной местности, считалось огромной редкостью и дефицитом, и потому любое мало-мальски пригодное на что-то нужное использовалось именно для него, а топить печь, для того, чтобы готовить еду, или обогревать жилище зимой приходилось именно на кизяке. Конечно в зажиточных домах, в городах и больших поселках использовался газ, или керосин, но здесь, использовать это было просто нереально, и потому обходились, тем чем могли.

Генка прекрасно понимал, что здесь ему просто не выжить. То, что предлагал староста, может и давало какой-то шанс на выживание, но такой мизерный, что о нем стоило задуматься в последнюю очередь. Хотя с другой стороны, это, наверное, все же был реальный шанс выживания. Хотя бы потому, что сейчас Генка находился, как бы в подвешенном состоянии. У него за душой не было ничего. Единственное чем он владел так это старенькая одежда, полученная им взамен той формы, которая была на нем в момент ранения. И, пожалуй, все. Документы были изъяты перед штурмом дворца и сейчас у Генки осталось только имя, в которое никто не верил, учитывая то, что даже советский офицер отказался принимать его за солдата своей армии. Немного было жаль денег, оставленных на сберкнижке, но учитывая, что под его именем был похоронен кто-то другой, то счет наверняка давно закрыт, а деньги ли ушли кому-то ловкому, или перечислены в какой ни будь фонд мира. Получался как бы замкнутый круг. И оставаться в кишлаке не было никакого желания, и идти, тоже было некуда.

- Хоть превращайся в странствующего монаха. – вполголоса произнес Генка, и тут же замер на полуслове, вдруг поняв, что это, пожалуй, единственный выход из создавшегося положения.

Подобная мысль, могла прийти в голову только тому, кто с самого рождения жил в подобной среде, и знал если и не все, то большинство обычаев местных аборигенов. Разумеется, с некоторой поправкой, на расположение, но тем не менее практически идентичных, отличающихся лишь мелкими деталями и общим антуражем. Если допустим для советской Туркмении наличие странствующих монахов – дервишей, было скорее историей, потому как новые законы, квалифицировали подобное, как бродяжничество, то для Афганистана и других мусульманских стран, даже сейчас, это было в порядке вещей. И при этом, подобное решало сразу множество проблем. Насколько знал наш герой, дервиша никогда не выгонят за ворота селения, если тот постучится в любой дом, его всегда накормят, порой отдав последние, и дадут место для ночлега. При этом ничего не спрашивая. Если у дервиша будет желание, он сам расскажет о том, что захочет, и когда захочет. С другой стороны, если у него что-то попросят он тоже должен дать это, даже сняв с себя, потому что считается, что дервиш не имеет ничего, и все, что у него есть принадлежит богу. Отдавая любую имеющуюся у него вещь, он как бы говорит, что «бог дал, бог взял», другое дело, что подобное происходит совсем нечасто. Чаще всего, если у него, что-то и просят, то скорее подозревая, что последний просто скрывается под личиной странствующего монаха. А если, такое все же случается, и он что-то отдает, то взамен отданного его наделяют гораздо большим.

В общем, от него требуется только не слишком надолго останавливаться в селениях, продолжая свой путь, и соблюдать законы шариата, самым главным, из которых будет, пожалуй, намаз. Все остальное в общем-то вполне привычно и не особенно отличается от обычных человеческих ценностей. То есть, не убей, не укради и тому подобное. А если к этому добавить хадж, то есть если он объявит, что идет в Мекку, чтобы поклониться мусульманским святыням, то вообще, проблемы снизятся минимум вполовину, если не больше.

Единственной проблемой, была, пожалуй, одежда. Конечно его не выбросят за ворота голым, но тем не менее учитывая, что за дверями зима, это будет несколько не уютно, если не сказать большего. С другой стороны, и тянуть дальше нет смысла. И поэтому всё тщательно обдумав Генка подошел к старейшине с просьбой отпустить его.

К его удивлению, старейшина не стал ни уговаривать Генку, не читать ему проповедей или чего-то еще, а просто сказал, что никто не держит парня, и тот может уйти в любое время. Генка, поклонился старейшие, поблагодарил его и спросил на счет одежды. Ведь даже та, что сейчас была одета на нем и то принадлежала не ему, и если бы этот вопрос не прозвучал, то Генку вполне могли объявить вором, и тогда, ему не помогло бы ничего. Он сразу же оказался бы вне закона. Сейчас же от слов хозяина зависело очень многое. Единственно, что можно было не опасаться, так это оговора. Как бы не была тяжела жизнь здесь, сказанное старейшиной слово никоим образом не менялось. Если бы это произошло, то он бы потерял лицо в глазах местных жителей, а это имело бы для него очень нехорошие последствия.

- Ты можешь уйти в любое время, Гани. И можешь взять себе все, что находится в том помещении где ты жил все это время. На дворе зима, и это то немногое, что я могу тебе дать.

Собственно, ничего особенного в том сараюшке, где провел все это время Генка, и не было. Старая кошма, лежащая на небольшом глиняном выступе, которая служила одновременно и матрацем, и одеялом. Небольшой отрез ткани, который Генка использовал при омовении в качестве полотенца, и одежда, что была на нем.

На последней, пожалуй, стоит остановиться и несколько подробнее описать ее, или вернее обычную одежду афганского крестьянина.

Во-первых, это штаны, называемые у местных мужчин – Изар или Партуг. Сшитые из обычной довольно плотной, иногда домотканой ткани, в ширину, они часто гораздо больше их длины. Благодаря этому, они как бы не имеют размера, и одинаково подходят любому мужчине, особенно учитывая, что здесь мало обращают внимание на длину, хотя и стараются, чтобы ткань штанов, прикрывала щиколотки. В поясе, они собираются в многочисленные сборки и поддерживаются с помощью шнурка или веревочки продетой в специально прошитую складку. Нечто подобное можно встретить на современных спортивных костюмах, где помимо резинки, еще имеется и шнурок. Обычные, повседневные штаны-изар, окрашиваются в темные тона. Праздничным цветом считается белый.

Поверх изар носится свободная длиннополая рубаха до колен, а иногда и ниже, с разрезами внизу по бокам. Широкие рукава, перехваченные у запястья обшлагом на пуговицах, образуют небольшой напуск. Воротник откидной. Сзади, ниже воротника, пришивается вертикальная штрипка, чтобы можно было, вешать рубашку на крючок. Кроме этого, самого распространенного, встречаются и другие фасоны, например, без воротника или с разрезом на плечах. В зависимости от кроя, подобная одежда называется перухан или курта. Поверх рубахи почти все афганцы носят жилетку или национальную безрукавку, и то и другое называют васкат или садрый, как правило с четырьмя карманами на полах с застежкой впереди. Зажиточные афганцы носят безрукавки из плюша или бархата, расшитые золотыми узорами, а бедняки украшают их, обшивая края пестрой и яркой материей.

В качестве головного убора, который считается обязательным для всех носят чалму или пакуль. Чалма это несколько метров ткани, которая обматывается вокруг головы, или иногда тюбетейки, а оставшийся свободный конец, диной около полуметра спускают вниз с левой стороны головного убора. Мужской головной убор из шерсти верблюда или ягненка - пакуль, в развернутом виде напоминает небольшой мешок с плоским дном с небольшими выступающими краями. В обычном же виде, это напоминает небольшой плоский берет, с валиком из ткани под верхней нашлепкой. В холодную погоду он может разворачиваться примерно до полуметра, и натягиваться на голову до самых плеч, смотреть при этом приходится через мелкоячеистую сеть, вшитую в ткань пакуля, похожую на ту, что вшивается в женскую чадру. Подобный головной убор одинаково хорошо защищает как от снега и холода зимой, так и от песчаных бурь летом.

Обязательной принадлежностью и афганца-крестьянина, и рядового кочевника, и городского бедняка, и иногда и зажиточного человека, является накидка называемая - чадар . Это просто отрез хлопчатобумажной ткани размером с простыню. Применение чадар настолько универсально, что афганец почти никогда с ним не расстается. Основная его функция согревание в холодную погоду.

В «исходном положении» он обычно переброшен через плечо. Но в холодное время им обматывают голову и шею, утепляют плечи и грудь, а в жару укрываются от палящего солнца. При совершении намаза чадар заменяет молитвенный коврик, после омовения - полотенце. Если афганец решит освежиться в реке, то накидка, искусно обвязанная вокруг бедер, превратится в купальный костюм. Прежде чем сесть на землю или на что-то жесткое, подкладывается тот же чадар. Надо вытереть где-нибудь пыль - чадар заменит тряпку. Если афганец разжился на базаре лепешкой или кусочком мяса, он завяжет в накидку и то и другое, поместив каждый предмет в отдельный узелок, и забросит «рюкзак» за спину. Словом, трудно предусмотреть случай, когда бы не выручил чадар.

На ногах у крестьян обычно надета национальная обувь - «чапли». Она очень похожа на кожаные сандалии без задника. Подошва для самых дешевых чапли делается из резины автомобильных покрышек. Такая подошва более долговечна, чем кожаная, которая быстро изнашивается на каменистой афганской почве. Особенно удобны такие босоножки летом, в них не так жарко ногам. Чапли - самая распространенная обувь в Афганистане, особенна среди сельского населения южных районов, где летом не пойдешь босиком по раскаленной каменистой земле.

Генка, обладал минимумом из того, о чем было рассказано выше. У него имелись штаны – изар, рубаха – курта и головной убор пакуль. На ногах имелись чапли, буквально вырезанные и автомобильной покрышки, с нашитым резиновым верхом из камеры, и небольшой петелькой охватывающей пятку ноги, и не дающей обуви соскочить со стопы. В качестве чадара, в какой-то степени, можно было использовать отрез ткани, используемый им в качестве полотенца. Кроме всего перечисленного, у него имелись несколько кусков сэкономленный лепешки и вяленого мяса, которые он, собираясь в скором времени покинуть сей ставший негостеприимным дом, собирался взять с собой, и все это сейчас было завязано в узелок, сделанный из того самого куска ткани. Кроме того, у него имелся небольшой топорик, с разбитым обухом. Собственно, от топорика осталось лишь лезвие, заточенное Генкой на каком-то камне и сохранившаяся часть обушка. Здесь в кишлаке, найти подобную вещь было практически нереально. Все, даже в какой-то мере испорченное, так или иначе приспосабливали к делу. Пусть в несколько другом качестве, но тем не менее. Сломанный топорик, он случайно обнаружил на обочине дороги, неподалеку от кишлака. Скорее всего, им играл какой-то мелкий пацан, после потерявший его. Если бы это произошло в самом поселке, Генка обязательно сообщил бы о своей находке, во избежание недопонимания. Но найдя его за пределами кишлака, он автоматом стал его хозяином. Сейчас же это была огромная ценность, пусть из этого обломка не сделать нормального топора, зато он вполне может заменить походный нож.

Присев на край выступа, Генка мысленно попрощался, со своей обителью, в которой он провел чуть больше месяца, и собрался было уходить, когда его взгляд остановился на кошме. Той самой на которой он спал все это время. С одной стороны, это просто не слишком толстый кусок войлока, похожий на квадрат с размером не больше полутора метров на сторону, а с другой, вполне приличное одеяло. Во всяком случае для сегодняшних условий. А учитывая то, что хозяин разрешил забрать из хижины все, что приглянется, этот кусок, был воистину ценным подарком. Особенно учитывая то, что за окном до сих пор зима. Решив, что использовать эту подстилку в том виде, что она представляла сейчас, не слишком рационально, Генка достал свой недо-топорик и аккуратненько вырезал в кошме два проема, после чего продев сквозь них свои руки, убедился, что у него получилась вполне приличная куртка, или скорее что-то напоминающее длиннополый халат. Правда без рукавов, но тем не менее, все же вполне способный защитить его, в какой-то степени и от ветра, и от холода. Запахнувшись получившимися полами и подвязав поверх кусок веревки, Генка даже сейчас почувствовал себя гораздо увереннее, чем еще минуту назад. А вырезанные из кошмы куски, заняли вполне достойное место, в башмаках чапли, отчего сразу же и ноги оказались в относительном тепле. А еще, к огромному удивлению Генки, в небольшом углублении помоста обнаружился некогда потерянный перочинный нож одного из солдатиков, когда-то деливших с Генкой эту обитель. Как же сокрушался тот воин потерей этого предмета, а оказалось, что он все это время находился под кошмой. Конечно это было невесть какое оружие, да в общем-то им и не являлось, но все же иметь в дороге нож, пусть и перочинный было гораздо лучше, чем не иметь никакого. К тому же учитывая несколько лезвий, небольшое шильце, штопор, и даже крохотные ножнички, получалось, что Генка обзавелся сразу несколькими инструментами, причем именно теми, которых так недоставало все это время.

Еще раз внимательно оглядев свою обитель, Генка поднялся, собрал все веревочки, до которых смог дотянуться, решив, что в дороге, всяко найдет им применение, прицепил к веревочному поясу, небольшую тыквянку, служащую в качестве фляги для воды, сунул за пазуху узелок с завернутыми в него лепешками и куском мяса, подвесил на веревочку сломанный топорик, чтобы не нести его в руках, а найденный нож упрятал в складки своего головного убора и вышел во двор. Дойдя до ворот, выходящих на местную улочку, он развернулся и до земли поклонился этому дому. Чтобы там ни было, а он больше месяца пользовался, хоть и не по своей воле, гостеприимством этого дома, и его хозяина. И уходить, не поблагодарив его хотя бы поклоном, было бы верхом неблагодарности. Да стоило ли наживать себе врагов на ровном месте? Уже выпрямившись, и собравшись покинуть двор, Генка остановился, услышав окрик сына хозяина, которые догнав его у ворот выручил лепешку, с куском вяленого мяса, и парой луковиц, передав Генке, слова извинения, и пожелав прямых дорог. Генка еще раз поблагодарил этот дом, и сказал, что все понимает и не держит зла и Аллах тому свидетель, после чего покинул двор.

Пора было вживаться в новую роль, и потому, как только он вышел за пределы поселка, взглянул на положение солнца и сориентировавшись по сторонам света, нашел относительно свободное место, снял с плеч кошму и произнес положенные рокаты намаза. После чего аккуратно переложил в свой узелок, полученное подношение, в виде относительно свежей лепешки, куском сильно просоленного мяса и пары луковиц. Встряхнул свою накидку от снега, одел на себя, сложил все свое за пазуху и не торопясь вышел на дорогу, ведущую на юг. Еще находясь в кишлаке, он тщательно обдумал свои будущие действия, и получалось, что лучше всего будет направиться именно на юг. Во-первых, он, как ему казалось, автоматически выходил из района боевых действий. Он просто не знал о том, что советские войска расположились не только на севере страны, а находятся и далеко на юге, почти у самой границы. Во-вторых, ему совершенно не хотелось возвращаться обратно в союз. Уж если приезжавший офицер отказался участвовать в выкупе Генки из плена, обозначив, что страна, в которой он родился и вырос не нуждается в нем, то зачем самому пытаться что-то доказывать, стремясь вернуться туда. К тому же, Генка догадывался, что попытайся он сделать именно это, без разборок не обойдется. В итоге еще припаяют срок за то, что он либо сменил имя, либо оказался в чужой форме, а то и попросту пришьют дезертирство, и в итоге получится, что его благие намерения сыграют против него же. Конечно была надежда, что в итоге во всем разберутся, но сколько ждать этого, или будет ли кто вообще в этом разбираться, большой надежды не было. И зачем в таком случае нарываться на грубость ища себе приключения на свой зад. Единственное, пожалуй, о чем он жалел, так это о потере денег. Хотя скорее всего, учитывая, что вместо него похоронили кого-то другого, следовательно, и счет в сберкассе давно аннулирован. И кто знает, а вдруг его именем назвали какой ни будь пионерский отряд в его родном интернате. Эта мысль, почему-то вызвала у него улыбку, и даже некоторую гордость за себя любимого, из-за чего отвлекшись от дороги, он споткнулся, и едва устоял на ногах.

Пока же ему предстояло долгое путешествие, с не слишком ясным финалом. Но другого выхода все равно не имелось.

Глава 9

9.

Первые дни дорога давалась тяжело. К тому же Генка, толи несколько стеснялся своего положения, толи просто опасался заходить в кишлаки, встреченные им по пути из боязни быть узнанным, и потому, ему приходилось выбирать места для ночлега, где-то в стороне от людей. С одной стороны, по мнению нашего героя, это давало гарантию большей безопасности, с другой, он рисковал ничуть не меньше, потому что, ночуя вне поселения, мог вполне нарваться на хищника. А горы Афганистана, хоть и казались безжизненными, но на самом деле, были довольно плотно заселены всяким зверьем, которое хоть и побаивалось в какой-то степени людей, но скорее в светлое время суток. Наверное, и поэтому, большинство небольших поселений обязательно обзаводились внешней стеной. Может быть не слишком прочной для человека, но вполне достаточной для того, чтобы заставить хищника поискать себе более легкую добычу.

К тому же Генка еще недостаточно, как он считал, вжился в собственную роль дервиша и потому боялся попасть впросак, сделав, что-то не так, как этого требовал скажем местный обычай. Немного он переживал и за свой собственный вид. Конечно, постоянное пребывание на свежем воздухе сильно изменило его, как внутренне, так и внешне. И хотя он основательно оброс, отпустил бороду, загорел, все равно боялся, что чем-то выдаст себя. К тому же несмотря на все вышесказанное, он не слишком походил на побитого жизнью человека, и почему-то считал, что дервиши должны быть людьми в возрасте, в то время как ему самому, еще не было двадцати. И несмотря на все ухищрения, ему казалось, что его молодость выдает его с первых слов. Именно поэтому, он если и заходил в какие-то кишлаки, старался делать это либо вечером, когда было не слишком светло, либо, когда было слишком пасмурно, все это делалось для того, чтобы не слишком бросаться людям в глаза. Кроме того, он никогда не соглашался на ночлег в доме, именно исходя из того, что его обман раскроется. К его удивлению, если в первые дни, кто-то и удивлялся его отказу, то уже через неделю, все это воспринималось как должное. А самое удивительное заключалось в том, что однажды, войдя в совершенно незнакомый ему кишлак, он услышал, как люди, встретившие его, относятся к нему, чуть ли не как к святому. Тот же мулла, настоятель местной мечети, и считающийся очень уважаемым человеком в любом подобном поселении, и тот едва завидев Генку, отвесил ему поясной поклон. Чуть позже, из некоторых оговорок, Генка понял, что такое отношение возникло не просто так. Отказываясь от ночлега в теплых домах, Генка, как бы «говорил» встречающим его крестьянам о том, что он принял обет самоотречения, которому следует в своем пути в Мекку. И видя, что это не просто слова, а действительно соблюдающийся дервишем своего рода пост, к нему проявляли уважение, завидуя и ставя в пример его смирение, и уважение богу, и слову. Тем более, что все видимые присущие правоверному мусульманину обязанности Генка выполнял от и до. Если вначале пути, совершая тот же намаз, он просто старался вжиться в роль, то уже спустя неделю, он чувствовал потребность в этом. Если в первые ночи, он боялся проспать время совершения молитвы, чисто из-за того, что это может кто-то заметить и раскрыть его обман, то сейчас, ему уже не требовались часы, или будильник, чтобы разбудить его в нужное время, или компас, чтобы сориентироваться на местности, чего у него разумеется не было. Почему-то Генка был уже твердо уверен и в том, что настало время намаза, и выбранное им направление является именно тем, что нужно для совершения молитвы. Ведь для совершения молитвы, правоверному нужно обязательно сориентироваться по сторонам свет, чтобы отбивать поклоны в сторону Мекки, где находится священная реликвия мусульман. Именно для этого, в мечетях делают ее деревянную копию, что молящиеся там, знали куда именно нужно направлять свои молитвы.

Сейчас, спустя декаду пути, Генка уже выглядел несколько иначе, чем в тот день, когда впервые покинул стены дома, приютившего его. В одном из кишлаков, ему подарили, пусть не новый, но достаточно крепкий стеганный, ватный мужской халат. И хотя, он так и не отказался, от своего «жилета», собственноручно сделанного им из куска старой кошмы, но привел его в более приличный вид. Жилет теперь стал немного короче, опускаясь лишь слегка ниже пояса и прикрывая зад, и обзавелся застежками, сделанными на одном из привалов, из кусочков ветвей какого-то дерева и коротких отрезков веревки. Часть, жилета, была приторочена в районе спины, чуть выше поясницы, и создавала, как бы дополнительный пояс. Все же лишняя защита от холода была необходима. Также, жилет обзавелся внутренним карманом из того отреза ткани, который ранее использовался вместо полотенца, а чуть позже узелка для провизии. Сейчас все это складывалось в этот карман, зато руки оставались свободными. А из оказавшихся лишними кусков кошмы, Генка с помощью шила и надёрганных из веревки нитей, сотворил себе нечто напоминающее, или носки, или легкие валенки. При нынешней погоде, ноги было необходимо беречь в первую очередь, и сейчас он чувствовал себя вполне прилично. На все это пришлось потратить несколько вечеров, но итог стоил того. Хотя внешне Генка казалось оставался все тем же бедным дервишем, одетым в чужие обноски, ему было гораздо теплее и удобнее.

На одной из стоянок, Генка нашел длинную суковатую палку, которая после некоторой обработки, превратилась в его посох, что придало ему более внушительный вид, особенно после того, как он смог каким-то образом укрепить на этом посохе, тот самый топорик. Топорик, долгими стараниями был полностью отчищен от любых намеков на ржавчину, до зеркального блеска отполирован и заточен до бритвенной остроты. Разумеется, бриться Генка не собирался, а вот оборонить себя при необходимости, вполне мог, особенно после одного случая, правда закончившегося несколько странно, из-за чего отношение к нему местных крестьян стало совсем иным, но тем не менее, давшего знак особенно не расслабляться.

В тот день, Генка немного не дошел до очередного кишлака, хотя тот уже появился в зоне видимости. Но ввиду того, что в горах темнеет очень быстро, Генка решил, что торопиться ему особенно некуда, а вот подвернуть ногу, на каменистых кручах местных троп, в темноте можно запросто. Зато ему на глаза, попался огромный камень, несколько странной формы. Природа обработала его так, что у его подножия оказалось довольно приличное место для отдыха, а сам камень своими гранями и слегка нависающем козырьком, как бы защищал это место от непогоды, закрывая его с трех сторон. Лучшего места для ночлега, было не найти. А зеленая травка, неизвестно каким чудом вылезшая у его подножия, и не сорванная "загребущими" руками местных крестьян, образовала довольно уютное и мягкое местечко. Увидев подобную прелесть, он расположился у камня, неподалеку от дороги, и после легкого перекуса, устроился на ночлег. Разумеется, что ночная молитва не была забыта. Проснувшись вовремя, он произвел все нужные таинства и устроившись поудобнее, вновь уснул. В эту ночь, несмотря на обильный снегопад, ему почему-то было особенно тепло и комфортно. Утром, прекрасно выспавшись, сотворив утреннюю молитву и слегка перекусив, он собрал свои вещи и продолжил свой путь. Но стоило ему только войти в поселок, как к его удивлению, любой, встретившийся ему житель, не только отвешивал ему первым поясной поклон, но даже случайно встретившаяся женщина, протянула ему собственного ребенка для благословления. Это было удивительным, но самое главное, что Генка не понимал, из-за чего вдруг к нему такое отношение. Причем, все это продолжалось без каких-либо слов, не только здесь, но и во всех следующих кишлаках. Лишь случайно услышав чей-то разговор о себе самом, Генка вдруг узнал, что в ту самую ночь, у безымянного кишлака, ближе к утру, случайно проезжающий на ишак-арбе, какой-то крестьянин, увидел Генку, спящего в обнимку с ирбисом – снежным барсом, обитающим в местных горах. Учитывая то, что зверь приближается к людям, только с целью нападения, для защиты собственных детенышей, или чего-то еще не слишком хорошего для того с кем встречается, то вид, спящего в обнимку с барсом дервиша-паломника, привел крестьянина, вначале в ужас, а затем в благоговение. Особенно после того, как ирбис поднял голову и проводил взглядом чуть живого от страха мужчину. А чуть позже изумленный крестьянин, вдруг услышал ворчание паломника. Причем по его словам дервиш возмущался тем, что снежный барс все время ворочается и не дает паломнику как следует согреться. А уж протянутая к голове ирбиса рука которая прижала барса ближе к себе вообще повергла его в ужас смешанный с каким-то чудесным видением.

Генка вначале не поверил, этим слухам, но позже вспоминая те дни, вдруг припомнил тот факт, что однажды действительно отряхивался от вечно лезущей ему в лицо, откуда-то появившейся шерсти. Скорее всего это произошло, как раз после того случая. И хотя в итоге осознав и приняв это для себя, как свершившийся факт, с тех пор старался все же останавливаться под защитой стен кишлака, пусть и не заходя в дома, но тем не менее не на открытых пространствах. Кто их знает. Сегодня такой милый Барсик решил отдохнуть возле него, а завтра решит полакомится его мясом.

Все же шествие по горам, это совсем не то, что прогулка по ровным дорогам. И потому однажды увидев обозначение на карте очередного поселка, с удивлением обнаружил, что за прошедший месяц, смог пройти всего около трехсот километров. Советские войска встречались на его пути и раньше, но чаще всего, он замечал их где-то вдали, или же большими колонами, и потому, как-то не сталкивался с ними. К тому же, Генка редко выходил на большую дорогу, предпочитая передвигаться тропами. Чаще всего потому, что тропы прокладывались вдоль ручьев, а большие дороги там, где их было удобнее проложить. К тому же торопиться особенно было некуда, а наличие воды решало многие проблемы. Да и лишний раз сталкиваться с военными тоже не было особенного желания. Как-то не доверял он людям, у которых в руках имелось оружие. Но однажды ему не повезло.

Генка, как обычно совершал свой дневной переход от одного кишлака к другому, когда его вначале обогнал какой-то бронетранспортер со звездой на борту, а затем остановился и из него высыпали с десяток солдат, в обычной советской форме. Генка в общем-то не придал этому значения, тем более, что, еще находясь на службе, да и после общаясь с пленными воинами, знал о том, что им категорически запрещалось вступать в какие-то разговоры с местным населением. Да и по большому счету, что они могли узнать у этого местного населения, зная только несколько местных слов из разговорника. На всякий случай Генка, решил не подавать вида, что знает русский язык и что сам является русским.

Солдаты были слегка навеселе, и вначале просто шутя, толкали Генку, всячески обзывая и ругаясь матом. Генка с трудом сдерживал себя, чтобы не ответить им тем же, и не показать свое знание языка. В принципе, ничего страшного не происходило, просто солдатики решили немного поразвлечься, что было слышно из их разговоров между собой. Называя Генку местным "чурбаном, не понимающим нормальных слов", но наверняка знающим, где можно найти бутылку местного самогона -араку, но почему-то не желающего показать это место. И потому показывали ему то фантик от конфет, говоря, что это деньги и требуя достать им арака – местного самогона, то просто ругая его, за то, что он не понимает, что от него хотят, когда Генка пожимал плечами, улыбался, и пытался объяснить, что не понимает, о чем идет речь. Видимо в конце концов это им надоело, и они приказали Генке раздеться. Изобразив очередное непонимание, Генка нарвался на брань, и в итоге, с него просто начали срывать одежду. Генка, изобразив понимание, постарался объяснить, что сам отдаст все, что у него просят. Тем более, что сама суть дервиша говорит о том, что он обязан это сделать. Потому как все, что у него есть исходит от бога. И своего он не имеет ничего. Следовательно, должен делиться последним если у него это требуют. В итоге, Генка остался в одних штанах, и то, после того, как кто-то из них опомнился, и не дал оголиться полностью. Зато вся одежда, сорванная с него, весело полыхала огнем, сброшенная в кучку и политая бензином. Последним туда полетел его посох, отброшенный ногой какого-то солдатика. Получив напоследок несколько оплеух, Генка остался стоять на краю дороги, а севшие в БТР воины попылили дальше. Впрочем, долго ехать им не пришлось. Прилетевшая откуда-то со склона горы граната, подорвала бронетранспортер, а спустя мгновение, автоматные очереди, перечеркнули жизни солдат, попытавшихся его покинуть. Генка, все также стоял на том же самом месте, грустно глядя на то, как догорают его вещи, и не представляя, что ему делать дальше.

В этот момент послышались крики, зовущие его, и он увидел, как со склона горы, спускаются вооруженные люди. Честно говоря, Генка, за те недолгие мгновения, когда они успели добежать до него, успел и вспомнить всю прошедшую жизнь, и пожалеть, что так и не успел ничего сделать, за столь короткое время, и даже попрощаться с нею. После чего, сам того не осознавая, вдруг опустился на колени, и начал читать молитву, мысленно отрешаясь от всего окружающего его, надеясь лишь на то, что его кончина будет достаточно легкой. И еще большим удивлением, для Генки стало то, что, завершив свой намаз, он увидел, что все воины, окружившие его, делают тоже самое что и он, при этом, обращаясь именно в его сторону. А спустя еще несколько минут, у них нашлась и запасная рубаха – курта, и новенькая шапка - пакуль, и даже чистая ткань - чадар. А один из воинов снял с себя совершенно новый бухарский ватный халат, украшенный серебряным орнаментом и с поклоном, прося простить недостойного за то, что он не может предложить ничего стоящего, и смилостивившись принять у него это скромное подношение, накинул его на плечи Генки. После чего, его усадили, в подошедший автомобиль, и довезли до ближайшего кишлака, где опять же со всем почетом, и уважением с ним расстались. Генка, все это время, пребывал в некой прострации, не совсем понимая, что происходит, и почему именно к нему, такое отношение у афганских воинов. Он совсем не чувствовал за собой ничего такого, что могло бы создать такое отношение к нему. Он просто шел, никого не трогая, не задевая. Питался тем, что дадут, не прося ничего и в тоже время будучи готовым отдать все, что у него есть. И просто вел жизнь правоверного мусульманина, совершающего хадж, совсем не надеясь, и даже не смея думать о том, что за это, к нему будут именно так относиться.

Генка много думал о случившимся в тот день. И несмотря на все хорошее ему было очень больно. Очень хотелось понять, почему его родная страна отказалась от него из-за ошибки, причем совершенной не им, почему, советский офицер, вместо того, чтобы оказать помощь и вызволить его из плена, обвинил Генку, во всех выдуманных им грехах. Что такое творится на его родине, отчего такое отношение к своим людям? И почему такая разница, между родной страной, которая перекладывает собственные проблемы, на плечи своих людей, обвиняя их во всех грехах, и скажем тем же Афганистаном. Ведь он фактически никто, для местных жителей, или для воинов, которые увидев, издевательства над простым прохожим, мало того, что отомстили за него, так еще и постарались возместить все понесенные им убытки. И почему, советские воины, пришедшие сюда в Афганистан, чтобы нести свет просвещения, могут остановить случайного прохожего и издеваться над ним только из-за того, что он не понимает их языка?

Дороги сменялись проселками. Горы то отступали в сторону, то вновь приближались вплотную к нашему герою. Реки, чередовались с безжизненными пустынями, а Генка все время, останавливаясь лишь на короткий ночлег, отдых, или молитву, шел все дальше на юг. Несколько дней его путь пролегал рядом с границей Пакистана, которую он собирался пересечь несколько южнее. И судя по отношению к нему жителей соседнего государства, проблем с этим возникнуть было не должно. Еще более удивительным для Генки стало то, что он вполне свободно понимал язык, как самих афганцев, так и пакистанцев, которые к его огромному удивлению практиковали в общении не только местные наречия, но и английский язык. Но видимо общаясь со встреченными людьми, Генка так или иначе перенимал, и язык, и обычаи, и все остальное, от того сейчас не испытывал никаких проблем в общении. К сожалению, а может и счастью, дорога порой подкидывает такие приключения, что поневоле начинаешь задумываться о том, что всем этим руководит какая-то высшая сила, и именно она ведет Генку куда-то.

Заметив в очередной раз скопление военных, Генка не стал испытывать судьбу и свернув с дороги ушел в сторону границы, благо, что до нее было подать рукой. Правда здешняя граница несколько отличалась от той, что имелась в союзе.

Проложенная по руслу местного ручья, перешагнуть который можно было в любом месте, не замочив ног, она практически не охранялась. Да иногда встречались патрули, проходящие вдоль границы, но что именно они охраняли было не понятно, потому как на многие километры в обе стороны, земля, усеянная камнями, была безжизненна. Первый же патруль, встреченный Генкой на пакистанской земле, к его большому удивлению, почтительно поприветствовал его, назвав Гани Зурайским. Насколько помнил Генка, такое название носил один из поселков, который он когда-то проходил. Почему его назвали именно так, было немного непонятно, но так или иначе, это пошло ему на пользу, потому как встреченные воины, не только подсказали, лучшую дорогу, но и поделились едой. Причем все это выглядело так, что не они жертвуют, что-то для случайного прохожего, или скажем подают милостыню, а скорее, как смиренная просьба, принять угощение, сделанная уважаемому человеку. А после того, как Генка произнес заключительные слова молитвы: «Ассаляму `аляйкум уа рахмату-ллах̇», что в переводе означало «Мир вам, и милость Аллаха!». На их лицах появилось такое выражение радости и довольства, как будто их благословил сам господь.