„GenEx", или Смех и горе у генетического моря.

Глава 1

«Неисповедимы пути альтернативы» Неизвестный автор

„GenEx", или Смех и горе у генетического моря.

Пролог или„GenEx"-0.

Свой дом он увидел сразу же, как пересёк черту города Вейвиль. Чётко очерченный клинками ночных фонарей дом стоял на вершине холма. Светящий красным из-за штор свет на верхнем этаже призывно манил сауроном к себе, обещая все земные блага в виде горячей воды и мягкой подушки. Силы крутить педали закончились ещё десять километров назад. Упрямство тоже подходило к концу. Вот так, на подгибающихся коленях, с хрустящей корочкой льда на куртке и с верным стальным конём под рукой, ковылял к себе домой и навстречу судьбе молодой и перспективный профессор биохимии Морельски. Потомок шляхтичей лишь молча чертыхнулся, потому что ярко-красный свет в окне был из его квартиры, а это могло означать всё что угодно. Но он был слишком опустошён, чтобы задумываться. Предполагалась лишь лёгкая велосипедная прогулка, а не шторм с дождём и таким резким перепадом температуры, что куртка стала напоминать латы. Как ввалился квартиру, так и отрубился, забыв выключить свет и еле успев стянуть часть одежды.

Следующее утро оказалось днём, день — солнечным и воскресным. В ушах вибрировало мурчание домашнего любимца. Абсолютно беспородный длиннолапый неуклюжик довольно расползся на подушке и хозяине.

Повинуясь давлению гидравлического будильника, профессор Морельски переместился в совместный санузел для приведения себя в хоть какой-то порядок. Спустя некоторое время дверь распахнулась, демонстрируя прогресс превращения сонного зомби в человека уже разумного, а омлет с гренками и чашка крепкого сладкого чая завершили этот процесс.

Только после этого, направляясь обратно в спальню, он обратил внимание на синие кошачьи следы в коридоре, пересекающиеся во всех направлениях на полу, стенах и из комнаты в комнату. Авторство следов не подлежало сомнению, виновник заслуживал наказания. «Но почему синие?» — только и успел подумать профессор Морельски, как судьба отвлекла его от ответа на этот вопрос звонком в дверь и оглушительным лаем второго звена этой судьбоносной цепи случайностей. В квартиру ворвался Макс Четвёртый — юный и полный сил рыжий ретривер, продолжатель славной династии Максов, всеобщий любимец и воспитанник родителей профессора.

«Дверь надо было закрыть», — обречённо подумал профессор Морельски, принимая порцию на сегодня уже заслуженных нотаций, во время которых обязательно закрытая дверь приобретала over + 100 защиты от покушений покусителей, воровства воров и маньячных маньяков с окровавленными топорами наголо.

«...И больше так не смей!..» — бушевала мадам Морельски, но осеклась при виде Макса, радостно выбежавшего из домашней лаборатории с синей мордой. Подбежав, он сел на пол, трижды пролаял и начал вертеться на задних лапах вокруг себя.

«Боже мой! Это же мы не учили! Он же не мог такое знать, он ещё слишком юн!» — удивлённо воскликнула мадам Морельски.

«А вот его отец Макс Третий знал», — задумчиво проговорил месье Морельски старший...

«Откуда он мог знать?.. Если его никто втайне не научил, оставалась только одна возможность, о которой я и задумался. А синие следы и морда? А это мой кот пробрался в кабинет и разбил колбы с красителями. Мне стоило больших трудов потом все отмыть...»

Примерно так любил рассказывать эту историю профессор биохимии Морельски, особенно после вручения нобелевской премии, опуская пять лет разработок и синтеза, предпочитая войти в историю забавным анекдотическим случаем, вполне отдавая себе отчёт о том джинне, которого он выпустил из бутылки. Итак, препарат „GenEx", сокращённо от genetic experience, позволяющий считать и пережить опыт предков, зашагал по планете, вызывая причудливые завихрения историй.

„GenEx-1"

Бэзилтаун. Где-то в Соединённых Штатах Америки.

Мистер Браун никогда не считал себя мнительным человеком, но всю сознательную жизнь его не оставляло чувство беспокойства и этакая слегка повышенная тревожность. Именно благодаря ей он был на хорошем счету в своей фирме, где занимал должность бухгалтера. Ни один цент не мог от него скрыться. Учёт и контроль были на высоте. С годами это чувство усилилось, а после смерти отца мистер Браун поймал себя на мысли, что он проверяет и перепроверяет данные, и это стало манией. Темп работы замедлился, и, хотя этого пока не говорили в лицо, но он уже чувствовал за спиной шепоток «стареет». От такого и до увольнения недалеко. Когда он поделился этой проблемой с коллегой в баре, тот лишь хлопнул его по спине и громогласно заявил:

— А что сказал твой мозгоправ?

— Кто? — удивился мистер Браун.

— Психолог, — уточнил коллега, допил пиво и заказал ещё, — сейчас у всех есть свой мозгоправ. Раньше у каждого был свой адвокат, а теперь психолог и адвокат. Теперь каждый американец может после судебных тяжб поныть на кушетке у очередного светила. Хвала демократии! — Но ты сходи, — продолжил он уже слегка заплетающимся языком, — могу порекомендовать своего, он хотя бы не лезет лишний раз в кошелёк. Хуже ведь не будет. Да и что тебе терять?

Когда Мистер Браун посоветовался с женой, она это одобрила и закидала цитатами из своих любимых женских журналов. Цитаты не принесли ничего, кроме зубной боли.

Все оказалось вполне терпимо, а доктор Джуи вполне приятным собеседником.

Спустя три сеанса доктор Джуи наконец высказал свой вердикт.

— Я уверен в своих выводах, — заявил он, потянулся и достал из ящика стола старинные круглые часы на цепочке, — но мне хотелось бы провести сеанс гипноза для окончательного решения. Надеюсь, Вы не будете возражать мистер Браун.

Мистер Браун вчера проверил и перепроверил абсолютно верный баланс просто потому, что он оканчивался на две подозрительные пятёрки, — поэтому возражений не последовало.

Когда Мистер Браун очнулся, то понял, что дичайше хочет пить. Он выпил два стакана воды, прежде чем понял, о чем вещал доктор Джуи, пересыпая речь отборной латынью.

— Как? — удивился он, — Вы говорите, я подсознательно думаю, что я неродной сын?

— Да, — улыбнулся доктор, — что-то в детстве навело Вас на эту мысль, но поговорите со своими родителями — это поможет.

Это и помогло, и не помогло. Его мать просто посмеялась и сказала, что он её сын, уж ей ли этого не знать. Мистер Браун успокоился и затянул с отчётом за квартал на три дня, начальство хмурилось, привыкнув к более ранним срокам, и дало отпуск на неделю. Мистер Браун чувствовал, как сгущаются тучи над головой.

— Что ж, — ответил доктор во время очередного визита. — Исходя из вашего типа личности, Вы реалист и я бы даже сказал, как Фома неверующий, вам нужно увидеть и убедиться во всем самому. Сделайте генетический тест на родство.

Его мать не возражала, лишь пожалела, что, как назло, недавно отдала все вещи отца на благотворительность, поэтому с образцами для теста, к сожалению, не получится, но свои она сдаст в любое время. Требовать эксгумацию мистер Браун не решился.

— Это финиш, — обречённо изливал он душу доктору Джуи, удобно устроившись на кушетке. — Меня уволят или сопроводят на пенсию, а мне ещё и шестидесяти нет. Что делать?!

— Вам нужно убедиться во всем самому, — с нажимом повторил доктор Джуи.

— Как во всем самому? Это невозможно! — кипятился мистер Браун. — Это что, мне со свечкой стоять, пока меня зачинают? Для этого мне надо бросить всё и изобрести машину времени, но для физики я уже староват! — с едва прикрытым сарказмом заметил он.

— В некотором роде машина времени уже есть, — заговорщически понизив тон, ответил доктор. — Есть новый препарат, прошёл все тесты, но ещё не вышел на широкий рынок, — слишком специфическая область применения. С его помощью Вы разблокируете генетическую память. Это позволит Вам буквально проникнуть в воспоминания, которые были до Вас. С восьмидесятипроцентной вероятностью Вам перейдут воспоминания Вашего отца, в том числе и зрительные. Вы буквально станете им, увидите мир его глазами, и тогда и только тогда Ваша душа обретёт покой. Ваша страховка покрывает только половину стоимости, с Вас ещё две тысячи долларов, — буднично закончил он.

Мистер Браун молча подписал отказ от претензий, оплатил счёт, получил упаковку сразу с двумя таблетками на тот случай, если с первого раза не подействует. Также молча выслушал инструкцию по применению и удалился.

Уже лёжа вечером в постели, он решительно проглотил таблетку, запил водой и повторил про себя главную фразу доктора Джуи: «Не смущайтесь, что бы там ни происходило», — и провалился в мягкий сонный транс.

Задача вышла не из лёгких, нет, это не был сон в привычном смысле этого слова. Воспоминания и мыслеобразы щедрым дождём пролились в сознание, а бедный мозг мистера Брауна всю ночь вкалывал как проклятый, утрамбовывая их в привычную картину. Поначалу это смущало, но затем он привык и отнёсся к этому по-деловому. Это было по-своему интересно вплоть до самого конца, но было одно «но». Тот человек, чьи воспоминания всплыли в генетической памяти, был вовсе не тем человеком, которого он привык считать отцом, и мистер Браун был так возмущён и ошарашен этим фактом, что даже не реагировал на свой предполагаемый момент зачатия, который, подумать только, произошёл на капустном поле! Он был прав! Оказывается, что если вы думаете, что за вами следят, то вовсе не факт, что вы параноик, как не узнал в своё время Хемингуэй, но узнало человечество после публикации архивов ЦРУ. Его взбесила и восхитила скандинавская правдивость матери, ему действительно стало легче на душе, да и поддержка супруги оказалась не лишней. Она так старалась, окружила его теплом и заботой, помогала мириться с матерью. Мистер Браун был искренне растроган. Конфликт был исчерпан, и можно было спокойно жить дальше...

— Всем встать! Суд идёт!

Судебная процедура шла своим чередом. Мистер Браун разводился.

— Ваша Честь! — обратился к судье адвокат мистера Брауна, — я вызываю сына мистера Брауна в качестве свидетеля.

Мистер Браун-джуниор неловко уселся для дачи показаний.

— Свидетель, расскажите, как было дело, — обратился к нему судья.

— Ваша честь, некоторое время назад я гостил у своей семьи. Одним прекрасным утром я проснулся от жуткой головной боли после вечеринки и случайно перепутал таблетки. Если Вы следите за новостями, то знаете о действии таблеток „GenEx“. Представьте же мой шок и ужас, когда я понял, что я не сын того человека, которого считал своим отцом, а им оказался какой-то француз в кабинке туалета самолёта! Я не мог держать это в себе, да и не хотел, ну а результат Вы видите.

Дальнейшие прения адвокатов, можно ли это считать свидетельством и насколько обоснованно, оставим за кадром этой истории. Таковы реалии этого мира. Отец и сын люди взрослые, они переживут. Так что больше всех в этой истории пострадал ни о чем не подозревающий юный внук мистера Брауна, который уже не был его внуком. Он лишь хотел составить родословную семьи по заданию учителя, а получил совершенно незаслуженный нагоняй.

„GеnЕх“-2

Западная Украина, недалеко от Ужгорода.

Андрей Тарасович, учитель школы номер пять в райцентре близ Ужгорода, шёл домой после рабочей смены. Уже на подходе он заметил непонятное мельтешение за забором небольшого частного домика, где он жил с семьёй. В сердце кольнуло. Стараясь сохранять спокойствие, он решительно открыл дверь и тут же был окружён радостно повисшими на шее родственниками и друзьями. Они хлопали его по плечу, обнимали, поднесли чарку водки, которую он механически выпил. Это могло означать только одно...

— Вернулся! — стучало в висках. Он рванулся в дом, там в гостиной сидел Остап — его сын. От него не было вестей почти полгода. Казалось бы, здоровый лоб, за тридцать уже, а ушёл добровольцем на Восток одним из первых. Андрей Тарасович одновременно и гордился, и боялся за сына, но гордость была давно задвинута в дальний ящик.

— Бать, — Остап неловко поднялся из-за стола.

— Сынку! — они крепко обнялись. Андрей Тарасович не смог сдержать слез. Они неловко помолчали и сели за стол. Возле них крутилась, хлюпая носом, жена, расставляя угощение. Друзья и родственники шумно галдели, забегали соседи с поздравлениями, получали законную чарку, а там — кто убегал, кто оставался. Правда, Андрею Тарасовичу кусок в горло не лез, да и Остап хоть и улыбался, но глаза были грустные.

— Так, — решительно заявил Андрей Тарасович, — не видите, что ли, — устал человек, закругляемся.

— Ладно тебе, Тарасыч, пусть расскажет, как оно там, — заикнулся было подвыпивший кум, но осёкся, получив пинок под столом от сидящей рядом жены. Решительно разогнав остальных, как первоклашек, он отправил Остапа в его комнату отдыхать. Затем помог жене всё убрать и занялся домашними делами. Это всегда его успокаивало. Было уже темно, когда он позволил себе сесть на крыльцо перед домом и закурить. Вторую сигарету спустя сын сел рядом, скрипя ступенями. Взял сигарету из лежавшей рядом пачки и тоже закурил. Андрей Тарасович молчал, молчал и Остап.

— Бать, а Равлик на ходу? — спросил он.

— Да, — удивлённо ответил Андрей Тарасович, подавляя все вопросы, рвущиеся наружу. Равлик — это было прозвище семейного автомобиля. Как купил Андрей Тарасович аккурат перед развалом СССР «запорожца», так оно и прилипло. Думал сменить на коня пошустрее, да как ухнуло всё в девяносто первом, не до того стало. А машина оказалась удачной, с деталями и ремонтом кум-автомеханик помогал, да и сам Андрей Тарасович грязной работы не чурался. Много ли надо ездить сельскому учителю, да и пешочком полезнее как-то.

— Скажи маме, что мы на рыбалку завтра, — сказал Остап.

— А мы на рыбалку? — уточнил Андрей Тарасович, затягиваясь.

— Нет, — ответил Остап, потушил окурок. — Мне нужна будет твоя помощь, и все вопросы потом, хорошо?

— Ну, рыбалка так рыбалка, — вздохнул Андрей Тарасович и занялся организацией, предварительно выслушав сентенцию на тему «куда же ты ребёнка в такую рань тянешь» от жены. А так, удочки, наживка — всё было заготовлено, только в багажник кинуть.

Когда, зевая и ёжась, Андрей Тарасович вышел часа в четыре утра, ему оставалось только сесть в машину. Остап уже сидел за рулём Равлика.

Что это за рыбалка, Андрей Тарасович понял далеко не сразу: пока вздремнул в утренней темноте и сумерках, пока прочитал дорожные указатели, пока увидел Карпаты, вздымающиеся на горизонте. Андрей Тарасович вопросительно посмотрел на сына, но опять удержался от вопросов. Остап хмуро вёл машину и, казалось, полностью ушёл в себя. Они сделали ещё пару остановок в пути. Равлик держался молодцом. Так же молча позавтракали. Путь вёл в предгорья, поросшие лесом. Солнце уже припекало вовсю, когда Равлик выкатился на какую-то поляну. Они выбрались из машины, выкурили по сигарете, Остап достал из багажника рюкзак и лопату. И тут терпение Андрея Тарасовича нашло свои естественные пределы.

— Это кого мы будем ловить в горах лопатой? — язвительно осведомился он.

— Происки клятых москалей, — ответил Остап, углубляясь по незаметной тропинке в лес. Полностью охреневший от такого ответа Андрей Тарасович поплёлся за ним. А что ему ещё оставалось делать? Они пробирались сквозь кустарник, Остап постоянно вертел головой, будто искал только понятный ему ориентир. Через какое-то время они вышли на плоскую, окружённую соснами, поляну, в центре которой зубом торчал одинокий валун, вросший в землю. Остап выругался и принялся копать яму где-то на восточной стороне от него. Андрей Тарасович молча наблюдал за этим. Остап выкопал яму примерно на метр в глубь, лопата ударилась обо что-то твёрдое. Андрей Тарасович помог ему достать находку. Это оказался полусгнивший ящик. Они быстро очистили его от земли и вытащили наружу. Ударом лопаты Остап сбил замок и открыл трухлявую крышку.

— Вот, полюбуйся, — сказал он. Андрей Тарасович молча смотрел на лежащее в ящике оружие: гранаты, пачки патронов и пистолет, завёрнутый в пожелтевшие от старости листовки. Как ни пытался Андрей Тарасович их прочитать, но дальше «Слава героям» дело не шло, буквы и свастика дрожали и расплывались рябью на воде.

— Теперь я жду объяснений, — сказал он, обращаясь к Остапу. Тот собрался с духом, тяжело опустился на край ямы и заговорил, невидяще уставившись перед собой.

— Я ведь не какой-то восторженный идиот, — негромко начал он, — я знал, на что шёл, когда собирался на Восток. Ни разу я не пожалел о принятом решении. Тут и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — неважно, кто прав, а кто виноват. Ни одно государство не упустит шанс половить рыбку в мутной воде гражданской войны. А это именно она и есть, уже надо это признать. Так что задача была ясна. Надо было дать понять нашим заклятым соседям, что цена за возможные изменения границы им дорого обойдётся.

На фронте случалось всякое — и плохое, и хорошее: не хватало медикаментов, патронов, — это было плохо, но мы выживали день за днём, ночь за ночью, — и это было хорошо.

Я видел и голод, и поножовщину, но и братство, и раздел куска последнего куска хлеба между бойцами.

— Но при чем здесь этот ящик? — не утерпел Андрей Тарасович.

— Я к этому и веду, — продолжал Остап, — полгода назад наша рота попала под артобстрел, меня, оглушённого, взяли в плен. В лагере нас быстро разделили. Те, кого пригнали силком, мигом свалили. Со мной же поступили поинтереснее. Личность моя была известна сразу. Я ведь не был в состоянии уничтожить документы. Однажды меня вызвал на разговор местный офицер, но от него за версту несло кгбешником.

— Он сделал мне предложение, — тут Остап впервые криво ухмыльнулся, — от которого я не смог отказаться.

Андрей Тарасович ошеломлённо молчал. «Бомба? Теракт? Передатчик?» — мелькали мысли в голове. В сердце снова кольнуло. Он напряженно слушал, стараясь ничем не выдать своего волнения.

Остап прикрыл глаза и снова как наяву увидел перед собой сгоревшее на солнце лицо товарища майора с красными от недосыпа и глазами и ехиднейшей улыбочкой.

— Ну что ж, Остап Тарасович, держитесь вы молодцом, садитесь, располагайтесь поудобнее, проговорил он и прикрыл дверь в каморке, служащей кабинетом для допроса.

— А... — показал Остап на руки в наручниках.

Это стандартные меры предосторожности, развёл руками майор и тоже уселся напротив.

— Ну что ж, вербовать мы вас не будем, — продолжил он, — смысла нет. Добровольно сотрудничать вы не будете, шантаж смысла тоже не имеет же, можете выдохнуть. Но предложение тем не менее есть: если не хотите париться в этом лагере, мы можем отпустить вас при следующем обмене пленными. Если согласитесь принять участие в одном мааааленьком эксперименте...

— Что ты слышал о генексе? — спросил Остап. Андрей Тарасович задумался. Хоть он новости смотрел и через раз, но всё равно слышал о курьёзном лекарстве и новом массовом всплеске разводов в США. Интернет, газеты и мыльные сериалы наперебой ухватились за тему отцов, детей и матерей с новой стороны. Но ажиотаж быстро спал и был смыт новыми сенсациями.

— Если я правильно помню, — раздумчиво проговорил он, — генекс действует только на поколение назад, в моей памяти ты ничего такого видеть не мог. Следовательно, это новое, более мощное, поколение препарата — на два поколения назад.

— Верно, — ответил Остап, — в логике тебе не откажешь. — Представь себе мой шок.

— Это, — жестом указал он на ящик, — и мой дед Тарас, мирный молчаливый пасечник, ветеран труда, и прочая, и прочая. Этот ящик доказывает, что всё, что я видел, это правда.

— Он никогда не рассказывал об этом, — задумчиво протянул Андрей Тарасович, — даже на смертном одре.

— А зачем ему, — пожал плечами Остап, — совсем мальцом он прибился к отряду бандеровцев. Так, подай-принеси, дрова натаскай. Крови на нём, слава Богу, нет, но видел и слышал он достаточно. Не так уж и врала советская историография, оказывается, суровое было время.

— Как же он уцелел-то? — спросил Андрей Тарасович.

— За водой ходил, — ответил Остап, — а их окружили и кого положили, кого в плен. А это всё он от греха подальше зарыл.

— Зачем они так с тобой? — тихо спросил Андрей Тарасович.

— У меня было время подумать, — ответил так же тихо Остап, — думаешь, я буду молчать и держать это в себе? Думаешь, мне одному такое предлагали? Они играют краплёными картами, родословные в архиве найти несложно, и сразу видно, чьи предки прошли через войну: кто на фронте, кто в оккупации, кто как дед. Каждый такой Я — это центр социальной сети «друзья-родственники», а там, глядишь, и желание сопротивляться пройдёт начисто, и можно садиться за стол переговоров, выторговать побольше. Боевой дух — неосязаемая величина, но без него никак. Гибридная война во всей красе.

— Я отказываюсь в это верить, — твёрдо заявил Андрей Тарасович, — и ты должен это забыть, как страшный сон, так будет лучше всего.

— Я не смогу. И чтобы ты не думал, что это так просто... Вот, — Остап вложил в ладонь ему блистер с таблетками, — они и это предусмотрели, начни с себя...

Андрей Тарасович смотрел на маленькие диски со знакомой по телевизору гравировкой „G-1“. Он должен был решиться ради сына, подать ему пример, и ему было страшно как никогда...

«Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голосом Вий, — и все сонмище кинулось подымать ему веки.

«Не гляди!» — шепнул какой-то внутренний голос философу...»

„GenEx"-ХХХХ

Недалёкое будущее. Гендштадт. Где-то на западе Германии.

Мало ли забот у молодой жены горшечника? Фатима встала засветло, а только и успела, что в огородике за домом сорняки прополоть, мужу поесть приготовить, — и всё. Снова надо за едой, пока прохладно. Она медленно шла вдоль рядов базара, прицениваясь и торгуясь, выгадывая каждую медяшку. Базар был полон шума. Торговцы расхваливали свой товар, жители пересказывали друг другу сплетни и новости. Издалека доносился зычный голос глашатая.

— Слушайте, слушайте, жители Сард, наш солнцеподобный султан Кырыч-Аслан повелевает...

— Опять налог на войска введут, — доносилось справа.

— Когда же этот кесарь Алексиос угомонится, — слышалось слева. — Слыхали, он позвал огромную орду немытых франков на помощь...

Купив всё, что нужно, она засобиралась домой. Сегодня было очень много людей на улицах, поэтому она пошла в обход через кривые улочки квартала медников. Она как раз поворачивала в родной проулок, как её позвали.

— Зейнаб, — окликнули её сзади, она обернулась, но улочка была пуста. «Но я Фатима», — удивилась она и почувствовала, как её трясут за плечи...

— Зейнаб, Зейнаб, с тобой всё в порядке? — донеслось до неё издалека.

— Да, — ответила она, чувствуя слабость. — «И нет», — пронеслось в голове.

Она была и Фатима, молодая жена горшечника из Сард, и Зейнаб, помощница зубного техника, дочь беженцев из Сирии, и вдова. Чем больше она вспоминала, тем больше приходила в себя. Зрение сфокусировалось, и она увидела своего непутёвого брата Али, склонившегося над ней.

От брата отчётливо несло алкоголем, но он вёл себя вполне здраво.

— Слава Богу, ты очнулась, — выдохнул он, — это теракт! — Ты ведь слышала предупреждение RAF-2? — говорил он. — Я понял сразу, что что-то случилось, когда вышел сегодня ночью из бара в центре и увидел много лежащих людей на улицах и в кафе. Я сразу ноги в руки и к тебе. Пока бежал, то сообразил — они явно что-то сделали с водопроводом, все, кто пил пиво или воду из бутылок, чувствовали себя нормально, а все, кто пил чай там или кофе, — лежали, как ты. Всё это я увидел по дороге, когда бежал к тебе, неужели они всего лишь вылили кучу снотворного в водопровод, попугать решили?

— Нет, это было не просто снотворное, — ответила Зейнаб и рассказала брату о своём сне. Он всегда соображал быстро.

— То, что ты говорила, и те слова и имена — это не глюк от наркоты. Я же историк, хоть и бывший, это всё — реальные факты. Помнишь истории с генексом? До того, как его запретили? Это то же действие.

— Но зачем они это сделали? — размышлял он вслух, — судя по твоему описанию, это даже дальше, чем второе поколение. Сарды — это вообще античность, или нет?

Зейнаб поёжилась от прохлады и увидела, что окно на балконе разбито.

— Извини, я не хотел рисковать, и хорошо, что ты живёшь на первом этаже, — виновато проговорил брат, проследив за её взглядом, — сейчас принесу одеяло.

За окном еле видно брезжил рассвет. Зейнаб услышала какие-то хлопки вдали. Собралась с силами и пересела в кресло. Али накинул на неё одеяло.

— Франки — это не античность, но что они делают в Малой Азии? Сарды же в Малой Азии, — размышлял он вслух. — Жаль, интернет не работает, можно было бы посчитать, на сколько поколений назад они смогли продвинуться. Это получается, память твоей пра-пра-пра- и ещё пару раз пра-, чтоб не мелочиться, бабки, хех!

— Значит, в этом и был смысл теракта, — размышлял он дальше, мечась по квартире в поисках книг, — следовательно...

— Вот, попей газировки, у тебя больше ничего нет, — выбежав из кухни, он вручил ей бутылку.

Рассвет стал неожиданно ярче, и ветер донёс запах гари. Али выглянул в окно и обернулся к ней. Зейнаб увидела, что ему страшно, страшно до чёртиков.

— Сестра, я всё понял, — тихим, но твёрдым голосом начал он, — поверь мне, мы немедленно уезжаем из города, твоя машина на ходу, я знаю.

Они вышли из дома, машина стояла прямо во дворе.

— Али, я забыла ключи. Они на столе, — вспомнила Зейнаб.

— Я сейчас, — ответил Али и убежал.

Она стояла, опираясь на машину, кутаясь в одеяло, борясь со слабостью и пытаясь прийти в себя. В рассветных сумерках она видела вспышки каких-то пожаров, запах гари уже чувствовался везде. Но сирены пожарных молчали, лишь было слышно, как кто-то время от времени кричит.

Она услышала шарканье и обернулась, — навстречу ей шёл герр Мюллер, давний сосед, вышедший недавно на пенсию. Она с удивлением осознала, что у него в руках двухствольное ружьё.

— Доброе утро, герр Мюллер, — только и смогла она сказать, — первое, что пришло в голову.

Он лишь молча вскинул ружьё и прицелился. «Это страшный сон», — подумала она и зажмурилась. Двойной залп хлопнул над головой. Она открыла глаза и увидела Али, задравшего ружье стволами вверх. Он вырвал его из старческих рук и ударом приклада отправил соседа в кусты полежать...

Дальнейшее просто поплыло у неё перед глазами. Она отстранённо села в машину.

Али на всех парах, не обращая внимание на светофоры, помчался прочь из города.

Зейнаб лишь молча смотрела, как горят турецкие киоски, арабские мини-маркеты фруктов, на разбитые витрины китайского ресторанчика. Какие-то тени метались и падали.

— Как всё примитивно и просто до чёртиков, — слышала она краем уха бормотание брата. — Не римляне, а ромеи! Ещё и этот Алексиос, значит, Византия. Следовательно, франки — это крестоносцы! Это ж какой шок для этих людей, живущих которое поколение в сытости и роскоши, осознать весь всплеск веры пополам с фанатизмом и нетерпением к инакомыслящим! Они приходят в себя и видят результаты политики толерантности, то есть нас!

Грёбаный RAF!!!

Уже на выезде из города Зейнаб обернулась и увидела прощально колыхающееся огромное белое полотнище, висящее на стене, с криво намалёванными буквами „Deus vult"...