ФЕСТский диск заговорил

Введение

Этот артефакт не даёт покоя человечеству уже больше века. В 1908 году во время раскопок царского дворца в Фесте на острове Крит археологи откопали небольшой глиняный диск, покрытый с обеих сторон загадочными символами, выдавленными по спирали специальными штампами.

Десятки академиков, лингвистов и шифровальщиков годами ломали над ним зубы. Официальная наука выдвинула сотни версий, вот 3 главных:

Священный гимн или молитва в честь богини плодородия;Победный манифест древнего правителя;Свод законов или даже древнейшая настольная игра.Историки и археологи официально датируют этот памятник минойской эпохи примерно XVII веком до нашей эры.

И всё это — полный бред!

Учёные мужи пытаются прочитать этот артефакт как художественный роман или записку прохожему, в упор не замечая строгой математической, астрономической и геофизической логики. Они ищут буквы там, где заложены точные циклы. Да и с возрастом они промахнулись на тысячелетия: на самом деле этот артефакт относится к гораздо более древней эпохе — к периоду до Сотворения Мира в Звёздном Храме (СМЗХ), то есть более 8000 тыс лет. Это наследие времён, когда летоисчисление велось совершенно иначе, а планетарные законы работали без сбоев, когда светил Соляр.

А теперь послушайте истину.

Этот диск — ничто иное, как календарь, который показывал нашим далёким предкам, жившим на планете, которую они называли Мидгард-Земля, точные космические и планетарные ритмы. Это "настенный календарь"для жизни человека в синхронизации с пульсом Вселенной и средой обитания. Он служил для них ориентиром в глобальных эпохах, подсказывал смену климатических циклов, движения луны и управлял процессами, которые сегодняшняя наука считает «случайными аномалиями».

В этой книге не будет надуманной мистики или пустой фантастики. Здесь говорит голая логика и инженерия сред. Вы чётко и аргументированно узнаете:

Почему прибор имеет именно такую круглую двустороннюю форму и спиральную разметку;Что на самом деле зашифровано в его 45 уникальных символах-штампах;И главное — как именно наши предки пользовались этим вечным календарем до великой катастрофы и какая она была.Пристегните ремни. Фестский диск заговорил, и его первые слова перевернут всё, что вы знали об истории и физике.

Глава 1. Провал

Тяжёлый ионный гул виманы монотонно вибрировал в обшивке. Алексей уверенно держал штурвал, вглядываясь сквозь бронированное панорамное стекло в разворачивающийся внизу карьер.

То, что они увидели, подлетая к горе Кайлас, заставило даже видавшего виды Урала грязно выругаться. — Суки… Ну какие же суки, а? — Урал прильнул к боковому иллюминатору, сжав огромные кулаки. — Они же её подчистую срежут! Это же уникальный объект, а они его как обычный щебёночный карьер фигачат!

Внизу, у самого подножия священной горы, ворочался титанический исполин — роторный экскаватор пращуров. Его исполинское стреловое колесо, усаженное зубчатыми ковшами размером с двухэтажный дом, скрежетало по древней породе, вгрызаясь в основание Южного фасада. Машина вычерпывала минералы тысячами тонн, оставляя за собой рваные раны пустых террас. Четвёрка героев вылетела сюда именно потому, что по базе поползли слухи: промышленники первой волны ради плановых показателей готовы снести подчистую радиальные структуры вокруг горы.

— Алёшка, бери левее, не подлетай близко к этой железяке! — тревожно крикнула из штурманской рубки Радмира, почуяв неладное. Любава сидела рядом, бледная, крепко держась за поручни. — Нормально, Рада, сделаем только один санитарный облет, зафиксируем координаты выработки и уходим, — отозвался Алексей, закладывая виману в крутой вираж.

В этот момент внизу что-то произошло.

Многотонный ковш роторного монстра с жутким, ультразвуковым визгом наткнулся под слоем скальной породы на скрытый объект. Это был не гранит. Сквозь пыль сверкнула монолитная, зеркально-гладкая плита из неизвестного, странного металла. Зубья ковша со страшной силой рванули её, и в ту же секунду грохнул взрыв колоссальной мощности.

Это не было детонацией взрывчатки. Произошёл гигантский электрический или энергетический разряд. Прямо на глазах у героев у титанического экскаватора в одно мгновение, выгорела вся силовая электроника. Все кабели, провода и распределительные щиты с треском разлетелись в клочья, превращаясь в тучи ослепительных искр, веером брызнувших во все стороны. Сам монстр-экскаватор остался стоять мёртвой, заклинившей грудой железа, но выданный им импульс пробил саму ткань пространства.

Воздух перед виманой мгновенно задрожал, превращаясь в плотное, колеблющееся киселеобразное марево. Датчики давления в кабине коротко пискнули и упали.

— Назад! — заорал Урал, но было поздно.

Силовое поле портала перехватило управление, лишая пилотов малейшего шанса на маневр. Корабль на полной скорости тупо влетел в это серое мерцающее облако.

Секунда абсолютной, звенящей тишины, дезориентация — и виману резко вышвырнуло наружу. Со скрежетом и ударами о камни корабль покатился по жёсткому, каменистому склону горы, пока наконец не замер, тяжело осев на гидравлические опоры.

В кабине повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающих радиаторов. В иллюминаторы ударил такой яростный, палящий солнечный свет, что приборы климат-контроля тут же зафиксировали резкий скачок забортной температуры — столбик термометра на этом высокогорном плато стремительно пополз к отметке в +40°C. Воздух за стеклом буквально плавился.

Алексей медленно поднял голову, тяжело выдохнул и посмотрел на экраны внешнего обзора. — Все целы? — спросил он, вытирая пот со лба. Девчонки за спиной закивали, Урал угрюмо осматривал механические индикаторы.

Они осторожно посмотрели в иллюминаторы, и по коже побежали мурашки. Вокруг стояло абсолютное, звенящее безлюдье. Южный склон Кайласа был на месте, но... всё остальное исчезло. Не было ни дымящихся терриконов, ни дорог, ни вахтового посёлка, ни — самое главное — того самого мёртвого роторного экскаватора. Вокруг простиралось лишь дикое, выжженное солнцем плато.

— Ничего не понимаю... — Урал ошарашенно поскрёб затылок. — Куда всё делось? Где этот грёбаный экскаватор, у которого движки разлетелись? Мы же над ним висели! Куда люди делись? Что за чертовщина?!

Алексей медленно откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с пустой линии горизонта, и глухо произнес: — Погоди шуметь, Урал. Давай рассуждать логически. Мы все чётко видели: экскаватор не исчез. Он остался стоять там, внизу, когда у него кабели в искры превратились. А прямо перед нашим носом возник этот световой кисель, в который мы тупо влетели на скорости.

Он повернулся к другу и многозначительно посмотрел ему в глаза: — Вспоминай. Первый раз, когда ты от погони уходил, а я за тобой гнался. Второй раз, когда этот чёрный пиджак нас зашвырнул на семь с половиной тысяч лет назад. Тебе это ничего не напоминает? Велика вероятность, брат, что мы снова провалились во времени. И на этот раз снова случайно.

Урал замер, переваривая слова друга, а потом тяжело опёрся руками о панель: — Мать моя... Третий раз за жизнь? Ну это уже система, Лёха. Понять бы только — куда именно нас на этот раз зашвырнуло...

В штурманской рубке всхлипнула Любава. Радмира крепко обняла её за плечи, хотя у самой губы заметно подрагивали. Осознание того, что они заброшены неведомо куда, мёртвым грузом давило на грудь.

Алексей быстро поднялся со своего кресла, подошёл к девчонкам и мягко, но уверенно взял их за руки. — Так, тихо, без паники, — его голос звучал спокойно. — Главное — все живы и целы. Урал, прекрати гидравликой греметь, подойди сюда. Девчата, посмотрите на меня. Мы уже бывали в таких переделках, и, как видите, живы и лаже счастливы благодаря вам, нашим любимым красавицам. Наша задача сейчас — не гадать, какой на календаре век, а проверить матчасть. Мы в коробке, которая умеет летать и защищать нас от любых сред. Всё будет хорошо! Рада, Любава — глубокий вдох и выдох.

Урал тяжело вздохнул, убрал разводной ключ в карман комбинезона и виновато улыбнулся девчонкам: — Да ладно вам, девки, чего вы? Нам ли с Лёхой к перемене мест привыкать? Ну, закинуло и закинуло. Сейчас техосмотр проведём и разберёмся.

— Давайте за работу, — Алексей похлопал Урала по плечу. — Проверяем системы.

Следующие полчаса прошли в лихорадочном тестировании. Алексей и Урал прогоняли диагностические утилиты по всем контурам виманы. Выяснилось, что их дискообразный корабль оказался на редкость живучим. Импульс от выгоревшего экскаватора слегка покоцал внешнюю обшивку, сорвал пару пассивных датчиков эхолокации на нижнем ободе и оставил глубокие царапины на гидравлических опорах, когда тарелка катилась по камням. Но внутренние системы, экранированные толстым слоем композитной брони, не пострадали. Ионные накопители держали заряд, капельный контур кондиционирования работал исправно, а искин послушно выдавал телеметрию.

— Живая наша птичка, — довольно констатировал Урал, вытирая лоб. — Панели целы, реактор в норме. Лететь можно хоть сейчас.

— Отлично. Давайте выйдем, осмотримся на местности, — Алексей активировал замок аппарели.

Герметичная дверь с шипением ушла в паз, и в салон тут же ворвался сухой, обжигающий воздух. Герои один за другим спустились на раскалённые камни плато. Вокруг простиралась жуткая, звенящая тишина. Никаких следов недавней грандиозной стройки, никаких кабелей, дорог или времянок строителей первой волны. Дикая, нетронутая природа.

Алексей сделал глубокий вдох и тут же слегка закашлялся. Воздух показался ему удивительно плотным, почти осязаемым, словно его можно было пить, как густой коктейль. При этом грудную клетку слегка сдавило.

— Кхм... Слышь, Лёх, а чего дышится так странно? — Урал шумно потянул носом, массируя широкую грудь. — Воздух вроде чистый, гарью не пахнет, а как будто кислорода не хватает. Тяжеловато идёт.

— Ничего удивительного, — отозвалась Любава, осторожно прикрывая рот ладонью. — Вы на растительность посмотрите, какая тут мощь. Состав атмосферы в допотопные времена совершенно другой. Из-за вечного солнца и гигантских лесов здесь огромный уровень углекислого газа к тому же мы в горах. Нашим лёгким из будущего нужно время, чтобы перестроиться под этот первобытный коктейль.

— Зато в теле... — Радмила удивленно приподняла руки, разминая плечи, — в теле какая-то невероятная лёгкость. Заметили? Ноги сами земли будто не касаются. Как в невесомости слегка.

— Да, есть такое, — подтвердил Алексей, сделав пару шагов по гранитным валунам. — Ощущение, что гравитация здесь гораздо слабее. То ли плотность купола атмосферы слабее, то ли из-за бешеного шестнадцатичасового вращения планеты центробежная сила нас отталкивает от земли сильнее обычного.

Урал, внимательно слушавший эти рассуждения, прищурился. Он посмотрел на свои тяжёлые армейские ботинки, потом перевёл взгляд на ровную каменистую площадку.

— Меньше прижимает, говорите? Ну-ка, расступись... — буркнул здоровяк.

Он слегка присел, пружинисто качнулся на ногах и резко, изо всех сил толкнулся вверх.

То, что произошло дальше, заставило девчонок испуганно ахнуть. Урал не просто подпрыгнул — он буквально взмыл в воздух, словно его подбросила невидимая катапульта. Его грузная стокилограммовая фигура легко взлетела на полтора метра от земли. На мгновение здоровяк завис в высшей точке, глупо взмахнув руками, после чего плавно, как космонавт на Луне, опустился обратно на раскалённые камни.

— Ни хрена себе! — выдохнул Урал, ошарашенно глядя на свои ботинки. — Вы видели?! Я вообще усилий не приложил!

— Урал, осторожнее! — крикнула Радмила, но её уже никто не слушал.

Загоревшись азартом, здоровяк оттолкнулся ещё раз — теперь уже с разбега. В этот раз он взлетел ещё выше, поджав колени, и приземлился в нескольких метрах в стороне. Глядя на него, Лёха не выдержал, разбежался и тоже легко взмыл в воздух, сделав в затяжном прыжке плавный кульбит. Через секунду на плато началось настоящее сумасшествие: вся команда, позабыв про палящий зной и тяжеловатое дыхание, со смехом скакала по камням, наслаждаясь этой фантастической, неземной лёгкостью.

Урал, приземлившись после очередного гигантского прыжка, широко и довольно ухмыльнулся, вытирая пот со лба:

— Слышите, народ! Да я теперь прыгаю, как Майкл Джордан в лучшие годы! Лёха, слышишь? Дайте мне мяч и корзину, я этот ваш Кайлас сверху одной левой заколочу!

Алексей, тяжело и весело дыша, похлопал друга по плечу, возвращая к реальности: — Ладно, Джордан, хорош скакать, а то улечу я без тебя. Прыгучесть у нас отличная, но давай-ка вернёмся к делу.

— Урал, глянь на солнце, — негромко позвал он друга. — Ну, солнце. Жарит как в духовке, у меня уже плешину припекает, — буркнул тот. — Ты не понял. Посмотри, где оно висит. Оно стоит в абсолютном зените. Строго перпендикулярно вершине Кайласа. Лучи бьют ровно под девяносто градусов, тени от горы вообще нет, она вся под собой. И нет снежных шапок.

Урал нахмурился, прикинул что-то в уме и ошарашенно посмотрел на Алексея: — Слышь, Лёх... Но мы же на тридцать первой широте. В наше время тут солнце в зените физически стоять не может. Это же не экватор! Твою же дивизию... Ось планеты смещена? Или наклона ещё этого нет? — Вот именно, — хмуро кивнул Алексей. — Географически мы на Кайласе, а по климату и солнцу — чёрт знает где. Небо совершенно другое. Это лишний раз доказывает, что временной сдвиг колоссальный. Мы попали в период, когда планетарный баланс ещё не настроился и земля вращалась как гайка Джанибекова.

Примечание автора:

Эффект Джанибекова — феномен неустойчивости вращения твёрдого тела, открытый советским космонавтом Владимиром Джанибековым в 1985 году на орбитальной станции «Салют-7». В условиях космического вакуума закрученная гайка-барашек летит вперёд, стабильно вращаясь вокруг своей оси, но через равные промежутки времени совершает мгновенный и плавный переворот на 180 градусов, после чего продолжает движение в обратном направлении до следующего «кувырка».

В земных условиях этот феномен иногда называют «теоремой теннисной ракетки», списывая странности её полёта на сопротивление воздуха. Однако поведение гайки в безвоздушном пространстве доказывает обратное: вакуум не пуст. Вращающийся объект кувыркается под воздействием давления эфира — фундаментальной вселенской среды. В нашей истории Земля допотопного периода, обладая большей скоростью вращения (16-часовые сутки) и нестабильным геодинамическим балансом массы, ведёт себя точно так же, как эта гайка в космосе.

Любава, поправив сбившиеся волосы, тревожно осмотрелась: — И что мы теперь будем делать? Здесь же никого нет. Совсем. Алексей повернулся к вимане, на корпусе которой лениво переливались габаритные огни. — Раз здесь пусто, на месте сидеть глупо, — Алексей повернулся к вимане, на корпусе которой лениво переливались габаритные огни. — Нам нужны маркеры цивилизации, чтобы понять куда нас занесло. Урал, Рада, Любава — по коням. Загружаемся в тарелку. Взлетаем и держим курс на юг, в сторону нашей прибрежной базы в Коваламе, под Ченнаи. Если это прошлое — посмотрим, что сейчас творится на побережье. Набираем высоту и уходим по приборам.

Через минуту аппарель захлопнулась, ионизированный воздух вокруг опор виманы заискрился синевой, и корабль, бесшумно оторвавшись от раскалённого плато Кайласа, свечой ушёл в чужое, непривычно палящее небо древней Земли.

На крейсерской скорости виманы перелёт через субконтинент не занял много времени. Но чем ближе они подлетали к южному побережью, тем сильнее гнетущая тишина в кабине сменялась полным, ошеломлённым оцепенением. Экраны внешнего обзора транслировали картину, от которой у видавших виды пилотов перехватило дыхание. Лица девчонок прильнули к панорамному стеклу штурманской рубки. Команда, говоря простым языком Урала, коллективно подохренела от увиденного.

Никаких признаков современной Индии не было и в помине. Там, где должны были тянуться бесконечные кварталы многомиллионного Ченнаи, дороги и цепочки курортных отелей Ковалама, расстилался сплошной, первобытный океан растительности. Но это не были привычные тропические джунгли.

Под брюхом виманы колыхались бескрайние, сочно-зелёные леса из гигантских хвощей. Эти доисторические растения, которые в их времени жалкими пучками росли по болотам, здесь вздымались ввысь на тридцать-сорок метров, напоминая циклопические ветвистые колонны. Среди этого колышущегося зелёного моря датчики виманы то и дело фиксировали движение. На открытые песчаные проплешины лесных опушек лениво выползали твари, которых герои раньше видели разве что на картинках в детских энциклопедиях про динозавров. Огромные чешуйчатые ящеры с массивными хвостами и длинными шеями неторопливо объедали сочные верхушки пра-хвощей, даже не поднимая голов на бесшумную тень пролетающей в небе тарелки.

— Лёха... мы что, в юрский период провалились? — хрипло выдохнул Урал, не отрывая взгляда от монитора, где компьютер послушно обводил в красные рамки силуэты бродящих внизу рептилий. — Это же... это же ящеры! Нас что, назад на миллионы лет отбросило?!

Но когда к доисторическим животным и бесконечным хвощам глаза экипажа уже начали немного привыкать, а в голове почти уложилась мысль о временах динозавров, вимана вышла к береговой линии Бенгальского залива. И вот тут перед ними открылась панорама, которая окончательно разорвала все мозги в клочья.

Вдоль всего бесконечного океанского побережья тянулась лесополоса. Но назвать это «лесополосой» можно было только при полном отсутствии других слов в человеческом языке.

Это была стена из живых кремниевых титанов. Деревья-небоскрёбы стояли ровным, упорядоченным строем, словно защитный волнолом планетарного масштаба. Диаметр стволов этих гигантов у самого основания был просто невообразимым — он доходил до семи-восьми километров! Обычный человек, стоя у подножия такого дерева, увидел бы перед собой лишь уходящую за горизонт бесконечную ровную стену из волокнистой, полупрозрачной кремниевой коры.

Алексей лихорадочно вбил параметры в бортовой компьютер, заставляя оптику виманы просчитать вертикальный контур. Цифры на экране мигнули и выдали расчётную высоту.

— Твою мать... — прошептал пилот. — Высота — под тридцать километров. Урал, посмотри на них... Они же вершинами в открытый космос уходят!

Вимана, кажущаяся крошечной песчинкой на фоне тридцатикилометровых великанов, плавно пошла на снижение. Алексей перевёл двигатели в режим малого горизонтального контура, и тарелка, едва шурша ионизированным воздухом, поплыла вдоль этой невообразимой стены на высоте пары километров, чтобы экипаж мог рассмотреть всё в деталях и охренеть, так сказать, окончательно.

Снизу это выглядело ещё страшнее. Кора живых кремниевых исполинов плавно переливалась глубинным кварцевым светом, а сквозь её полупрозрачные волокна, толщиной с хорошую вековую сосну каждая, пульсировали мощные фиолетовые сполохи. Хвощевые леса внизу казались просто мягким мхом у подножия этих подпирающих небо колонн.

Они прошли в таком оцепенении около сотни километров, двигаясь строго на юг вдоль побережья, как вдруг идеальный строй великанов резко, словно по линейке, оборвался.

Дальше началась зона абсолютного хаоса. Живая лесополоса закончилась, и перед глазами пилотов предстала картина планетарного погрома. Огромные кремниевые деревья здесь больше не стояли — они лежали вповалку, плотными рядами, километровыми комлями к бушующему океану, а их чудовищные кроны были направлены вглубь континента. Стволы многих из них полопались при падении, превратившись в целые горные гряды из шестигранных базальтовых сегментов.

— Стоя-я-я-ть! Тормози-и-и, Лёха!, … Наза-а-ад! — вдруг истошно, срывая голос, заорал Урал, резко подавшись вперёд и едва не врезавшись лбом в панорамное стекло рубки.

Алексей среагировал на инстинктах профессионального пилота. Руки судорожно рванули тумблеры реверса, переводя ионные потоки в режим экстренного торможения. Виману ощутимо тряхнуло, гравитационные компенсаторы жалобно взвыли, гася инерцию, и тарелка буквально замерла на месте, зависнув в паре километров от границы живого леса.

И в этот же миг прямо перед их командным пунктом разверзся настоящий ад.

Очередной кремниевый титан — крайний в выжившем строю — дрогнул. По его семикилометровому стволу сверху вниз, от уходящей в космос кроны к самому основанию, с оглушительным, яростным треском побежала ослепительная ветвистая молния. Это был не удар из облаков — дерево лопалось изнутри, его внутреннее энергетическое ядро не выдержало волнового шока.

Звук настиг виману через секунду — чудовищный, ультразвуковой скрежет разрываемого кремния, от которого зазвенели стёкла иллюминаторов и заложило уши. Исполин рушился прямо на глазах.

Сначала он медленно, нехотя наклонился в сторону материка. Огромная масса воздуха, увлекаемая трехсоткилометровым стволом, мгновенно превратилась в ураганный шквал. Ветер с рёвом ударил в обтекаемый корпус виманы, швыряя её в сторону как пушинку, но Алексей мёртвой хваткой вцепился в штурвал, удерживая баланс на пределе возможностей двигателей.

Падая, гигант начал разваливаться на части прямо в воздухе. Его монолитный ствол от колоссального напряжения лопался вдоль волокон. Многокилометровые сучья и куски каменной коры, каждый размером с приличный современный городской квартал, с грохотом весеннего ледохода разлетались в разные стороны, перемалывая в труху стометровые хвощи внизу.

Верхушка титана, уходившая в термосферу, падала так долго, что казалось, этот процесс длится вечность. Огненный вал из вырывающегося наружу сжатой энергии и каменной пыли взметнулся до самых облаков, заволакивая обзорные экраны сплошной серой хмарью. Огромный кусок лопнувшего сука пролетел всего в каких-то десятках метров от тарелки, обдав корпус снопом искр статического электричества.

Когда грохот наконец стих, а пылевая завеса немного рассеялась, на месте недавнего живого бога планеты лежала новая, дымящаяся горная цепь с идеально ровной, плоской площадкой на месте слома уходящего в землю корня. Позади живой лесополосы появился ещё один будущий базальтовый «пенёк» — очередная столовая гора.

Примечание автора:

Столовые горы (тепуи) — плосковершинные горы с вертикальными, словно обрубленными стенами. Официальная академическая наука объясняет их происхождение «миллионами лет денудации» — то есть обычным выветриванием и размывом дождевой водой. Согласно учебникам геологии, ветер и капли воды на протяжении эпох избирательно точили скалы, умудрившись каким-то чудом срезать тысячи гектаров твердейшей породы по идеальной горизонтальной линейке, оставив при этом безупречно плоские вершины и строго вертикальные шестигранные, иногда дуговые уступы.

Однако эта теория рассыпается при первом же беспристрастном взгляде:

Отсутствие осыпей. Возле подножия большинства столовых гор нет и сотой доли тех триллионов тонн скальных обломков, которые должны были накопиться за миллионы лет «выветривания». Земля вокруг них абсолютно чистая.Идеальная геометрия. Природа не строит по линейке и транспортиру. Плоские площадки («пни») и вертикальные базальтовые столбы-призмы, из которых состоят эти горы, с инженерной точностью копируют внутреннюю волокнистую структуру живых кремниевых исполинов.

3. Следы промышленной распиловки. До сегодняшнего дня на планете сохранились неопровержимые вещественные доказательства этой глобальной заготовки. Ярчайший пример — знаменитый национальный парк «Петрифайд-Форест» (Окаменелый лес) в штате Аризона, США. Там на площади в сотни квадратных километров лежат колоссальные многометровые стволы и сучья тех самых кремниевых гигантов. Самое поразительное, что они не просто упали — они лежат, нарезанные на идеально ровные диски-пеньки, словно кто-то гигантский совсем недавно прошёлся по ним чудовищной «бензопилой». Официальная наука пытается объяснить это «естественным растрескиванием кварца при остывании», но срезы настолько гладкие, ровные и перпендикулярные стволу, что любой здравомыслящий человек видит здесь чистую механическую или лучевую торцовку.

С точки зрения альтернативной физики и логики нашей истории, столовые горы и окаменелые цилиндры Аризоны — это вовсе не результат «работы ветра», а неопровержимые материальные следы грандиозного планетарного погрома. Это колоссальные окаменевшие пни, сучья и поваленные стволы древнего кремниевого леса, который был срезан и утилизирован в ходе Великой Перестройки Земли.

В рубке виманы повисла мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как тяжело и часто дышит Урал, медленно опускаясь обратно в кресло.

— Ещё бы секунда… и мы бы там и остались, — прошептал Алексей, вытирая рукавом холодный пот со лба. Руки на штурвале до сих пор мелкой дрожью выдавали пережитый стресс. — Урал, ты как это вообще заметил?

— Я не заметил, я почувствовал, как статика на приборах скакнула, — Урал сглотнул, не сводя дикого взгляда со свежего завала. — Они не просто падают, Лёха. Их валят.

— Так значит, надо и нам валить отсюда, потому что следующее дерево как раз над нами?!

Не дожидаясь ответа, Лёха резко дёрнул рукоять управления на себя и вбок. Вимана послушно взвыла силовыми контурами и свечой ушла вверх и вперёд, закладывая крутой вираж в сторону открытого океана и обходя стороной дымящуюся вершину только что рухнувшего гиганта.

Когда плотный туман из кремниевой пыли и испарившегося эфира наконец рассеялся над волнами, перед экипажем предстала по-настоящему эпическая картина. Алексей завис над водной гладью Бенгальского залива, удерживая тарелку в режиме маскировочного мерцания.

Всего в полукилометре от них, прямо на траверзе следующего исполинского ствола, в воздухе неподвижно висела странная парящая платформа. Она выглядела как технологичная овальная площадка с невысокими защитными бортиками по периметру. В носовой части этой конструкции располагался компактный пульт управления, за которым стоял пилот, удерживая платформу в идеальном гироскопическом балансе.

Прямо посередине площадки была жестко закреплена массивная металлическая тренога. Вокруг неё суетились несколько человек в странных плотных комбинезонах. Они слаженно, быстрыми и точными движениями разворачивали на треноге тяжелое устройство, внешне очень похожее на современный противотанковый ракетный комплекс (ПТУР) — только вместо ракетного тубуса на станке крепился длинный гранёный раструб, отливающий матовым фиолетовым глянцем.

Эти люди были настолько поглощены своей опасной и ювелирной работой по подсечению очередного трехсоткилометрового титана, что даже не повернули голов в сторону закладывающей вираж виманы героев.

Алексей максимально приблизил оптический зум правого экрана, выводя изображение парящей платформы на весь пульт. В рубке раздался дружный, затаённый вздох.

Ликвидаторы, управлявшие странным комплексом, внешне полностью походили на людей — те же две руки, две ноги, пропорциональные тела. Но их рост заставлял усомниться в увиденном: каждый из них был высотой от двух с половиной до трёх метров. Когда один из них повернулся лицом к оптике виманы, на экране чётко проступили открытые, благородные славянские черты лица, крупные серые глаза и правильные носы. Из-под плотных защитных шлемов, напоминающих полированные полусферы без забрал, выбивались густые русые и светло-русые волосы.

Одеты они были в простые комбинезоны. Ткань выглядела плотной, грубой, серо-зелёного оттенка — словно её соткали вручную, долго выбивая прочные, жёсткие волокна из того самого исполинского хвоща, что рос внизу.

В этот момент великаны закончили настройку. Старший из них, стоящий у пульта в носовой части платформы, сделал резкий отмах рукой. Оператор на треноге нажал на рычаг.

Из фиолетового раструба беззвучно вырвался ослепительный, концентрированный луч ярко-розового цвета. Он с хирургической точностью ударил в основание соседнего семикилометрового кремниевого гиганта. В месте удара базальтовая кора дерева мгновенно зажглась белым светом, закипая и превращаясь в пар, — луч прожигал кремниевую плоть насквозь, как раскалённый нож масло.

— Зачем они это делают? — вслух, словно в бреду, начал рассуждать Алексей, глядя на ювелирную работу гигантов. — Чем им не угодили эти деревья? Зачем ломать то, что росло веками?

Лёха оторвался от экрана и машинально бросил взгляд в верхний иллюминатор на солнце. Оно по-прежнему стояло неподвижно. Огненный шар сместился относительно их курса — теперь он сиял в той стороне, откуда они прилетели, зависнув ровно над точкой Кайласа. Но за те несколько часов, что они были в пути, светило не опустилось ни на один градус и даже не собиралось уходить за горизонт. Время словно застыло.

— Это не солнце, Алексей, — тихо, но твёрдо произнесла Любава. Она стояла у панорамного стекла, глядя на застывшее в небе светило, и её пальцы чуть дрожали. — Это Соляр. Мы попали с вами в те самые времена, когда над Мидгард-Землёй светил Соляр.

— Что ты имеешь в виду? — Урал резко повернулся к ней. — Солнце, Соляр — какая разница?

— Разница огромная, — Любава обернулась, и в её глазах отразился розовый отблеск далёкого луча пращуров. — Мне дед в детстве рассказывал старые сказы, из тех, что ведуны из рода в род передавали. Нам говорили, что это сказки про великанов-Волотов. Но дед утверждал, что Волоты — это наши прямые предки, первые люди на Земле. И жили они в век, когда небо не крутилось, а Соляр стоял неподвижно в одной точке, согревая пра-родину вечным теплом. В тех сказах говорилось, что Земля тогда была как дикий, ретивый конь — она вращалась с бешеной скоростью, и металась, готовая в любой момент кувыркнуться и погубить всё живое. И тогда предки, чтобы наступил истинный мир, чтобы земля перестала исходить великим сдвигом и ход её стал ровным, решились на Великую Перестройку.

Любава перевела взгляд на экран, где трёхметровые Волоты продолжали срезать кремниевый ствол.

— В старых ведах написано: «И поднялись Волоты-богатыри, и порешили перековать лик сырой земли. И убирали они горы высокие в местах одних, и воздвигали кряжи каменные в местах иных, дабы уравновесить чашу земную...» Они ломают старый ход, Урал. Они убирают эти естественные кремниевые лопатки, которые крутят планету не туда, и прямо сейчас строят новые каменные опоры на полуденной меже — те самые пирамиды, чтобы Земля обрела новую, спокойную ось вращения. Это не разрушение. Это великий инженерный труд нашего рода...

— А ведь Любава права, — подала голос Радмила, заворожённо глядя на экран, где трёхметровые исполины продолжали свою ювелирную и страшную работу. — Мне бабка в весях ведала предание про этих великанов. Называли их Волотами, а где-то Асилками да Велетами. И это не сказка была, Урал! Предание строго говорило: Волоты — это первый корень нашего рода, мужи вельми сильные и ростом великие. И делали они ровно то, что мы сейчас видим: лик Земли под новый лад перекраивали. Русла рек, как ручейки, по воле пускали, кряжи каменные ровняли, а в других местах, наоборот, насыпали, чтобы Земля-матушка ровно ход держала. Обычные люди потом эти плоские горы и срезанные кручи «Волотовками» прозвали. Думали, могилы это великаньи. А это, получается, не могилы вовсе — это рабочие площадки их, пни от спиленного кремниевого леса!

— Значит, Волоты… — тихо повторил Алексей, провожая взглядом ярко-розовый луч, который уже наполовину срезал основание многокилометрового ствола. — Они же Титаны в греческих мифах, они же Атланты… Ребята, вы понимаете, что мы сейчас видим?

Урал оторвался от экрана и вопросительно посмотрел на друга.

— Вспомните скульптуры Атлантов в Эрмитаже, — увлечённо заговорил Алексей, и его глаза блеснули от внезапного озарения. — Вспомните сотни античных статуй и картин во всех музеях мира. Чудовищные гиганты, застывшие в безумном физическом напряжении. Их колени упёрты в камни, могучие спины согнуты под неестественным углом, а руки мёртвой хваткой обхватывают земную сферу. Нам со школьной скамьи втирали бред, будто они «держат небосвод, чтобы он не упал». Глупость какая! Как небо может упасть на землю?

Алексей указал на экран, где трёхметровый великан-Волот ювелирно балансировал на парящей платформе: — Они её не держат. Они её тормозят! Они гасят чудовищную центробежную силу и инерцию бешеного шестнадцатичасового вращения. Они намертво фиксируют кору своими телами и энергетическими вихрями пирамид, пока планету разворачивает на новую ось. Вот откуда в нашем языке появилось выражение «титанический труд». Это не просто тяжёлая работа. Это память человечества о величайшем планетарном инженерном подвиге нашего родного корня, перековавшего лик Земли! И этот подвиг навечно застыл в мировой архитектуре и искусстве под их именем — в честь Титанов.

— Ну что, пращуры, мешать мы вам не будем, — Алексей с глубоким уважением посмотрел на работающих гигантов. — Нам бы самим на этой перестраиваемой Земле не сгинуть…

Не дожидаясь ответа, Лёха резко дёрнул рукоять управления. Вимана послушно взвыла силовыми контурами и свечой ушла вверх, растворяясь в непривычно палящем небе древней Земли.

Глава 2. Великий Договор

Десять лет до Великого Сдвига. Территория современной Англии, Стоунхендж.

Над равниной будущей Британии стоял вечный, незыблемый полдень. Янтарный Соляр, застывший в зените над далёким Кайласом, заливал мир плотным, осязаемым светом. Воздух, густой от испарений исполинских кремниевых лесов, казался жидким янтарём. В этой плотной среде звуки разносились на многие мили, а краски были столь сочными, будто мир только что вышел из-под кисти Творца.

В самом сердце равнины высилось рукотворное чудо — Стоунхендж.

Обычный человек, окажись он здесь, не узнал бы эти очертания. Это были не разрозненные, серые обломки, поросшие мхом, а колоссальный, монолитный комплекс, сияющий белизной обтёсанного камня. Он представлял собой безупречную, гигантскую копию Фестского диска, развёрнутую к небу. Пять концентрических колец из исполинских столбов были соединены по верху идеальной дуговой спиралью из плоских горизонтальных блоков, образуя замкнутую круговую платформу на высоте многоэтажного дома. На этих гладких каменных плитах, словно на ступенях амфитеатра, были высечены те же знаки, спирали и насечки, что предки наносили на свои малые глиняные календари.

В этот день Стоунхендж стал местом великого соглашения.

На вершине кольцевой галереи, прямо на горизонтальных перекрытиях, сидели трое Асилков. Их десятиметровые фигуры, облачённые в свободные серебристые тоги, казались частью самого ландшафта. Опершись на мощные колени, они смотрели вниз, в центр круга, с высоты своего невероятного роста. Лица этих чистокровных титанов Орэя (Марса), переживших гибель родного дома, не выражали эмоций, но в бездонных тёмных глазах отражалась мудрость сотен ушедших поколений.

АСИЛКИ Осйлки, велеты, в восточнославянской мифологии великаны-богатыри. Жили в древние времена; по некоторым мифам, создавали реки, воздвигали утесы и т. п. (ср. ст. Великаны). Возгордившись своей силой, А. стали угрожать богу и были им уничтожены. В белорусских преданиях А. выкорчевывают деревья, откидывают или разбивают камни каменным оружием. Иногда за каменной стеной, разбитой А., обнаруживали похищенных змеем людей. Фольклорные мотивы, связанные с А. (подбрасывание в небо булавы А., отчего гремит гром, победа над змеем и т. п.), позволяют считать мифы об А. вариантами мифа о борьбе громовержца с его противником, змеем (см. СЛАВЯНСКАЯ МИФОЛОГИЯ). Название «А.» предположительно связано с индоевропейским корнем *ak'-, «камень, каменное небо». Лит.: Бapar Л. Г., «Aciлiкi» белорусских сказок и преданий, «Русский фольклор», в. 8, М.-Л., 1963.

Внизу, в самом центре ровной каменной арены, стояли представители Волотов — трёхметровые гиганты нового поколения, уже адаптированные к условиям Земли. Рядом с Асилками они казались подростками, но в их фигурах, собранных и мускулистых, читалась энергия строителей и реформаторов.

ВОЛОТ м. (от волоть, волокно? от великий? от волость, могута, сила?) гигант, великан, могучан, магыть, могут, южн. велетень; богатырь, человек необычайного роста, а иногда и силы. В волотах сказочных, в богатырях, сила соединяется с ростом и дородством; остатки их народ видит в костях допотопных животных, а в Сиб. говор., что целый народ волотов заживо ушел в землю; волоты, меж людьми живыми, великаны, напротив, обычно бывают хилы и недолговечны. Источник: В. И. Даль, «Толковый словарь живого великорусского языка», Т. 1, статья «Волот»

Обе расы ещё помнили отголоски недавней войны, когда волоты восстали против жестокого отношения своих создателей, выжигав двумя направленными ударами их каменных аватаров на острове Пасхи. Тот конфликт закончился заключением хрупкого мира, и сегодня этот мир должен был перерасти в нечто большее.

Один из Асилков медленно поднял руку, и от этого движения по каменному кольцу Стоунхенджа прошла едва заметная вибрация. Его голос, низкий и раскатистый, словно гул просыпающегося вулкана, заполнил всё пространство чаши:

— Мы выслушали ваше предложение, Волоты. И мы одобряем его.

Старейшина Асилков перевёл взгляд на раскинувшуюся за пределами мегалита равнину, где под палящим Соляром тяжело колыхались кроны кремниевых древ:

— Нам надоело хоронить себя в пещерах острова-антипода на двести семьдесят дней полярной ночи всякий раз, когда планета совершает свой дневной кувырок. Нам надоело это вечное разделение на мёртвую тьму и яростный свет. Мы хотим вернуть покой. Мы хотим видеть небо таким же предсказуемым, каким оно было на нашей погибшей прародине Орэе.

Второй титан склонил голову, разглядывая Волотов:

— Вы — строители на этой земле. Вы научились укрощать камень (делать бетон – «философский камень») и понимать ритмы этого мира. Мы передаём вам чертежи и знания наших предков. Запустите проект Мидгард – Орэй (Земля – Марс). Сделайте так, чтобы планета больше не кувыркалась. Замедлите её шестнадцатичасовое вращение, выровняйте его с марсианским ходом — пусть сутки длятся привычные нам двадцать четыре часа, а солнце плавно обходит весь небосвод за день.

Волот, стоявший во главе инженеров, прижал ладонь к груди в знак уважения:

— Мы приняли ваши знания, Первопредки. Мы свяжем планету единой цепью магнитных контуров и заставим её подчиниться нашей воле. Торможение будет плавным. Скоро этот мир станет стабильным, безопасным и предсказуемым. Мы построим новый Орэй (Марс) на этой цветущей Мидгард-Земле.

Десятиметровые титаны одновременно поднялись со своих мест. Их исполинские силуэты на мгновение закрыли собой янтарный диск Соляра над Кайласом.

— Приступайте, — эхом разнеслось над равниной. — Переделайте этот мир.

Великие Асилки, даровавшие технологии, и гениальные Волоты, взявшиеся за инструменты, были абсолютно уверены в своей правоте. Они безупречно рассчитали механику движения тверди и наклон осей (ума не приложу, КАК?). Но ни один из величайших умов двух рас не заметил крошечной, роковой погрешности в финальных формулах. Мегалитический капкан был взведён. Волоты приступали к величайшему терраформированию в истории (титаническому труду), даже не подозревая, что своими руками начинают копать циклопическую братскую могилу, в которой их цивилизации суждено будет погибнуть...

Примечание автора и источники:

1. Хронологическое разделение эпох (Древность и Допотопное время): В книге строго разграничиваются понятия, искажённые современной исторической наукой:

Древние времена — это архаичная кремниевая эра планеты. Эпоха истинных гигантов (Древо) высотой в десятки и сотни километров, оставивших после себя гигантские каменные стволы, которые сегодня ошибочно принимаются за «столовые горы» и скальные плато (базальтовые скалы по всему миру).

Допотопные времена — предшествующие нашей углеродной эпохе (период 16-часовых суток и Фестского диска). Время жизни Асилков (6-10 метров, жили в среднем 950 лет) и Волотов (3–4 метра, жили в среднем 350 лет), завершившееся глобальным терраформированием.

Саляр — солнце допотопной эпохи. Пол года (273 дня по 16 часов) освещал одну сторону планеты, пол года другую.

Потоп — прямое физическое следствие искусственного вмешательства Асилков и Волотов в механику планеты. Искусственное замедление вращения Земли и принудительное изменение её оси привели к инерционному сдвигу колоссальных масс воды океанов. Инерционная волна смыла часть существовавших материков, затопила экваториальные зоны и частично изменила очертания суши, сформировав современный лик Земли.

2. О войне Волотов и Асилков: Сведения о противостоянии промежуточной расы строителей (Волотов) и марсианских первопредков (Асилков/Титанов) опираются на славянский фольклор и народный месяцеслов Русской равнины. Двукратные направленные удары по острову Пасхи, уничтожившие систему управления каменными аватарами (Моаи), оставили после себя две гигантские идеально круглые воронки в чистом поле (Рано Као и Рано Рараку). Современная геология безальтернативно называет их «вулканами», несмотря на полное отсутствие классического конуса излияния и горы как таковой.

3. О связи с работами А. Ю. Осипова и концепцией Волотов: Проект терраформирования «Земля – Марс» через торможение планеты мегалитическими контурами базируется на следующих научно-исследовательских базах:

Теория волновой структуры пространства и эфиродинамика: Математический аппарат расчёта 16-часовых суток и плотности среды соотносится с трудами и лекциями исследователя альтернативной физики А. Ю. Осипова, доказывающего существование плотного энергетического каркаса Земли, который использовался древними цивилизациями для управления процессами планеты.

Истинное назначение спиральных структур: Идея о том, что Стоунхендж, Аркаим, Соловецкие спирали и другие каменные кольца (лабиринты) или точнее спирали являлись не культовыми сооружениями, а инженерными астрофизическими объектами и календарём, жизненно необходимыми для отслеживания циклов до очередного кувырка планеты.

Кувырок - Эффект Джанибекова (в физике известная как теорема о промежуточной оси или теорема теннисной ракетки) — это явление в классической механике, при котором вращающееся в невесомости асимметричное тело регулярно и переворачивается на 180 градусов не меняя скорости но меняя при этом направление своего поступательного движения.

Концепция мегалитического торможения: Именно в рамках этой концепции предполагается, что древние строители пытались стабилизировать ось планеты, но вызвали резкое изменение атмосферного давления и фазовый скачок гравитации из-за падения центробежной силы, что привело к измельчанию и гибели гигантов и измельчанию их потомков.

4. География и архитектура Стоунхенджа: «Напольного Календаря»

Стоунхендж был спроектирован гениально. За счёт своего удаления от оси гора Кайлас (пуп Земли) – о. Пасхи ровно на 63,3 градуса, он обладал уникальным свойством:

Вечный полузакат-полурассвет: Круглый год, и во время Великого Лета, и во время Великой Зимы, Соляр висел над мегалитом на одной и той же высоте — 10 - 12 градусов над горизонтом. Менялось только направление (север/юг) после кувырка планеты. Каменная спираль никогда не погружалась во тьму, и на его плиты никогда не ложилась глухая ночная тень, так как он находился на допотопном экваторе. Он всегда был залит мягким косым светом, идеально подсвечивающим все 30 секторов, соответствующих девяти-дневным неделям полугодия (270 дней). Фишка маркера (валун отличного камня) проходила одну и ту же спираль дважды за год, синхронизируясь со сменой фаз светила. Всего 540 дней = 60 недель по 9 дней. Ещё от 1 день уходил на «кувырок Джанибекова».

Глава 3. Домой

— И что же нам теперь делать? — Любава растерянно перевела взгляд с экрана, где Волоты продолжали срезать кремниевый ствол, на притихший экипаж. — Ковалама нашего нет, Ченнаи нет… Куда нам податься?

Урал уверенно хмыкнул, поправляя воротник комбинезона: — Чё-чё… Домой полетели!

В рубке повисло секундное недоумение. Алексей даже джойстик управления отпустил, обернувшись к другу: — В какой такой «домой», Урал? Ты берега не попутал? Нет нашего дома. Мы в черт знает каком веке, под нами ящеры бегают!

— Я имею в виду — на координаты нашего Кисловского, — веско пояснил Урал. — Тарелке лететь — всего ничего. Если уж смотреть, как предки планету перестраивают, так надо у себя дома смотреть. Заодно проверим, что на Русской равнине творится.

Алексей прикинул параметры, вбил координаты в навигатор виманы и уверенно кивнул: — А что, резон в этом есть. Набираем высоту, уходим от побережья.

Вимана свечой ушла в небеса, оставляя внизу океан, Волотов на платформе и ложащиеся вповалку кремниевые великаны. На огромной высоте корабль лег на курс «Северо-Запад».

Чем дальше они шли на север, тем сильнее менялась картина на приборах климат-контроля. Палящее пекло Кайласа и влажная духота индийского побережья постепенно отступали. На подлете к Русской равнине забортный термометр стабилизировался на комфортных +24°C.

Но самое удивительное было на небе. Огненный шар Соляра больше не жег темя в зените, а послушно замер на южной стороне небосвода, на высоте примерно в две трети от горизонта. Он сиял мягким, золотистым светом, который не двигался ни на йоту, хотя по часам виманы уже давно должно было наступить глубокое утреннее время. Вечный, застывший полдень.

Когда вимана пошла на снижение в районе Кисловского, перед героями открылась картина, которая заставила их забыть про ящеров.

Внизу не было диких хвощевых джунглей. На бескрайних, залитых золотым светом просторах раскинулся огромный, отлаженный аграрный сектор працивилизации. Земля была разбита на правильные, ухоженные поля. Сверху отчетливо было видно людей: одни уверенно вели по бороздам тяжелые плуги, другие сеяли, чуть поодаль у реки цепочки рыбаков вытягивали огромные сети, полные серебряной рыбы, а в лесных дубравах мужчины с луками и странными легкими копьями гнали крупного зверя. Это был живой, бьющий через край цикл выживания — именно те самые сцены, которые пращуры спустя века зарисуют на Фестском диске как символ вечной жизни своего рода.

— Ну надо же… — прошептала Радмила, глядя на пашню внизу. — Они же живут. Просто живут и работают.

— Приземляемся во-о-он на той полянке у перелеска, подальше от их полей, — Алексей аккуратно повел виману вниз. — Пойдем знакомиться с хозяевами земли. Надеюсь, хлебом-солью встретят, а то после этих скачков во времени у меня в животе уже марш играют…

Вимана мягко, почти беззвучно коснулась земли на широкой равнине. Ионные контуры затихли, оставив лишь едва слышное тиканье остывающих систем.

Алексей откинулся на спинку кресла и посмотрел на экраны обзора. Пейзаж за бортом разительно отличался от индийского побережья. Вместо бескрайних лесов здесь расстилалась холмистая равнина, покрытая густыми зарослями жесткого кустарника — беннеттитов и низкорослых саговников с чешуйчатыми стволами. Эти живучие, быстрорастущие семенные папоротники и выносливые кусты были идеальными приспособленцами: они стремительно поднимались за короткий теплый цикл и легко переносили периоды заморозков. Настоящие хозяева эпохи ящеров — тех самых хладнокровных рептилий, что способны были переждать глубокий холод во льдах, а после оттаивать вместе с первыми лучами неподвижного Соляра.

Солнце здесь, на широте Кисловского, застыло на южной стороне небосвода, примерно в шестидесяти градусах над горизонтом. Оно не палило, а светило постоянным, ровным янтарным светом. Термометр показывал стабильные, мягкие плюс двадцать четыре.

Едва опоры корабля зафиксировались в грунте, как экраны внешнего обзора зарябили от движения. Из ближайших зарослей к тарелке с весёлым гомоном припустила целая гурьба детей.

— Лёха, глянь! — Урал ткнул пальцем в центральный монитор. — Ничего себе детишки…

Мужики в рубке невольно переглянулись. К вимане бежали мальчишки и девчонки, но их рост поражал — даже самые младшие из них были ростом с Алексея и Урала, а старшие ребята — под два метра — и вовсе смотрели бы на взрослых пришельцев свысока. Русые, крепкие, в простых светлых рубахах из лубяного волокна, они окружили корабль плотным живым кольцом.

В шлюзовом отсеке Любава и Радмила уже вовсю шуршали сумками. — Так, мужики, стоять! — скомандовала Любава, подхватывая тяжелый холщовый мешок. — С пустыми руками к детям не выходят. Нам с ними дружить надо. Мы тут в Индии запасы делали, пирогов напекли, фруктов тропических набрали. Несите коробки, это наши дары.

Когда тяжелая аппарель с шипением поползла вниз, гомон снаружи на секунду стих. Дети подались назад, с искренним любопытством разглядывая открывшийся проем.

Первым на упругую траву ступил Алексей, за ним — Урал с коробками, а следом девчонки. Реакция детворы оказалась совершенно неожиданной. Окружив четвёрку плотным кольцом, гигантские дети пращуров сперва замерли в недоумении, а потом среди них пронесся дружный, звонкий шепот: — Глядите… Малыши! С неба свалились! — Какие крохотные! А одёжка-то, одёжка — как у взрослых воинов, с заклепками!

Один из самых высоких мальчишек — богатырь под два с лишним метра с забавными веснушками на носу — осторожно, с чисто детским любопытством протянул руку и аккуратно, пальцем потрогал плотную ткань комбинезона на плече у Урала. Убедившись, что пришелец не кусается, он восторженно обернулся к остальным: — Живые! И мягкие!

Остальная детвора тут же осмелела. Они обступили героев со всех сторон, наперебой пытаясь рассмотреть диковинных «малышей». Две прыткие девчонки, которые были на голову выше Радмилы, с восхищением принялись разглядывать её косу, аккуратно трогая заколки, а мальчишки постарше уже вовсю облепили саму виману, с восторгом шлепая ладошками по гладкому титановому борту и пытаясь заглянуть в сопла ионных контуров.

— Ну-ка, ребятня, посторонись! — с улыбкой заговорила Любава, раскрывая холщовый мешок. — Мы к вам с гостинцами из теплых земель!

Запах свежих, еще хранивших тепло печи пирогов и аромат сочных индийских фруктов мгновенно переключили внимание гигантов. Девчонки принялись раздавать угощения. Огромные ладошки детей бережно принимали диковинные, пахнущие солнцем плоды и румяные пирожки.

— Ух ты, сладкая! — веснушчатый парень с ходу откусил половину пирога и зажмурился от удовольствия. — Никогда такого не пробовал! Ребята, берите, вкусно!

Захрустели сочные южные фрукты, детвора довольно зашумела, окончательно признав в пришельцах своих в доску. Атмосфера настороженности растаяла в одну секунду — по-детски искренне и просто.

И именно в этот момент, привлеченные шумом и детским смехом, из-за кустов беннеттитов со стороны полей начали неторопливо подтягиваться взрослые. Высокие, под три метра ростом мужчины-великаны, держащие в руках рабочие инструменты для пахоты, и статные женщины остановились чуть поодаль, с удивлением и добрыми улыбками наблюдая, как их огромные дети облепили четверых необычных маленьких гостей.

Взрослые великаны, неторопливо подойдя ближе, благодушно похлопали своих детишек по плечам, мягко оттесняя гудящую детвору назад. Дети, неохотно расступаясь, продолжали дожевывать пироги и фрукты.

Вперед вышел статный мужчина, чья русая борода была аккуратно перевязана кожаным шнурком. Он обвел взглядом четверых маленьких гостей, и вдруг его лицо приняло торжественное, глубокое выражение.

И тут началось то, от чего у нашей червёрки перехватило дыхание.

Мужчина медленно, с невероятным достоинством поднял правую руку высоко к небу — в этот миг, вытянувшись во весь свой трехметровый рост, он казался монументальным изваянием, став зрительно выше еще метра на полтора. Его ладонь на мгновение замерла в вышине, ловя свет неподвижного Соляра, а затем плавным, единым движением пошла вниз. Детина сложился почти пополам, описывая рукой в воздухе идеальный полукруг, и коснулся пальцами самой земли у ног пришельцев. Вслед за ним точно так же, синхронно и без единого звука, в глубоком поясном поклоне согнулись все подошедшие взрослые. Это выглядело настолько мощно и слаженно, словно перед ними колыхнулся вековой бор.

Алексей, первым справившись с оцепенением, прижал руку к сердцу и ответил таким же глубоким земным поклоном. Урал, Любава и Рада тут же повторили его движение.

— Здравия вам, люди неба, на нашей матушке Мидгард-земле, — прогудел предводитель великанов, распрямляясь. Голос его вибрировал, как струна контрабаса. — Вижу по одеже вашей — мастера великие, хоть ростом и вполовину наших отроков будете. Устали, чаю, с перелета, проголодались? Проходите в дома наши, не гоже гостям на меже топтаться. Накормим и напоим тем, что боги и земля наша святая послали.

Они двинулись вслед за великанами сквозь заросли беннеттитов. И вскоре перед глазами героев открылось то, что Урал, охарактеризовал бы одним словом — монументально.

Среди холмов высились огромные хоромы, масштаб которых поражал воображение. Каждое строение было примерно тридцать на сорок метров в основании. Сами дома были высоко приподняты над землей — аккурат метра на три — и покоились на мощных сваях-опорах. К массивным дверным проемам вели широкие пологие лестницы и пандусы. В коньке эти исполинские терема достигали добрых двадцати метров в высоту.

Но больше всего Урала поразил материал стен.

— Лёха, глянь на бревна, — не удержался он, подойдя к стене и ощупывая стыки. — Это же не дерево. Это хвощ! Каламит!

Стены были сложены из гигантских, идеально подогнанных друг к другу стволов ископаемого хвоща диаметром чуть ли не в метр каждый. Стволы, полые внутри и разделенные на прочные кремниевые сегменты, работали как идеальные сэндвич-панели. Воздух внутри полых «бревен» создавал мощнейший термос, способный удерживать внутреннее тепло, когда наступал суровый период 270-дневного цикла и Русская равнина погружалась в зимний сон. А кремниевая корка делала эти стены вечными — они не гнили от сырости и были прочны, как кость.

Они поднялись по ступеням широкой, пологой лестницы на трёхметровую высоту и оказались перед входом. Инженерная мысль пращуров читалась в каждой детали. Первыми гостей встречали массивные наружные двери. Их проём был циклопическим — добрых четыре метра в высоту, чтобы трёхметровые великаны могли проходить свободно, даже не наклоняя головы.

Перешагнув порог, четвёрка оказалась в просторных, прохладных сенях. Это была классическая, грамотно продуманная прихожая-тамбур, выполнявшая роль температурного шлюза. Здесь не было отопления, но воздух оставался заметно теплее, чем снаружи. Урал понимающе кивнул: в суровые зимы 270-дневного цикла, когда Русская равнина погружалась в ледяной сон, такие сени спасали жилую зону — они не давали морозному воздуху с улицы махом ворваться в дом и выстудить его.

А вот дверь, ведущая уже прямиком из сеней в жилую избу, заставила героев удивиться. Нарушая масштаб гигантского строения, этот проход был намеренно занижен — всего около двух метров в высоту. Чтобы войти в дом, огромному хозяину приходилось складываться чуть ли не вдвое, сильно наклоняясь вперёд. При этом снизу проём подпирал непривычно высокий, почти по колено Алексею, массивный порог.

— Ого, ну и барьер, — кряхтя, Лёха первым перевалился через толстое бревно хвоща. Урал аккуратно подсадил Любаву и Раду, а затем перешагнул сам, едва не задев головой верхний косяк.

Для великанов такое устройство входа было абсолютно привычным делом. Точно так же спустя тысячелетия будут строить избы в Сибири и на Урале: высокий порог держит стелющийся по полу холод, а низкая притолока мешает внутреннему горячему воздуху, который всегда поднимается к потолку, стремительно вылетать наружу при каждом открытии двери. Пращуры берегли выработанное тепло как зеницу ока.

Но когда они преодолели этот шлюз и распрямились внутри горницы, у них снова перехватило дыхание. Жилое пространство дома напоминало грандиозный парадный зал. Потолки уходили вверх метров на шесть, создавая невероятный объём воздуха. Свет неподвижного Соляра мягко проникал сквозь широкие оконные проемы, затянутые тонко выделанной, прозрачной рыбьей кожей.

Добрую четверть всего этого исполинского дома занимала монументальная, сложенная из тёсаного камня и обмазанная светлой глиной печь. Это был настоящий энергетический центр, а на широкой лежанке, уходящей под самый потолок, могла бы свободно поместиться целая футбольная команда.

Огромная печь, сейчас молчала — пращуры были рачительными хозяевами и в теплый период внутри не готовили, перенеся всю кухонную утварь под навесы на улице, где стояла печь поменьше.

Посреди комнаты высился обеденный стол. Для обычного человека его столешница находилась на уровне груди — примерно полтора метра от пола. Мощные, тяжёлые стулья, сбитые из прочных плах, имели соответствующую высоту.

— Так, Лёха, — вполголоса усмехнулся Урал, примеряясь к мебели. — Кажется, за этим столом мы сможем обедать только стоя. Ну, или подтягиваться на локтях.

Хозяева дома тут же заметили замешательство маленьких гостей. Великанша-хозяйка всплеснула руками и негромко, певуче скомандовала парням, толпившимся у входа:

— Ишь, пни старые, не сообразили! Ну-ка, подсобите путникам!

Двое молодых парней-богатырей с готовностью метнулись в сени и в одно мгновение притащили в горницу четыре массивных, аккуратно обтёсанных деревянных чурбака. Их ловко подставили к великанским стульям, соорудив подобие прочных ступеней.

— Проведайте приступочки, гости дорогие, — добродушно прогудел хозяин. — Садитесь к столу, откушайте, чем богаты.

Алексей и Урал, весело переглянувшись, первыми зашагали по импровизированным тумбам и забрались на огромные сиденья. Девчонки, придерживая подолы, чинно последовали за ними. Теперь их ноги уверенно опирались на чурбаки, а сами они наконец-то оказались на одном уровне со столешницей.

Статная хозяйка с радушной улыбкой водрузила в самый центр стола огромное, в метр шириной деревянное блюдо, от которого шёл умопомрачительный пар. Запах печёной стерляди, свежих кореньев и горячего подового хлеба мгновенно заполнил всю шестиметровую высь терема. Здесь были горы вяленого мяса крупного лесного зверя, миски с сочной спелой смородиной, размером с крупное яблоко. Рядом дымились глубокие чаши с наваристой кашей. Но главным украшением были огромные, лоснящиеся от масла пироги с рыбой, точь-в-точь уральские расстегаи.

Урал, едва взобравшись на стул, шумно втянул носом воздух и блаженно зажмурился:

— Лёха, чуешь? Запах один в один как у нас в Кисловском, когда на престольный праздник бабы пекут! Ну надо же, рецепт сквозь миллионы лет пронесли…

Тарелки перед гостями расставили самые маленькие, детские, какие только нашлись в хозяйстве, но для четверки пришельцев они все равно казались огромными блюдами — добрых полметра в диаметре каждая.

В этот момент в горницу степенно, один за другим, вошли старейшины рода, прослышавшие о прибытии «людей неба». Это были убеленные сединами, мудрые великаны. Возглавлял их почтенный старец с окладистой белой бородой до самого пояса.

Отвесив глубокий земной поклон дому, хозяевам и гостям, старцы уселись за стол. По славянской традиции, трапезу полагалось начинать с хлеба. Старейшина Святогор взял огромный каравай — добрый метр в диаметре — и бережно, с глубоким почтением прижал его ребром к своей широкой груди. В его правой руке блеснул массивный, остро отточенный тесак. Резали хлеб на весу, к себе — этот древний жест веками жил в роду.

Старец уверенно полоснул лезвием, отсекая первый, дышащий теплом ломоть. Он уже потянул этот кусок гостям, но ломоть весил без малого килограмма три и в руках Алексея выглядел бы как половина строительного блока. Старейшина вовремя остановился, на мгновение задумался и с доброй улыбкой опустил хлеб на расстеленное поверх столешницы белое льняное полотенце.

Сделав несколько точных движений ножом, он аккуратно разделил исполинский ломоть на четыре равные части. И только после этого, соблюдая чин, степенно протянул ароматные куски: сначала Алексею, затем Уралу, а после — Любаве и Радмиле.

— Откушайте хлеба нашего, путники, — густым, мягким басом произнес Святогор, а затем принялся нарезать привычные, огромные ломти для своих соплеменников. — Земля у нас добрая, Соляр сытый, хлеб силу дает.

Но, прежде чем пришельцы успели потянуться к своим долям, почтенный старец, строго следуя нерушимому закону гостеприимства, взял первый, отрезанный лично для себя кусок каравая. На глазах у всей горницы он неторопливо отломил увесистую горбушку и степенно отправил её в рот, тщательно разжёвывая. Этим древнейшим жестом он молчаливо подтвердил: хлеб чист, в нём нет лиха, и хозяева делят со странниками одну долю.

Едва старейшина проглотил первый кусок,— трапеза официально началась.

— Ну, теперь держись, — вполголоса буркнул Урал, хватая ложку размером с хорошую поварёшку. — Лёха, если я сейчас не съем этот расстегай, я за себя не отвечаю.

Понимая, что уставшие с перелёта «малыши» едва сдерживают слюну при виде ломящегося стола, хозяева лишь добродушно улыбались в усы. Радмила и Любава поначалу пытались аккуратно отщипывать от огромных кусков рыбы, но быстро поняли, что с местными масштабами церемониться глупо, и принялись за еду с не меньшим аппетитом, чем мужчины.

Минут двадцать в шестиметровой выси терема стояла благовещенская тишина, прерываемая лишь стуком деревянных ложек о полуметровые детские тарелки, хрустом сочной спелой смородины и довольным сопением Урала, который за обе щеки уминал жирную, запечённую на летней кухне стерлядь. Гости ели истово, сосредоточенно, начисто забыв на время о временных петлях, Волотах и судьбе планеты. Перед глазами была только невероятно вкусная, настоящая земная еда пращуров.

И только когда тарелки заметно опустели, а Урал, блаженно откинувшись на высокую спинку исполинского стула, сыто зажмурился и вытер губы тыльной стороной ладони, белый как лунь старейшина аккуратно поставил перед собой пустую чашу из-под каши.

Он внимательно, с глубокой мудростью в прищуренных глазах посмотрел на Алексея, затем на Урала и веско, без спешки произнес:

— Ну вот теперь, когда силы к телу притекли, и дух ваш успокоился… поведайте нам, люди неба. Кто вы, из каких родов, и какая нужда привела вас в наши края?

Алексей бережно положил на полотенце недоеденную корочку хлеба, посерьёзнел и прямо посмотрел в глаза белобородому старцу. В горнице воцарилась чуткая, тишина.

— Мы сами того не желая, оказались в вашем далёком для нас времени, — неторопливо, взвешивая каждое слово, начал Лёха. — Наш корабль прошёл сквозь грозовой контур над священной горой, и нас забросило сюда. Мы — ваши далёкие потомки. Из тех времён, когда матушка-земля наконец усмирила свой дикий, буйный нрав. В нашем мире она больше не застывает одним боком к Соляру на долгие сотни дней, а мерно и послушно вращается, подставляя солнцу то один бок, то другой. У нас день сменяет ночь каждые сутки, а зима приходит лишь раз в год, уступая место весне и лету. И циклы эти предсказуемы и мягки.

Старейшины переглянулись, в их мудрых глазах промелькнуло удивление, но перебивать гостя они не стали, слушая певучую, но понятную речь пришельца.

— Сегодня мы неожиданно для себя оказались на самом пупе земли — там, у великой каменной горы Кайлас, где вынырнули из временного разлома. И уже оттуда, запустив контуры виманы, прилетели прямиком к вам, в эти северные края. Прилетели потому, что именно в этом самом месте мы и живём в наше время. Там у нас обустроено своё родовое поместье Кисловское. По дороге к вам, у берега южного океана, мы видели, как работают ваши великие сородичи, Волоты. Видели, как они на парящих платформах валят древние, гигантские многолетние кремниевые древа, перестраивая лик земной. Мы понимаем, что вы готовите планету к жизни. Но у нас к вам сейчас гораздо больше вопросов, чем у вас к нам. Главная наша беда в том, что мы совершенно не знаем, в каком именно времени мы находимся. На сколько лет назад от нашего родного дома нас забросило?

Урал веско кивнул, подтверждая слова друга, а девчонки затаили дыхание, ожидая, что ответит седовласый старец.

Белобородый старец долго молчал, мерно поглаживая ладонью сухую, кремниевую кромку столешницы. Остальные старейшины сидели неподвижно, словно каменные изваяния. Наконец, старец поднял глаза, и в них отразился тёплый свет неподвижного Соляра.

— Дивные дела ты говоришь, Алексей, — прогудел он, и голос его заставил слегка зазвенеть глиняную посуду на столе. — Говоришь, матушка-земля в твоё время крутится, как веретено, подставляя бока свету? Трудно такое помыслить, ведь Соляр издревле поставлен богами крепко, дабы греть наши пашни в двести семидесятый день круглого цикла, пока мы не уйдём в долгий сон. Время нашего Рода мы считаем не песчинками, а конами и поколениями.

Старец качнул головой, и белые пряди скользнули по его широким плечам.

— Хранители нашего круга ведают чётко: Род наш пришёл из далёких полуденных земель, там, куда уходит Соляр на исходе дня, четыре тысячи лет назад. Долго наши предки искали истинный дом. И вот уже сто лет, как мы пришли на эту равнину и осваиваем эти богатые земли, где мы с вами сейчас хлеб преломляем. Всего век как держим эту землю!

Святогор подался вперёд, и его огромная фигура затмила оконный проём.

Алексей и Урал на секунду замерли, переваривая услышанное, а затем синхронно переглянулись. В глазах Лёхи вспыхнул азарт штурмана, на ходу вычисляющего координаты.

— Урал, считай, — быстро, вполголоса заговорил Алексей, подаваясь к другу через полутораметровый стол. — Если брать ДНК-хронологию по Клёсову, наш славянский род насчитывает двенадцать тысяч лет от нашего времени. Так?

— Так, — Урал даже ложку отложил, его лицо сосредоточенно вытянулось. — Двенадцать тысяч.

— Старец Святогор говорит, что от начала их Рода до прихода сюда прошло четыре тысячи лет. Отнимаем. Остаётся восемь тысяч. И сто лет они осваивают конкретно эти холмы вокруг нашего Кисловского. Отнимаем ещё сотню — получаем семь тысяч девятьсот лет от наших дней!

— Подожди… — Урал на мгновение зажмурился, шевеля губами. — Нас же выкинуло из будущего аккурат к отметке Сотворения Мира в Звёздном Храме, когда новый отсчёт времени пошёл. А это семь тысяч пятьсот лет назад от нашего века, ну и плюс те несколько лет, что мы в Индии у Кайласа провели. То есть мы должны были быть на отметке примерно семь тысяч четыреста… А тут — семь тысяч девятьсот!

Лёха победоносно шлёпнул ладонью по столу, отчего полуметровые детские тарелки тихо звякнули: — Вот именно! Семь девятьсот минус семь четыреста… Брат, да мы провалились назад ровно на пятьсот лет! Мы на пять веков позади той точки, откуда нас швырнуло во времени! До заключения мира в Звёздном Храме ещё целых пятьсот лет ждать!

Великан-старец внимательно, с мягкой отеческой улыбкой наблюдал за эмоциональным спором «людей неба». Их быстрая математика и непонятные слова про «Звёздный Храм» его не пугали — он видел перед собой кровных потомков, которые прямо сейчас, на его глазах, распутывали нити самой судьбы.

ОТ АВТОРА

Дорогие читатели!

Книга «Фестский диск заговорил» полностью завершена.

Это был грандиозный и вдохновляющий путь. Вас ждут 23 увлекательные главы, в которых шаг за шагом раскрывается то, о чём молчали тысячи лет официальные учебники истории. В деталях показана вся цепочка событий — от подготовки к Великому потопу и интриг древних цивилизаций до самой планетарной катастрофы.

Мы увидели Потоп во всём его жутком величие сразу с нескольких ракурсов:

С высоты двадцати километров — глазами нашей четвёрки из рубки виманы;С высоты грандиозных пирамидальных кораблей спасающихся Волотов;С высоты Базальтового Плато Асилок, где самонадеянные гиганты пытались переждать гидроудар в своих бункерах;И, конечно же, с гребней мутных грязевых валов, по которым дрейфовал смолёный ковчег Ноя, несущий в себе семена новой жизни.В этой книге дана разгадка не только тому, почему произошёл Потоп — как аварийный запуск экваториального контура пирамид затормозил кору планеты, спрессовал атмосферу и задал Земле привычный нам 24-часовой день и наклон оси в 23,44°.

Здесь же кроется и ответ на главный вопрос: почему Великий потоп больше никогда не повторится, как и было обещано в Библии.

В Священном Писании сказано, что Бог заключил с человечеством Завет, утвердив его знамением радуги в тучах: «Не будет уже вода потопом на истребление всякой плоти». С точки зрения физики нашего мира этот Завет абсолютен: планетный механизм Асилок и Волотов совершил свою грандиозную, но однократную настройку. В историю, архитектуру искусство это событие вошло выражением титанического труда (труда титанов). Титаны это люди, наши далёкие предки, жившие на Земле до того самого потопа (Волоты и их предки Асилки). Эфирные контуры отработали свой цикл, параметры Земли навсегда стабилизировались под наше человеческое дыхание, а спрессованный атмосферный панцирь сформировал ту самую заслонку, проливающуюся теперь обычными дождями. Вторая такая катастрофа физически невозможна — Земля уже обрела свой окончательный дом.

Однако исследование на этом не заканчивается.

Прежде всего, я хочу от всего сердца поблагодарить вас за неиссякаемый интерес, содержательные комментарии, живые дискуссии и внимание к моим прежним работам — в частности, к книге «Хроники Водолея», где мы впервые подробно разобрали всю несостоятельность и иллюзорность представлений современной академической науки о строении Вселенной, формировании планет, звёзд, галактик и чёрных дыр. Именно этот фундамент помог совершить главный прорыв. Стоило подобрать верный ключ и разгадать основную тайну Фестского диска — понять, кем он был создан, зачем и по каким законам он работает, — как дальше всё начало распутываться само собой, словно клубок ниток. Стоило потянуть за эту единую нить правды, как вековые загадки истории, перед которыми официальная наука беспомощно разводила руками или которые просто боялись озвучить вслух, вдруг стали очевидными, логичными и предельно прозрачными. На сегодняшний день мне удалось расшифровать пока лишь около половины знаков (штампов) Фестского диска. Основная матрица и суть процессов нам известны, но множество деликатных деталей и символов всё ещё ждут своего часа. И здесь я обращаюсь к вам: одна голова — хорошо, а тысяча внимательных читательских умов — неизмеримо лучше! Давайте доходить до истины вместе. Делитесь своими наблюдениями, сопоставляйте факты и предлагайте свои варианты в комментариях — расшифровка этой древнейшие летописи продолжается прямо сейчас, и каждый из вас может стать её соавтором. Прежде всего, я хочу от всего сердца поблагодарить вас за неиссякаемый интерес, содержательные комментарии, живые дискуссии и внимание к моим прежним работам — в частности, к книге «Хроники Водолея», где мы впервые подробно разобрали всю несостоятельность и иллюзорность представлений современной академической науки о строении Вселенной, формировании планет, звёзд, галактик и чёрных дыр.

Спасибо, что прошли этот путь со мной. Главная загадка века перестала быть тайной, но впереди нас ждёт ещё немало нераскрытых страниц нашей истинной истории!

С уважением и благодарностью к своим читателям, Вадим Мамаев.

Глава 4. Ошибка расчётов

Сто двенадцать лет до Великого Сдвига. Африканская тектоническая платформа, долина реки Нил (будущее плато Гиза).

Солнце Соляра, окутанное плотной янтарной дымкой первобытной атмосферы, заливало золотом бескрайнюю цветущую равнину. До самого горизонта колыхались сочные, изумрудные травы высотой в человеческий рост. На пологих, илистых берегах полноводного Нила, лениво перебирая лапами и подставляя Соляру панцири, грелись ману — исполинские сорокаметровые предки крокодилов, чье утробное рычание порой перекрывало даже шум великой стройки.

А стройка была поистине титанической. Прямо посреди зеленого моря, на монолитном гранитном плато, высились три колоссальные ступенчатые горы — будущие Великие Пирамиды, которые сейчас являлись строящимися узлами планетарного гироскопа. Вокруг них, подобно рою блестящих шмелей, кружили дисковидные платформы Волотов. Прямо с вершин недостроенных объектов в небо уходили ослепительно-розовые вертикальные столбы ионизированной плазмы, упираясь в самый купол атмосферы и заставляя воздух гудеть от колоссального напряжения.

На вершине холма, откуда открывался панорамный вид на строящийся комплекс, раскинулся священный Архитектурный Круг. Центром круга служил колоссальный, парящий в полуметре над травой диск из цельного кристалла кремния, на котором пульсировала трехмерная голограмма геоида Земли, опутанная пунцовой сеткой инерционных векторов.

Вокруг стола, величаво опершись на каменные седалища, располагались пятеро Асилков — древнейших, первородных титанов с Марса (Орэя). Их девятиметровые тела, облаченные в белоснежные тоги с золотым шитьем, казались изваяниями древних богов. Суровые лица, умудренные веками жизни, выражали абсолютную, непреклонную уверенность. Им было по восемьсот-девятьсот лет. Они были Высшими Архитекторами, чей разум создал этот проект.

Чуть поодаль, почтительно вытянувшись в струну, стояли шестеро Волотов — главных инженеров строительных корпусов. Трехметровые, широкоплечие, с лицами, словно высеченными из гранита, они руководили возведением контура на разных материках планеты. Для обычных людей они были великанами, но здесь, перед лицом девятиметровых Асилков, Волоты казались лишь исполнительными подростками, преданно ловящими каждое слово великанов.

Председатель Совета Асилков — седовласый исполин, чей возраст приближался к тысячелетию, медленно поднял руку, призывая к тишине. Его громоподобный голос заставил ману на берегу Нила испуганно замолчать и уйти под воду.

— Первопредки передали нам технологии, которые позволят сдвинуть проект с мёртвой точки, — заговорил Председатель. — Управление давлением среды запущено. Но чтобы окончательно подчинить себе геодинамику Мидгард-Земли, мы должны завершить демонтаж парусной системы планеты и замкнуть экваториальный контур. Главные инженеры строительных корпусов Волотов, доложите Совету о том, что уже сделано на местах, и каковы ваши дальнейшие шаги. Выйдите по очереди и откройте нам карты.

Первым вперед шагнул Волот, отвечающий за Северо-Американский и Азиатский строительные сектора. Он активировал свой кристаллический планшет, и на парящем кремниевом диске вспыхнули координатные точки.

Примечание: Для понимания указываю современные названия континентов и локаций.

— Владыки, наш строительный корпус завершил плазменный демонтаж крупнейших кремниевых древ на североамериканском континенте АрийЗона, — доложил инженер, выводя на экран трехмерные изображения плоских скальных массивов. — Срезаны под корень гигантские лопатки в районе Вайоминга — там теперь остался лишь массивный пень (известный как Башня Дьявола). Полностью демонтированы рощи на юго-западе, сформировав столовые горы в Юте и Аризоне, включая Долину Монументов. В Азиатском секторе наши лучевые установки срезали кремниевые гиганты на полуострове Крым — там зафиксировано плато Белой Скалы (Ак-Кая). В глубине материка, в Сибири, плазменными резаками высокой плотности ликвидированы стволы, оставившие после себя Кондёрский массив. Вся эта древесная кремниевая структура, уходившая корнями на десятки километров вглубь литосферы, больше не работает как естественная лопатка планетарной «ветряной мельницы». Мы успешно лишаем Землю избыточного давления среды, снимая её эфирный парус.

Следом за ним шаг вперед сделал второй Волот, курирующий Южно-Американский и Африканский контингенты стройки:

— В Южной Америке плазменные лучи срезали под корень колоссальные кремниевые древа на Гвианском нагорье, — отчитался он, и голограмма показала величественные, плосковершинные тепуи, окутанные облаками. — Знаменитая гора Рорайма и соседние тектонические останцы — это бывшие лопатки, которые заставляли Мидгард-Землю вращаться быстрее Орэя в 1,5 раза. Теперь они обесточены. В Африканском секторе аналогичные работы завершены на северо-востоке, где спилена группа древ, образовавшая столовые горы в регионе Эфиопии. Скорость осевого вращения планеты уже начинает падать, пассивное торможение атмосферой идет по графику.

Председатель Асилков удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на третьего Волота, который отвечал непосредственно за возведение распределенного энергетического контура пирамид.

— Доложи, на какой стадии находится строительство стабилизационных линз и как продвигается формирование гироскопического кольца, — потребовал старейшина.

Инженер-Волот вывел на кремниевый стол схему планетарного экватора, вдоль которого мерцали тысячи золотых точек.

— Всего в планетарных масштабах на данный момент развернуты силы в составе сорока тысяч инженерных отрядов Волотов, — четко произнес он. — Общая численность задействованных мастеров и техников превышает три миллиона единиц. Мы используем тяжелые антигравитационные платформы, волновые стабилизаторы поля и акустические генераторы частот. Владыки, хочу сразу опровергнуть слухи: мы не перетаскиваем многотонные блоки с места на место с помощью виман — это было бы крайне неэффективно и затянуло бы стройку на тысячелетия. Все наши пирамиды строятся методом монолитной заливки из жидкого камня по принципу скользящей опалубки! Этот искусственный геополимерный бетон, который наши мастера называют «философским камнем», замешивается прямо на строительных площадках.

Волот увеличил чертеж одной из возводящихся пирамид Гизы.

— Для непрерывной подачи этого жидкого камня на верхние ярусы мы используем два основных технологических метода, — продолжил инженер. — Первый — это челночные грузовые виманы, оснащенные нижними сливными бункерами. Они поднимают готовый раствор и распределяют его по периметру опалубки. Второй метод — акустические насосы высокого давления. Направленная звуковая волна определенной частоты создает внутри подающих шахт антигравитационный коридор, и жидкий бетон сам поднимается на любую заданную высоту без использования механической силы.

— Опиши Совету принцип работы энергетической части установки, — приказал главный вычислитель Асилков. — Нам важно убедиться, что вихревые параметры линз соответствуют марсианскому стандарту.

— Слушаюсь, Владыка, — Волот провел рукой по планшету, раскрывая внутреннее устройство пирамиды в разрезе. — В самом сердце геометрического центра каждой пирамиды обустроена изолированная резонансная камера. Внутри нее устанавливается гранитный саркофаг, отлитый из особого жидкого камня со сверхплотной, кристаллической структурой, обогащенной оксидами тяжелых металлов. В этот саркофаг заливается ртуть — жидкий металл высокой очистки. При запуске внешних генераторов ртуть в саркофаге начинает раскручиваться, создавая мощнейшее вихревое электромагнитное поле. Этот электромагнитный вихрь по специальным вертикальным каналам и разгонным волноводам устремляется вверх, концентрируется в замковом камне — пирамидионе — и вырывается наружу, образуя над поверхностью пирамиды колоссальный вихревой столб энергии.

Инженер продемонстрировал, как на голограмме розовый луч над пирамидой закручивается в спираль.

— Эфирные потоки, то есть естественное эфирное давление среды, входя в контакт с этим рукотворным электромагнитным вихрем, создают колоссальное встречное давление на поверхность планеты, — увлеченно объяснял Волот. — Это давление прикладывается симметрично с двух сторон, действуя точно так же, как физическая сила на диск механического гироскопа. Суммарный вектор этих тысяч вихрей, выстроенных строго в одну линию по всему периметру нового экватора, жестко и намертво зафиксирует положение планеты в пространстве, не позволяя ей совершать хаотичные кувырки.

Главный архитектор геодинамических систем — Волотов, стоявший во главе инженерного корпуса, внимательно выслушал все доклады, а затем повернулся к девятиметровым титанам:

— Какова наша главная задача на финальном этапе, Владыки?

Председатель Асилков сурово сузил глаза:

— Самая главная и самая сложная задача — поймать идеальный момент времени для одновременного запуска всего контура. Вы должны понимать: планету невозможно плавно остановить в ее текущем положении. Включение гироскопа должно произойти в тот самый момент, когда Земля во время очередного неизбежного кувырка развернется боком к Солнцу. Нам нужно рассчитать этот миг с точностью до доли секунды. Как только геоид займет нужное положение, все пирамиды по всей планете должны включиться одновременно, нанеся синхронный электромагнитный удар по эфирной среде и поймав планету в мертвый захват. Если хотя бы один сектор контура опоздает, планета проскользнёт нужный сектор и придётся ждать следующего кувырка 270 дней.

Волот нахмурился, переводя взгляд на расчетные таблицы:

— Хорошо. Какие сроки? В какие сроки планируется завершить абсолютно всё, что мы наметили? Нам нужно подготовить людей, технику и запасы ртути.

Волоты-инженеры переглянулись между собой. Они отошли на край холма, тихо посовещались, сверяя темпы заливки жидкого камня в Гизе, на Русской равнине и в Южной Америке, после чего их старший вычислитель повернулся к Совету Асилков:

— С учетом дегазации раствора, монтажа ртутных саркофагов и юстировки волноводов... Ориентировочно — сто пятьдесят лет. Нам нужно полтора века, чтобы войти в безопасный коридор.

— Отлично. Мы утверждаем этот график, — подытожил Председатель Совета Асилков, собираясь закрыть заседание. — Разворачивайте дополнительные антигравитационные платформы. Пора окончательно спилить этой мельнице лопатки.

Волоты почтительно склонили головы и начали переворачивать свои кристаллические планшеты, собираясь откланяться и вернуться к строительным платформам.

— Подождите. Разрешите слово?

Голос прозвучал спокойно, но в нем отчетливо звенела сталь. Волоты и Асилки удивленно обернулись.

В самом конце Архитектурного Круга стоял не высокий Асилк. По меркам расы Асилков, чьи патриархи легко доживали до девятисот и более лет, он был совсем зеленым, дерзким юнцом — ему едва исполнилось пятьсот лет, что по человеческим меркам едва приравнивалось к сорока годам зрелости. Его шестиметровая фигура была полна силы, светлые волосы взъерошены ветром, а в руках он судорожно сжимал портативный инфо-кристалл.

Старшие Асилки посмотрели на него с глубоким, раздраженным вздохом. Председатель устало сомкнул веки: — Что там у тебя, Ной? Говори быстрее, время дорого.

Ной посмотрел на свой кристалл, шагнул к парящему кремниевому столу и вывел активную вспомогательную диаграмму прямо на поверхности утвержденной глобальной графики. — В ваших расчётах переходного процесса произошла критическая ошибка. Вы полностью упустили из виду инерцию водной массы и фазовый скачок эфирного давления окружающей среды.

Старшие Асилки переглянулись. Один из них, главный вычислитель Совета, высокомерно хмыкнул, даже не глядя на диаграмму: — Мальчик, мы просчитали инерцию мантии, объём вод морей и океанов и вес материков! Что ты, недоучка, мог найти неверное в расчетах Великих умов Асилков?

— Эфирное сжатие и гидроудар! — отчеканил Ной, указывая на пересечения силовых линий. — Принудительное торможение маховика коры с помощью вихревого гироскопа пирамид создает эффект эфирного тормоза. Плотность эфира внутри контура резко возрастёт, многократно увеличивается давление на биосферу. Но главное — вода! Океаны! По инерции жидкая среда не останавливается вместе со скальной твердостью. Как только гироскоп зажмет кору в момент кувырка, триллионы тонн океанской воды сорвутся со своего места и пойдут сокрушительным противоходом! Начнется Всемирный Потоп, который подчистую смоет всю нашу цивилизацию вместе с пирамидами!

В Архитектурном Кругу воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Шесть трехметровых Волотов у стола испуганно переглянулись, их гранитные лица побледнели. Они посмотрели на старших Асилков, ожидая ответа старейшин.

Из уст главного вычислителя Совета вырвался издевательский, раскатистый хохот, который подхватили остальные престарелые титаны.

— Водный противоход? Гидроудар? — несмотря на смех пророкотал старик. — Ты наслушался сказок, Ной! Мы используем прецизионные формулы Орэя (Марса)! По всем параметрам они настроены точно на такие же характеристики — двадцать четыре часа, и там окружающая среда находится в абсолютном равновесии! И здесь всё будет точно так же!

— На Марсе ядро мертвое! — отчаянно пытался докричаться Ной, чувствуя, как от обиды и ярости кровь приливает к лицу. — Там давление эфира в разы слабее! Земля — яркий, тяжелый квази-кристалл, ее эфирный захват мощнее! Торможение вызовет фазовый скачок! Цивилизация погибнет!

Председатель Совета Асилков медленно поднялся со своего седалища. Его девятиметровый рост казался сокрушительным, взгляд — ледяным. Ною было невыносимо обидно: его, молодого, но блестящего ученого, демонстративно унижали на глазах у Волотов — младшей касты, которая всегда смотрела на Асилков как на эталон мудрости. Теперь эти трехметровые прорабы прятали издевательские улыбки, глядя, как распекают «молодого специалиста».

— У тебя есть проверенные приборами доводы, Ной? — ледяным тоном спросил Председатель. — Или это снова лишь твоя сырая математическая модель?

Ной опустил взгляд, его уши заметно покраснели. Он крепче сжал свой кристалл: — Прямых расчетов ядра нет, датчики не берут такой ввод...

Председатель Совета пренебрежительно, с глубоким омерзением махнул рукой в сторону бескрайней зеленой поймы:

— Ну так вот что, молодой человек. Возьми эту свою красивую теорию, засунь ее себе глубоко в задницу и больше сюда не приходи! Свободен. А у нас — реальная физика и величайшая стройка межпланетного масштаба. Коллеги Волоты, возвращайтесь на платформы. За работу!

Равнина снова наполнилась гулом голосов. Волоты, перешептываясь и бросая на Ноя насмешливые взгляды, поспешили к своим виманам. Старейшие Асилки демонстративно отвернулись, вернувшись к обсуждению облицовки пирамид.

Юный пятисотлетний вычислитель Ной молча выключил свой кристалл и спрятал его в складки тоги. В его душе горела незаживающая рана. Его не просто прогнали — его растоптали перед подчиненными. Гордость великого рода Асилков была уязвлена навсегда.

Развернувшись, Ной твердым, размашистым шагом направился к своей вимане, припаркованной на краю плато. На этой планете больше некого было спасать — гордыня ослепила и старейшин, и их инженеров. Он улетит туда, где его никто не побеспокоит. Далеко на север, в тихую, уединенную низменность. Раз цивилизация решила совершить самоубийство — пускай. Он спасет свою кровь сам.

Глава 5. Расшифровка Фестского диска

Свежий утренний воздух — если слово «утро» вообще применимо к миру, где янтарный Соляр застыл в одной поре над горизонтом — встретил путешественников едва уловимым ароматом озона и цветущих трав. Перешагнув порог гостеприимного дома, Урал невольно задержался на деревянном помосте, оглядываясь назад. Его профессиональный взгляд строителя мгновенно зацепился за то, мимо чего обыватель прошёл бы не задумываясь.

— Глядите-ка, — Урал подозвал девчонок, указывая рукой на срез наружной стены возле дверного проёма. — Это же гениально в своей простоте.

Стены этого грандиозного сооружения не были сложены «в один обхват», как могло показаться изнутри. Они состояли из двух параллельных рядов гигантских бамбуковых (хвощовых) стволов, высушенных до звонкого, каменистого состояния. Но самое главное крылось в перевязке: внутренний ряд бамбука был смещён ровно на половину диаметра относительно наружного. Следующий слой монолитных стволов аккуратно перекрывал стыки предыдущего, полностью исключая даже намёк на «мостики холода».

— Двойной контур с перехлёстом, — восхищённо покачал головой Урал, проводя ладонью по идеально гладкой поверхности. — А все пазы и технологические зазоры наглухо, герметично забиты светлой, почти белой глиной. Такая конструкция работает как двойной термос: в зимний период она держит тепло внутри мёртвой хваткой, а в период великого стояния Соляра, когда солнце палит нещадно, сохраняет в комнатах благословенную прохладу. На века сделано.

— Урал, а как же окна? — спросила одна из попаданок, разглядывая широкие, светлые проёмы, из которых сейчас ветерок лениво выдувал белоснежные тканевые занавески. — Если зимой тут полярная ночь и дикий холод, через такие стёкла... вернее, проёмы, всё тепло за час выдует. Да и зачем окна во тьме?

— А вот тут они применили принцип пробки, — ухмыльнулся Урал, подмигнув спутнице. — Присмотритесь к четвертям с уличной стороны.

Оказалось, что для тёмного и холодного полугодия у хозяев были приготовлены колоссальные глухие щиты — своеобразные «вставни». Сконструированные по той же схеме, что и основные стены — из двойного перевязанного бамбука — они вставлялись в оконные проёмы изнутри, точно пробка в горлышко бутылки. При этом наружная часть такого щита-вставни была заметно больше по ширине и высоте, чем внутренний контур оконного проёма. Накатываясь снаружи на стену, этот нахлёст создавал безупречный замок для сквозняков и запечатывал дом наглухо. Во время долгой полярной ночи, когда снаружи царил кромешный мрак и лютовал мороз, освещать дом через окна всё равно было нелогично, зато такая «пробка» превращала жилище в непреступную для холода крепость.

Дождавшись, пока пришельцы вдоволь налюбуются плотницким гением предков, к ним неторопливо подошёл один из старейшин общины. Его одежда из мягкого растительного волокна пахла сушёными травами, а в глазах светилась спокойная мудрость людей, не знающих суеты.

Урал повернулся к нему, уважительно склонив голову: — Мы благодарны за кров и пищу. Наш мир устроен иначе, и то, что мы видим здесь, поражает воображение. Прошу тебя, если это возможно, покажи нам свой народ. Чем занимается община? Как устроен ваш быт в этом вечном дне? Мы хотим понять, как работает этот удивительный мир.

Старейшина добродушно улыбнулся, его взгляд потеплел. Он повёл рукой в сторону бескрайних изумрудных полей, над которыми высились циклопические конструкции аграрных контуров: — Что ж, идёмте. Скрывать нам нечего. Я покажу вам, как земля кормит нас, пока великий Соляр дарит нам свой свет...

Они двинулись по широкой дорожке. Проходя мимо просторного, утопающего в зелени подворья самого старца, Любава вдруг замерла на месте и удивленно потянула Алексея за рукав, указывая пальцем во двор.

Возле дома располагался огромный, аккуратно огороженный каменный лабиринт. Он был искусно выложен по идеальной спирали из невысоких округлых валунов, примерно по пятьдесят сантиметров в диаметре каждый. Весь этот монументальный наземный чертёж был чётко разбит на отдельные, радиально расходящиеся сектора.

— А что это у вас тут такое? — полюбопытствовала Любава, заворожённо разглядывая ровные каменные ряды.

Старейшина остановился и с мягкой гордостью посмотрел на каменную спираль: — Так это же наш календарь. Календарь нашего рода.

Алексей-Добромысл тут же оживился. Поняв, о чём идёт речь, он быстро достал свой планшет, активировал экран и вывел на него чёткую линейную графику Фестского диска, повернув дисплей к хозяину подворья.

Старец взглянул на светящуюся картинку, прищурился от яркого солнца, а затем понимающе и уважительно кивнул: — Да, именно такой. Только у вас он совсем маленький, в карман помещается. А этот у нас выложен для всеобщего обозрения, прямо под открытым небом. Это нужно для того, чтобы род — каждый без исключения житель рода — проходя мимо, точно знал, в каком именно времени он сейчас находится и что конкретно ему следует делать в этот период.

Любознат обошёл лабиринт по периметру, с интересом разглядывая валуны, почесал затылок и озадаченно спросил: — Слушай, отец... Вещь, конечно, монументальная, моё почтение. Но как же вы определяете по этой огромной спирали, какой сейчас конкретно идёт день или неделя? Ни стрелок, ни маятников я тут не вижу.

Старейшина усмехнулся и указал рукой вглубь каменных секторов: — А ты присмотрись внимательнее, Любознат. Видишь во-о-н тот большой изумрудный камень, который ярко зеленеет и резко выделяется среди всех остальных серых валунов? Именно он и определяет точку, ту самую неделю, которая сейчас идёт. Каждую неделю я лично прихожу сюда и переставляю этот изумруд на новое место, в следующий сектор спирали. Так весь наш род и сверяет свои часы.

Оставив позади каменные часы общины, они направились дальше по окраине поселения, где жилые постройки плавно уступали место бескрайним изумрудным полям, уходившим к самому горизонту. Но внимание путешественников привлекли не циклопические масштабы посадок и даже не пасущиеся вдали диковинные животные, а люди, работавшие на этих полях. Точнее — их головы.

Урал замер на месте, протирая глаза. Девчонки рядом прыснули в кулаки. Было полное ощущение, что на грядках копошатся гигантские человекоподобные дикобразы, у которых иглы были направлены вертикально вверх. Эти причёски представляли собой жесткие, слепленные в монолитные пучки пряди волос, вздымающиеся над черепом добрых тридцать сантиметров в высоту. И весь этот волосяной ёж грозно топорщился в зенит.

Когда они подошли чуть ближе, Урал присмотрелся к одному из тружеников в профиль.

— Мама дорогая… — пробормотал он. — Панки живы. XXI век, Лондон, подпольный рок-клуб. Не хватает только кожаной куртки с заклепками и гитары наперевес.

ГРУшник не выдержал, повернулся к неторопливо шагающему провожатому и, едва сдерживая смех, выдал: — Простите, уважаемый… А что это у ваших аграрных бойцов с причёсками? Это у них конкурс на лучшего косплейщика безумного Макса или локальное панк-движение против системы? У нас в мире с такими ирокезами только на рок-концерты ходят, чтоб со сцены виднее было. Они туда, в эти пучки, лак «Прелесть» тоннами заливают или на пиво клеят, чтоб так стояло? Для чего вообще такое… изящество на грядках? Им ветром голову не парусит?

Старейшина остановился, посмотрел на работающих общинников, а потом перевёл взгляд на округлившиеся глаза Урала. По его лицу разлилась широкая, добродушная улыбка, которая через секунду переросла в гулкий, раскатистый смех. Гигант хохотал от души, сотрясая мощную грудь.

— Панки? Пиво? — сквозь смех переспросил он, утирая выступившую слезу. — Ну и чудные же названия в вашем мире! Нет, дружок, никакое это не озорство и не дань моде. Всё гораздо прозаичнее и… практичнее. Намазывают они их, к слову, обычной светлой глиной, смешанной с соком дикого хвоща — держит намертво, никакой ветер не сорвёт. А делают они это для того, чтобы к вечеру голова не раскололась от перегрева.

Старец похлопал себя по седой шевелюре и объяснил: — Посмотри наверх. Великий Соляр стоит почти в зените всё время. Он не заходит, не прячется за тучи, он бьёт радиацией и тепловым потоком вертикально вниз, прямо в темя. Если оставить волосы распущенными или просто побрить голову, череп нагреется за полчаса так, что кровь закипит. А этот «ёж», как ты выразился, работает как идеальный природный радиатор и тепловой щит одновременно!

Он развёл пальцами, показывая структуру: — Пряди, поднятые вверх и скрепленные глиной, создают между собой воздушные каналы. Горячий воздух от кожи головы по этим пазухам поднимается вверх, создавая естественную тягу — как в печной трубе. Получается постоянное охлаждение за счёт конвекции. К тому же, плотный каркас из волос и светлой глины принимает на себя весь основной удар солнечных лучей, не подпуская тепло к самой черепушке. Работай хоть весь день согнувшись над землёй — голова будет свежей и холодной. Это просто техника безопасности, Урал.

Алексей слушал старейшину, открыв рот, и вдруг в его голове будто коротнуло высоковольтным разрядом. Перед глазами с абсолютной, фотографической чёткостью вспыхнуло изображение Фестского диска. Тот самый знаменитый рисунок профиля человека, который наштампован там почти в каждом секторе!

«Ирокез! — закричал внутренний голос Алексея. — Это же гребень, который историки упорно называли «пернатым шлемом филистимлян» или «короной из перьев»! Они спорили, военный ли — это головной убор или жреческий венец! А это, блин, просто причёска с глиной для защиты от солнца на полях!» К тому же такое изображение всегда было в паре и изображением поля в виде круга с точками.

Пазл в голове строителя со свистом и щелчком встал на своё место. Стало предельно понятно, почему этот «панк» встречается на диске регулярно, олицетворяя рабочие недели Великого Лета под палящим Соляром.

А память Урала тут же подкинула ещё одну важную деталь, и он на секунду нахмурился, вспоминая схему диска. — Погоди-ка, отец… — Урал прищурился, анализируя календарную спираль. — Если этот ваш волосяной радиатор нужен всегда, когда жарит солнце, то почему на диске в самом-самом начале летнего цикла есть два изображения, где человек нарисован абсолютно лысым? Первые три недели на стороне Кайласа — и там голая голова без всяких иголок. Как так? У них глина закончилась?

Старейшина понимающе улыбнулся и кивнул: — А ты сообразителен, гость мой. Всё верно, в первые три недели Лета ходить с «ежом» на голове нет никакой нужды. Вспомни, что происходит сразу после тектонического кувырка планеты. Солнце только-только вышло над горизонтом, повернувшись к нашей равнине. Огромные массы льда и снегов, накопившиеся за долгую полярную ночь, начинают бурно, лавинообразно таять. От этой колоссальной массы влаги в небо поднимается пар. На первые три-четыре недели над землёй встаёт густейшая, плотная и очень высокая облачность. Солнце в этот период видится лишь размытым белым пятном, оно совершенно не жарит. Воздух прохладный, влажный, идёт мягкое весеннее пробуждение природы. Зачем в это время городить радиаторы на голове? Вот в этот сырой и туманный период люди и ходят с чистыми, бритыми головами, давая коже отдохнуть. А вот как только туман рассеивается и Соляр встаёт в свой вечный зенит — тут уж извините, все дружно берут в руки глину и превращаются в твоих «панков». Иначе до осени не доживёшь.

Урал стоял посреди изумрудного поля и тихо матерился про себя от восторга. Величайшая загадка археологии, над которой сто лет бились лучшие умы планеты, расшифровалась простым законом термодинамики и правилами гигиены труда на древней Славянской равнине.

Они подошли ближе к опушке хвощового леса. Могучие, каменистые стволы исполинских деревьев уходили высоко в небо, раскидывая над головами сочную, перистую зелень. Сквозь неё лучи застывшего в зените Соляра пробивались мягким янтарным кружевом.

Здесь гул стоял такой, что вибрировала сама подошва сапог. Прямо на прочных стволах, под защитой нижних ветвей, крепились колоссальные полутораметровые конструкции.

— Ого! Смотрите, какие люльки висят! — Любознат (он же Урал) первым устремился вперёд, так и лучась своим фирменным любопытством. — Отец, а это что за архитектурные формы? Для птиц великовато, для людей — высоковато.

Одна из девчонок, прищурившись от яркого света, потянула Любозната за рукав: — Урал, осторожнее! Какие птицы? Ты посмотри, КТО туда залетает!

Будто в подтверждение её слов, прямо перед ними в воздухе с тяжелым, басовитым рокотом завис летучий полосатый «тигр» величиной с хорошего воробья. Пчела деловито прожужжала мимо замершей компании и тяжело опустилась на жесткую нижнюю платформу полутораметрового кокона.

Вот тут вперёд и вышел Алексей-Добромысл. Он замер, глядя на эту картину, и его глаза округлились. В его памяти мгновенно, до мельчайших трещинок, всплыл тот самый редкий оттиск с Фестского диска, который историки никак не могли внятно расшифровать.

— Ребята, это не просто люльки, — тихо, боясь спугнуть авиацию великанов, заговорил Алексей. — У меня в голове сейчас пазл со свистом сошёлся. Это же дикий улей и лесная пчела! Помните штамп с полосками и козырьком?

Любава, которая раньше часами разглядывала зарисовки диска в блокноте Алексея, удивленно ахнула: — Точно! Посмотрите на сам кокон — эти поперечные полосы, это же соты выстроены полосами, один в один как на рисунке! А сверху... смотрите, над каждым ульем приделан массивный полукруглый навес. На диске он выглядел как странный изогнутый капюшон над полосатым сектором!

— Логично! — подхватил Любознат, мгновенно оценив инженерную мысль. — Этот навес-козырёк создаёт постоянную тень для летка, одновременно являясь креплением к верке дерева. Солнце-то не двигается, жарит сверху в одну точку, а под таким зонтиком внутри улья всегда прохладно. Ай да предки, ай да конструкторы!

Алексей сделал шаг ближе к старейшине: — Уважаемый, так значит, знак улья на диске — это не просто пиктограмма? Это обозначение вашей лесной пасеки?

Старец добродушно улыбнулся, глядя на то, как пришельцы по очереди вскрывают устройство его мира: — Вы правы, дети. Ты зриш в самый корень священного диска. Дикие пчёлы собирают нектар в лесных угодьях, а мы лишь помогаем им, обустраивая эти борти под кронами, где прохладнее. И работа эта подчинена строгому, арифметическому ритму нашей планеты.

Старейшина обернулся к полям и продолжил: — Вы, должно быть, заметили, что знака улья нет на первых секторах летней спирали? В те первые недели, когда наши люди ходят с бритыми головами, а равнину укутывает густой туман от тающих снегов, пчёлы только приходят в себя. Природа даёт им время разогнаться и набрать силу.

— А появляется он только на восемнадцатой неделе! — торжествующе воскликнул Алексей, победно посмотрев на друзей. — Я помню координатную сетку! Восемнадцатый сектор — это экватор Лета!

— Именно, — кивнул старец. — Когда солнце выпивает туманы и травы выдают много цвета, мы выходим на первый сбор. Это мёд для сытости общины — лёгкий, светлый, чистая энергия на каждый день. Его мы берём много.

— Но ведь на диске есть и второй знак улья, ближе к финалу! — подала голос Радмила. — Кажется, на двадцать шестой неделе, прямо перед зоной кувырка?

— Твоя память тебя не подводит, девица, — уважительно отозвался старейшина. — Двадцать седьмая неделя — наш самый важный, священный рубеж. До того, как планета совершит свой переворот и уйдёт в долгую полярную ночь, мы забираем у лесных пчёл последний дар. Это лечебный мёд, собранный с самых стойких, поздних медоносов, впитавших больше всего света Соляра. Он тёмный, густой, напитан всеми благами. Этот золотой запас никто не смеет съесть просто так. Мы прячем его в подземные хранилища. Только этот «мёд жизни» спасает наш разум и согревает кровь в течение всех двухсот семидесяти дней кромешной тьмы и лютого холода, пока равнина находится во тьме. Без него нам не выжить.

Любознат восхищенно покрутил головой, переводя взгляд с гигантских пчёл на Ведуна: — Ну что, Лёха... то есть, Добромысл. Какая, говоришь, там следующая картинка на твоём диске? Давай колись, а то мне уже не терпится узнать, какую ещё полезную автоматику наши пращуры заложили в этот календарь!

От лесной пасеки под кронами исполинских хвощей они двинулись дальше к предгорьям, где воздух становился чище, а горизонт слегка приподнимался, открывая величественный вид.

— Ну, Добромысл, открывай свой электронный свиток, — Любознат (он же Урал) по-хозяйски похлопал Алексея по плечу. — Раз уж мы с пчелиными бортями и панк-причёсками разобрались, пора переходить к тяжёлой артиллерии. Что там за главный калибр на этом диске, который постоянно мелькает?

Радмила, шедшая чуть впереди, обернулась:

— Вот-вот! Мы же дошли до самого главного вопроса. Алексей, покажи символ, который присутствует практически в самом центре. Как именно обозначается эта ваша ось земли?

Алексей остановился, активировал планшет и вывел на экран крупный план центральной фигуры:

— Вот, смотрите. Треугольник с аккуратным шариком на самой вершине.

— Пирамидка с бусинкой? — прищурилась Радмила. — И что это?

— Это священная гора Кайлас, — тихо, с благоговением произнес Алексей. — В те далёкие времена, до тектонического сдвига, она и противоположный ей в южном полушарии остров Пасхи как раз и являлись физической осью Земли. Но посмотрите на сам символ: это не просто абстрактный конус. Гора Кайлас представляет собой идеальную трёхгранную пирамиду. На её южном склоне, если приглядеться, есть глубокая вертикальная расщелина. А шарик на вершине...

Старейшина, который внимательно слушал молодых людей, одобрительно кивнул его словам:

— Верно, — Память твоего мира тебя не подводит. А теперь посмотри на этот знак в центре спирали. Треугольник-Кайлас совмещён с округлым диском потому, что в наше время — во время Великого Лета — Соляр на протяжении всех двухсот семидесяти дней стоит в зените прямо над этой горой, никуда не заходя. Это солнце, застывшее над макушкой мира на целых полгода. А сама гора Кайлас зовётся пупом земли.

— Погоди, Лёха, — Урал, который внимательно вглядывался в чертеж на планшете, нахмурился, анализируя геометрию. — Ты хочешь сказать, что Кайлас — это был физический полюс?

— Не просто полюс, Урал, а точка выхода планетарной оси, — Алексей быстро пролистал несколько вкладок на планшете, открывая космологические расчеты. — Смотрите, какая тут заложена безупречная планетарная механика. Кайлас — это одна вершина оси. Если мы мысленно проведём образную виртуальную ось через гору Кайлас прямо сквозь этот центр, то на противоположной стороне планеты, в Южном полушарии, мы выйдем аккуратно в районе острова Пасхи!

Радмила заглянула Алексею через плечо, рассматривая оборотную сторону Фестского диска:

— Ой, а ведь на обратной стороне, ровно в тех же осевых секторах, вместо Кайласа отштампован совсем другой знак... Похож на круглую розетку или... ромашку!

— Именно, Рада, ромашка! — азартно подхватил Алексей. — Историки нашего времени мозг сломали, думая, что это за цветок на другой стороне диска. А эта ромашка символизирует древнего бога Маке-маке — главного творца в мифологии острова Пасхи. Изображения этого бога и его жрецов всегда венчали странные лучистые короны, на подобие как у американской статуи Свободы или как лепестки этой самой ромашки на диске. Это маркер антипода Кайласа. Две крайние точки одной незыблемой оси!

Старейшина слушал молодых людей, опершись на свой посох, и в его глазах прыгали добрые искорки.

— Вы правы, пришельцы, — неторопливо заговорил старец, обводя рукой бескрайний изумрудный горизонт. — Мир, в котором вы очутились, устроен по законам высшего порядка. Наша же планета идет по небесному пути величественно и стабильно, всегда повернутая к Соляру одной стороной. Суточный круг у нас короткий — всего шестнадцать часов отсчитывают внутренние ритмы живого. А неделя наша длится девять дней.

— Девять дней? — переспросила Любава. — Как в древних славянских сказках — «за тридевять земель», «неделя девятидневка»?

— Именно так, доченька, — кивнул старик. — Посмотрите на сторону «А» вашего маленького диска — на это Светлое полугодие. В ней ровно тридцать секторов. Каждый сектор — это одна наша девятидневная неделя. Тридцать недель по девять дней дают ровно двести семьдесят дней непрерывного, вечного лета! Двести семьдесят дней Соляр не заходит за горизонт, согревая Русскую равнину, давая нам возможность пахать, сеять и собирать богатые урожаи под его благодатными лучами.

— А потом? Что происходит на стороне «Б»? — тихо спросила Радмила.

— А сторона «Б» — это когда Соляр уходит на ту сторону Мидгард-Земли и наша равнина погружается в глубокий зимний сон. Мы уходим в дома из каменистого хвоща, греемся на печах и отдыхаем от трудов, пока планета обращена к холодной бездне. Но многие из нашего рода перелетают на ту сторону вслед за Саляром и ведут там иное хозяйство, которое и описано на обратной стороне, где в центре «ромашка». Чистый календарный цикл покоя и движения — пятьсот сорок дней.

Урал, мгновенно прикинул цифры в уме и тут же победно вскинул руку: — Постойте! Отец, тут не сходится! Если сложить двести семьдесят дней лета и двести семьдесят дней ночи, получается пятьсот сорок дней. Но астрономический солярный год по чистым часам должен длиться дольше — примерно пятьсот сорок семь с половиной, а то и под пятьсот сорок девять древних суток! Где еще почти десять дней болтаются? Календарь бы развалился за пару лет!

Старейшина хитро прищурился и указал длинным пальцем на самый край планшета, где на Фестском диске в точках перехода со спирали были нанесены странные перпендикулярные линии с четкими насечками — по пять дырочек-точек с каждой стороны.

— А ты глазастый, строитель, — глухо рассмеялся старец. — Вот они, твои потерянные дни. Смотри сюда. Наша Земля не может просто взять и мгновенно повернуться к солнцу другим боком — её бы разорвало центробежной силой. Когда Лето кончается и наступает пора уступать место Зиме, планета совершает великий разворот — тектонический кувырок по своей оси.

Алексей аж подпрыгнул на месте:

— Кувырок Джанибекова?! Планетарного масштаба?!

— Да, — спокойно подтвердил старец. — И эти пять точек на переходе — это пять стремительных, полных оборотов планеты во время смены полюсов. Для наблюдателя на земле в этот момент происходит нечто невообразимое: Соляр проходит над горизонтом пять раз, то взлетая, то падая в бездну, пока планета наконец не зафиксирует свою ось в новом положении. Один такой кувырок туда, на темную сторону — это пять дней динамического хаоса. И через полгода кувырок обратно к свету — еще пять дней. В сумме — ровно десять дней перехода!

— Пятьсот сорок дней стабильности плюс десять дней кувырков... — Урал лихорадочно считал на пальцах. — Получается ровно пятьсот пятьдесят дней по календарю диска! Лёха, слышишь? Разница с астрономическим идеалом в пятьсот сорок семь с половиной дней — всего каких-то два с небольшим дня на весь гигантский год! Это же ничтожная погрешность в полпроцента!

— Невероятно... — Любава покачала головой, переводя взгляд с лабиринта во дворе старца на изумрудные поля. — Но если Соляр неподвижно стоит в зените все двести семьдесят дней лета, как обычный человек поймет, что девять дней недели подошли к концу? Ведь нет ни рассветов, ни закатов, день и ночь не сменяют друг друга!

— Для этого у нас есть небесные часы, доченька, — старец поднял посох вверх, указывая на бледный, но четко видимый в янтарном небе диск Луны. — Соляр застыл, но Луна — движется. За весь наш солярный год она совершает восемнадцать с половиной оборотов вокруг Земли — строго по девять оборотов на каждое полугодие, плюс фаза кувырка. Но поскольку дней в вашем понимании нет, человеческая память легко может запутаться в восемнадцати одинаковых лунных циклах. Именно поэтому наши предки и строили эти огромные каменные лабиринты-спирали на земле, повторяющие схему Фестского диска. Раз в девять дней, как только Луна меняет свою фазу и координату относительно неподвижного солнца, Хранитель рода переставляет изумрудный маркер на один сектор вперед. И каждый житель знает: пошел новый отрезок времени, пора браться за новые дела. От лесной пасеки под кронами исполинских хвощей они двинулись дальше к предгорьям, где воздух становился чище, а горизонт слегка приподнимался, открывая величественный вид на бескрайние просторы Русской равнины.

— Ну, Добромысл, открывай свой электронный свиток, — Любознат (он же Урал) по-хозяйски похлопал Алексея по плечу. — Раз уж мы с пчелиными бортями и панк-причёсками разобрались, пора переходить к тяжёлой артиллерии. Что там за главный калибр на этом диске, который в самом центре нанесён?

Радмила, шедшая чуть впереди, обернулась:

— Вот-вот! Алексей, покажи символ, с которого всё начинается. Как именно обозначается эта ваша ось земли?

Алексей-Добромысл остановился, активировал планшет и вывел на экран крупный план центрального сектора:

— Вот, смотрите. Треугольник с аккуратным шариком на самой вершине.

— Пирамидка с бусинкой? — прищурилась Радмила. — И что это?

— Это священная гора Кайлас, — тихо, с благоговением произнес Алексей. — В те далёкие времена, до тектонического сдвига осей, она и противоположный ей в южном полушарии остров Пасхи как раз и являлись физической осью Земли. Но посмотрите на сам символ: это не просто абстрактный конус. Гора Кайлас представляет собой идеальную трёхгранную пирамиду. На её южном склоне есть глубокая вертикальная расщелина, которую пересекает горизонтальная терраса — получается гигантский крест.

Старейшина, который внимательно слушал молодых людей, опершись на посох, одобрительно кивнул: — Верно мыслишь, Добромысл. Память твоего мира тебя не подводит. А теперь посмотри на этот знак в центре спирали. Видишь, треугольник-Кайлас совмещён с округлым диском? Это не просто вершина. В наше время — во время Великого Лета — Соляр на протяжении всех двухсот семидесяти дней стоит в зените прямо над этой горой, никуда не заходя. Это зенитное солнце, застывшее над макушкой мира на целых полгода, полгода нашего времени.

— Погоди, Лёха, — Урал, который внимательно вглядывался в чертеж на планшете, нахмурился, анализируя геометрию. — Ты хочешь сказать, что Кайлас — это был физический полюс?

— Не просто полюс, Урал, а точка выхода планетарной оси, — Алексей быстро пролистал несколько вкладок на планшете. — Смотрите, какая тут заложена безупречная планетарная механика. Кайлас — это одна вершина оси. Если мы мысленно проведём образную виртуальную ось через гору Кайлас прямо сквозь центр планеты, то на противоположной стороне Земли, в Южном полушарии, мы выйдем аккуратно в районе острова Пасхи!

Радмила заглянула Алексею через плечо, рассматривая оборотную сторону Фестского диска:

— Ой, а ведь на обратной стороне, ровно в тех же осевых секторах, вместо Кайласа отштампован совсем другой знак... Похож на круглую розетку или... ромашку!

— Именно, Рада, ромашка на другой стороне диска! — азартно подхватил Алексей. — Историки нашего времени мозг сломали, думая, что это за цветок. А эта ромашка символизирует древнего бога Маке-маке — главного творца в мифологии острова Пасхи. Изображения этого бога и его жрецов всегда венчали странные лучистые короны, точь-в-точь как у американской статуи Свободы или как лепестки этой самой ромашки на диске. Это маркер антипода Кайласа. Две крайние точки одной незыблемой оси!

Старейшина добродушно улыбнулся, слушая рассуждения парней: — Вы правы, пришельцы. Мир, в котором вы очутились, устроен по законам высшего инженерного порядка. Это сейчас ваша Земля крутится как безумное веретено, подставляя солнцу то один бок, то другой за двадцать четыре часа. Наша же планета идет по небесному пути величественно и стабильно, всегда повернутая к Соляру одной стороной. Суточный круг у нас короткий — всего шестнадцать часов отсчитывают внутренние ритмы живого. А неделя наша длится девять дней. Посмотрите на сторону «А» вашего маленького диска — на это Светлое полугодие. В ней ровно тридцать секторов. Каждый сектор — это одна наша девятидневная неделя. Тридцать недель по девять дней дают ровно двести семьдесят дней непрерывного, вечного лета!

— А потом? Что происходит на стороне «Б»? — тихо спросила Радмила.

— А сторона «Б» — это Тёмное полугодие, еще тридцать секторов и еще двести Ряд дней полярной ночи. Чистый календарный цикл покоя и движения — пятьсот сорок дней стабильности.

Урал, как профессиональный строитель, мгновенно прикинул цифры в уме и нахмурился: — Постойте! Отец, тут не сходится! Если сложить двести семьдесят дней лета и двести семьдесят дней ночи, получается пятьсот сорок дней. Но астрономический солярный год по чистым часам должен длиться дольше — примерно пятьсот сорок семь с половиной, а то и под пятьсот сорок девять древних суток! Где еще почти десять дней болтаются?

Старейшина хитро прищурился и указал длинным пальцем на самый край планшета, где на Фестском диске в точках перехода со спирали были нанесены странные перпендикулярные линии с четкими насечками — по пять дырочек-точек с каждой стороны.

— Вот они, твои потерянные дни. Когда Лето кончается и наступает пора уступать место Зиме, планета совершает великий разворот — тектонический кувырок по своей оси. У вас в мире этот физический эффект называют кувыроком Джанибекова. И эти пять точек на переходе — это пять стремительных, полных оборотов планеты во время смены полюсов. Для наблюдателя на земле в этот момент Соляр бешено мелькает над горизонтом пять раз подряд, пока планета наконец не зафиксирует свою ось в новом положении. Один такой кувырок туда, на темную сторону — это пять дней динамического хаоса. И через полгода кувырок обратно к свету — еще пять дней. В сумме — ровно десять дней перехода! Пятьсот сорок дней стабильности плюс десять дней кувырков — получается ровно пятьсот пятьдесят дней по инженерному календарю диска!

— Лёха, слышишь? — Урал лихорадочно застучал пальцем по экрану планшета, брыкаясь инженерным азартом. — Разница с астрономическим идеалом в пятьсот сорок gent с половиной дней — всего каких-то два дня на весь гигантский год! Это же ничтожная погрешность в полпроцента! Но Хьюстон, у нас другая проблема. Луна-то в космосе — это тяжелейший гироскоп, небесный маховик. Ей на наши кувырки плевать, скорость её вращения не менялась тысячи лет. Как стабильная Луна считает наши месяцы?

Алексей Добромысл замер, глядя на цифры, и вдруг его лицо озарила догадка. Он начал быстро набивать формулы в расчётное поле планшета: — Урал, стоп! Мы же считали лунный оборот по современным 24-часовым суткам! А теперь переведи космическую константу Луны на местный стандарт. Смотрите: полный оборот Луны вокруг Земли относительно звёзд всегда составлял и составляет двадцать семь целых и три десятых современных суток. Умножаем двадцать семь и три на двадцать четыре часа — получаем шестьсот пятьдесят пять целых и две десятых часа на один виток. А теперь делим это на здешние шестнадцать часов в сутках! Сколько получается?

Урал округлил глаза, глядя на экран:

— Получается ровно сорок целых и девяносто пять сотых суток... То есть сорок один древний день на один оборот Луны!

— Именно! — победно вскрикнул Алексей. — А теперь делим этот сорок один день на местную девятидневную неделю. Получаем, что один лунный месяц длился ровно четыре целых и пятьдесят пять сотых недели!

Радмила захлопала в ладоши:

— И что это даёт?

— А то, что теперь мы берём всю рабочую спираль Фестского диска — тридцать недель Лета плюс тридцать недель Зимы, всего шестьдесят недель стабильности! Делим шестьдесят недель на четыре целых и пятьдесят пять сотых недели лунного витка и получаем... ровно тринадцать целых и восемнадцать сотых! Мы с ювелирной, прецизионной точностью выходим на тринадцать месяцев в солярном году! За один оборот Земли вокруг Солнца Луна делала ровно тринадцать витков!

— Невероятно... — Любава покачала головой, переводя взгляд со светящегося экрана на старейшину. — Значит, в народной памяти все эти славянские названия — студень, травень, изок — это и были те самые тринадцать месяцев солярного года?

— Да, доченька, — тепло улыбнулся старец. — Это была прикладная инструкция для жизни на равнине. Каждые сорок один день Луна отсчитывала новый шаг, а природа меняла свой лик под неподвижным Соляром. Летом, когда жизнь била ключом, мы делили время на мелкие месяцы — Травень, Цветень, Изок, Червень, Серпень... А долгой полярной ночью, когда равнина спала, время для нас растягивалось, и мы объединяли её в длинные зимние блоки — Студень, Просинец да Сечень.

Урал с благоговением выдохнул, глядя на каменный лабиринт на подворье старца: — Так значит, Стоунхендж, все эти гигантские каменные спирали на нашем Севере... это были просто стационарные, увеличенные аналоги Фестского диска? Их строили Волоты на старом экваторе, чтобы перемещением маркеров по каменным секторам синхронизировать время и аграрные циклы для всей планеты сразу!

Старейшина поднял свой массивный посох, указывая вперед, туда, где за предгорьями открывался новый, неизведанный горизонт:

— Ну что, пробудившиеся, раз уж вы теперь сами расшифровали инженерный чертеж нашей планеты — идемте дальше. Земля зовет, а Соляр лени не прощает.

Глава 6. Тайна Кавказа

Утро шестого дня началось так, как должно начинаться идеальное летнее утро. После плотного, пахнущего свежим хлебом и парным молоком завтрака, вся наша гвардия попаданцев лениво выбралась на крыльцо.

Погода стояла — сказка. Солнце ласково пригревало, не обжигая, на чистейшем ультрамариновом небе лениво покачивались редкие, пушистые, ослепительно белые облака. Воздух был другим — плотным, сладким, им хотелось дышать полной грудью.

Девчонки — Любава и Радмила — переглянулись, заговорщически улыбаясь. Любава потянулась, зажмурившись от яркого света, и озвучила общую мысль: — Мальчики, ну а что мы всё дела да дела? Расчеты эти ваши, гироскопы, катушки... Голова уже кругом! Давайте съездим на море, искупаемся? А то лето идет, а мы воды еще толком не видели!

Лёха и Урал удивленно переглянулись. Лёха почесал затылок, хмыкнул и посмотрел на Урала: — А что, мысль здравая. Только куда? Какое тут море ближе всего и где искупаться можно без экстрима?

Урал, не задумываясь, выдал первое, что пришло ему в голову из географии его прошлой жизни: — Да куда-куда... В Туапсе ближе всего! Поехали в Туапсе, там и пляжи были галечные отличные, и места красивые. Запрыгиваем в виману — и ломанулись!

Сказано — сделано. Шумная компания погрузилась в дискообразный аппарат. Двигатели тихо запели на ультразвуковой частоте, и вимана, мягко оторвавшись от земли, ушла в крутой набор высоты, держа курс на юг.

Погода стояла изумительная, видимость в плотном, чистом воздухе была феноменальной. Но то, что открылось им по курсу, заставило Лёху судорожно вцепиться в штурвал.

Они только-только пролетали над территорией будущего Краснодара, когда на горизонте показалось оно. Это не было похоже на облака или обычные горные хребты. Прямо перед ними, занимая пол-неба, вздымалась исполинская стена. Она уходила вверх на добрых сто километров, буквально пробивая стратосферу и растворяясь в космической черноте. С высоты полёта было отчетливо видно, как этот циклопический барьер уходит далеко влево, в сторону Каспийского моря, и обрывается прямо у них перед носом, в районе будущей Адыгеи.

— Лёха, тормози маневренные... — тихо выдохнул Урал, прилипнув к лобовому стеклу. — Что это за стена? Кавказский хребет же не такой высокий в нашем времени!

Алексей сбросил скорость, переводя виману в режим плавного подлёта к точке обрыва стены — туда, где находились верховья Лагонаки. И вот тут, подлетая ближе к плато, они начали различать детали, от которых по коже побежали мурашки.

Прямо перед ними открылась идеально гладкая, ровная полукруглая площадка — гигантский горизонтальный вырез в теле этой стокилометровой преграды, словно кто-то аккуратно вынул из неё идеальную дольку арбуза. Этот плоский полукруг уходил вглубь материка, образуя ровное, как стол, плато.

Лёха заложил вираж, разворачивая виману влево, чтобы заглянуть за этот срез, и у ребят перехватило дыхание.

За границей идеального полукруглого плато Лагонаки лежал сам поваленный ствол. Чудовищное, корявое, но сохранившее общие округлые очертания тело кремниевого гиганта диаметром под сто километров растянулось по планете на восток, уходя в сторону Каспия.

А справа от ровного горизонтального среза Лагонаки, по прямой линии к побережью Сочи и Туапсе, тянулся совершенно другой рельеф. Там не было никакой гладкой плоскости. Там вздымался корявый, жуткий, вырванный с мясом и корнями торец этого бревна.

Ребята завороженно рассматривали эту невероятную физику древней катастрофы. Всё встало на свои места:

Ровный сегмент: Примерно на треть диаметра ствола в районе Лагонаки шел идеальный горизонтальный надпил Волотов. Он уходил вниз под углом, задавая направление падения. Напоминал дольку арбуза.Корявый вылом: Но когда подпиленный гигант потерял устойчивость и под собственным весом в миллиарды тонн рухнул в сторону Каспийского моря. Падая, дерево всей своей массой выдрало оставшиеся две трети своего комля из земли.

Этот колоссальный вылом и создал весь будущий хаотичный рельеф Сочи и Туапсе — с его глубокими впадинами, ставшими руслами рек, острыми пиками вздыбленного грунта и горами Индюк — Семашхо — Два Брата .

— Они его просто повалили... — прошептал Лёха, удерживая виману в режиме зависания над стыком идеального среза и рваного вылома. — Сделали направленный клиновидный подпил в Лагонаки, и эта стокилометровая махина сама выломала свои корни у Туапсе при падении.

Когда первый шок от увиденного прошёл, у гвардии попаданцев наконец-то включилась инженерная логика. Они зависли на вимане прямо над колоссальным стыком идеального полукруглого плато и хаотичного, вздыбленного залома у Туапсе.

— Но почему именно под таким углом к экватору? — спросил подошедший сзади Урал, разглядывая проекцию. — До самого экватора отсюда ведь еще пилить и пилить на юг. И лежит ствол не параллельно и не перпендикулярно ему, а как-то наперекосяк... Градусов под сорок пять.

— В этом-то и весь смысл! — Лёха азартно щелкнул пальцами. — Смотри: если бы они положили его перпендикулярно экватору, он бы просто тормозил планету. А так — это же чистая турбинная лопасть! Поток воды, во время грядущего потопа натыкается на этот гигантский скошенный барьер высотой в сто километров, и скользит по нему. Возникает вектор силы, направленный вбок. Этот ствол, как шаг резьбы на гигантском болте, буквально задает направление и стабилизирует вращение всей Земли! Они так настраивали суточный цикл планеты после Сдвига. Положили идеальный балансир.

Лёха вывел на экран архивы из их будущего, показывая спутниковую карту Кавказа:

— А теперь посмотри, что от этой лопасти осталось через тысячи лет эрозии. Вот, глянь на наши фото — это скала Киселёва в Туапсе. Годовые кольца в боковом разрезе! Море за века размоет ломаный хаос у берега, обнажив вертикальные каменные ребра залома.

— Официальные учебники геоморфологии врут нам, что эти ровные полосы — «морской флиш», осадочные слои, которые тектоника каким-то чудом повернула вертикально и поставила под прямым углом к воде. Но посмотри внимательнее на структуру! Это же идеальное, ритмичное чередование двух совершенно разных слоев.

Лёха приблизил изображение на экране, указывая пальцем на контрастные полосы.

— Видишь? Ровная, идеальная параллельная полоса твердого скального грунта, а сразу за ней — мягкая, более темная прослойка. Это не случайное наслоение грязи. Твердая полоса — это несущие силовые волокна кремниевого дерева. Они держали всю конструкцию. А мягкая прослойка между ними — это бывшие капиллярные питательные каналы! По ним поднималась влага и соки от корней к кроне.

— Точно... — Урал завороженно вгляделся в снимок. — Органические соли и влага в этих капиллярах со временем превратились в податливые осадочные породы. И теперь в нашем двадцать первом веке эти каналы осыпаются первыми, образуя плодородные ниши, где прямо на вертикальной стене умудряются расти кустарники и сосны. А прочные кремниевые ребра остаются стоять!

— Вот именно! Природа сама подсказывает нам ответ, — Лёха победно улыбнулся. — Вся прибрежная зона Туапсе — это обнажившийся, разорванный торец комля. Море вымыло мягкие питательные слои, оставив нам эту гигантскую «гребенку» из вековых кремниевых ребер. А Каратянский хребет, горы Индюк и Семиглавая — это просто более крупные, засыпанные землей фрагменты этого великого разрушения.

— А там, где лежал ствол древа, волокна идут под наклоном или горизонтально:

— А теперь давайте посмотрим на всё наше дерево, точнее, то, что осталось от него после тысяч лет эрозии, — Лёха прищурился и решительно взмахнул рукой над сенсорной панелью.

Голографический проектор тихо пискнул, и вместо локальных срезов скал в воздухе развернулся колоссальный, детализированный снимок из космоса. На нём, зажатый между двумя морями, рельефно проступал весь Кавказский регион.

— Посмотрите вот сюда, — Лёха приблизил центральный сектор трёхмерной карты, где среди заснеженных пиков выделялась огромная двухвершинная гора. — Видите это явное утолщение ствола в районе современного Эльбруса? Ствол здесь не просто расширяется, на нём виден колоссальный наплыв кремниевой плоти, от которого в стороны когда-то отходили мощнейшие боковые ветви.

Радмила удивлённо округлила глаза и, подавшись вперёд, указала пальчиком на голограмму: — Выходит... Эльбрус — это просто сучок на этом огромном стволе дерева?

— Именно, — усмехнулся Лёха. — Гигантский, окаменевший сучок, который в будущем частично осыпется от тектонических сдвигов, превратив в самую высокую гору Европы. А сейчас это просто мощный боковой отросток нашего поверженного гиганта.

Урал весело прищурился, посмотрел на девчонок, а потом на притихшего Лёху, и хлопнул друга по плечу: — Да, девчата, это просто сучок и на нём можно попрыгать! Лёха, чего стоим? Полетели туда, поглядим на него вживую!

— Погоди-погоди, какое «полетели»?! — тут же в один голос взбунтовалась девчонки.

Любава уперла руки в бока и прищурилась на Урала: — А как же море? Мы вообще-то купаться летели, а не по окаменевшим сучкам прыгать! Вы, как хотите, а у нас по плану пляж и водные процедуры.

Радмила согласно закивала, заговорщически улыбаясь: — Да-да! Мы уже и купальники- невидимки приготовили. Так что сначала море, а ваши геологические раскопки подождут!

Лёха рассмеялся, поднимая руки вверх в знак капитуляции: — Ладно-ладно, бунт на корабле отменяется! Море так море.

Он плавно перевёл виману в режим снижения. Аппарат бесшумно заскользил вниз вдоль стокилометровой, покрытой исполинскими каменными рёбрами стены, туда, где у самого подножия древнего кремниевого пня ласково плескались тёплые волны допотопного Чёрного моря.

Шум прибоя у подножия стокилометровой стены манил прохладой. Алексей аккуратно посадил виману на ровную, покрытую мягким изумрудным ковром площадку у самого обрыва, где древний гигантский скол уходил прямо в набегающие волны.

Допотопный пляж встретил их первозданной чистотой. Никаких тебе шезлонгов, кричащих торговцев пахлавой и пластиковых бутылок — только идеально чистый, крупный золотистый песок и лазурная гладь воды, уходящая к горизонту.

Долго не думая, вся честная компания сбросила с себя одежду и с разбегу, с весёлыми криками, плюхнулась в набегающие волны.

Но стоило первым брызгам попасть на лицо, как Лёха резко затормозил, по пояс в воде. — Погодите-ка... — он удивленно заморгал, слизывая каплю с верхней губы. — Что за дела?

Девчонки тоже замерли. Радмила смешно сморщила носик и осторожно лизнула свое мокрое плечо. — Она... она не солёная! Вообще!

Урал недоверчиво макнул палец в воду, лизнул его и уставился на Лёху: — Реально. Чистейшая пресная вода. Как из лесного родника, только теплая!

Лёха смело зачерпнул ладонями воду и сделал несколько глубоких, жадных глотков. — Обалдеть! Настоящая озерная вода. Ни грамма соли, никакой горечи. Пить можно прямо так!

Любава, звонко рассмеявшись, подплыла к нему ближе. Её мокрые волосы разметались по плечам, а в глазах плясали озорные огоньки. Она сложила свои миниатюрные ладошки лодочкой, бережно зачерпнула прозрачную, как хрусталь, воду и поднесла к его губам.

— На-ка, испей ещё, — ласково пропела она, свободной рукой нежно поглаживая Лёху по мокрой голове. — Пей, мой коник вороной! С моих рук изопьёшь — вовек меня не забудешь, писаным красавцем станешь... Хотя куда уж краше, и так вон какой орёл!

Лёха послушно выпил пресную воду прямо из её ладоней, чувствуя тепло её пальцев, и шутливо фыркнул, как довольный конь, уткнувшись носом ей в плечо, отчего Любава с визгом повалилась назад, в ласковую пресную воду.

Навеселившись вдоволь и наплававшись в воде, которая совершенно не разъедала глаза, ребята выбрались на теплый песок. Лёха развалился на спине, подставив тело ласковому солнцу, и задумчиво уставился в небо.

— Знаешь, Урал, а ведь всё сходится, — заговорил он, закинув руки за голову. — В наше время, в двадцать первом веке, ученые-океанографы давно уже сломали немало копий вокруг Чёрного моря. Они ведь официально доказали, что когда-то это было гигантское пресноводное озеро!

— Да ладно? — лениво отозвался Урал, растянувшись рядом.

— Абсолютно точно. Когда бурили шельф и изучали донные отложения, учёные наткнулись на поразительный факт: глубоко под илом лежат колоссальные залежи органики. И самое интересное — все эти ракушки, окаменелости и скелеты рыб принадлежат исключительно пресноводным и озерным моллюскам, речной рыбе и водорослям. Никаких следов исконно океанской, соленой фауны на древних глубинных горизонтах просто нет! Это было колоссальное, замкнутое пресное озеро. По сути — гигантский резервуар с чистейшей водой.

Лёха приподнялся на локтях и посмотрел на шумящие у их ног волны: — И мы сейчас купаемся именно в этом озере. Чистом, пресном, живом...

Урал прищурился, глядя на бесконечную водную гладь: — Красиво, конечно. Но если сейчас оно пресное, то как оно в нашем будущем умудрилось стать настолько соленым, что в нём даже на глубине кроме сероводорода и бактерий толком ничего не живет? Что тут произошло?

— Хорош болтать! — задорно прокричала Любава, хватая Леху за руку. — Я уже начинаю дымить под солнышком, вернее, под соляром! Погнали в воду! Нужно остыть, а то я совсем обуглюсь!

Урал тут же поддержал девчоночий бунт и с разбегу нырнул «рыбкой», подняв целую волну.

На пару минут у подножия древнего кремниевого пня завязалось настоящее водно-брызгательное побоище. Девчонки визжали, мужики отбивались как могли, а чистейшая вода смывала с них остатки дорожной пыли и накопившегося напряжения.

Наконец, знатно освежившись, все четверо выбрались на нагретый солнцем золотистый песок. Радмила блаженно растянулась во весь рост, довольно прикрыв глаза. — Вот теперь хорошо, теперь я точно не обуглюсь, — промурлыкала она.

Лёха сел, обхватив руками колени и стряхивая капли с волос. Он снова завороженно уставился на бескрайнюю водную гладь. Мысли о геологии и разгадках тайн будущего никак не хотели отпускать его светлую голову.

Урал лениво пересыпал песок из ладони в ладонь, но в его глазах загорелся тот самый знакомый, дотошный блеск исследователя. — Слушай, Лёх, ну не томи, — Урал приподнялся на локте. — Если сейчас это пресноводный рай, то как в него попали миллионы тонн соли? Что должно было произойти, чтобы этот гигантский питьевой резервуар превратился в солёный отстойник, да ещё и забитый сероводородом на глубине?

Лёха весело фыркнул и покачал головой, дружески пихнув Урала в плечо: — Ну и неугомонный же ты у нас Любознат! Всё бы тебе докопаться до шестерёнок мироздания. Дай хоть девчонками на солнышке полюбоваться!

Девчонки согласно закивали, а Радмила запустила в Лёху горстью сухого песка, заставив его рассмеяться и закрыться рукой.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — Лёха посерьёзнел, его взгляд уплыл куда-то за горизонт пресноводной глади. — На самом деле всё просто и одновременно жутко. Это случилось во времена того самого Великого потопа, когда Волоты включили контроль над планетарной системой и когда их цивилизацию целенаправленно зачищали.

Лёха сел на песке по-турецки и начал чертить пальцем схему прямо на мокром берегу: — Смотрите. Из-за резкого изменения наклона оси и смещения полюсов — того самого Сдвига — вращение планеты затормозилось. Представь себе ведро с водой, которое резко остановили на бегу. Вода по инерции полетела дальше. Этот колоссальный инерционный гидроудар погнал гигантские цунами высотой в километры по всем материкам. Плюс началось лавинообразное таяние ледников ночной стороны планеты. Уровень Мирового океана поднялся на катастрофическую высоту.

Он провёл глубокую линию на песке, соединяя воображаемый океан с их пресным озером: — Океанская солёная вода попёрла со стороны Атлантики в Средиземное море. А наше пресное озеро было отделено от него лишь узким скалистым перешейком — там, где сейчас находится Босфорский пролив. И вот в пик Потопа эту естественную плотину просто прорвало к чертям собачьим!

Лёха сделал резкий жест рукой, разрушая песчаный перешеек на своей схеме: — Солёная океанская вода хлынула исполинским, ревущим водопадом через Босфор. Этот адский поток нёсся днями и ночами, вымывая каньоны и затапливая колоссальные площади. Тяжёлая, плотная солёная вода зашла и начала заполнять чашу озера, поднимая уровень воды на сотни метров.

Он грустно посмотрел на резвящихся у берега пресноводных рыбёшек: — Вся эта уникальная озерная пресноводная флора и фауна — триллионы моллюсков, водорослей, рыбы — погибла мгновенно от шокового засоления. Они просто опустились на дно мертвым многометровым ковром. А поскольку пресная вода легче, она осталась тонким слоем сверху, заперев мёртвую органику внизу, без доступа кислорода. Так и началось это бесконечное гниение без воздуха, которое превратило глубины Чёрного моря в безжизненную сероводородную пустыню нашего двадцать первого века.

Любава тихо вздохнула, прижавшись плечом к Лёхе: — Получается, мы сейчас купаемся в пресном чуде, которому суждено погибнуть в грандиозной катастрофе?

— Получается, так, — тихо ответил Лёха, обнимая её за плечи. — Но прямо сейчас оно живое. И мы здесь. Так что цените момент, пока Босфор ещё цел!

Глава 7. Глаз Сахары

Утро на борту виманы началось с запаха свежезаваренного травяного чая и тихого гудения приборной панели. За прозрачным куполом рубки расстилалась бескрайняя, утренняя Русская равнина образца девятого тысячелетия до нашей эры — чистая, умытая росой, дышащая первозданной свежестью.

Алексей, уже успевший изучить показатели приборов, стоял у центрального проектора. Урал, шумно прихлебывая чай из своей любимой огромной кружки, лениво потянулся: — Ну что, командир? Вчера у нас был день водных процедур, море повидали. Куда сегодня лыжи вострим? Каков план на смену?

Алексей улыбнулся и коснулся сенсорного экрана. Над проектором развернулась огромная голографическая сфера Земли, но не той цветущей планеты, которую они видели за бортом, а сухой и безжизненной — из их родного двадцать первого века. Проектор сфокусировался на Африканском континенте.

— Раз уж на море мы побывали, предлагаю сегодня заглянуть в глаза пустыне, — Алексей увеличил масштаб, и в центре рубки зависла гигантская концентрическая структура, напоминающая колоссальный окаменевший вихрь посреди выжженных песков Мавритании. — Точнее, в то, что от неё осталось в наше время. Это структура Ришат, или Глаз Сахары. В XXI веке — это безжизненная соляная плешь диаметром в пятьдесят километров, окруженная барханами. Но сейчас, в допотопную эпоху, когда экватор проходит через Африку, а планетарный Соляр на Кайласе работает на полную мощность, там должно быть нечто совершенно иное. Очень хочется посмотреть, как это место выглядело до того, как случился Великий Сдвиг и последующие ядерные войны богов.

— О, целое море песка, которое ещё не стало песком! — одобрительно хмыкнул Урал. — Одобряю. Люблю масштабные объекты. Погнали, глянем, что за чудо-инженерия у них там крутилась.

Любава согласно кивнула, разглядывая трёхмерную модель: — Действительно, если это была одна из главных загадок, там должно быть потрясающе красиво.

Все зашумели, обсуждая предстоящий перелет, и только Радмила стояла чуть в стороне. Она смотрела на мерцающую голограмму Ришата, и в её глазах отражался холодный синий свет проектора. Девушка зябко повела плечами и обхватила себя руками за локти. Её внутреннее чутьё — то самое древнее, обостренное женское знание, которое не раз спасало их в прошлых переходах — сейчас буквально кричало об опасности. Какая-то липкая, неприятная тревога шевельнулась в груди, будто там, за тысячи километров в цветущей Африке, их ждало что-то чужое, холодное и крайне недружелюбное. Озвучивать свои страхи вслух Радмила не решилась — слишком уж научно и обоснованно выглядел план Алексея, да и причин для паники вроде бы не было.

Урал, несмотря на свою внешнюю простоватость и армейский юмор, обладал поразительной эмпатией, особенно когда дело касалось Радмилы. Он тут же заметил, как изменилось её лицо, как погасла её обычная мягкая улыбка.

Отставив кружку, Урал тихо подошел к ней со спины, мягко положил свои широкие, тяжелые ладони ей на плечи и слегка сжал их, делясь своим спокойным, непробиваемым теплом. — Эй, Рада... Ты чего приуныла? — негромко, без тени обычной подначки спросил он, заглядывая ей в лицо через плечо. — На тебе лица нет. Случилось чего? Приснилось плохое?

Радмила вздрогнула от его прикосновения, но тут же расслабилась, прислонившись спиной к его крепкой груди. Она выдавила слабую улыбку: — Да так, Уралушка... Мысли всякие. Просто мысли. Сама не знаю, почему-то как на эту Сахару смотрю, аж мороз по коже. Кажется, будто там нас никто не ждет с караваем.

— Ну и пусть не ждут, — Урал развернул её к себе и крепко, надежно обнял, утыкаясь подбородком в её макушку. — У нас, если что, свой «каравай» на борту имеется, калибром побольше их местных игрушек. Не дрейфь, прорвемся. Я рядом.

Он чмокнул её в висок, и Радмила, зажмурившись, покрепче прижалась к нему. Тревога не ушла совсем, но отступила вглубь, уступив место надежному чувству безопасности, которое всегда исходило от этого сильного и простого человека.

— Так, экипаж, закончили обнимашки-целовашки, по местам! — весело скомандовал Алексей, делая вид, что не замечает романтической сцены, хотя сам довольно улыбался. — Направление у нас — на юго-запад, точнее, сначала берём курс строго на запад, а над Европой уже довернём к Африке.

Алексей заложил координаты в навигатор виманы и, подмигнув друзьям, с выражением продекламировал:

— Как там пелось? «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть... Там живут несчастные люди-дикари, на лицо ужасные, добрые внутри!» Вот и полетели, проверим, какие они там внутри и насколько несчастные. Полетели!

Виману мягко качнуло. Внешний купол на секунду полыхнул фиолетовым свечением, ловя восходящую волну планетарного эфирного поля, и корабль, бесшумно сорвавшись с места, устремился ввысь.

Выйдя на крейсерскую высоту, вимана бесшумно скользила над бескрайними просторами. Герои прильнули к панорамным окнам. Под ними проносилась Русская равнина. Пейзаж внизу менялся неохотно: куда ни бросишь взгляд, тянулись густые хвощовые леса, перемежающиеся аккуратными, ухоженными полями. На этих полях, словно муравьи, трудились обычные люди — точно такие же, у которых они только что гостили в Кисловском. Всё выглядело мирно и гармонично.

Они пролетели над землями, где в их времени будут стоять Москва, тарритории Белоруссии Польши, Словакии. Никаких городов и задымленных мегаполисов — только чистая, дышащая планета под защитой работающего на полную мощность Соляра. Затем ландшафт стал более холмистым: под корпусом виманы промелькнули будущие Венгрия и Хорватия.

Вскоре впереди заблестела узкая, вытянутая полоса воды — Адриатическое море. Вимана пересекала его, и тут Урал первым заметил невероятное зрелище по правую сторону от курса.

— Алексей, притормози-ка... — ошарашенно протянул Урал, прислонившись лбом к стеклу панорамного обзора. — Парни, девчата, гляньте туда. Это же опять оно!

С правой стороны, перпендикулярно вытянутой Адриатике, лежало колоссальное, не поддающееся человеческому воображению зрелище. Это было ещё одно гигантское кремниевое ДРЕВО — безмолвный каменный великан рухнувшей ДРЕВней эпохи. По своим циклопическим размерам оно было точно таким же, как-то невероятное дерево-гора, которое они видели на Кавказе. Но если кавказский гигант рухнул и вытянулся ровной линией, то этот альпийский исполин падал иначе.

Он лежал огромной, причудливой дугой. Видимо, во время падения колоссальный ствол не выдержал собственной запредельной тяжести и в нескольких местах лопнул с оглушительным, планетарным треском. В местах этих гигантских разломов кремниевые пласты разошлись, образовав глубокие ущелья, а обломанные острые сучья размером с хорошие современные горы торчали во все стороны, упрямо целясь в синее небо.

Ствол этого невероятного исполина лежал как раз на границе современной северной Италии и Швейцарии, уходя своими окаменевшими ветвями дальше — на территории будущих Австрии, Германии и Франции. Его корень находился у самого побережья Средиземного моря.

Любава подошла ближе к Алексею, завороженно разглядывая открывшуюся панораму сквозь оптическое увеличение навигационного экрана.

— Посмотрите, — тихо, почти благоговейно сказала она, указывая на основание колосса. — Ствол у него, похоже, даже толще, чем у того дерева, которое мы видели вчера на плато Лагонаки, и гораздо более корявый. Кавказское было стройным гигантом, а это — настоящий лесной патриарх, узловатый и древний.

— Да уж, — пробасил Урал, почесав затылок. — Представляю, какой тут стоял грохот, когда эта махина рушилась. Тут не то что уши заложит — тут материк содрогнулся.

Герои провожали взглядом величественный памятник древней истории, понимая, что будущие Альпы — это не просто складки земной коры, а поверженный исполин.

Оставив позади поваленного альпийского великана, вимана стремительно пошла на юго-запад. Под корпусом замелькали зеленые просторы Италии и Сардинии, переходящие в лазурное зеркало Средиземного моря.

По мере того как корабль пересекал условную линию нулевого меридиана, на борту начало происходить то, чего путешественники до сих пор в этом времени не замечали. Небо над ними стало плавно менять свой цвет с ярко-голубого на глубокий янтарно-пурпурный. Огромный сияющий диск Соляра, который на Русской равнине они привыкли видеть высоко в небе — под углом чуть более шестидесяти градусов к горизонту, — теперь неумолимо опускался всё ниже и ниже.

Когда вимана окончательно пересекла меридиан и пошла над севером Африканского континента, Соляр практически скрылся за краем земли. Над горизонтом остался лишь его самый краешек — тонкая, ослепительно сияющая дуга, окрасившая облака в невероятные, багрово-золотые тона.

— Смотрите, — тихо сказала Радмила, завороженно глядя на догорающий небосвод. — Неужели закат? Мы ведь здесь ещё ни разу не видели, чтобы наступала настоящая ночь.

Все притихли, глядя на это величественное и непривычное для их путешествия зрелище. Урал удивленно почесал затылок:

— И правда. В Кисловском Соляр сутками светил, зависнув на одной высоте, а тут — бац, и спать ложится? Как так-то, Лёха?

Алексей мягко улыбнулся и вывел на центральный экран схему планетарного освещения.

— Всё физически точно, друзья, — пояснил он, указывая на голографическую модель геоида. — Не забывайте, где мы находимся. Сейчас мы подлетаем к старому, допотопному экватору. А Соляр — это стационарный источник света, он жестко зафиксирован в зените над «пупом Земли», то есть над горой Кайлас. Поскольку планета не вращается так, как в нашем XXI веке, а жестко ориентирована на этот источник, угол освещения зависит только от нашего удаления от Кайласа. В Кисловском мы были ближе к центру купола освещения. Но здесь, на экваториальной окраине, мы удалились так далеко, что ушли на самую границу светового пятна. Для этого места такой закат — вечное состояние. Здесь всегда эти мягкие, бесконечные сумерки, потому что солнце-Соляр вечно балансирует на самой линии горизонта.

— Вечный вечер... — Любава восхищенно покачала головой. — Как в сказке. Только представьте, каково это — жить в мире, где никогда не заходит солнце, а здесь — в мире, где вечно длится один и тот же тихий закат.

— Красиво-то красиво, — пробасил Урал, вглядываясь в сгущающиеся внизу фиолетовые тени африканских лесов. — Но в сумерках летать — то еще удовольствие. Алексей, мы уже близко к этому твоему «Глазу»?

— Так мы уже на месте, — Алексей сбавил ход виманы, переводя двигатели в режим бесшумного парения. — Только нет тут пока никакого «глаза». Вообще ничего общего с мавританской пустыней из нашего века.

Все прильнули к панорамному остеклению. Внизу, в золотисто-багровых сумерках вечного заката, расстилалось бескрайнее море зелени — густые тропические леса, перемежающиеся ровными изумрудными полями. Никаких концентрических песчаных валов, никакой выжженной соляной плеши.

— Эй, штурман, погрешность приборов? — Урал недоверчиво сощурился, разглядывая монотонный пейзаж. — Тайга тайгой, только пальмовая. Где обещанное чудо инженерной мысли?

— Хотя нет, стойте... — Алексей мягко довернул виману вправо и потянул штурвал на себя, приподнимая кораблб над верхушками исполинских деревьев. — Смотрите туда!

Лес впереди внезапно расступился, словно раздвинутый чьей-то гигантской рукой, и перед глазами путешественников открылось зрелище, от которого у всех перехватило дыхание. Это был огромный, утопающий в зелени мегаполис, совершенно не похожий на задымленные и угловатые города будущего.

Он состоял из множества гармоничных, куполообразных каменных строений из светлого, почти светящегося в сумерках камня. Каждое такое купольное здание было окружено аккуратным забором, за которым раскинулись ухоженные сады и возделанные поля. Но подлинным сердцем этого невероятного поселения был колоссальный, величественный дворец, возвышающийся в самом центре. Он состоял из трех широких уровней-террас, каскадом спускавшихся вниз. На некоторых террасах блестела кристально чистая вода огромных бассейнов, в которых отражалось закатное небо, а по краям вились экзотические растения.

Но самым удивительным и даже пугающим во всем этом великолепии были его жители, неторопливо прохаживающиеся по широким улицам-каналам поселения.

— Мама дорогая... — тихо прошептал Урал, и его кружка с недопитым чаем едва не выскользнула из рук. — Это что за дяди Стёпы?

По городу ходили настоящие великаны-Асилки. Их рост казался совершенно нереальным — они достигали десяти метров в высоту! На фоне их величественных фигур купольные дома выглядели соразмерно, а вимана Алексея казалась мелкой, назойливой мухой.

Некоторые из этих органических титанов неторопливо прогуливались парами, облаченные в легкие, струящиеся одежды, отливающие мягким металлическим блеском. Между домами с веселым, раскатистым смехом, похожим на глухое ворчание грома, бегали и резвились детишки. Вот только эти «детишки» уже сейчас имели рост в два, а то и три метра — размером с хорошего взрослого медведя или Волота-строителя.

— Они... они огромные, — Радмила невольно сделала шаг назад, поближе к Уралу, чувствуя, как её утренняя тревога начинает обретать вполне осязаемые очертания. — Кажется, мы для них — просто муравьи.

— Да уж, под такую пятку лучше не попадаться, — завороженно протянул Урал, прикидывая масштабы. — Алексей, мы точно хотим приземлиться прямо посреди этого детского сада? Нас же прихлопнут и не заметят!

— Согласен, — тут же поддержал Радмилу Урал, насупившись и не сводя глаз с десятиметровых исполинов. — Давай-ка, Лёха, валим отсюда огородами куда-нибудь на окраину. Присядем тихонько, осмотримся, оценим диспозицию. Вон туда рули, к лесочку на полянку. А то заявимся прямо к ним во двор — ещё на раздачу местных люлей попадём, даже поздороваться не успеем.

Алексей молча кивнул. Спорить со здравым смыслом друга он не стал — габариты местных жителей действительно внушали трепет.

Он плавно перевёл виману в режим маскировки, приглушив и без того тихое свечение эфирного купола, и заложил крутой вираж в сторону от центрального трёхъярусного дворца. Корабль бесшумно скользнул над купольными крышами окраинных домов, удаляясь от шумных улиц мегаполиса.

Спустя минуту вимана зависла над небольшой уютной полянкой, со всех сторон окружённой раскидистыми тропическими деревьями с гигантскими веерными листьями. Место было идеальным: отсюда сквозь просветы в ветвях отлично просматривались окраины города великанов, но сам корабль оставался надёжно укрыт густой зеленью.

Алексей мягко посадил машину на сочную, густую траву. Двигатели затихли, оставив лишь едва слышный шелест из центральной части.

— Ну что, приехали, — негромко сказал Алексей, откидываясь на спинку пилотского кресла. — Эфирный порт «Глаз Сахары», допотопная версия. Добро пожаловать в гости к Асилкам. Каковы будут предложения, господа исследователи?

— Урал, ребята, вы даже не представляете, насколько мы близко к истоку, — взволнованно произнёс Алексей, разворачивая голографическую шкалу времени. — Смотрите. По исследованиям Анатолия Клёсова, наш общий генетический предок — назовем его Адамом — появился примерно двенадцать тысяч лет назад от нашего родного XXI века. А мы сейчас с вами находимся за восемь тысяч лет до наших дней.

Урал нахмурился, шевеля губами: — Так... Двенадцать тысяч минус восемь... Это получается всего четыре тысячи лет разницы?

— Именно! Всего четыре тысячи лет от сотворения нашего Рода! — Алексей победно ткнул пальцем в мерцающую шкалу. — А теперь вспоминайте Библию и древние хроники. Сколько жили первые люди? Адам прожил девятьсот тридцать лет. Сиф — девятьсот двенадцать. Мафусаил — почти тысячу! В условиях плотной допотопной атмосферы и мощнейшего эфирного поля Соляра их организмы практически не старели. Четыре тысячи лет делим на средний возраст жизни в тысячу лет...

Любава пораженно ахнула, прижав ладонь к губам: — Это же получается... они всего лишь четвёртое поколение от Адама и Евы?!

— Вот именно! — выдохнул Алексей. — Эти Асилки, которые сейчас ходят там, на окраине Ришата — это правнуки тех самых первопредков! Для них Адам и Ева — это не мифические персонажи из древних свитков. Это их родные прапрадеды, которых они прекрасно помнят, из рассказов своих бабушек. Эти гиганты — прямые носители первородной, чистейшей ДНК.

В рубке воцарилась звенящая тишина. Даже Радмила на секунду забыла о своей тревоге, пораженно глядя на исполинов за стеклом. Они смотрели на живую, первородную историю своего собственного генетического древа.

— Мать моя женщина... — тихо выговорил Урал, снова припадая к стеклу. — Так это что же... мы к родственникам в гости прилетели? К очень большим, но всё-таки родственникам?

— Генетически — да, — кивнул Алексей. — Но вот поймут ли они это? Для них мы — измельчавшие, ослабевшие потомки из далекого будущего, потерявшие и рост, и технологии.

— Так, хорош разгадывать генеалогические древа, — Урал решительно поднялся и поправил ремень на комбинезоне. — Родственники они нам или нет, а сидеть в кустах вечно не получится. Пошли оглядимся.

Было решено действовать предельно аккуратно. Радмилу и Любаву оставили у виманы — на случай, если придется экстренно рвать когти, а Алексей с Уралом, стараясь держаться в тени гигантских папоротников, направились к ближайшему купольному дому на окраине. Наверное, они успели отойти метров на сто пятьдесят, пригибаясь и высматривая хозяев, как вдруг тишину вечного заката прорезал звонкий девичий визг, перешедший в отчаянный крик.

Алексей и Урал замерли как вкопанные и синхронно обернулись.

У опушки леса, прямо возле их замаскированного корабля, возвышалась циклопическая фигура. Огромный великан, ростом под девять метров, лениво наклонился и бесцеремонно сгреб брыкающихся девчонок — одну в левую руку, другую в правую, словно парочку любопытных котят. Даже не удостоив виману взглядом, он с абсолютно невозмутимым видом развернулся и спокойно, не торопясь, зашагал вглубь леса.

— Стоя-я-а-ать! — утробно, на весь лес взревел Урал.

Его глаза мгновенно налились кровью. Мужики лишь на долю секунды пересеклись взглядами: им не нужно было слов. Как бешеный пес, сорвавшийся с цепи, он рванул обратно к вимане. Алексей бросился следом за великаном, понимая, что упустить гиганта из виду в этих дебрях — верная смерть для девчонок.

Алексей изо всех сил продирался сквозь огромные ветви, стараясь не отставать от тяжелых, размеренных шагов великана. Тот шел напролом, даже не замечая мелкого преследователя под ногами.

Не прошло и минуты, как позади раздался тяжелый топот и треск ломающихся веток. Урал на полной скорости догонял Алексея. Тяжело дыша, он сжимал в руках грозное оружие — плазменную пушку, которая по своей форме и габаритам точь-в-точь напоминала старый добрый ручной гранатомет «Муха», только с тускло светящимися накопителями энергии вдоль ствола.

— Ну всё, урод, — хрипло процедил Урал, на бегу вскидывая тяжелое оружие на плечо. — Сейчас я тебе устрою деторождение... Лёха, держись правее!

Они настигли великана как раз в тот момент, когда густой тропический подлесок начал редеть, открывая впереди просторную поляну. Гигант уже успел выйти на открытое пространство, всё так же невозмутимо неся в руках брыкающихся Радмилу и Любаву.

Урал на секунду замер, широко расставив ноги для устойчивости. Вскинув пушку, он дико заорал: — Стоять, гад!

Чуть правее великана высилось колоссальное, древнее хвощовое дерево с массивным чешуйчатым стволом. Урал довернул ствол пушки в его сторону, тщательно выцеливая траекторию так, чтобы падающее чудовище рухнуло рядом, но ни в коем случае не прихлопнуло гиганта вместе с заложницами.

Вз-з-жух!

Слепящий голубой сгусток плазмы с шипением сорвался с дула и с легкостью лезвия срезал половину исполинского ствола под углом. Воздух мгновенно запахло паленой органикой и озоном.

Срезанная наискось многотонная хвощовая корона с оглушительным треском и ревом начала обрушиваться вниз, ломая соседние ветви и поднимая тучи сухого опада.

Великан резко остановился. Грохот падающего исполина заставил его отреагировать — он полуобернулся своей массивной грушевидной головой размером около двух метров в сторону шума. Медленно, с явным недоумением, Асилок перевел взгляд ниже и краем глаза заметил стоящего на опушке Урала, который уже хладнокровно перезарядил дымящийся плазмоид, держа гиганта на мушке.

Он сплюнул под ноги, поудобнее перехватил плазмоид и выдал со всей мощью своих легких, так, что птицы с криком взмыли с верхушек деревьев:

— Слышь, пассажир девятиэтажный! Ты чё, берега попутал, шкаф недопиленный?! А ну быстро, сука, девок моих на палубу опустил! Аккуратно, бля, как хрусталь бабушкин, без резких движений!

Великан от такого напора даже слегка опешил, застыв с девчонками в руках. А Урал, поймав кураж, сделал еще шаг вперед, ствол пушки зажужжал, накапливая заряд:

— Слышал, чё сказал, баклан переросток?! Опустил баб — и рылом в грязь! Хлеборезку в пол, грабли за кумпол и не шуршать! Дышать через раз по моей команде! Только дернись, падла, я тебе в твоей фанере такие технологические отверстия оформлю — сорок штук без наркоза! Я из тебя, тварь, такой дуршлаг сделаю, что сквозь твои ребра Соляр напрямую светить начнет, как сквозь сито дырявое! Зубы на полку, гнида, и замер, пока я тебе вторую пачку чакр не открыл!

От этого яростного, наглого наезда, подкрепленного тяжелым гулом плазменного оружия и только что рухнувшим вековым хвощом, у великана на лице отразилась крайняя степень замешательства. Девятиметровый исполин, привыкший к тому, что мелкие людишки при виде него обычно падают ниц или в страхе разбегаются, явно не ожидал встретить на опушке такого бешеного и свирепого «карлика» с дымящимся шайтан-мультуком на плече.

Девятиметровый гигант, переводя ошарашенный взгляд со срезанного хвощового ствола на гудящее жерло плазмоида, заметно растерял всю свою спесь. Напор Урала и его сочный, пусть и совершенно непонятный по смыслу, но пугающе убедительный рык подействовали безотказно.

Асилок медленно, стараясь не делать резких движений, начал сгибать свои суставчатые колени. Он плавно, почти комично присел перед мужчинами на корточки, вытянул свои длинные ручищи в стороны и аккуратно разжал огромные кулаки, выпуская испуганных, но целых и невредимых девчонок на мягкую траву.

Радмила и Любава, едва почувствовав под ногами твердую почву, пулями отскочили в сторону, забежали за спину тяжело дышащего Урала, который продолжал держать великана на мушке.

Напряжение в воздухе по-прежнему звенело, как натянутая струна. Сделав шаг вперед, Алексей холодно и отчетливо, глядя прямо в огромные, налитые страхом глаза Асилка, скомандовал: — Замри, сука, и скажи: «Ку!»

Великан медленно перевел взгляд с Урала на Алексея. На его лице отразилось полное непонимание человеческих слов, но сама властная интонация и направленный в упор взгляд подействовали безотказно. Не меняя нелепой позы, всё так же удерживая равновесие в глубоком полуприседе с разведенными в стороны руками, он послушно приоткрыл массивную челюсть и выдал: — Ку-у...

Этот короткий слог, произнесенный утробным, сверхнизким голосом девятиметрового титана, прозвучал как удар колоссального колокола. Звуковая волна физически прокатилась по поляне. Трава под ногами великана мгновенно заколыхалась живым зеленым ковром, а листья и ветки древнего хвощового леса вокруг них завибрировали мелкой, дрожащей рябью, словно от проходящего рядом товарного поезда. На мгновение показалось, что сам воздух задрожал от этого невероятного резонанса.

Алексей сделал ещё шаг вперёд. Фигура присевшего Асилка всё равно возвышалась над ним как крутая скала, но Лёха держался предельно жёстко, снизу вверх сверля гиганта ледяным взглядом.

— Отвечай, тварь, кто ты такой и зачем схватил наших девчонок?!

— Я... Ирад, сын Еноха, — глухо донеслось сверху, и от этого утробного звука у путешественников заложило уши. — Я не тварь. Я — Асилок. Зачем кричать? Зачем огонь бросать на дерево? Я брать маленьких... Думал, это ничьи. Красивые. Хотел играть с ними. Не знал, что у вас есть громовые палки...

Алексей на секунду замер, пораженный услышанным именем. В его голове мгновенно всплыли строчки из Книги Бытия, глава четвертая, стих восемнадцатый: «У Еноха родился Ирад...». Четвертое поколение от Адама по линии Каина! Лёха быстро совладал с эмоциями, сделал ещё шаг вперёд и спросил:

— Что ты здесь делаешь? Почему ты не в городе?

Великан тяжело вздохнул, отчего верхушки папоротников за его спиной качнулись, и понурил свою огромную голову:

— Меня изгнали, потому что я не хотел жить в городе Каина и делать то, что мне велят. Мне нравится жить на природе. За это меня дразнили диким ослом, и я ушёл от них...

Ирад продолжал стоять — точнее, забавно балансировать в своей нелепой позе с разведенными руками, преданно глядя на пришельцев огромными глазами.

Алексей снисходительно хмыкнул и махнул рукой: — Ладно, отставить «Ку». Садись на жопу и расскажи нам, где ты живешь и чем занимаешься.

Великан с явным облегчением шумно выдохнул, плюхнулся прямо на сочную траву, скрестив свои исполинские ноги, и виновато заулыбался:

— Я живу тут, в лесу рядом... Сам добываю себе пищу, собираю плоды, корешки сладкие. Сам придумываю себе игры разные, занятия. Из огромных камней строю башни, а потом ломаю их. Иногда с облаками разговариваю или за ящерками наблюдаю. А сплю просто на траве, под куполом неба. Накрываюсь лапами папоротника, и тепло. В городе шумно, душно, все злые. А здесь хорошо, тихо.

Алексей переглянулся с Уралом. Гнев у штурмана уже улегся, и он лениво опустил плазмоид стволом вниз, хотя на предохранитель ставить не спешил.

— А далеко ты отсюда живешь? — поинтересовался Алексей.

— Вот сразу за этим лесом, на берегу реки, — Ирад махнул своей широкой ладонью в сторону густых зарослей.

— Ну давай, показывай свои владения, — скомандовал Лёха, делая знак девчонкам держаться поближе.

Ирад послушно поднялся, сразу превратившись в шагающую гору, и неторопливо зашагал впереди, аккуратно притаптывая высокие травы, чтобы маленьким гостям было удобнее идти. Девчонки, всё еще немного бледные, испуганно жались к Уралу, который бдительно замыкал шествие.

Они едва успели углубиться под сень доисторического леса метров на пятьдесят, как вдруг тишину разорвал оглушительный треск. Ломая вековые ветки и сминая папоротники, прямо на них из чащи вылетел огромный, покрытый чешуей ящер высотой метра два с половиной. Хищник бешено перебирал мощными задними лапами, щелкал пастью, полной острых зубов, и явно вознамерился плотно пообедать незваными гостями, стремительно несясь на их четверку.

— Шухер! — рявкнул Урал, вскидывая плазмоид, но выстрелить он так и не успел.

Ирад, даже не замедляя шага и не меняя безмятежного выражения лица, легким, почти ленивым движением ноги просто влепил несущемуся ящеру звонкий пинок сбоку по хребтине.

ХЛЫСЬ!

Удар был такой силы, что чешуйчатая туша весом под тонну с глухим ревом отлетела метров на двадцать в сторону. Ящер с треском перекувыркнулся несколько раз через голову, вспахивая лапами дерн, чудом устоял на ногах, испуганно пискнул и на полной скорости метнулся обратно вглубь леса, только ветки захрустели.

А великан даже не обернулся и не остановил движение. Он продолжал спокойно вышагивать вперед, словно ничего не произошло. Ирад отмахнулся от двухметрового хищника, как обычный человек отмахивается от назойливой, жужжащей над ухом мухи. По всей видимости, такие встречи здесь происходили каждый божий день.

Урал медленно опустил пушку, округлив глаза: — Ни хрена себе у дедушки рефлексы... Лёх, ты видел? Пожалуй, плазмоид я пока далеко прятать не буду, но с этим парнем мы точно не пропадем.

Лес расступился так же внезапно, как и начался. Сквозь густые кроны доисторических деревьев сначала донесся мерный, убаюкивающий рокот, а затем в глаза ударил багровый закатный свет, отражавшийся от зеркальной глади воды.

Перед путешественниками открылась величественная, широкая река с чистейшей, прозрачной водой. Её неторопливое течение огибало просторную, умытую вечерней росой поляну. Берега, поросшие исполинскими папоротниками и чешуйчатыми хвощами, уходили вдаль, растворяясь в мягкой фиолетовой дымке вечных сумерек.

Здесь, на самом берегу, и располагалось жилище изгнанника. Алексей, Урал и девчонки замерли, пораженные тем, насколько гармонично и бережно было устроено это место. Ожидая увидеть дикую, замусоренную берлогу лесного великана, они обнаружили потрясающий своей простотой и чистотой оазис.

Центральное место на поляне занимала колоссальная лежанка. Ирад не стал рубить живые деревья; он аккуратно убрал сушняк и натаскал опавших хвощовых веток, соорудив из них мягкое ложе. Хотя со временем ветки уплотнились и слежались, гора этой природной «перины» все равно возвышалась метра на три над землей. Вокруг ложа ровными полукругами были выложены крупные, гладкие речные валуны.

Удивительно, но в его владениях не было ни одного поломанного живого сучка, ни намека на грязь или хаос. Все подчинялось какому-то внутреннему, интуитивному порядку. Чуть в стороне от лежанки, на плоском широком камне, ровными рядами лежала его коллекция — разноцветная галька, причудливые куски кремния, отполированные речной водой, и гигантские пустые раковины речных моллюсков, рассортированные по форме и оттенкам. Великан явно обладал врожденным чувством прекрасного.

Там, где поляна спускалась к реке, Ирад соорудил из крупных камней полукруглые запруды. Вода плавно переливалась через эти искусственные пороги, образуя тихие, глубокие мини-бассейны с кристально чистой водой. В этих тихих заводях лениво плескалась крупная доисторическая рыба, заходящая сюда на нерест или в поисках корма. Ираду не нужны были удочки или сети — он просто заходил в воду и аккуратно брал рыбу руками прямо из своего живого «холодильника».

Никаких столов, стульев или привычной человеку утвари здесь не было. Да и зачем они существу, чьим домом был весь этот бескрайний, щедрый мир?

Увидев эту пасторальную картину, Радмила и Любава окончательно расслабились. Страх перед девятиметровым великаном растаял, уступив место чисто женскому любопытству. Девчонки, восхищенно озираясь, подошли к Ираду и принялись наперебой засыпать его бытовыми вопросами.

— Ирад, а как же ты спишь, когда дождь идет? Не мокнет твоя постель? — звонким голоском спросила Любава, трогая упругую чешуйчатую ветку его гигантской постели.

Великан, аккуратно присевший на траву у запруды, чтобы быть ближе по росту к своим маленьким гостям, мягко улыбнулся: — Когда небо плачет, я накрываюсь вон теми большими листьями, — он указал на веерные листья папоротника размером с хороший навес. — Вода стекает, а мне сухо и сладко спится.

— А посуда? Ты из чего пьешь? — Радмила подошла к его коллекции и бережно коснулась огромной, перламутровой раковины.

— Вот из них и пью, — Ирад кивнул на раковины. — Вода в реке сладкая, чистая. А если хочу ягодного сока, просто давлю пригоршню спелых плодов прямо в эту чашу. Хотите, я вам принесу?

Парни стояли чуть поодаль, с нескрываемым умилением наблюдая за этой сценой. Урал, так и не выпустивший из рук свой плазмоид, тем не менее окончательно расслабил плечи. Он опёрся на тяжелый ствол пушки, как на трость, и тихо пробасил Алексею:

— Слышь, Лёх... А ведь красиво живет чертяка. Ни тебе налогов, ни ипотеки, ни шума городского. Вода — чистый хрусталь, рыба сама в руки идет. Смотрю я на него и думаю: а ведь это мы, со своими технологиями, городами и вечной суетой, куда-то не туда свернули. Вот она, настоящая свобода. Человек просто растворен в этом мире, и мир платит ему взаимностью.

— Да, Урал, — тихо отозвался Алексей, завороженно глядя, как багровые лучи Соляра золотят верхушки древних хвощей. — Это и есть первозданная гармония. До того, как люди решили, что они умнее Творца, и начали переделывать Землю под свои амбиции. Нам есть чему у него поучиться.

Ирад забавно пошевелил ушами, прислушиваясь к щебету девчонок, а затем мягко поднялся во весь свой исполинский рост и беззвучно исчез в сумеречной стене леса.

Пока его не было, Радмила и Любава увлечённо перебирали его сокровища на плоском валуне. Каждая ракушка казалась произведением искусства — перламутр переливался всеми оттенками розового, лазурного и глубокого золотого. Алексей и Урал присели рядом на тёплые речные камни, умиротворённо слушая мерный рокот перекатов.

Минут через десять кусты бесшумно раздвинулись, и на поляну вернулся Ирад. В руках он бережно нёс сорванный гигантский лист, на котором горой были насыпаны невероятных размеров ягоды. Своей формой и ароматом они напоминали привычные землянику, чернику и костянику, но каждая ягодина была размером с крупный спелый персик.

Великан неторопливо подошёл к берегу, где у него на большом камне лежали аккуратно разложенные по размеру и цветам створки раковин доисторических моллюсков. Некоторые из них — вытянутые и овальные — напоминали глубокие блюда длиной больше метра.

Ирад бережно опустил лист с ягодами на траву. Спустившись к речной воде, он тщательно вымыл свои огромные руки, с удовольствием плеснул водой в лицо, смывая лесную пыль, а затем с тихим вздохом облегчения провёл ладонями по густой, сухой и ароматной траве у берега, вытирая их насухо. От этого простого жеста по поляне разнёсся густой, медовый запах сена.

Затем великан взял одну из самых крупных овальных раковин-блюд, тщательно сполоснул её в реке и установил на плоском камне. Присев рядом, он набрал полные пригоршни ягод и обеими руками с лёгкостью выдавил их прямо в раковину. Густой, тягучий, багрово-фиолетовый нектар заструился по перламутровым стенкам, мгновенно наполнив воздух таким умопомрачительным ароматом спелого лесного лета, что у всех присутствующих разом потекли слюнки.

Закончив, Ирад бережно выбрал из своей коллекции четыре самые маленькие, чистые разноцветные ракушки, формой похожие на глубокие пиалы. Зачерпнув ими свежевыжатый сок из своего импровизированного корыта, он нагнулся и с добродушной улыбкой протянул их гостям:

— Пейте, это вкусно. Это сок земли.

Перед тем как вручить угощение, великан заботливо сорвал ещё четыре огромных, бархатистых листа и расстелил их прямо на берегу у самой воды, приглашая гостей присесть.

Все четверо устроились на мягких зелёных подстилках. Урал первым осторожно пригубил густой сок из своей ракушки и зажмурился.

— Мать моя... — выдохнул он, и на его лице отразился такой детский, чистый восторг, какого Алексей не видел у друга со времён их самых лихих приключений. — Лёха, девчонки, да это же... это не сок, это нектар богов! Он сладкий, как мёд, но с такой свежей кислинкой, что аж в затылке стреляет!

— Невероятно! — восхищённо прошептала Радмила, делая очередной глоток. — Будто всю землянику мира собрали и выжали в одну чашу. Тело сразу как будто теплом наполняется.

Они пили этот потрясающий нектар, черпая его из перламутровой чаши маленькими ракушками, и не могли остановиться. Это был вкус первозданной, не испорченной селекцией и химией природы — чистая, концентрированная энергия жизни.

Сидя на тёплых листьях на самом берегу, они наслаждались умиротворяющим видом. Широкая река несла свои чистые воды мимо поляны, отражая багрово-золотую дугу вечного заката. Вдали, за бескрайними изумрудными лесами и полями допотопной Африки, высились величественные сиреневые силуэты гор. Мир вокруг казался бесконечным, вечным и абсолютно безопасным. Напряжение последних часов окончательно растаяло, сменившись щемящим чувством абсолютного, звенящего счастья.

Глава 8. Память угасшего Орэя (Марса)

Тихий шелест реки и далёкий, приглушённый рокот леса баюкали поляну. Багровая дуга Соляра на самом краю горизонта продолжала изливать на землю свой вечный, немеркнущий пурпурный свет, окрашивая облака в невероятные оттенки спелой сливы и золота.

Алексей аккуратно поставил пустую перламутровую пиалу на траву и повернулся к великану. Тот сидел на корточках, обхватив руками свои огромные суставчатые колени, и с мягким, почти детским любопытством разглядывал маленьких гостей.

— Ирад, — негромко начал Алексей, нарушая тишину. — А давно ты здесь живёшь, один в этих лесах? И... помнишь ли ты своих самых первых предков? Адама и Еву?

При упоминании этих имён великан заметно вздрогнул. Его огромные тёмные глаза блеснули отражённым светом заката. Он медленно кивнул, и его глубокий утробный голос вновь заставил травинки у воды мелко завибрировать:

— Давно... Много, много лет. А Адама и Еву... Конечно, помню. Мне отец, Енох, много про них рассказывал, когда я ещё маленьким был и в городе жил. Они для нас — начало всего.

Любава, сидевшая на бархатистом листе, подалась вперёд, ловя каждое слово исполина: — А как они тут очутились, Ирад? В Книгах написано, что их изгнали из Сада...

Ирад грустно улыбнулся, покачал своей массивной головой и посмотрел куда-то ввысь, в янтарную глубину неба, словно пытался разглядеть там что-то скрытое от глаз обычных смертных.

— Земля эта... Мидгард-Земля, как её называли старейшины — это ведь не наша родная планета, — глухо произнёс великан, и от его слов у путешественников по спине пробежал холодок. — Наша родная земля убита. Её звали Орэй-Земля.

Урал, который в этот момент задумчиво жевал травинку, поперхнулся и резко выпрямился. Алексей напружинился, чувствуя, как пазл древней истории, который они собирали по крупицам, начинает со щелчком вставать на своё место.

— Как это — убита? — тихо спросил Алексей. — И кто же её погубил?

— Те, кто... наши, — Ирад тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как порыв осеннего ветра в кронах деревьев. — Наши предки, которые жили там, на Орэе. Рассказывали, что та земля была прекрасна. Там было много таких же густых лесов, чистых быстрых рек и тёплых морей. Но предки наши в больших городах начали ругаться. Им всё было мало места, они постоянно что-то делили, спорили, кто сильнее и власть выше. А потом случилась великая война. Страшная война, от которой наш родной Орэй умер... сгорел в огне.

Великан замолчал, его огромные пальцы неторопливо перебирали речную гальку на берегу, и камни тихо постукивали друг о друга.

— Но Адам и Ева... — Радмила затаила дыхание, глядя на гиганта снизу вверх. — Они спаслись?

— Да, — кивнул Ирад, и в его глазах отразилась вековая печаль. — Адам и Ева были изгнаны из нашего родного райского сада на Орэе ещё до того, как там вспыхнула та страшная война. Они уже обустраивали свою жизнь здесь, в новом мире, когда их родная планета погибала в небесах. Именно поэтому они не сгорели вместе со всеми, а спаслись и продолжили наш род.

Урал задумчиво почесал затылок и переглянулся с Алексеем:

— Погоди, Ирад. А за что конкретно их изгнали-то? В наших земных преданиях про это пишут туманно — мол, запретный плод, змей, яблоко... Неужели из-за какой-то еды их сослали на дикую планету?

Ирад горько, грустно усмехнулся, и его огромная голова медленно качнулась из стороны в сторону:

— Яблоко? Запретный плод? Нет, маленький воин... Это глупые сказки, которые придумали позже, чтобы скрыть стыд перед потомками. Всё было куда трагичнее. Адам и Ева были самыми светлыми и мудрыми среди нас. Когда правители Орэя только начинали слепнуть от гордыни и готовиться к бойне, Адам и Ева первыми осознали, чем всё закончится. Они поняли: если эта война вспыхнет, сгорит весь наш райский сад - земля Орэй.

Великан вздохнул, и его глубокий голос зазвенел печалью:

— Они не хотели крови. Они хотели спасти наш общий дом. Адам и Ева решили пойти на отчаянный шаг — тайком собрать скрытые знания и секретные данные о готовящемся страшном оружии и передать их противоположной стороне, своим противникам. Они надеялись, что когда те увидели бы весь ужас и неизбежность полного уничтожения всего живого, то одумались бы, осознали бессмысленность битвы, опустили оружие и заключили долгосрочный мир...

— Они хотели предотвратить войну правдой, — тихо выдохнул Алексей.

— Да, — веско кивнул Ирад. — Но правители не прощают миротворцев. Когда Адам и Ева собирали эти знания и уже готовились передать их, их перехватили и объявили изменниками. Совет Старейшин был в ярости. Чтобы они больше никогда не смогли повторить ничего подобного и раскрыть правду, правители решили избавиться от них навсегда. Их не стали убивать — пролить кровь таких чистых душ они не посмели. Совет вынес приговор: вечное поселение на далёкой, дикой Мидгард-Земле, без права возвращения.

Ирад замолчал, глядя на багровое небо, а затем тихо добавил:

— Гордецы думали, что жестоко наказали их, выкинув на небритое лоно дикой природы. Но Творец всё видит. Их изгнание стало спасением. Те, кто судил Адама и Еву, в итоге сгорели в пламени своей же спеси вместе со всем Орэем. А «изгой» Адам и его верная Ева выжили здесь, на этих берегах, и подарили жизнь всем нам.

Здесь, на этих берегах, у них рождались дети, внуки, правнуки... и, в конце концов, появился я.

Великан на мгновение замолчал, глядя на багровеющую речную гладь, а затем неторопливо продолжил:

— Но тяжело нам тут живётся. На Мидгарде всё устроено иначе. Наше светило, небесный купол, не ходит по небу, как это было на Орэе. Оно всегда стоит в одном месте над пупом земли — там, далеко. Полгода оно светит нам оттуда, а потом уходит в другую сторону и там ещё полгода стоит.

Алексей удивлённо приподнял брови, быстро сопоставляя слова великана с картой их перемещений.

— Подожди, Ирад, — спросил он. — А ты что делаешь, когда светило уходит на другую сторону?

— Ничего не делаю, — простодушно пожал плечами великан. — Живу здесь, как и всегда. Только оно светит с другой стороны.

Ирад поднял свою исполинскую руку и ткнул массивным указательным пальцем в строго противоположную сторону горизонта, туда, где за спинами путешественников темнели зубчатые вершины доисторического леса.

— Мы ведь живём на самом хребте земли, на великом земном поясе, — пояснил Ирад. — Для нас светило никогда не поднимается высоко и никогда не прячется совсем. Оно вечно стоит у самого края, даря этот долгий, мягкий полумрак. Сначала полгода с одного бока, потом полгода — с другого. Нам, вольным Асилкам, этого хватает. Мы привыкли.

Великан вдруг негромко, утробно усмехнулся, отчего по воде пошла лёгкая рябь, и заговорщически подмигнул Уралу:

— Это мои городские родичи, что построили каменные чертоги на острове Маки, никак к этому привыкнуть не могут. Нежные стали, тепла им не хватает, когда свет переходит на другой край пояса. Знаешь, что они делают, когда светило уходит на противоположную сторону? Просто ложатся спать на все эти полгода. Запираются в своих каменных куполах и спят до тех пор, пока свет снова не вернётся на их сторону неба. А я не люблю спать. На природе всегда есть чем заняться, даже когда сумерки становятся чуть холоднее.

— А много таких городов, как построил Каин на Мидгард-Земле? — спросил Алексей, всматриваясь в сумеречные дали.

Ирад тяжело вздохнул, и его лицо на секунду помрачнело:

— Много. Но они все стоят на этой стороне, противоположной пупу Земли — там, где великий земной пояс огибает море, на стороне острова Маки. Они строят свои каменные кольца, роют каналы, пытаются повторить то, что когда-то погубило Орэй. Хотят подчинить себе саму силу земли.

Урал, задумчиво вертя в руках пустую пиалу из-под сока, прищурился:

— Слушай, Ирад. А Волоты — это кто такие? Мы их на севере видели, они там дома строят, хозяйством занимаются. Откуда они вообще взялись? Ростом поменьше вас будут, метра три, но силища тоже нечеловеческая.

Великан грустно улыбнулся, и в его глазах проскользнула жалость:

— Волоты... Это наши же дети. Наша плоть и кровь, но уже новые дети этой Мидгард-Земли. Понимаешь, здесь, под этим куполом, всё течёт иначе, чем на Орэе. Воздух другой, вода другая. Наша чистая кровь, которую принесли Адам и Ева, начала приспосабливаться к здешней тяжести и здешнему Соляру. Уже во втором поколении многие дети начали рождаться другими. Маленькими. И живут они не долго, всего 300 лет.

Ирад покачал головой, и его голос стал тише:

— В городах на острове Маки и на землях Атлани их невзлюбили. Чистокровные правители, ослеплённые гордыней, называли их выродками. Говорили, что они порченые, слабые, недостойные наследия Орэя. Их презирали и в конце концов просто выгнали из городов за стены — выживать как знают. Но Волоты оказались сильными. Они не держали зла. Они ушли далеко, поближе к пупу Земли, где воздух чище и Соляр светит прямо над головой. Там они приспособились: научились валить жить, строить крепкие тёплые дома из дерева и глины. Они смешались с другими родами, что пришли позже, но сохранили нашу силу и доброе сердце. Мы, лесные Асилки, никогда не гнали их. Они — наши младшие братья. Просто земля сделала их соразмерными себе.

— Волоты ушли, — тихо продолжил Ирад, и его взгляд потемнел, став похожим на грозовую тучу. — Но городские Асилки не оставили их в покое. Гордыня свила гнездо в каменных чертогах острова Маки. Те, кто считал себя «чистыми» хозяевами Мидгарда, возненавидели своих уменьшившихся детей. Когда Волотов на окраинах стало много, на них началась настоящая охота.

Радмила испуганно прижала ладонь к груди, слушая исполина.

— Охота? На собственных детей? — не поверила Любава.

— Да, — глухо подтвердил великан. — Городские не видели в них людей. Они ловили их в лесах, как диких зверей. Сильных и непокорных убивали ради забавы, а тех, кто послабее, забирали в свои каменные кольца. Там, во дворцах, они играли с ними, как с домашними зверушками. Заставляли носить тяжести, шутовские наряды, тешили своё самолюбие... Это продолжалось очень долго. Столетиями наши меньшие братья терпели обиды, уходя всё дальше на север, терпя холод и нужду, пока их хозяева пировали в тепле вечного заката.

Ирад сжал свои огромные кулаки, так что суставы хрустнули, подобно ломающимся сучьям:

— Но Волоты — не домашние псы. В их жилах течёт та же кровь титанов Орэя, пусть и приспособленная к этой Земле. И наступил день, когда чаша их терпения переполнилась. Они разозлились. Собрались вместе — сильные, выносливые, закалённые суровым севером и тяжёлым трудом. И они вернулись, чтобы наказать своих обидчиков.

Урал хищно оскалился, одобряюще кивнув: — И правильно сделали. Напросились хозяева жизни. И как они их проучили?

— Волоты пришли как лавина, — в голосе Ирада послышался суровый восторг. — Городские Асилки привыкли к неге, лени и своим хитрым машинам, а Волоты умели выживать в диких лесах и голыми руками валить вековые стволы. Они разнесли внешние стены, освободили своих братьев, а спесивым правителям наглядно показали, что рост — это ещё не всё. С тех пор городские панически боятся ходить далеко на север. Они поняли, что «выродки», как они нас называли, стали силой, с которой больше нельзя не считаться.

— Волоты несколько раз собирали великие походы, — продолжал Ирад, и его голос звучал глухо, как далёкие раскаты грома над рекой. — Они строили огромные плоты, переплывали великие воды и нападали на города Асилок в Антлани — на южных землях, и на Земле Священного Огня, что лежит к северу от неё. Они хотели раз и навсегда разрушить эти гнёзда гордыни. Но каждый раз городские побеждали.

Великан горько вздохнул, и его огромные плечи понурились:

— Городские Асилки были хитры. Они не выходили на честный бой, где Волоты просто смяли бы их своей яростью и закалкой. Нет. Они использовали машины и коварство. Они придумывали самые изощрённые, жуткие способы убивать наших младших братьев. Травили их ядовитыми жёлтыми газами, которые пускали по ветру на общины Волотов. Подбрасывали отравленную пищу в лесах — Волоты ели её и умирали в страшных муках прямо на дорогах.

Радмила в ужасе прижала ладони к щекам, а Урал злобно сжал приклад плазмоида.

— Твари технологичные... — процедил штурман. — Чисто каратели. И что, Волоты отступили?

— Нет, — Ирад качнул головой, и в его глазах вспыхнул упрямый огонь. — Наших братьев это только сильнее разозлило. Каждая смерть близкого наполняла их сердца праведным гневом. Они не успокаивались, собирали новые силы, зализывали раны в суровых северных лесах и снова шли на штурм. И эта кровавая жатва длилась до тех пор, пока Волоты наконец не нащупали самое слабое, смертельное место городских Асилок.

Алексей подался вперёд, ловя каждое слово великана: — И какое же? В чём была их слабость?

Ирад заговорщически наклонился ниже к костру, так что его массивное лицо оказалось совсем близко к путешественникам:

— Как я уже говорил, городские изнежены. Они панически боятся холодных сумерек, когда свет уходит на другую сторону земного хребта. На эти полгода они ложатся в глубокий сон — уходят в состояние Самадхи в своих герметичных каменных склепах. Их исполинские тела замирают, становясь беззащитными, как сухие брёвна. Но их души в этот момент не спят. Чтобы бодрствовать и стеречь свои владения, они переходят... — великан указал пальцем на запад, в сторону океана, — в каменных аватаров на острове Маки. Вы называете его островом Пасхи.

— Каменные истуканы? Моаи? — потрясённо выдохнул Алексей. — Так это их аватары?!

— Да, — подтвердил Ирад. — Эти гигантские каменные головы — не просто изваяния. Это божества Асилок, их вместилища на время великого сна. Каждая такая фигура оживала, когда в неё входил дух спящего господина. И правил всем этим сонмом душ их главный аватар — верховное божество, которое носило на своей каменной голове тяжёлую восьмиконечную корону...

Алексей резко выпрямился, словно его ударило током. Перед его глазами мгновенно вспыхнул образ знаменитого Фестского диска, над расшифровкой которого бились лучшие умы его родного XXI века.

— Урал, Рада, Любава... Вы понимаете, что это значит?! — взволнованно воскликнул Лёха, сжимая кулаки от ошеломительной догадки. — На Фестском диске, на одной из сторон, выбит странный символ, который все историки принимали за обычную ромашку или цветок. Но это никакая не ромашка! Это же схематичное изображение той самой восьмиконечной короны верховного божества острова Маки! Это был их сакральный символ, ключ к управлению аватарами!

Урал озадаченно поскрёб затылок, переваривая информацию: — Погоди, Лёх. То есть эти каменные истуканы с красными «шапками» на головах, которые наши археологи раскапывали на острове Пасхи, — это не просто памятники? Это были их беспроводные приёмники для душ?

— Именно! — Алексей быстро повернулся к Ираду, ловя подтверждение своим мыслям. — Получается, сами Асилки на этом крошечном острове посреди океана постоянно не жили? Им там просто нечего было делать, на этом клочке суши. Они приходили туда только для того, чтобы высечь из вулканического туфа своих каменных аватаров и настроить связь? А их настоящая родина, их роскошные города и дворцы находились на огромном южном континенте — в Антлани (это сейчас южная америка)?

Ирад медленно, веско кивнул, подтверждая догадку Алексея.

Алексей возбуждённо зашагал по мягкой траве у кромки воды, жестикулируя и выстраивая в голове грандиозную картину древней геофизики. Девчонки и Урал заворожённо смотрели на него, боясь упустить хоть слово.

— Урал, сопоставь факты! — Алексей резко остановился и указал пальцем в землю. — Наша планета до Потопа имела совершенно другую ось вращения. Точнее, ось проходила ровно через «пуп Земли» — гору Кайлас, а выходила с противоположной стороны геоида... как раз в районе современного острова Пасхи, тогдашнего Маки! Это же идеальные антиподы!

Глава 8. Память угасшего Орэя (Марса) Продолжение

Урал ошарашенно открыл рот, медленно переводя взгляд с Лёхи на великана.

— То есть... — начал штурман. — Физическая ось шла от Кайласа напрямую через ядро прямо к этому клочку суши в Тихом океане, острову Пасхи?

— Именно! — Алексей закивал, его глаза горели научным азартом. — И когда Соляр на Кайласе смещался или планетарная энергосистема переходила в другую фазу, на целых полгода этот мощнейший пучок излучения бил вертикально, прямо в остров Маки (Паски)! Там стояла невыносимая жара. Жить в таком пекле полгода под прямым лучом Соляра, без смены дня и ночи, было физически невозможно, земля буквально плавилась. Вот почему Асилки никогда там не селились! Они использовали этот остров исключительно как энергетический хаб, транслирующий их сознание, и как гигантскую мастерскую для создания аватаров.

— А жили они на материке, — подхватила Радмила, заворожённая логикой Алексея. — В Антлани, где климат благодаря удалению от оси был мягким и благодатным.

— Да! На южноамериканском континенте, и частично на североамериканском — Огненной Земле Священного Огня, — подтвердил Алексей. — И теперь всё сходится! Помните знаменитые рисунки в пустыне Наска? Эти гигантские геоглифы, назначение которых в нашем веке никто не мог разгадать? Это же их рук дело! На Антлани они чертили эти колоссальные знаки. И знаете что? На Фестском диске, прямо рядом с этой «ромашкой» — восьмиконечной короной Маки — выбиты те самые символы, точь-в-точь повторяющие южноамериканские геоглифы!

Алексей победно посмотрел на друзей, переводя дыхание:

— Фестский диск — это не просто глиняная табличка с письменами. Это звёздная и земная навигационная карта допотопного мира! На одной стороне там зашифрована система управления аватарами острова Маки, а на другой — координаты их баз и геоглифов в Антлани.

Алексей умолк, переводя дыхание. Радмила и Любава во все глаза смотрели на него, потрясённые тем, как легко и логично все исторические загадки их родного века укладывались в одну стройную картину.

Урал задумчиво почесал затылок, хмыкнул и перевёл взгляд на Ирада: — Слышь, великан... Картинка красивая складывается. Но у меня чисто тактический вопрос. Вот ты говоришь, что городские Асилки на полгода уходили спать в свои каменные склепы на материке, становились беспомощными как брёвна. А Волоты их в это время люто ненавидели за все издевательства. Так какого хрена наши меньшие братья просто не пришли в эти города тёпленькими и не перебили всех спящих красавцев прямо в их колыбельках? Это же самый логичный ход!

Ирад сначала замер, а потом... расхохотался.

Этот смех был подобен внезапному планетарному землетрясению. Великан запрокинул свою массивную голову, и из его груди вырвался такой оглушительный, рокочущий хохот, что вековые хвощи вокруг поляны заходили ходуном, а вода в реке пошла крупной дрожью. Воздушная волна была настолько мощной, что у девчонок волосы буквально полетели по ветру, а Урал невольно ухватился за ствол плазмоида, чтобы удержать равновесие.

— Ох, маленькие воины! — отсмеявшись, прогудел Ирад, утирая выступившую слезу размером с хорошее ведро. — Как же вы легко обо всём судите! Прийти и перебить... Да как же они их убьют? Когда Соляр уходит на противоположную сторону земного хребта, на земли Антлани опускается такая лютая, кромешная стужа, что воздух застывает! Там всё покрывается ледяным панцирем. Асилкам в их Самадхи мороз не страшен — их тела в каменных склепах замирают и не чувствуют холода. Но любой живой человек, даже сильный Волот, замерзнет там за считанные часы, пока просто пытается подойти к городу! Туда физически невозможно добраться в это время. Природа сама надёжно охраняет сон спящих титанов.

— Логично, — пробормотал Урал, потирая замёрзшие от одного лишь описания плечи. — Противотанковая оборона от самого Творца. Но как же тогда Волоты их победили? Должен же быть способ!

— И они его нашли, — лицо Ирада снова стало серьёзным, а в глазах зажглись суровые искорки. — Видишь ли, Волоты не могли, как городские, впадать в спячку в Самадхи на полгода и смиренно ждать, пока светило вернётся. Их тела, изменённые Мидгард-Землёй, требовали постоянной жизни и тепла. Поэтому, когда на их половине наступали холод и тьма, Волоты были вынуждены сниматься с мест и идти вслед за Соляром — на тёплую, освещённую сторону планеты. Они приходили сюда, на сторону «ромашки», на эти самые земли. Но здесь уже жили хозяева-Асилки. Из-за этого у них происходил постоянный, жестокий конфликт за землю и пищу.

Великан наклонился ещё ближе к друзьям, понизив голос до заговорщического шёпота:

— И когда это случилось в очередной раз, Волоты решили нанести удар не по спящим телам, а по их душам. Они поняли: если уничтожить каменных аватаров на острове Маки, городские Асилки либо навсегда застрянут в своём бесконечном сне и никогда больше не проснутся, либо их души погибнут в каменных телах. Волоты снарядили свои огромные деревянные лодки, погрузили на них мощную чёрную смесь — огромные, страшные огненные бомбы, которые они научились делать из подземной смолы и серы, — и бесшумно поплыли к священному острову Маки.

Любава испуганно охнула, прижав руки к груди.

— Они пробрались на остров, когда там никого не было, — тихо продолжал Ирад. — Волоты заложили эти колоссальные бомбы на двух противоположных краях острова.

— Но они не стали бежать, — тихо произнёс Ирад, и его голос дрогнул от глубокого, благоговейного почтения. — Волоты знали: если они попытаются уйти на лодках, хитрые машины Асилок заметят их в океане. Эти сильные, простые воины приняли решение остаться у каменных ног своих врагов до самого конца.

Радмила затаила дыхание, в её глазах блеснули слёзы. Любава тихонько прижалась к плечу Алексея.

— Они крепко обняли друг друга на прощание, в последний раз взглянули на вечный свет Мидгарда... — глухо, как удары поминального колокола, ложились слова великана.

— Они взорвали эти колоссальные бомбы вместе с собой. Это была великая жертва во имя свободы. Секунду спустя земля содрогнулась от оглушительного, планетарного грохота. Остров Маки буквально раскололся от этого двойного удара с двух концов. Столбы ревущего пламени взметнулись до самого купола неба, испаряя океанскую воду. В этом священном огне погибли герои, но вместе с ними рухнуло и вековое величие их угнетателей. Большинство каменных аватаров Асилок разнесло в щепки, а уцелевших истуканов взрывной волной раскидало по изувеченным холмам острова, навечно сорвав с их голов надменные восьмиконечные короны...

Алексей стоял молча, ошеломлённый услышанным. Картина гибели древних титанов и самопожертвования Волотов стояла перед его глазами как живая. Тяжёлое молчание повисло над рекой, нарушаемое лишь тихим плеском воды о прибрежные камни.

— И что же было потом? — тихо, почти шёпотом спросила Радмила, нарушив тишину. — Как Асилки пережили этот удар?

Ирад медленно опустил взгляд на свои огромные ладони, лежащие на коленях, и тяжело вздохнул:

— Это была катастрофа для городов. Когда пришло время просыпаться, большая часть их великих воинов и правителей так и не смогла вернуть свои души из разорванных в пыль каменных тел на острове Маки. Они навечно остались заперты в ледяных склепах Антлани, превратившись в безжизненные изваяния. Города Асилок мгновенно опустели и лишились былой силы. Спесивые хозяева Мидгарда поняли: ещё один такой удар — и их род просто исчезнет с лица этой земли.

Великан поднял голову и посмотрел на Алексея:

— Им пришлось смирить свою гордыню. Чтобы выжить, уцелевшим Асилкам пришлось заключить с Волотами вечный мир, который свято соблюдается и не нарушается до сих пор.

— И на каких условиях они замирились? — поинтересовался Урал, убирая палец со спускового крючка плазмоида.

— Городские Асилки официально признали Волотов равными себе и открыли для них границы, — ответил Ирад. — Теперь, по этому великому договору, Асилки разрешают Волотам беспрепятственно прилетать на свою тёплую половину Мидгарда в наш сумеречный период. Полгода, пока над Кайласом стоит лютая стужа, Волоты живут здесь, делят с нами тепло Соляра и плоды этой земли. А когда планетарный круг завершается, суровые северные земли оттаивают, и Соляр снова начинает светить прямо над пупом земли — Волоты возвращаются к себе домой, на север. Этот круговорот жизни спас наш общий род от полного истребления. Теперь мы делим этот мир, а не воюем за него.

Любава тихонько охнула, заворожённая этой масштабной картиной, и робко спросила, заглядывая великану в глаза:

— Ирад... А что же теперь на этом острове? Неужели он так и остался мёртвым и пустым?

Великан покачал головой, и на его губах появилась загадочная, едва заметная усмешка.

— Жизнь невозможно остановить, маленькая Люба, — мягко ответил он. — Она всегда находит дорогу. Те каменные истуканы, что уцелели после страшного взрыва, продолжают бродить по его холмам и сейчас. В них по-прежнему живут души выживших Асилков. Они бродят среди скал, стерегут берега и смотрят в бескрайний океан, словно ждут чего-то.

Алексей почувствовал, как у него перехватило дыхание. В памяти мгновенно всплыли легенды его родного мира о том, как загадочные статуи острова Пасхи «пришли на свои места сами». Они действительно ходили! Души великанов управляли этими многотонными глыбами, заставляя их шагать по тропам.

— И что, Асилки больше не делают новых аватаров? — спросил Алексей.

— Делают, — кивнул Ирад. — Время идёт, раны затягиваются. Новые поколения городских Асилок всё так же приплывают на остров Маки на своих быстрокрылых ладьях. Они поднимаются к склонам гор, берут тяжёлые орудия и вытёсывают из мягкой породы новых исполинов, чтобы их дети тоже могли уходить в великий сон Самадхи. Но былого величия уже нет. Теперь они делают это с опаской, постоянно оглядываясь на Кайлас.

Великан замолчал и посмотрел вдаль, туда, где за рекой светил багровый Соляр.

— Жизнь продолжается, — тихо добавил он. — Но рваные, глубокие раны от тех великих взрывов Волотов до сих пор лежат на теле острова Маки. Расколотые и заброшенные наполовину статуи, которые так никто и не поднял... Камни всё помнят. Они хранят память о цене, которую наши младшие братья заплатили за свою свободу и за то, чтобы мы сегодня могли вот так мирно сидеть на этом берегу.

Ирад замолчал. На поляне снова воцарилась глубокая, торжественная тишина, нарушаемая лишь мерным ворчанием речных перекатов. Великан долго всматривался в лица своих маленьких гостей, переводя взгляд с задумчивого Алексея на притихших девчонок и сурового, но явно зауважавшего древнюю историю Урала.

Наконец, великан чуть заметно улыбнулся. Напряжение полностью ушло из его взгляда, уступив место искреннему, тёплому любопытству. Он пошевелил ушами и, опершись огромными локтями о колени, наклонился к ним совсем близко.

— Ну а теперь вы мне скажите, — добродушно прогудел Ирад, и его тёплое дыхание пахнуло сухими травами и спелыми лесными ягодами. — Кто вы такие? Из какого вы племени, откуда взялись в моих лесах? И... почему вы такие удивительно маленькие? Даже для Волотов вы совсем крошечные.

Алексей поднялся во весь рост, шагнул к краю бархатистого листа и посмотрел прямо в огромные, мудрые глаза исполина.

— Мы — твои очень далёкие потомки, Ирад, — тихо, но твёрдо ответил Лёха. — Мы пришли из невероятно далёкого будущего. Из времён, которые наступят почти через восемь тысяч лет после вас.

Великан удивлённо приподнял густые брови, но перебивать не стал, внимательно вслушиваясь в непривычные слова.

— Мы попали в ваш мир случайно, — продолжил Алексей. — Наша летающая ладья сбилась с пути в грозовом небе. И, честно сказать... в нашем времени мы почти ничего не знали о вашей настоящей истории. Всё, что происходило здесь, у вас — для наших людей превратилось в смутные, полузабытые сказки и мифы. Почти все истинные знания о допотопной Земле, об Орэе, об Асилках и Волотах были безжалостно стёрты временем и великими катаклизмами. Но благодаря тебе, твоей доброте и рассказам твоего отца, мы наконец смогли сложить эту грандиозную мозаику воедино. Спасибо тебе за это, Ирад. Спасибо за приют и за этот нектар.

Алексей тепло улыбнулся и оглянулся на друзей, которые уже начали подниматься на ноги, проверяя снаряжение.

— Но теперь нам пора идти дальше.

Ирад грустно вздохнул. Его огромное лицо на мгновение омрачилось сожалением от скорого расставания, но он понимающе кивнул.

— Вы хорошие люди, хоть и совсем крохотные, — мягко пророкотал гигант. — Пусть Творец хранит ваш путь сквозь ветры времени.

Великан аккуратно опустился на колени прямо в мягкую прибрежную траву. Он бережно, с величайшей осторожностью протянул вперёд свои колоссальные, мозолистые ладони, развернув их вверх и положив на землю прямо перед гостями. Каждая его ладонь была шириной с добрый плот.

— Садитесь, — добродушно подмигнул Ирад. — Мой шаг шире ваших ладей, я быстро вас доставлю к вашей небесной колеснице.

Путешественники переглянулись. Алексей первым уверенно шагнул на тёплую, пахнущую речной водой кожу великана и помог взобраться Любаве. Они устроились на широкой ладони, свесив ноги между огромных, как вековые брёвна, пальцев Ирада. На вторую ладонь ловко запрыгнул Урал, бережно придерживая за руку Радмилу.

Ирад плавно, без единого рывка поднял руки и выпрямился во весь свой исполинский рост. Девчонки от неожиданности и восторга дружно ахнули — земля мгновенно ухнула куда-то далеко вниз, и перед ними открылся потрясающий, захватывающий дух вид на бескрайнее море древней тайги, залитое багровым сиянием угасающего Соляра.

Великан бережно прижал ладони ближе к своей широкой груди, защищая гостей от встречного ветра, и зашагал сквозь лесную чащу. Деревья, казавшиеся снизу неприступными великанами, теперь мягко расступались перед его могучими плечами. Ирад нёс их так нежно, словно держал в руках хрупкие хрустальные чаши с драгоценным нектаром Орэи.

Через несколько минут исполинских шагов среди верхушек деревьев показалась поляна, на которой серебристым диском покоилась их вимана. Великан плавно опустился на колени, бережно поднося ладони почти к самому входному шлюзу корабля, чтобы путешественникам было удобно сойти.

Едва Алексей и Любава ступили на металлический трап, девушка вдруг встрепенулась, словно что-то вспомнив: — Ой, подождите секунду! Я сейчас, я быстро!

Она стремительно скрылась в глубине корабля. Ирад с любопытством склонил голову, наблюдая за шлюзом, а Урал и Радмила, сойдя с его ладони, с улыбкой переглянулись.

Уже через мгновение Любава выбежала обратно, бережно удерживая в руках нечто круглое и довольно увесистое. Это был огромный, пышный, золотистый каравай — тот самый, который им с такой любовью вручили на дорогу волоты-арии, у которых они гостили перед этим походом. На румяной корочке хлеба ещё угадывались искусно выведенные солярные узоры.

— Ирад, это тебе от нас! И от твоих младших братьев Волотов, — звонко произнесла Любава, протягивая каравай вверх на вытянутых руках.

Великан замер от удивления. Его огромные ноздри дрогнули, уловив невероятный, до боли знакомый и родной аромат спелой пшеницы и домашнего тепла. Он с величайшей осторожностью, словно величайшую драгоценность, взял каравай кончиками двух пальцев, поднёс к лицу и глубоко вдохнул его густой запах. На мгновение Ирад зажмурился, и на его суровом лице отразилось такое детское, чистое блаженство, какого путешественники ещё у него не видели.

Бережно, как самое дорогое сокровище, великан прижал каравай левой рукой к своей могучей груди.

Когда вся четвёрка наконец поднялась на борт и шлюз виманы с тихим шипением закрылся, двигатели корабля мягко запели, наполняя поляну низким вибрационным гулом. Серебристый диск плавно оторвался от земли и начал вертикально подниматься в янтарную высь допотопного неба.

Алексей, Урал и девчонки прильнули к обзорному экрану. На поляне далеко внизу, уменьшаясь в размерах, стоял исполин Ирад. Он бережно прижимал к сердцу подаренный хлеб, а своей огромной правой рукой долго и медленно махал вслед улетающей вимане. И в багровых лучах заходящего Соляра путешественникам отчётливо показалось, что на глазах лесного гиганта блестели крупные, чистые слёзы прощания с далёким будущим его великого рода.

Глава 9. Тайный совет

Деревянные своды просторного общинного дома волотов-инженеров дышали теплом, ароматом сосновой смолы и свежевыпеченного хлеба. Посередине зала в глубоком каменном очаге ровно горел огонь, отбрасывая длинные колеблющиеся тени на бревенчатые стены. Здесь, вдали от надменных глаз Асилков, за массивным дубовым столом собрались старейшины Волотов.

Их лица, обветренные суровыми ветрами и отмеченные печатью глубокой мудрости, были напряжены. На совете стоял вопрос выживания всей планеты — задача о плавном изменении вращения Земли.

— Ну что, братья, — глухо начал седовласый Радомир, чья окладистая борода серебрилась в полумраке. — Нам нужно решить то, о чём в каменных чертогах Антлани даже заикаться опасно. Гордецы-Асилки слепы в своём величии. Они думают, что их энергетические кольца и машины вечны. Но мы-то знаем, что баланс нарушен.

— Помните последнее общее собрание в присутствии первородных? — подал голос молодой, но не по годам рассудительный волот по имени Ярослав. — Когда наши правители сидели на своих золотых тронах, а в центре зала выступал совсем ещё юный Ной?

Старейшины закивали. Тот день помнили все.

— Этот мальчишка, Ной, — продолжил Ярослав, — хоть и молод, но ум у него острый, как обсидиановый нож. Он прямо в глаза заявил Асилкам, что их эксперименты с перемещением магнитных полюсов и торможением планеты закончатся катастрофой. Если скорость вращения Мидгарда изменится резко, хотя бы на долю процента, то колоссальные массы воды из океанов по инерции сорвутся со своих лож. Это будет не просто наводнение. Это будет глобальный, всесокрушающий Потоп, который смоет всё живое, включая их хвалёные каменные города.

— И как же они смеялись! — горько усмехнулся Радомир, покачав головой. — Пальцами на него тыкали. «Глупый человек», «выродок, не знающий законов Орэя». Они верят, что их силовые поля удержат воду куполом. Они не понимают, что Мидгард не прощает такой самонадеянности. Они привыкли считать себя самыми мудрыми. Но планетарное тело — это не игрушка в руках капризного ребёнка.

— Именно поэтому мы собрались здесь одни, — взял слово молчаливый до этого момента Святослав, главный строитель и механик арийских общин. — Асилки не станут слушать. Значит, спасение Мидгарда — это наша задача. Если торможение планеты неизбежно, мы должны рассчитать, как сделать это изменение вращения максимально плавным.

Он разложил на столе тяжёлый кожаный свиток, испещрённый сложными геометрическими чертежами и расчётами векторов сил.

— Асилки утверждали, — заговорил Святослав, обводя тяжёлым взглядом старейшин, — что стоит нам снести тысячелетние кремниевые древа по всей земле, как планета тут же начнёт замедляться. Помните их слова? «Эти гиганты работают как лопасти гироскопа, зацепившиеся кронами за верхний эфирный купол. Уберём их — и Мидгард плавно остановит свой бег». И что в итоге?

Святослав с силой хлопнул ладонью по столу, отчего пламя в очаге испуганно дрогнуло.

— Мы сделали это! — глухо продолжил он. — Повинуясь их воле, наши общины повалили сотни великих древ-исполинов. Их колоссальные стволы, падая, пробивали земную кору, сминали целые долины. Там, где они легли, теперь вздымаются рваные каменные кручи. Сама земля изувечена этими каменными шрамами от поваленных стволов и вывернутых с корнями пластов! Но за последние десять лет Мидгард не замедлился ни на единую долю градуса. Он даже не думал замедляться!

— Не замедлился, потому что Мидгард продолжает вращаться по инерции, — хмуро процедил Святослав, откидываясь на спинку массивного стула. — Наша планета — это колоссальный маховик. Инерция этого гигантского тела так огромна, что она может угасать сто, триста, а может, и целую тысячу лет!

В бревенчатых стенах общинного дома повисла тяжёлая, давящая тишина. Старейшины молча смотрели на огонь, понимая всю правоту этих слов.

— Тысячу лет... — тихо повторил Ярослав, и на его лице отразилась горькая усмешка. — Но кто из Асилок готов ждать столько времени? Их гордыня требует всего и сразу. Они не хотят постепенного, естественного угасания вращения. Им подавай обновлённый мир под их новыми куполами прямо сейчас, при их жизни. Они готовы пойти на любой безумный шаг, лишь бы ускорить этот процесс, даже если цена вопроса — гибель миллиардов живых существ.

— Именно, — кивнул Радомир, и его седые брови сурово сошлись у переносицы. — Они привыкли повелевать стихиями, но забыли, что инерцию нельзя просто выключить кнопкой на их пультах в Антлани.

— А теперь они требуют, чтобы мы построили эти их великие пирамиды, — Святослав брезгливо ткнул пальцем в самый край свитка, где были набросаны очертания остроконечных каменных исполинов. — По их замыслу, нам нужно возвести эти колоссальные каменные линзы в строго определённых геодезических точках по всей Земле. И как только строительство завершится, они хотят запустить их все разом! Включить все энергетические вихри одновременно, чтобы решить одним махом сразу две задачи: принудительно затормозить планету и резко изменить ось её вращения.

По столу старейшин прокатилась волна возмущённого ропота.

— В их бумагах всё выглядит гладко, — горько усмехнулся Ярослав, качая головой. — Расчёты приготовили красивейшие, простые. Посмотришь — и прямо загляденье: вихри закручиваются, планета послушно встаёт под новый угол, Соляр навечно замирает над их цветущими городами в Антлани, а излишки инерции безболезненно гаснут в силовых полях куполов. Быстро, просто и очень красиво. Но только на слоавх.

— Но мы-то с вами понимаем, что всё это — полная чушь! — Радомир со стуком опустил свой тяжёлый кулак на дубовую столешницу. — Абсолютная, глупая ложь, замешанная исключительно на их раздутых амбициях и нежелании ждать! Они напрочь отказываются учитывать реальную природу жидкого ядра Мидгарда и сопротивление эфирных слоёв. Они думают, что если они создали каменных аватаров на острове Маки, то теперь могут безнаказанно крутить саму Землю как глиняную игрушку на гончарном круге.

— Если эти вихри включатся одновременно, — Святослав обвёл тяжёлым взглядом притихших инженеров, — инерционный удар не погаснет. Он просто разорвёт кору планеты в самых тонких местах. Океан встанет дыбом, а водно-паровой купол, который веками защищал нас от космической стужи, просто схлопнется. И то, что они называют «красивым решением», станет последним днём для нашего мира.

В этот момент в самом тёмном углу общинного дома, где тени от очага казались особенно густыми, раздался тихий, сухой кашель. Все споры мгновенно утихли. Старейшины благоговейно повернули головы.

С массивной дубовой скамьи медленно, опираясь на узловатый деревянный посох, поднялся Велимудр — самый старый волот на всём Мидгарде, разменявший уже четвёртую сотню лет. Его облик дышал невероятной, ветхозаветной эпохой. Огромная, белая как свежий снег борода спускалась ниже пояса, а густые кудрявые седые волосы обрамляли изрезанное глубокими морщинами лицо, делая его похожим на оживший горный утёс.

Велимудр поднял свою сухую, дрожащую от старости, но всё ещё огромную руку с широкой ладонью. В зале воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. На его веку сменилось несколько поколений Волотов, и он был единственным здесь, кто лично помнил те страшные времена, когда между их народом и Асилками ещё не было мира.

В его тусклых, подёрнутых дымкой глазах отразилось пламя очага, и старейшинам показалось, что они смотрят в бездну ушедшего горя.

— Вы спорите о судьбе их городов... — глухо, надтреснутым голосом заговорил старец, и каждое его слово медленно падало в тишину зала. — Вы переживаете, что смоет их хвалёные каменные чертоги в Антлани. А я смотрю на эти чертежи пирамид, и раны на моём теле начинают гореть так же сильно, как в день, когда я остался совсем один в лесах Священного Огня.

Он опёрся обеими руками на посох, и его взгляд устремился сквозь бревенчатые стены, вглубь веков.

— Вы родились в мире, где Асилки вынужденно терпят нас, — тихо произнёс Велимудр. — А я помню, как они безжалостно истребляли наш род, словно докучливых лесных грызунов. Я помню, как наши первые общины пытались делать запасы на время ухода Соляра. Мы строили общие зернохранилища, долбили в ледниках глубокие холодильные погреба... А городские каратели прилетали на своих бесшумных ладьях и сыпали туда медленный, невидимый яд. Моё родное племя тогда умирало сотнями. Люди корчились в страшных муках прямо на глазах у детей, истекая чёрной кровью, а Асилки сверху смотрели на это в свои оптические трубы и смеялись.

Старик тяжело вздохнул, и его седые кудри качнулись.

— Мне было всего двенадцать лет, когда за нашей семьёй устроили охоту. Чистокровным господам из Антлани захотелось новых живых игрушек для своих арен в золотых городах. Они ловили сильных Волотов, заковывали в силовые цепи и стравливали на потеху толпе с дикими тварями или заставляли до смерти биться друг с другом на аренах, наряжая в шутовские перья... Мои отец и мать, услышав гул их ловчих машин, поняли, что нам не уйти всем вместе. Они спрятали меня в гнилом дупле, забросав сухой листвой, а сами выбежали на открытую поляну, намеренно отвлекая внимание охотников на себя. Это был последний раз, когда я видел их живыми. Их унесли в небо... чтобы превратить в рабов и забаву для спесивых хозяев Мидгарда.

Велимудр замолчал. По щеке старца, теряясь в густой бороде, покатилась слеза, но взгляд его вдруг стал твёрдым и холодным, как ледники Антлани. Он медленно обвёл глазами притихших старейшин.

— И теперь эти гордецы хотят, чтобы мы, Волоты, своими руками построили для них великие пирамиды? Хотят запустить вихри, чтобы спасти свои купола и изменить ход планеты под себя? — старик горько усмехнулся и снова поднял руку. — Так может быть... это и к лучшему?

Старейшины удивлённо переглянулись. Ярослав даже приоткрыл рот, не веря ушам.

— Что ты имеешь в виду, отче? — тихо спросил Радомир.

— Мы с вами до последнего винтика знаем, что случится с Мидгард-Землёй, когда включатся эти энергетические установки, — Велимудр сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвучала зловещая, торжественная сила. — Мы знаем природу этого мира. Мы понимаем, что удар инерции неизбежен. И главное: мы — приготовимся к этому. Мы уйдём на самые высокие хребты, построим ковчеги, соберём семена, спасём наш скот и укроемся в глубоких пещерах, защищённых от первой волны великой воды. Мы выживем, потому что мы умеем бороться со стихией каждую секунду нашей жизни. А Асилки?

Старик победно обвёл взглядом совет.

— Асилки — нет. Они ослеплены своей технологической спесью. Они будут праздновать победу в своих стеклянных куполах Антлани и нежиться во дворцах, пока гигантская волна не накроет их прямо в постелях. Их хвалёные силовые поля захлебнутся в грязи и инерционном ударе ядра. Они не приготовились и никогда не приготовятся, потому что считают себя богами, неподвластными законам природы. В итоге — мы, их «выродки» и младшие братья, выживем. А они — сгинут навсегда, смытые собственной глупостью.

Велимудр с силой опустил посох на земляной пол:

— Может быть, эта катастрофа нам только на руку? Давайте сделаем всё точно так, как они хотят. Построим эти пирамиды. Пусть запускают свои вихри. Пусть Мидгард содрогнётся, смывая грязь гордыни с этого мира раз и навсегда!

В зале общинного дома повисла такая тяжёлая, звенящая тишина, что было слышно, как с глухим треском лопаются в очаге древесные угли. Сказать «давайте сделаем, как они хотят» — значило подписать приговор старому миру. Но за этим решением стояла бездна леденящего страха, который сковал сердца инженеров.

Первым оцепенение прервал Ярослав. Он подался вперёд, его пальцы судорожно впились в край дубового стола, а на лбу выступили крупные капли пота. Лицо молодого волота осунулось, в глазах метался лихорадочный, отчаянный огонь.

— Но как?! Как мы спасём тысячи, многие тысячи общин Волотов по всему Мидгарду?! — его голос сорвался на глухой, почти умоляющий шепот. — Велимудр, отче, ты ведь сам говоришь об инерционном ударе воды! Если океан сорвётся с ложа и хлынет на сушу, колоссальная стена воды не просто подтопит низины — она живьём смоет целые материки, сокрушая саму основу земли! Ты призываешь уходить в горы... Но где мы возьмём столько гор для миллионов наших братьев? И что мы там будем делать на голых, безжизненных камнях под мёртвым небом?

Ярослав обвёл бледным взглядом совет, ища поддержки, и старейшины глухо закивали, пряча глаза. Это была мучительная, сознательная ломка людей, привыкших созидать, рассчитывать и строить на века. Им, инженерам Мидгарда, ломало саму душу осознание того, что плоды их тысячелетнего труда — цветущие сады, каналы, безупречные деревянные города общин — превратятся в щепки и гнилую жижу. Сама мысль о том, чтобы покорно ждать конца, казалась им предательством.

— Мы даже не знаем, сколько продлится этот чудовищный разлив океанов! — глухо добавил Радомир, и его могучие плечи впервые за вечер бессильно опустились. — Год? Десять лет? Сколько времени уйдёт на то, чтобы планета успокоилась на новой оси, и на новообразованных полюсах сформировались эти ледовые шапки, которые свяжут излишки взбесившейся воды? Мы просто вымерзнем там, наверху, превратимся в ледяные статуи, пока внизу будет бурлить кипящий хаос из грязи и обломков антланьских куполов!

Волоты глухо роптали, эта ломка с корнем выдирала из них прежнюю уверенность. Они смотрели на чертежи пирамид как на геодезическое оружие, которое им предстояло собрать своими руками.

Велимудр выслушал их спокойно. Он стоял неподвижно, словно древний кремниевый исполин, переживший бурю. Ни один мускул не дрогнул на его изрезанном морщинами лице, только белая борода тихо колыхалась в такт его тяжёлому дыханию. Когда ропот достиг пика, старец снова поднял свою широкую ладонь — и совет послушно утих, ловя каждый вдох патриарха.

— В горах мы сидеть и покорно ждать большой воды не будем, — отрезал Велимудр, и его надтреснутый голос прозвучал с такой гранитной, непреклонной уверенностью, что у старейшин разом перехватило дыхание.

Старик обвёл совет суровым, торжествующим взглядом и указал посохом в окно, за которым в пурпурном полумраке угадывались циклопические, вздымающиеся до самых облаков каменные кручи.

— Вы забыли, из чего сотканы наши горы? Мы сами, повинуясь воле Асилок, на протяжении многих лет валили кремниевые древа-гиганты. Их поваленные каменные стволы, сотворили новые грные хребты. Многие сотни этих исполинов лежат по всему Мидгарду. Они и сейчас выглядят настолько величественно и неприступно, что ни один взбесившийся океан не сможет перекрыть их вершины полностью! Это наш фундамент. Именно там, на плоских вершинах этих окаменевших титанов, мы построим новые поселения. Мы намертво прикуем их к кремниевой коре, закрепим так, чтобы ни один ураганный ветер грядущей катастрофы не смог сдуть наши дома в бездну! И там же, на самых надёжных высотах, мы заложим склады. Соберём запасы еды, укроем скот и приготовимся к долгим, долгим месяцам ожидания, пока большая вода не начнёт уходить.

Ярослав, жадно ловивший каждое слово старца, лихорадочно потёр виски. На его лице отразилась глубокая внутренняя работа — его инженерный ум судорожно перестраивал картину мира.

— Но куда же денется эта вода потом, отче? — молодой волот поднял глаза, полные тревоги. — Мы ведь знаем баланс планеты. Сейчас колоссальные её массы находятся в замёрзшем состоянии на обратной, тёмной стороне Мидгарда, скованные вечным холодом вокруг острова Маки. Но когда Асилки включат свои пирамиды, и планета начнёт вращаться, подставляя под Соляр все свои бока по очереди... этот древний лёд растает весь, до единой капли! Где же тогда сможет накопиться новая ледяная шапка, способная забрать излишки взбесившегося океана?

Велимудр на мгновение замолчал. Он тяжело опустил ладони на посох, и его взгляд устремился вглубь каменных чертежей, словно он мысленно вращал планетарный маховик вместе с его эфирными потоками.

— Она накопится на новых полюсах, — глухо, но твёрдо ответил старик. — На тех точках новой оси, которые окажутся недоступны для постоянного, прямого свечения Соляра. Там, где воцарится новая, неведомая нам прежде стужа. Эфирные потоки сами погонят воду туда, превращая её в космический щит из нового льда. Но на это нужно время.

— А сколько? — снова спросил Ярослав, подаваясь вперёд. — Сколько это может продлиться? Сколько времени нам предстоит провести на вершинах кремниевых древ под ударами стихии, прежде чем земля снова покажется из-под волн?

Велимудр сурово посмотрел на молодого инженера, и в его взгляде не было ни тени мистики или слепой веры в пророчества — только холодный, трезвый расчёт человека, знающего, какова бывает цена ошибки.

— Точно не знает никто, Ярослав, — глухо ответил старик. — Но в нашем деле надеяться на чудо — значит обречь весь свой род на смерть. Мы должны рассчитывать на самый худший, самый жестокий сценарий, который только возможен. Это не просто наводнение, это полная перестройка планетарного механизма. Вода может стоять месяцами, а ураганы будут бушевать до тех пор, пока атмосфера не придёт в равновесие.

Старик обвёл тяжёлым взглядом притихший совет.

— Мы будем готовиться так, будто этот кошмар продлится не полгода и даже не год. Давайте исходить из того, что большая вода и холод будут держать нас в осаде целых два года! Соответственно, и продовольствия, и корма для скота, и семян нам нужно запасти минимум на два года автономной жизни.

Велимудр сделал паузу, давая инженерам осознать масштаб задачи.

— Поймите одну простую вещь: даже если через год волны отступят, и мы сможем наконец спуститься с вершин на новую землю — она встретит нас пустотой. От прежнего мира не останется ничего. Земля, пропитанная морской солью и илом, не даст нам сразу всё, что необходимо для жизни. Потребуются месяцы, чтобы вырастить первый урожай, найти новые пастбища и понять, где теперь водится рыба. Нам придётся долго ждать, пока Мидгард оживёт. Поэтому никаких иллюзий. Готовимся к худшему.

Велимудр с силой опустил посох на земляной пол, ставя точку в сомнениях:

— Строить поселения на вершинах древ, крепить их намертво и закладывать склады на два года вперёд нужно начинать прямо сейчас. Пусть Асилки празднуют свою скорую победу. Мы выкуем своё спасение на их глупости!

Глава 10. У Лукоморья дуб зелёный

Прошло три дня с тех пор, как вимана Алексея мягко коснулась земли на окраине допотопного Кисловского. Первое потрясение от разницы в росте и эпохах улеглось, уступив место деловому, живому интересу. Общинники приняли «малышей неба» как родных — да и как иначе, если было очевидно, что перед ними сидят их собственные прапрадеды, только ушедшие по реке времени на восемьдесят веков назад.

Алексей и Урал быстро освоились. Пока Любава и Радмила помогали местным женщинам разбираться со сложнейшими ткацкими станками и дегустировали новые рецепты подового хлеба, мужики проводили время на краю пашни, где стоял просторный навес — летняя мастерская кузнецов и плотников.

Сегодня здесь было особенно людно. За длинным верстаком из цельного ствола хвоща сидел Радогост — тот самый статный трёхметровый великан с аккуратной русой бородой, перевязанной кожаным шнурком, который первым встретил их на меже. Рядом на чурбаках устроились Лёха, Урал и дед Иван.

— Вот вы, парни, мастера великие, на железной птице летаете, — Радогост неторопливо правил бруском широкое лезвие огромного топора. — А скажите мне, как у вас, в будущем, наши края кличут? Нешто так и зовут — Кисловское?

— Посёлок Кисловское, да, — улыбнулся Алексей, щурясь на янтарное, застывшее на юге солнце. — Только у нас тут кругом леса берёзовые да сосновые, поля небольшие да речка наша тихая. А вот чуть восточнее, километрах в двухстах отсюда, начинаются горы. Каменный пояс. Мы его Уралом зовём.

При слове «Урал» сидевший рядом тёзка гор — наш Урал — довольно хмыкнул и расправил плечи.

Радогост на секунду остановил брусок, удивлённо приподнял густые брови и переглянулся со старейшиной Прохором.

— Каменный пояс? — прогудел Радогост. — Так нет тут у нас никакого пояса. Равнина до самого моря - Лукоморья, да и только.

У Лёхи от этого слова внутри словно закоротило ионный контур виманы. Он резко подался вперёд, едва не свалившись со своего чурбака:

— Погоди, Радогост… Как ты сказал? Лукоморья?

— Ну да, Лукоморья, — подтвердил великан, укладывая топор на верстак. — Места знатные, богатые. Там, где древо великое стоит и небо подпирает, а рядом река Обь течёт.

— У Лукоморья дуб зелёный… — ошарашенно прошептал Алексей, глядя на Урала круглыми глазами. — Урал, ты слышишь? Это же Пушкин! Александр Сергеевич! Он ведь не сказки писал, он хроники шифровал!

Урал тоже посерьёзнел, его кулаки сжались.

Тем временем в горнице терема пахло сушёной мятой, свежей глиной и топлёным молоком. Пока мужчины пропадали в кузнице, Радмила и Любава сидели в женской половине дома вместе с Яромилой — статной, круглолицей женой Радогоста. На широких лавках были разложены отрезы мягкого лубяного полотна, а в углу мерно пощёлкивал деревянный ткацкий стан.

Радмила бережно держала в руках небольшую глиняную плашку — точную копию того самого диска, который они с Лёхой рассматривали ещё на приборах виманы. Её пальцы медленно скользили по оттиснутым знакам: бегущий человек, розетка, колос… и фигурки женщин.

— Яромила, — Радмила подняла глаза на хозяйку, которая ловко скручивала нить на веретено. — Мы ещё у великой горы, разглядывали ваш календарь. И никак не могли понять одну вещь. Вот смотри: здесь, на одной стороне диска, две женские фигурки. И на обратной стороне — тоже две. Что это за знаки? Почему они стоят именно в этих местах?

Яромила остановила веретено, ласково улыбнулась и присела на лавку рядом с девушками. Её огромная, но удивительно нежная ладонь легла поверх пальцев Радмилы, указывая на глиняные знаки.

— Ох, милые мои, это самое важное знание для любой матери на Мидгарде, — тихо, но веско заговорила она. — Диск наш — это ведь не просто счёт дней для пахоты. Это закон жизни. Женские фигуры на нём указывают строгое время: те самые недели в полугодии, когда нашему роду дозволено зачинать детей.

Радмила и Любава удивлённо переглянулись.

— Как это — дозволено? — спросила Любава. — Разве для этого нужны особые недели?

— Для нас, на Мидгарде — первейшее дело, — кивнула Яромила. — Посмотрите на отсчёт. На нашей, тёплой стороне планеты, у пуповины земли Кайлас, зачинать дитя можно строго с третьей недели по пятнадцатую неделю полугодового круга. А вот на обратной, стороне, где живут общины близ острова Маки — там время другое: с восьмой недели по двадцать четвёртую.

Радмила нахмурилась, мысленно сопоставляя деления на диске. Она провела пальцем по символам, отсчитывая пустые промежутки.

— Яромила, а почему такая строгость? Что будет, если зачать дитя в другое время? Ну, например, на самой первой неделе цикла или, наоборот, на последней, когда полугодие уже на исходе? Почему в эти недели женских фигур на календаре нет?

Лицо хозяйки терема мгновенно посерьёзнело. Она вздохнула и посмотрела в окно, за которым неподвижно сияло янтарное солнце.

— Потому что земля наша, Мидгард, не стоит на месте, — тихо произнесла Яромила. — Дважды в год, на стыке полугодий, когда старый цикл засыпает и начинается новый, планета делает свой неизбежный вдох и выдох. Земля наша переворачивается на другой бок. Соляр начинает греть другую сторону земли, а на этой стороне наступает стужа.

Она бережно коснулась живота Радмилы, передавая тепло своих ладоней:

— Если зачать дитя в запретные недели, то время его прихода в мир — роды — выпадет аккурат на эти дни великого переворота Мидгард-Земли. Силы стихий в этот момент так тяжелы, что рожать женщине будет невыносимо трудно, а самому младенцу придётся тяжелее всего — его неокрепшая душа встретит яростное буйство планеты вместо ласкового покоя. Земля в этот миг стонет, и дитя этот стон принимает на себя. Поэтому испокон веков наш кон велит: зачинать новую жизнь нужно строго в середине полугодового цикла, когда Мидгард спокоен, сыт и мерно несёт нас под тёплым светом. Тогда и роды пройдут легко, и дитя родится крепким, как наши кремниевые древа.

***

Вдруг янтарный свет Соляра в оконных проёмах дёрнулся. Это не было обычным мерцанием — казалось, само небо над Русской равниной на мгновение просело, словно натянутая ткань под тяжестью брошенного камня.

В следующую секунду пришёл звук. Низкий, утробный, инфразвуковой гул, от которого мгновенно заложило уши, а глиняная посуда на полуметровых столах мелко и заунывно зазвенела. Земля под ногами колыхнулась — мягко, но неотвратимо, будто великанская изба на секунду превратилась в палубу корабля, поймавшего океанскую волну.

В женской половине терема Любава всплеснула руками, едва не выронив лубяное полотно, а Радмила инстинктивно прижала к себе глиняную плашку календаря, испуганно глядя на Яромилу. На веранде летней мастерской Алексей и Урал вскочили со своих чурбаков, Лёха схватился за рукоять коммуникатора, готовый бежать к вимане, а Урал широко расставил ноги, ловя баланс.

Но на удивление, в общине не поднялось паники. Ни криков, ни суеты.

Наоборот, огромные трёхметровые люди выходили из изб и мастерских с пугающим, гранитным спокойствием. Их движения были слаженными и собранными. Женщины уверенно уводили детей под надёжные навесы, мужчины без суеты гасили горны и крепили тяжёлый инструмент. Они словно ждали этого дня. Каждое движение было выверено, будто они отрабатывали этот сценарий десятки раз.

— Не пугайтесь, милые, — тихо и ласково, но с железной уверенностью в голосе произнесла Яромила, мягко опуская ладони на плечи замерших девушек. — Мы ведаем, что случилось. Наша земля крепка, для общины это неопасно.

В это же время под навесом мастерской Радогост даже не отложил топор. Он лишь поднял глаза к горизонту, где на востоке, там, где небосвод, вздымалось нечто невообразимое.

— Не пугайтесь, парни, — прогудел Радогост, поймав дикий, непонимающий взгляд Алексея. — Нас предупредили. Мы чётко ведаем, что сейчас произошло.

— Что это, Радогост?! — крикнул Лёха, перекрывая нарастающий гул, приходящий с востока. — Землетрясение? Сдвиг плиты?

— Волоты-древорубы, — веско ответил великан, и его русая борода дрогнула от суровой улыбки. — Старшие братья наши, инженеры. Они закончили подпил. Пало Великое Древо у Лукоморья. Его больше нет.

В этот момент со стороны востока Русскую равнину накрыла темнота. Это не были сумерки — к посёлку Кисловскому катилась колоссальная, многометровая серая стена. Пыльная буря ударила по постройкам общины с глухим, воющим рокотом. Солнце скрылось, погрузив мир во тьму, а кремниевая взвесь яростно забарабанила по стенам-термосам из ископаемого хвоща. Но дома пращуров, поднятые на мощные сваи и рассчитанные на любые капризы планеты, выстояли, даже не шелохнувшись.

Спустя долгие, тягостные минуты буря начала утихать. Пыль медленно, неохотно оседала под собственной тяжестью, и янтарный свет Соляра снова пробился сквозь завесу.

Когда Лёха и Урал выскочили наружу, они застыли, поражённые открывшейся картиной. На восточном горизонте, где ещё утром расстилалась бесконечная, гладкая как стол равнина, теперь вздымался рваный, исполинский, уходящий в самое небо каменный вал. Ствол великого кремниевого дерева, падая, пробил земную кору, смял долины и вывернул наизнанку целые пласты породы. Там, где миллионы лет стоял зелёный титан, теперь лежал рваный, покрытый шрамами Каменный пояс. Уральский хребет родился на их глазах.

Радогост вышел вслед за ними, закинув топор на могучее плечо, и старейшина Прохор молча встал рядом, глядя на новорождённые горы.

— Вот теперь время пошло на коны, — глухо произнёс Радогост, оборачиваясь к Алексею и Уралу. — Волоты-строители не просто так повалили этого гиганта. Асилки думают, что это плавно замедлит планету и изменит ось под их новые купола в Антлани. Глупцы... Волоты просчитали всё до единого винтика: инерционный удар неизбежен, и большая вода скоро сорвётся со своих лож. Этот упавший великан — наш единственный шанс. Волоты предупредили нас, чтобы нам было где укрыться.

Великан указал топором в сторону вздымающихся к облакам свежих круч:

— Теперь это наша крепость. Весь наш Род снимается с мест. Мы идём туда, на это павшее древо. Прямо на его стволе и вершинах мы обязаны срубить новые поселения, намертво закрепить их канатами к кремниевой кости, чтобы ураганом не сдуло. И там же, в гранитных складках и пещерах, мы начинаем закладывать хранилища. Одежда, инструменты и продовольствие — зерно, сушёное мясо, живой скот. Нам нужно запасти всё минимум на два долгих года. Нам предстоит выдержать осаду великой воды.

Урал выслушал Радогоста, почесал затылок, а потом на его лице расплылась та самая фирменная, хитрая ухмылка. Он подтолкнул Лёху локтем в бок:

— Слышь, штурман? Такое зрелище пропускать нельзя. Когда тебе ещё доведётся увидеть Уральский хребет в состоянии «только что из-под топора»? Радогост, мы сейчас быстро — одна нога здесь, другая там! Прокатимся вдоль ствола, оценим масштаб разрушений, так сказать, проведём первичную геодезическую разведку с воздуха.

Алексей коротко хохотнул и решительно хлопнул по карману с коммуникатором: — А что, поддерживаю! Девочки! Сворачивайте свои посиделки с веретеном, у нас внеплановая обзорная экскурсия!

Спустя десять минут вимана, тихонько пощёлкивая стабилизаторами, свечой взмыла над посёлком Кисловским. Осевшее облако пыли ещё висело над равниной, но с высоты нескольких километров открывался такой вид, что вся четвёрка прильнула к иллюминаторам.

Урал, недолго думая, схватил со стойки аварийный мегафон, приставил его ко рту, откашлялся и заговорил гнусавым, забавным голосом, точь-в-точь как гид в захудалом экскурсионном автобусе:

— Уважаемые пассажиры и гости нашей допотопной столичной области! Рады приветствовать вас на борту нашей титановой «тарелки». Просьба не мусорить, ящеров за бортом не кормить и пристегнуть ремни. Посмотрите, пожалуйста, направо. Справа по борту мы наблюдаем свежевыструганный, абсолютно эксклюзивный Уральский хребет! Прямая поставка от волотов-древорубов. Обратите внимание на рваные края каменных круч — муха не сидела, краска не облупилась, гарантия от застройщика — один кон!

Любава и Радмила прыснули со смеху, а Лёха, удерживая джойстик, покачал головой: — Урал, хорош хохмить, посмотри на приборы! Какая длина этого великана?

Вимана стремительно шла на север, рассекая янтарное марево, и перед глазами героев разворачивалась истинная тектоническая анатомия этого кремниевого гиганта.

— Внимание, уважаемые пассажиры, мы приближаемся к финалу нашей лесоповалительной драмы! — снова завёл в мегафон Урал, указывая на лобовой монитор. — Обратите внимание, по мере продвижения на север ствол не сужается, а наоборот — утолщается! Справа по борту мы наблюдаем циклопический пень и само комлевое основание нашего кремниевого исполиныча, рухнувшее аккурат у кромки океана.

Картина внизу поражала воображение. Падая плашмя в полярные воды, эта исполинская нижняя часть дерева с такой страшной силой пропахала и взломала дно, что образовала колоссальный, вытянутый полуостров протяжённостью более 1000 километров.

Присмотревшись к экранам геодезической разведки, Алексей от удивления даже присвистнул: — Урал, глянь на контур! Это же Новая Земля! Изгиб один в один, как на наших спутниковых картах будущего!

Их инженерный взгляд тут же разгадал эту причудливую форму. Оказывается, отросток от колоссального кремниевого ствола отходил не сразу вверх: сначала от комля шёл мощный горизонтальный сук, расположенный под небольшим углом к земле, и только затем он упрямо уходил вертикально в допотопное небо. И теперь, когда вся эта кремниевая махина рухнула плашмя, горизонтальный кусок образовал знаменитый изгиб-перешеек, а сам отросший ствол вытянулся в длинный, загнутый ровным углом остров, клином уходящий в сторону Северного полюса.

— Невероятно… — прошептала Радмила, глядя на рождение очертаний будущей географии. — То есть весь этот полярный хребет, закрученный дугой в океане — это просто упавший сук одного дерева. И они хотят, чтобы люди ушли жить прямо на него?

Лёха развернул виману, закладывая плавный вираж над свежеобразованной Обской губой, чтобы лечь на обратный курс к Кисловскому. Лицо его было предельно серьёзным.

— Радогост прав, — сказал Алексей, отключая экскурсионный юмор Урала. — Посмотрите на масштаб. Этот тысячекилометровый полуостров-отросток вместе с комлем лежит как колоссальный естественный мол и волнорез. Когда планета крутанется и океан сорвётся с ложа, эта кремниевая броня примет на себя первый, самый страшный удар инерционной волны. Горы Новой Земли устоят и разобьют этот натиск. Волоты гениально просчитали точку и угол падения.

— Невероятная математика получается, — Алексей вывел на центральный монитор данные лазерного дальномера виманы. — Урал, смотри: прибор выдал диаметр ствола у самого комля, в районе Обского залива. Ровно двадцать пять километров монолитного кремния!

Урал присвистнул, быстро прикинув что-то на инженерном калькуляторе комбинезона: — Слушай, а ведь пропорция идеальная для обычного дерева: один к сорока! При тысячекилометровой длине этот дуб имел комлевое утолщение в двадцать пять вёрст, чтобы держать верхний купол. И глянь на срез, Лёха! Волоты-древорубы сработали ювелирно. Это плоскогорье в основании — не скол и не излом, ствол тут был ровно, как по ниточке, срезан их лучевыми пилами! Настоящая гигантская столовая гора размером с целую страну, плоская и гладкая на вершине, получилась именно из этой срезанной части.

— Зато погляди, что дальше творится, где сук отходил, — Алексей вывел на экраны макросъёмку рельефа. — Там, где этот мощный боковой отросток под весом падающей махины начал отламываться от основного тела, кремний уже не выдержал. Там пошли дикие ломаные горы, рваные кручи и глубокие тектонические впадины. Настоящее месиво из каменных обломков! На наших картах будущего это назовут плато Гусиной Земли на Южном острове, переходящее в рваные хребты Новой Земли.

— Слушай, Лёха, а ведь тут система, — Урал задумчиво потёр подбородок, листая сохранённые в памяти корабля геокарты разных эпох. — Ты заметил, что все эти кремниевые гиганты имеют одинаковую длину? Кавказский хребет — тысяча километров. Альпийская дуга — тысяча. Наш Уральский хребет — ровно тысяча. И эта Новая Земля с её изломами — снова честная тысяча! Выходит, все эти великаны росли одинаково, но сколько? И похоже, на планете лежмт ещё один такой же исполин, на востоке. Помнишь, где мы с воеводой Ратибором на Драконовом Валу стояли?

Лёха резко повернулся к другу: — Район Синьчжоу в провинции Шаньси! Ну конечно! Смотри на тактическую карту плотностей. Там, где Хуанхэ делает петлю, лежит огромное Лессовое плато, а сам округ Синьчжоу зажат плосковершинными массивами ибань — это же точно такой же ровный, гигантский спил комля, как на Гусиной Земле! И от этого плато-спила Синьчжоу на северо-восток уходит непрерывный горный гребень Яньшань прямо до Ляодунского залива.

— Мать твоя женщина… — Урал восхищённо хлопнул себя по колену. — Замеряй длину хребта, командир!

— Ровно тысяча километров, — выдохнул Алексей, глядя на экран. — Вот на каком фундаменте наши предки Драконов Вал поднимали! Они не ровняли дикие скалы вручную. Роды славян пришли на уже готовое, поваленное и окаменевшее кремниевое дерево, комель которого срезали в Синьчжоу. Ствол стал идеальным, монолитным основанием для стены, а наши пращуры просто надстроили по его ровному гребню каменные зубцы и башни, чтобы держать оборону от аримов!

— Чистая инженерная логика, — Урал покачал головой. — Пришли на готовый лесоповал, зафиксировали границу и обуздали Змея. А в будущем историки напишут, будто китайцы эту стену по горам лепили, и стыдливо закопают наши погосты у Селенги…

— Инерционный удар планеты близко, — серьёзно оборвал его Алексей, переводя виману в режим посадки над Кисловским. — Радогост прав: этот тысячекилометровый Уральский хребет вместе со срезанным комлем — наш единственный естественный мол. Когда океан сорвётся с ложа, эта кремниевая броня примет на себя первый удар. Вершина ствола этого заваленного гиганта станет для общин спасительными палубами, а горы разобьют ярость стихии. Нам пора приступать к делу. Будем строить Лукоморскую цитадель.

Примечание автора:

Уважаемый читатель! У тебя в руках есть уникальный инструмент, которого не было у исследователей прошлого — подробные спутниковые 3D-карты и геодезические рельефные атласы планеты Земля. Автор предлагает тебе провести собственное независимое расследование.

Попробуй самостоятельно отыскать на карте мира другие подобные кремниевые исполины, ставшие горными хребтами. Обращай внимание на плосковершинные столовые горы, плато и ибани (места среза комля), от которых дугой или прямой линией уходят непрерывные тектонические валы. Измеряй их протяжённость — ты удивишься, как часто дальномер будет выдавать тебе одну и ту же сакральную цифру: ровно 1000 километров. Проверь Анды, Кордильеры, горные цепи Африки или Австралии, где древние континенты выжигались до самого основания. Карты помнят всё — нужно лишь научиться правильно смотреть.

Глава 11. Переворот

Три недели пролетели как один затяжной, плотный рабочий день. Для Алексея и Урала это время превратилось в суровый инженерный марафон. Вимана попаданцев практически не глушила свои ионные контуры: корабль работал то как высокоточный геодезический сканер, размечая безопасные зоны на гигантском кремниевом теле упавшего титана, то как циклопический тягач, помогая трёхметровым волотам-ариям.

Там, на новорождённом Каменном поясе, закладывался не просто новый посёлок, а стратегическая цитадель будущего спасения. Место выбрали наглухо защищённое — в районе, который в XXI веке назовут национальным парком «Югыд ва», на шестидесятом меридиане, между 64-й и 65-й параллелями. Сверху это колоссальное плато размером 80 на 40 километров, образовавшееся от расколовшегося ствола, напоминало силуэт головы дракона.

Волоты-арии действовали по чёткому, выверенному плану планетарного челнока. В глубоких гранитных складках «головы дракона» мужчины возводили монолитные, намертво притянутые к кремниевой броне склады-бункеры. Сейчас они набивали их первыми заготовками, но главная задача была иной. Склады на Урале строились как стратегический резерв на будущее. Алексей уже знал от Радогоста великий замысел: ровно через полгода, когда Мидгард должен будет совершить обратный кувырок, волоты-инженеры запустят глобальные энергетические установки на пирамидах. Они включат их на принудительное торможение, чтобы стабилизировать ось планеты навсегда. И вот тогда инерция сорвёт океаны с ложа и начнётся Великий Потоп. Плато «Головы Дракона» примет на себя удар как волнорез, а заложенные сегодня склады станут единственным источником жизни для выживших Родов.

Но до этого момента нужно было прожить полгода. И прожить их сытно и в тепле.

Час «Икс» настал тихо и буднично. Вся община собралась на плато. Алексей и Урал находились на борту виманы, удерживая корабль в режиме неподвижного парения над «головой дракона». Лёха внимательно следил за центральным экраном, где трёхмерная сетка эфирных полей Мидгарда плавно скручивалась в тугую пространственную спираль неустойчивого вращения.

— Пошёл финт Джанибекова, командир, — тихо сказал Урал. — Линейная скорость стабильна, перегрузка — ноль. Торможения нет. Мы просто поворачиваемся...

Для людей на земле не произошло никакой катастрофы. Мидгард, повинуясь чистой инерции, плавно, как по маслу, начал смещать ось своего вращения по закрученной спирали относительно экватора. Янтарный Соляр, висевший над Русской равниной, изменил маршрут — он уверенно и по широкой дуге покатился вправо, уходя за край земли. Снизу это выглядело как обычный, мирный и чуть ускоренный летний закат. Солнце просто скрылось за горизонтом, уступая место тёмной, звёздной ночи.

Русская равнина погрузилась в тень купола и начала медленно остывать — сюда на 274 дня заходила полярная ночь. Но община Кисловского не собиралась сидеть во тьме и ждать.

Пока солнце уходило, на плато одно за другим начали вспыхивать фиолетовые огни тяжёлых транспортных виман волотов. Рода славян организованно поднимались на палубы своих летучих кораблей.

Виманы ариев кардинально отличались от их высокотехнологичного челнока. Это были не футуристические «тарелки» или космолёты, а те самые легендарные конструкции, которые тысячелетия спустя потомки будут со страхом и трепетом описывать в текстах «Махабхараты» и «Рамаяны».

На летное поле одна за другой плавно выплывали массивные двух- и трёхступенчатые дисковые пирамиды. Их корпуса были облицованы тяжёлыми, тускло отсвечивающими в уходящих лучах солнца золотыми панелями. Золото здесь использовалось не ради роскоши — этот металл служил идеальным материалом не знающий окисления и старения, а также идеальным проводником. Каждая ступень такой пирамиды была опоясана сложной вязью рунических решёток, выполнявших роль волноводов.

Несмотря на архаичный, почти храмовый внешний вид, сердце этих золотых гигантов работало по тому же физическому принципу, что и корабль попаданцев. В самом центре нижнего яруса, за полупрозрачными экранами, угадывался знакомый контур. Это был многоступенчатый дисбанетик — мощнейший движитель, закручивающий встречные потоки эфира и создающий управляемый гравитационный сдвиг.

Когда эти исполинские золотые пирамиды синхронно запустили свои движители, воздух вокруг них задрожал, окрасившись в густой фиолетовый цвет. Огромные многотонные конструкции потеряли вес и, плавно покачиваясь, начали вертикально подниматься в небо, выстраиваясь в караван. Община организованно, целыми Родами поднялась на палубы летучих кораблей...

Они отправлялись на другую сторону планеты — туда, где прямо сейчас, совершив кувырок под обратной частью земли, Соляр вставал в зените над островом Пасхи и Южноамериканским континентом. Там у общины за долгие лета было обустроено поселение и подготовлены продовольственные базы. Ближайшие полгода они проведут там: будут выращивать новые урожаи, забивать закрома и непрерывными рейсами перетаскивать продовольствие обратно сюда, на Урал, заполняя склады «Головы Дракона» до самого верха.

Лёха решительно ухватил джойстик управления виманы, разворачивая корабль вслед за караваном волотов: — Ну что, гвардия, вся наша сторона ушла в тень. Летим на обратную сторону планеты, догонять солнышко. Берём курс на Аляску!

— Погнали, Лёха, — азартно потёр руки Урал, прилипая к иллюминатору, за которым звёзды Южного полушария уже выстраивались в новые, незнакомые узоры. — Посмотрим, какие огороды наши предки посадили на той стороне купола!

Перелёт занял всего несколько часов. Вимана шла на сверхзвуке в стратосферном коридоре, ориентируясь по маякам впереди летящих кораблей Радогоста. И когда они наконец пересекли экватор и вышли к высокогорным плато Южного континента, Лёха и Урал буквально лишились дара речи, глядя на мониторы георазведки...

Могучая река Юкон лежала в ущелье, скованная толстым панцирем льда, сверкающим в лучах нового, только что начавшегося полугодового рассвета. Эта часть континента лишь несколько часов назад вышла из полугодовой тени и теперь медленно просыпалась.

Урал, листая древние карты ведических стоянок, внезапно замер, вчитываясь в названия контрольных точек на Аляске, и ошалело покачал головой: — Лёха, ты только глянь на топонимы этой «американской» Аляски! Нас же в двадцать первом веке уверяли, будто всё это индейские слова. Смотри, база, куда мы летим — местечко Гранд-Крик. Чистое же русское слово «Грань» или «Граница крика». А соседнее плато, где у волотов астрономические спирали стоят, называется Календес! Почти как Календарь. Точка, по которой они сверяют новое время после переворота!

Алексей прибавил скорость, заворожённо глядя, как на горизонте сквозь фиолетовые сумерки начинает пробиваться ослепительный, золотой край догнанного ими Соляра: — А саму реку ты как прочитаешь, тактик? Юкон. Если разложить по нашей буквице, которую Яромила преподавала, всё встаёт на свои места. Что такое КОН? Это изначальный божественный порядок, сакральный круг, ось. А буквица «Ю» означает выход за пределы, смещение, новое вращение в стороне от основного потока.

Урал аж присвистнул от озарения: — Твою ж дивизию... Ю-КОН — это «смещённый кон»! Изменённый порядок вращения после кувырка! Южный закон! То есть наши предки прямо в названии реки зафиксировали физику эффекта Джанибекова! Конец старого Кона и начало нового, южного цикла!

Примечание автора: Использованы реальные названия реки и поселений на территории Аляски.

— Именно, — жёстко улыбнулся Алексей, переводя виману в режим торможения. — Земля сделала петлю под Соляром, Кон сместился, и мы прилетели на реку изменённого Кона — встречать рассвет.

Тяжёлые виманы, вырвавшись из фиолетовых сумерек, нагнали уходящий Соляр и вышли на обратную сторону планеты.

Внизу под виманой, залитая ярким, тёплым янтарным светом, среди гигантских папоротников и нетронутых лесов, уже дымили трубы крепких бревенчатых застав, подготовленных Родами ещё с прошлого года. Здесь, на Юконе, им предстояло провести вторую половину года: сажать огороды, заготовлять новые припасы и непрерывными рейсами перетаскивать их обратно через океан — туда, на уральское плато «Головы Дракона», набивая спасительные бункеры Югыд ва под самый завязку перед грядущим Потопом.

Как только виманы тяжело коснулись заснеженного грунта, из их нутра потянулись люди. И то, что произошло дальше, окончательно добило Алексея и Урала, привыкших к армейским авралам и постоянным ЧП.

Никакой суеты. Никаких криков, паники или митингов по поводу «пережитого конца света». Вся община — от огромных седобородых старцев до малых детей — без единой команды занялась делом. Люди просто разошлись по своим участкам, как единый, идеально отлаженный механизм.

Крепкие мужики, вооружившись широкими деревянными лопатами, тут же принялись откапывать от глубокого снега массивные бревенчатые жилища. Застучали топоры, скрипнули тяжёлые засовы, и уже через час над заснеженными крышами Гранд-Крика десятками столбов потянулся густой, ароматный дым. В просторных избах жарко растапливали печи дровами, которые были заботливо наколоты, просушены и аккуратно уложены в поленницы ещё в прошлом году, перед их отлётом на Русскую равнину.

Женщины сноровисто вскрывали заглублённые хранилища и ледники, доставая оттуда провизию. Лёха, вызвавшийся помочь Радмиле с тяжёлыми туесами, спустился в один из таких подвалов и поразился: благодаря идеальной термоизоляции и стабильному холоду полярной ночи, все запасы были в великолепном, законсервированном состоянии. Зерно не отсырело, сушёное мясо и травы сохранили свой аромат, а в деревянных кадках ждал своего часа замороженный ягодный сок.

На всю расконсервацию огромного посёлка ушло не больше шести часов.

Урал, скинув тёплую куртку и вытирая пот со лба после махания лопатой, облокотился на очищенное крыльцо терема Радогоста и ошарашенно оглядел ожившую долину. Соляр уже заметно пригревал, снег на крышах начал подтаивать, собираясь в звонкие капели. Из открытых окон тянуло запахом свежеиспечённого хлеба и травяного чая.

— Слушай, командир, — тихо сказал спецназовец, доставая фляжку с водой. — Я, конечно, всякое в армии видел, но такую организацию... Планета, мать её, только что кувыркнулась вокруг своей оси. Поменялась полюсами! А они... они просто прилетели, откопали дачу, растопили печку и сели пить чай. Всё происходит в таком спокойном ритме, без малейшей спешки, будто они это делают каждый день перед завтраком!

— Для них это и есть жизнь по Кону, Урал, — Алексей стряхнул снег с сапог, с уважением глядя на проходящего мимо волота, который легко нёс на плече целое бревно. — Они живут в гармонии с дыханием планеты. У Земли два такта — они просто переезжают с одного на другой. Сейчас солнце прогреет этот снег, лёд на Юконе вскроется, и они начнут сеять хлеб. А когда соберут урожай — мы набьём трюмы виман и повезём всё это обратно, в склады «Головы Дракона».

— Идеальная вахта, — усмехнулся Урал. — Ладно, раз уж мы тут на полгода застряли, пока снег сходит, предлагаю взять виману и сгонять на разведку чуть южнее. К тому самому экватору, где мы с орбиты какие-то странные шестигранные горы засекли. Посмотрим, что за пасеку там развели?

— Погоди, Урал, не гони коней, — Алексей остудил пыл тактика, глядя на экран бортового компьютера. — Нам сейчас на юг соваться рано. Тот район, что в нашем будущем зовётся Боливией, сейчас тоже под снегом. Земля только-только провернулась, тепло туда дойдёт ещё нескоро. Посмотри на тепловую карту: там сейчас такие же бескрайние сугробы и ледники, вся южная часть ещё спит под зимним панцирем. Придётся подождать пару недель, пока Соляр не начнёт активно прогревать экваториальную зону.

Урал вздохнул, но спорить с физикой и навигацией не стал. Спецназовец обернулся и ещё раз посмотрел на выстроившиеся на краю долины Юкона величественные золотые пирамиды волотов. Остывающие дисбанетики местных виман тихо и мелодично гудели на низких частотах, а на их золотых гранях весело играли лучи молодого солнца, отражаясь от белоснежных просторов Гранд-Крика. Регулярная вахта предков на обратной стороне Земли началась официально.

Пока Яромила вместе с Любавой помогали местным хозяйкам, растапливать печи и разбирать туеса с провизией и накрывать столы, Лёха и Урал, с удовольствием умывшись чистейшим, хрустящим аляскинским снегом, направились к центральному терему.

В руках у Алексея был плотный защитный кейс, в котором лежала точнейшая, снятая ещё на корабле трехмерная лазерная копия Фестского диска. За время перелёта и короткой передышки у командира с тактиком накопилась целая кипа вопросов по этой загадочной керамической матрице.

Святогор сидел за массивным дубовым столом, прихлёбывая из глиняной кружки горячий взвар из кедровых хвоек и сушёной морошки. При виде вошедших спецназовцев старец-волот скупо улыбнулся и жестом указал им на широкие лавки: — Проходите, витязи. Вижу по глазам — не только чаю испить пришли. Что за думу несёте?

Алексей аккуратно положил на стол объёмную голографическую реплику диска. В полумраке избы штампованные символы, закрученные в спираль, вспыхнули мягким золотистым свечением.

— Святогор, мы с Уралом в пути крутили эту матрицу и, кажется, разобрались с базовой логикой, — начал Алексей, указывая на светящиеся спирали. — Смотри: первая сторона диска описывает жизнь и хозяйственные циклы на полушарии с центром у горы Кайлас. А вот вторая сторона — это уже описание жизни на этом, противоположном полушарии, с центром в районе острова Пасхи, куда мы только что перелетели на полгода. И эта «южная» сторона в самом центре помечена символом розетки — ромашкой.

Святогор скупо улыбнулся в усы и одобрительно кивнул: — Зорко мыслишь, витязь. Всё верно. Ромашка в центре — это не просто цветок. Это священный знак Главы — Асилка-Маке. Он изображается в своей восьмилучевой короне, которая сверху как раз и выглядит как раскрытая ромашка. Это Его печать и Его сторона купола.

Урал склонился над голограммой, всматриваясь в цепочку штампованных секторов на «стороне Асилка-Маке», и озадаченно почесал затылок: — Старче, тут вот какой затык... Если это сторона Осила, то почему здесь, среди «южных» секторов, на некоторых неделях снова выдавлен штамп горы Кайлас? Мы же вроде сбежали оттуда на другое полушарие, где сейчас солнце? Зачем на южной стороне символы северной горы?

Святогор отхлебнул из глиняной кружки горячий кедровый взвар и спокойно пояснил: — А ты не смотри на диск как на сухую географию. Это же наряд-задание для Рода. Когда на южной стороне выпадает неделя с печатью Кайласа, это прямой указ: в этот конкретный срок отряду заготовителей нужно снаряжать виману, лететь обратно на северную сторону и делать там строго определённые заготовки. Там, несмотря на полярную ночь, в эти дни происходят свои природные процессы, которые нельзя упустить.

— А-а-а, теперь сходится! — ахнул Урал и тут же ткнул пальцем в соседний символ: — А вот эти волнистые линии, которые идут аккурат возле штампа Кайласа? Они есть и на северной, и на южной стороне, и всегда привязаны к горе! Это что за змейки?

— Это не змейки, — ответил Святогор, оглаживая седую бороду. — Это знаки Священных Рек, которые стекают с подножия Кайласа. Их там ровно четыре, и каждая течёт на свою сторону света. В зависимости от солярного такта и кувырка планеты, эти реки просыпаются, оживают и начинают своё движение по очереди. Смотришь на диск, видя какие волны «заиграли» — и сразу понимаешь, какая именно река вскрылась ото льда и какие биоресурсы или минералы пора вдоль неё собирать.

Алексей приблизил голограмму и выделил один из самых частых и интригующих штампов — круглый диск на трёх массивных опорах, сверху до боли напоминавший классическую «летающую тарелку» из фантастических романов XXI века.

— Святогор, а вот этот знак? — спросил Лёха. — Мы, когда впервые увидели диск, грешным делом подумали, что это схематичное изображение ваших виман. Но когда прилетели сюда и увидели ваши золотые трёхступенчатые пирамиды, поняли, что ошиблись. Что это за «тарелка на трёх ногах»?

Святогор тихо хмыкнул и покачал головой: — Ишь чего удумали — вимана на ногах! Нет, витязи, летает у нас совсем иное. А этот знак показывает наше двухуровневое свайное хранилище — лабаз или амбар, куда мы закладываем припасы на следующее лето.

Старец прикоснулся к голограмме, раскладывая символ на два яруса: — Сваи нужны, чтобы отогнать сырость от земли и пропустить под дном талые воды. Сам бункер делится строго на две зоны. Нижний ярус принимает то, что не боится мороза и влаги — сушёное мясо, солонину, жир, кадки с замороженной ягодой. Этот ярус зимой может уходить глубоко под снег, ему ничего не станется. А вот верхний ярус — святое святых. Туда засыпают зерно, семена и сушёные целебные травы.

— А от сырости и мышей как защищаете? — уточнил Алексей. — Зерно ведь запреет мгновенно, если вентиляции нет.

— Для этого в верхней крышке вырезаются особые продухи с мелкой решёткой, — пояснил Святогор. — Воздух гуляет свободно, но ни мышь, ни жук внутрь пролезть не смогут.

Урал с профессиональным интересом почесал затылок и нахмурился: — Постой, Святогор... Крышка крышкой, а если зерно засыпано огромным монолитным слоем в глубокий короб, середина всё равно «загорит» и отсыреет! Как вы массу-то внутри проветриваете? Не перелопачивать же её каждый день вручную?

— А для этого у нас есть «флейты», — улыбнулся Святогор, оглаживая седую бороду. — Это длинные полые трубки с частой перфорацией по всей длине. Когда короб заполняют зерном, в него вертикально втыкают эти трубки. За счёт разницы температур снизу и сверху в «флейтах» возникает естественная тяга — они буквально вытягивают из глубины всю лишнюю влагу и углекислый газ. Зерно в таком коробе «дышит» и может лежать годами, оставаясь сухим и всхожим.

Урал восхищенно присвистнул: — Натуральная пассивная конвекция без всяких электрических вентиляторов... Простенько и гениально!

Лёха снова приблизил голограмму, вглядываясь в редкий, но явно ключевой знак, встречающийся на диске всего трижды.

— Святогор, а вот этот символ? — Алексей указал на треугольник, до боли похожий на знак Кайласа, но с двумя странными отличиями. — Смотри: прямо по центру этого треугольника пробита глубокая вертикальная борозда. А сверху, над самой вершиной горы, где на обычных секторах стоит круглый Соляр, выдавлен знак... похожий на расколотое пополам яблоко. Причём на стороне Кайласа этот знак повторяется дважды, а на стороне Маке — всего один раз.

Святогор прищурился, и в его глазах вспыхнул искренний родительский азарт: — Хвалю за зоркость, Алексей! Далеко не каждый заметит эту борозду. А ведь это наш особый, небесный знак. Скажи мне, витязь, видел ли ты с высоты полёта Южный склон Кайласа?

— Видел на снимках, — кивнул Лёха. — Посередине южной стены от самого верха до подножия идёт огромная вертикальная трещина. Как ступенчатый скальный желоб.

— Вот она и выбита на штампе! — Святогор постучал пальцем по столу. — Этот треугольник с бороздой означает, что речь идёт строго о Южном лике Кайласа. А «расколотое яблоко» над вершиной — это фаза, когда Луна проходит по небосводу и своим тёмным крылом накрывает Соляр. Это Солярное затмение! На нашей, северной стороне мы наблюдаем это редкое явление ровно два раза за великий цикл.

Урал подался вперёд, пытаясь ухватить логику: — Так, с астрономией понятно: тень Луны закрывает солнце над южным склоном горы. А почему на «южной» стороне диска, где сейчас мы находимся, этот знак встретился всего один раз? И главное — что этот знак предписывает делать Роду?

— А это указ на забой скота, — спокойно ответил Святогор. — Когда над Южным ликом Кайласа встаёт «расколотое яблоко», гравитационное и эфирное поле планеты на короткий срок «проседает». Наступают самые сухие и стабильные холодные дни. В этот такт Рода проводят массовый забой скота. Мясо в эти дни не имеет лишней крови, высыхает на ветру без единого признака порчи и идеально ложится на долгое хранение в те самые двухуровневые амбары. На противоположной стороне диска этот знак как раз и указывает дату: когда на севере гаснет Соляр, на юге арии затачивают ножи и заполняют мясные закрома.

Урал восхищённо качнул головой: — Астрономическая навигация, привязанная к забою скота и сушке мяса... В XXI веке это назвали бы биосферным календарем абсолютной точности!

— Святогор, а вот эта троица? — Урал указал на сектора. — Смотри: круглая поляна или загон, рядом изогнутая, как крюк, палка или колок, и наглая птица с крючковатым клювом и когтями. Они встречаются строго на 7-й, 10-й, 13-й, 16-й и 23-й неделях. Ровно через каждые две недели на третью! То есть за всё южное полугодие — шесть раз. И почти всегда эти три знака идут вместе. Что за пернатый конвой?

Святогор тяжелело вздохнул, и в его глазах мельком проскользнула досада опытного хлебороба: — Эх, мужики... Это знак нашего главного и самого прожорливого южного супостата. За одно солярное полугодие на этой тёплой земле мы успеваем засеять и снять шесть урожаев зерновых. Сеем каждые три недели. И вот когда нежные, молочные всходы только-только пробивают землю и тянутся к Соляру, с гор тучами налетают эти пернатые хищники. За пару часов могут выклевать поле под чистую!

— И что за изогнутый рогуль рядом с ними? — уточнил Алексей. — Оружие?

— Это защитный колок, — пояснил Святогор. — Как только зерно даёт первый зелёный проросток, мужики выходят в поле и по всей площади втыкают эти острые, кривые колья с привязанными трещотками и блестящими пластинами. Птица не может плавно спланировать между кольями — путается, калечит крылья и боится садиться. Это прямой указ на диске: «Взошли семена — не зевай, ставь защиту на поле!»

— Логично, — кивнул Урал, внимательно пересчитывая сектора. — Но постой! Ты сказал, всходы защищают шесть раз. А на 20-й неделе рисунок другой! Там та же птица, но она просто смирно сидит у края засеянного поля. Без всяких защитных кольев и палок. Почему на 20-й неделе её перестают гонять?

Святогор добродушно усмехнулся в усы: — А потому что к двадцатой неделе колос уже поднялся в полный рост, огрубел и налился силушкой. Такую жесткую ость птица своим клювом уже не проклюнет — бесполезно. Зато на густые, созревающие хлеба со всей округи сбегаются тучи полевых мышей и хрущей! И вот тут пернатый вор поневоле становится нашим лучшим стражем. Птица сидит на меже и вылавливает грызунов, спасая стебли от грызунов. На 20-й неделе диск говорит: «Сними колья, пусть птица работает стражем у колосьев».

Урал ошарашенно почесал затылок: — Ну вы даёте... Отпугиватель птиц превратить в био-охрану урожая от мышей аккурат к моменту созревания зерна! Это же абсолютный круговорот природной логики!

...Спустя два часа, выпив горячего травяного чая с морошкой и проверив готовность виманы, Лёха и Урал стояли на крыльце, глядя на озаренную янтарным светом долину Юкона.

Снег на крышах бревенчатых застав Гранд-Крика продолжал весело таять, собираясь в звонкую, обезоруживающе мирную капель. Внизу, на очищенных от сугробов площадках, арии уже разворачивали инструмент для первой весенней пахоты. Жизнь по измененному Кону вступала в свои права — точно по законам, выбитым на древней глиняной спирали.

А на горизонте, далеко за экватором, под лучами догнанного Соляра уже медленно просыпался от вековой спячки загадочный базальтовый «улей» Боливии, готовясь открыть попаданцам свои главные кремниевые тайны.

Глава 12. Шагающие аватары

Пока вся северная община обосновывалась на Юконе, а южная экваториальная зона в Боливии только начинала отходить от глубоких снегов, Алексей и Урал решили не терять времени и взяли курс на антипод горы Кайлас в Южном полушарии — одинокий вулканический остров Рапануи (или Маке), который в XXI веке называют островом Пасхи.

Изумрудная гладь Тихого океана, раскинувшаяся на тысячи километров под корпусом виманы, казалась бесконечной. Корабль шёл на крейсерской высоте, бесшумно рассекая стратосферные потоки. В уютной каюте, заварив свежий хвойно-ягодный взвар, собранный ещё на Аляске, сидела вся четвёрка: Алексей, Урал, Радмила и Любава.

Алексей развернул на центральном проекторе геодезическую карту Южного полушария. Красный маркер курса уверенно вёл виману к крошечной, затерянной среди бескрайних вод точке — острову Пасхи.

— Лёш, а зачем мы вообще летим на этот одинокий клочок суши? — спросила Любава, подперев подбородок ладонью и всматриваясь в синеву за иллюминатором?

— Чтобы своими глазами увидеть то, что в нашем времени считали банальной сказкой аборигенов, — мягко улыбнулся Алексей. — Понимаешь, в XXI веке исследователи бились над загадкой истуканов Моаи. Главной загадкой было даже не то, как их высекали, а то, как их перемещали по острову на десятки километров. И местное племя рапануйцев сквозь века упорно твердило одно и то же: «Мы их не таскали. Истуканы шли сами. Они просто вставали и шагали по острову, покачиваясь и переминаясь на одной огромной пятке».

Любава удивлённо вскинула брови: — Каменные истуканы... сами шли?

— Именно, — включился в разговор Урал, прихлёбывая горячий взвар. — Радгост и Святогор нам ещё на Урале открыли эту тайну. Все асилки-великаны живут строго на южной стороне планеты. У них биоритмы намертво привязаны к Соляру. Когда наступает полугодовая полярная ночь и Соляр уходит на Русскую равнину к Кайласу, их исполинские биологические тела не выдерживают холода и тьмы. Асилки погружаются в глубочайший анабиоз — входят в состояние самадхи. Их физические тела засыпают в защитных гротах на полгода.

— И полгода просто спят? — тихо уточнила Радмила, с нежным любопытством глядя на мужа. — А как же их сознание?

— А вот тут начинается самое интересное, — продолжить Алексей. — Сознание волота-асилка не может полгода находиться в пустоте — дух требует движения. И предки нашли гениальный выход: они высекли из туфа сотни дублёров-аватаров — тех самых моаи. Входя в самадхи, духи асилков частично переносятся в этих каменных истуканов. И пока их живые тела спят, они в обличье каменных исполинов бродят по острову, развлекая себя, общаясь и охраняя границы южного купола. Для них это что-то вроде ментальной прогулки или игры, пока спят их физические оболочки.

— То есть эта покачивающаяся «походка», о которой рассказывали аборигены — это просто специфическая кинематика туфового аватара? — восхищенно выдохнула Любава. — Камень тяжелый, и духу приходится буквально переваливать вес статуи с одного бока на другой, чтобы сделать шаг!

— Точно в дырочку, — усмехнулся Урал, но тут же его лицо стало суровым, а в голосе появились жесткие, профессиональные интонации спецназовца. — Вот только финал у этой истории в нашем будущем оказался кровавым. Волоты, решив окончательно отомстить своим давним обидчикам из Рода Асилка за прошлые обиды, просто взорвали этот остров.

Урал сделал пасс рукой, и на голограмме рядом с островом Пасхи вспыхнули две гигантские красные воронки от разрывов.

— Они накрыли остров так, что большинство аватаров выжгло и разнесло в пыль вместе с каменными каменоломнями, — мрачно закончил Урал. — А слабоумные учёные XXI века потом стояли на краях этих колоссальных выжженных кратеров, чесали затылки и надували щёки, называя их «потухшими жерлами вулканов Рано Као и Рано Рараку»...

(Примечание автора: На острове Пасхи до сих пор находятся две гигантские воронки идеальной формы, которые официальная наука считает естественными кратерами вулканов, несмотря на отсутствие характерных лавовых полей вокруг).

В каюте на секунду воцарилась звенящая тишина. Радмила задумчиво посмотрела на приближающуюся на экранах навигатора точку суши, окруженную безбрежным океаном.

— Значит, прямо сейчас, — тихо произнесла Радмила, — пока они спят в самадхи... на этом острове их духи прямо сейчас бродят в каменных телах?

— Мы летим как раз для того, чтобы убедиться в этом своими глазами, — улыбнулся Алексей, плавно переводя виману в режим снижения. — Готовьтесь, девчонки. Сейчас вы увидите, как оживают древние легенды.

Вимана, снизив скорость, вынырнула из густой пелены облаков и застыла в воздухе над островом Пасхи. В каюте корабля мгновенно смолкли все разговоры. Алексей, Урал, Любава и Радмила замерли у панорамного иллюминатора, заворожённые тем, что открылось их взорам.

Остров Рапануи, омываемый бирюзовыми волнами Тихого океана, лежал внизу, словно древний, пробуждающийся исполин. Рыхлый, ноздреватый снег, покрывавший сопки, уже вовсю топился под лучами настигшего это полушарие Соляра. По склонам с весёлым шумом бежали бурные ручьи, оголяя чёрную, сочную землю и ярко-зелёные мхи. Но не тающий снег приковал к себе взгляды четвёрки попаданцев.

По узким извилистым тропам, пробитым прямо в сугробах двигались Каменные Исполины.

Это не была привычная работа механизмов или суета человеческих рук. Десятиметровые монолитные статуи из плотного туфа — весом в десятки тонн каждая — шли сами.

Они передвигались не торопясь, с величественной, гипнотической грузностью. Высеченное из камня многотонное тело слегка наклонялось вправо, широкое D-образное основание приподнималось, со скрипом сжимая под собой тающий снег, и левый край статуи делал плавный, затяжной дугообразный «шаг» вперёд. Затем следует микропауза, гулкий резонансный дух вырывался из глубины туфа — и истукан, качнувшись влево, шагал правым краем.

В этом тяжеловесном, ритмичном танце ощущалась несокрушимая, суровая сила. Каменные моаи, шатаясь из стороны в сторону, словно исполинские неваляшки или люди, идущие по глубоким сугробам в лютую стужу, медленно протаптывали себе путь сквозь белые заносы.

От каждого соприкосновения каменной подошвы с промёрзшим грунтом по острову разносился низкий, бархатистый гул, отзывавшийся вибрацией даже в обшивке застывшей в небе виманы. Со стороны казалось, будто сама земля под ними глухо стонет и дышит в такт этому грандиозному шествию.

— Мамочка моя... — шёпотом выдохнула Любава, прижав ладони к груди. В её глазах отражались янтарные блики Соляра, играющие на суровых, надменных ликах каменных гигантов. — Они же... они правда живые! В них же действительно бьётся разум!

— Посмотрите на их глаза! — Радмила указала пальцем на истукана, шедшего ближе всех.

В глубоких глазницах монолитов, инкрустированных белыми кораллами и тёмным, как полярная ночь, обсидианом, не было мёртвого остекленения. Там, за каменной броней туфа, пульсировал мягкий, васильково-фиолетовый свет. Это был не механический огонь — так светилась сама дух-субстанция могучих асилков. Впавшие в полугодовой анабиоз на южном континенте (район нынешней южной америки), здесь, на далёком острове, их незримые сущности обрели плоть из камня. Они общались друг с другом без слов — глухими, инфразвуковыми импульсами, от которых на тающей поверхности снега возникали правильные, вибрирующие узоры — те самые фигуры Хладни.

Один из десятиметровых исполинов, дойдя до широкого плато перед океаном, плавно замер. Он сделал последний, завершающий поворот и повернул своё монументальное подбородчатое лицо вглубь острова, словно заступая на вековую стражу.

— Ну вот и встретились, аватары... — тихо сказал Алексей, настраивая сенсоры георазведки на частоту фиолетового свечения. — Никаких кранов, никаких брёвен и рабского труда. Чистая воля, воплощённая в туфе.

Урал стоя рядом с ним, глядя на два гигантских идеальных заснеженных круга на горизонте — И где тут у нас «вулканы»? — Хм, какие интересные вулканы во чистом поле! Это что нужно было так крепко покурить, чтобы эти две воронки за вулканы принять. Лёха ты видал, где ни будь вулкан с двумя кратерами?

В каюте виманы зависла звенящая, торжественная тишина. Четвёрка попаданцев смотрела, как под ласковыми лучами южного Соляра, среди сбегающих весенних ручьёв, величавые каменные духи асилков продолжали свой вечный, неторопливый моцион по древней земле Рапануи.

— Урал, Лёша, а где же сами великаны? — Радмила перевела взгляд с каменных истуканов на заснеженные сопки острова и прищурилась, пыталась разглядеть среди холмов хоть какое-то движение. — Когда они оставят своих аватаров и мы наконец увидим асилков вживую, настоящих?

Любава тут же повернулась к ней с лукавой ухмылкой и покачала головой:

— Тебе что, мало было общения с Ирадом? Не хватило того страху и «гостеприимства» на Урале? Заскучала по шестиметровым волотам?

— Ой, да ну тебя, Любаш! — фыркнула Радмила, смущённо улыбнувшись. — В этот раз я вообще не собираюсь выходить из виманы. Просто посмотрим сверху на их города, на быт, со стороны понаблюдаем — и всё! По воздуху-то они нас точно не достанут.

— Не достанут-то не достанут, да только смотреть пока особо не на что, — мягко вмешался Алексей, регулируя масштабирование на главном проекторе. — Физические тела асилков сейчас спят за тысячи километров отсюда, на южном континенте, глубоко под землёй в хрустальных и базальтовых капсулах самадхи. А здесь, на Рапануи, у них лишь узловой «сервер» — место, где духи собираются в аватарах. Каменные города у них совсем в другом месте, и просыпаться они начнут только тогда, когда Соляр полностью прогреет Боливийское плато.

— То есть, чтобы увидеть их «в плоти», нам нужно лететь в Боливию? — уточнил Урал, скрестив руки на груди и внимательно изучая температурную карту Южной Америки.

— Всё верно, но не совсем — мягко улыбнулся Алексей, — спать в своих подземных чертогах они будут ещё какое-то время. А пока у нас есть отличная возможность своими глазами увидеть, как выглядел Южноамериканский континент в свою золотую эру — ещё до всех потопов и кувырков Кона. Так что Боливия пока подождёт, летим на разведку вдоль материка.

Урал усмехнулся, поправив рукав:

— А что ты там, Лёха, не видел? И куда конкретно курс держим — Мексика, Чили, Куба? Что ты там вообще рассчитываешь разглядеть? Колумбийцы там свои порядки ещё явно не навели, да и наркотрафик отследить у нас тоже вряд ли получится...

Алексей хитро прищурился, глядя на вспыхнувший на голограмме силуэт далёкого материка, и качнул головой:

— Что-то мне подсказывает, Любознат, что скучно нам там точно не будет.

Вимана, бесшумно преодолев три с половиной тысячи километров над пустынными водами Тихого океана, пересекла береговую линию Перу. Алексей собирался снизить высоту, чтобы получше разглядеть легендарное плато Наска, когда радары вдруг выдали тревожный сигнал, а в уютной каюте воцарилась звенящая, мёртвая тишина.

Прямо по курсу, примерно в сорока километрах от побережья и на высоте около двух километров, висели они.

Сказать, что четвёрка попаданцев подохерела — это значит, вежливо промолчать. У Любавы из рук выпала кружка с недопитым хвойным взваром, глухо звякнув о пол, но никто даже не обернулся. Все взгляды были прикованы к двум существам, парящим в воздушных потоках без каких-либо видимых летательных аппаратов.

Это были исполины. Одно существо, возвышавшееся, словно монументальная статуя, было ростом не меньше восьми метров. Второе, чуть позади, казалось "малышом" — всего-то около трёх метров в высоту. Они не махали крыльями, не использовали реактивные ранцы; они просто стояли в воздухе, словно на твёрдой земле, величественно и пугающе. На них были обычные мешковатые серые одежды, лица открыты и чем-то увлечены.

В левой руке каждого из этих воздушных исполинов чётко проглядывался предмет, заставивший Алексея похолодеть — кадуцей. Два жезла, обвитые змеями и увенчанные крыльями, пульсировали мягким, фиолетово-розовым светом, точь-в-точь как фиолетовое свечение в глазницах каменных моаи на Рапануи. Казалось, эти жезлы были не просто символами власти, а мощными энергетическими узлами, удерживающими исполинов в воздухе.

Но ещё больше пугало то, что держало в правой руке существо поменьше. Это устройство напоминало банальную лазерную указку, но только с поправкой на рост владельца. Полтора метра в длину, сантиметров пятнадцать в толщину — настоящее бревно из непонятного, тускло светящегося металла. Тонкий, едва видимый в разрежённом воздухе рубиновый луч от этого "бревна" тянулся вниз, к каменистой поверхности плато Наска.

— Вот тебе и «никто не увидит»... — первым обречённо прошептал Урал, всё ещё не сводя глаз с зависших исполинов.

Вопреки привычной картине выжженной, красной пустыни XXI века, допотопное плато Наска встречало их совсем иначе. В эту древнюю эпоху здесь простиралась бескрайняя, сочная долина, заросшая исполинскими древними папоротниками и пышными хвощами. Но сейчас вся эта буйная растительность спала под укрытием глубокого, рыхлого снега. Перед виманой до самого горизонта простиралась ослепительно белая, заснеженная равнина.

И прямо посреди этой зимней тишины полутораметровый инструмент в руках трёхметрового гиганта работал без устали. Рубиновый луч, касаясь покрова, с шипением испарял тонны снега, превращая его в клубы густого белого пара. Растительность мгновенно обугливалась и выжигалась, оголяя плотную, темно-серую плоскую землю и прорезая в белом полотне идеально ровную, прямую стрелу шириной в несколько метров.

Первой из оцепенения вынырнула Радмила. Напавший испуг сменился жгучим любопытством, она стиснула кулачки и тихо, почти без дыхания, спросила:

— Кто это... и что они делают?

Алексей, не отрывая взгляда от проекционного экрана и всё ещё находясь в лёгком шоке, ответил абсолютно монотонным, роботоподобным голосом:

— Они рисуют геоглифы плато Наска.

Это название Радмиле абсолютно ни о чём не сказало, но зато мгновенно подхлестнуло Любаву. Она аж подалась вперёд, почти уткнувшись носом в прозрачный пластик:

— Что-что? Какая ещё Наска? Это те самые огромные рисунки из будущего, про которые ты рассказывал?!

В этот момент окончательно пришёл в себя и Урал. Оценив ситуацию с профессиональной точки зрения спецназовца и поняв, что мгновенной атаки с неба по вимане пока не последовало, он расправил плечи, хмыкнул и выдам с невозмутимым видом:

— Я в детстве тоже так рисовал... только по большей части жёлтой струёй на сугробах.

— А как они вообще висят в воздухе? — Радмила с открытым ртом переводила взгляд с восьмиметрового гиганта на его «младшего» спутника. — Что это у них за закорючки в руках?

Девчонки и Урал тут же дружно закивали. Урал почесал затылок, скептически разглядывая парящие фигуры:

— Ну да, Лёха, хорош на Наску заглядываться. Ты мне объясни, что это за хрень у них в клешнях? На каких, к лешему, антигравах они кувыркаются? Без моторов, без пердячего пара — тупо висят, как два тополя на Плющихе!

Алексей повернулся к проектору, вывел на отдельный экран схематичную модель и набрал воздуха в грудь:

— Это устройство называется кадуцей. В мифах нашего времени его знали как жезл Гермеса или Меркурия. Его изображениями утыканы тысячи древних барельефов, а в XIX веке его пихали почти во все архитектурные орнаменты. Правда, официальная наука XXI века не придумала ничего умнее, как прилепить кадуцею шаблон медицинско-аптечной эмблемы. А по факту — это высокотехнологичный прибор для индивидуального перемещения в пространстве.

Алексей сделал пасс рукой, и на голограмме развернулась детальная 3D-схема жезла.

— По своей сути, — продолжал он, — это супер-навороченный качер Бровина. Тот самый, который в XX веке наш инженер запатентовал, даже не подозревая о его древних первопредках. Конструкция изящная до гениальности. Основа — центральный стержень, а точнее, полая труба, на которую намотана вторичная обмотка из тонкого изолированного провода. Верхний свободный конец этой обмотки связан с накопительной ёмкостью — набалдашником в форме металлического шара.

— А змеи? — подалась вперед Любава. — На барельефах вокруг жезла всегда змеи вились!

— А змеи — это два электрода первичной катушки, — кивнул Алексей. — Они закручены двузаходным винтом: внизу узко, а к верху плавно расширяются, со сдвигом фазы ровно на 180 градусов. Форму змей им придали не ради красоты. При работе устройства дуговой разряд между ними выдает характерное высокое шипение, один в один как змеиный шип! И эти два змееподобных электрода вращаются вокруг основной трубы-жезла на свободных магнитных подвесах.

— А батарейка где? — прищурился Урал. — В кармане?

— Внутри самой трубы, — ответил Алексей. — Там спрятан компактный источник питания и частотный модулятор. Он синхронизирует и распределяет частоты на первичку и вторичные обмотки качера. Принцип работы прост: кадуцей создает вокруг себя и держащего его оператора замкнутый, защитный яйцевидный кокон из плотного электромагнитного поля. Этот кокон полностью экранирует внутренний объем от внешней гравитации! Чтобы подняться вверх, достаточно включить жезл и зафиксировать определенную частоту резонаса — от неё зависит высота зависания.

— Да как они висят-то на этой штуке?! — не выдержала Радмила, всплеснув руками. — Это же дубинина двух метровая! У того, который восьмиметровый, жезл весит, наверное, полтонны! У них что, руки не отваливаются его в воздухе держать?!

Алексей мягко улыбнулся:

— В том-то и фокус, Радмила, что они на нем не висят и тяжесть не держат. Внутри сформированного кокона оператор находится в состоянии абсолютной невесомости. Жезл и человек внутри кокона — это единая система. Им вообще не нужно прилагать физических усилий, чтобы удерживать кадуцей!

— А как тогда рулить этой бандурой? — Урал с уважением посмотрел на схему. — Как задавать направление?

— Проще некуда, — пояснил Алексей. — Нужен лишь лёгкий наклон жезла. Делаешь небольшой наклон вправо или влево — геометрия яйцевидного кокона тут же смещается, возникает векторная разность потенциалов, и кокон начинает плавно или ускоренно «падать» в сторону наклона жезла. Чем сильнее наклон — тем выше скорость перемещения. Чистая физика резонансных полей, никакого механообрабатывающего угара!

— А что они вообще там царапают на земле? — тихо спросила Любава, всматриваясь сквозь облачную дымку вниз. — Зачем им прожигать эти полосы среди снегов?

Урал с самым невозмутимым и важным видом упёр руки в бока и изрёк:

— Да ничего особенного, девчонки. Обычное дело: папаша учит сынка рисовать на свежем снежку. Вон, глядите, какая красивая птичка выходит!

Все четверо тут же опустили глаза к нижнему проектору, выводившему крупный план заснеженного плато. И точно! Трёхметровый «малыш», водя своим полтораметровым лазерным «бревном», аккуратно завершал на оголившейся серой земле контур гигантского пернатого создания. С высоты было отчётливо видно, как от рубинового луча идет густой пар, а на белом полотне сугробов прорисовываются узнаваемые силуэты — изящный хвост, расправленные крылья, клюв, а прямо сейчас парящий подмастерье как раз дорисовывал слегка корявые, но вполне узнаваемые лапки.

— Мать пресвятая... — прошептала Радмила, затаив дыхание. — Это же та самая знаменитая «Птица Наска»! Мы прямо сейчас смотрим, как создаётся история...

— Ага, — ухмыльнулся Урал. — Батя на трёхметровом «высотомере» висит, за процессом подсекает, да частоту кадуцея держит, пока мелкий набивает руку перед школой. А учёные в будущем потом головоломки строят: «Ой, это посадочные полосы для инопланетян! Ой, это ритуальные дороги древних индейцев!» Какая нафиг космодромная логистика? Обычный урок изостудии на свежем воздухе!

Радмила задумчиво нахмурилась, глядя на двух парящих гигантов, и недоумённо пожала плечами:

— Постой, Лёш... Но почему они вообще не спят?! Ты же сам говорил, что сейчас полярная ночь, соляр ушёл, и все асилки должны находиться в глубоком анабиозе, в самадхи! Что эти двое тут делают?

Алексей усмехнулся и мягко развёл руками:

— Ну а ты сама что делала в детстве, когда взрослые укладывали тебя спать? Тоже, наверное, тихонько вылазила из под одеяла, прибегала к отцу и заставляла его выполнять свои капризы: «Пап, ну почитай сказку! Пап, ну давай порисуем!»

Любава тихо прыснула в кулак, а Алексей продолжить с тёплой иронией:

— Вот и тут та же картина. Маленькому асилку после полугодовой «спячки» затеялось порисовать рубиновым резаком на свежем снегу. А батя, вместо того чтобы строго отправить пацана в самадхи, вздохнул, достал кадуцеи, поднял мелкого в воздух и теперь терпит, пока тот выводит свою «птичку». Семейная идиллия, только в масштабах асилков.

Урал, не сводя глаз с парящей пары, задумчиво почесал затылок и повернулся к Алексею:

— Ну что, командир, делать будем? Хочешь пойти пообщаться? Или...

— Нет, — мягко перебил его Алексей, поднимая руку и чуть увеличивая дистанцию на пульте управления. — Давайте не будем мешать этой дружной семейной идиллии. А то малыш случайно махнёт своей дубиной, да и покоцает нашу обшивку, потом замучимся латать.

— И то верно, — поддержал Урал, с облегчением переведя дух. — Рука у парня явно поставлена, режет от души. Пролетим-ка мы от греха подальше.

Алексей плавно потянул на себя сектор газа, и вимана, бесшумно набрав высоту, взяла курс стратосферных потоков, оставляя внизу заснеженную долину Перу, клубащийся над долиной пар и двух парящих гигантов, увлечённых дорисовыванием лапок огромной птицы.

Глава 13. Новые тайны диска

Тяжёлая дубовая дверь отворилась с гулким скрипом. Четвёрка буквально завалилась в горницу — взмыленные, с горящими глазами, едва не сбивая с ног дух домашнего уюта, который Святогор так тщательно поддерживал.

Огромный дед трёхметрового роста сидел у печи, не спеша поправляя угли длинной кочергой. Он даже не обернулся, лишь тихо хмыкнул в бороду:

— Ну, орлы... Излетали край земли, нагляделись на дива дивные? Чего молчите, будто вас сам Царь-Морской за пятки цапнул?

Алексей шагнул вперёд первым, с ходу выкладывая на стол проекцию Фестского диска вместе со снимками мочек ушей истуканов с острова Пасхи:

— Дедушка, откладывай кочергу! Мы, кажется, с «календариком» этим окончательно разобрались. Только радости от этого мало.

— Ишь ты, «разобрались», — Святогор медленно повернул голову, прищурив мудрые глаза. — Ну-ка, ну-ка. И что вам глиняная бляшка пропела?

— Это не инструкция по земледелию и не мирный часовой пояс! — вступил Урал, с грохотом опершись руками о края столешницы. — На 1-й и на 4-й неделе — одна и та же триада. Ромашка-Соляр, лысый мужик с гарнитурой-зигзагом на ухе и... стрела! Это предупреждение волотов! Как только Соляр прогревает юг, лысые асилки надевают эти свои тактические «петли», берут оружие и открывают сезон загонной охоты на родовые поместья! Диск — это сигнал тревоги: «На вас объявлена охота!»

Святогор молча перевёл взгляд с разгорячённого Урала на мерцающую проекцию. Его лицо на мгновение утратило обычную лукавую прищурность, став суровым и тяжелым, как гранитный валун.

— Разглядели-таки «зигзаг»... — тихо промолвил старец, опуская кочергу. — Думал, только к третьей кругосветке дотумкаете. Ну, садитесь к огню, охотники. Раз угадали про загоны да про тактическую связь — значит, пора вам узнать, почему асилки на волотов с этой стрелой пошли, и за кем на самом деле эта «стрела» давно летит...

— Присаживайтесь, — Святогор кивком указал на лавки, обитые звериными шкурами. Он неспешно опустил кочергу на ухват, и по горнице поплыл тонкий запах палёного дерева.

Он тяжело вздохнул, его огромные ладони легли на колени.

— Угадали вы, ребятушки. Точно угадали. «Зигзаг» тот — не цацка ритуальная. То гарнитура была, связь тактическая. Нас, Волотов, они тогда «выродками» звали, хотя кровь-то у нас одна, Асилки и мы. Мы ведь — их дети, потомки ихние, что в земных условиях, под этой тягостной гравитацией, да в смуте климатической рождались. Нас гравитация к земле прижимала, потому и ниже мы были, вдвое ниже отцов. Зато жилистее, живучее, к переменам приспособленные. Им-то, великанам, тяжело на Земле стало, вот они нас и возненавидели.

Старик замолчал, глядя на пляшущие языки пламени в печи.

— Ненависть у них была... страшная. За то, что мы — другие. За то, что мы выживали там, где они гибли. Вот они и объявили на нас охоту. Загонную, беспощадную. «Стрела» на том диске — это знак смерти для любого Волота. Они пытались нас уничтожить, всех, до единого рода, стереть с лица Земли! До тех пор пытались, пока мы... — Святогор сжал кулаки, так что костяшки побелели. — Пока мы не взорвали их аватары. Там, на острове Рапануи, что вы «островом Пасхи» кличете. Да, да, тех самых «длинноухих» истуканов. Мы их взорвали, уничтожив их главную связь и их силу на этой стороне Земли. Только тогда они отступили.

— Но вы не пугайтесь уж слишком, — продолжал Святогор, переведя дух и сбавив гулкий тон. — Охота эта до Перемирия была. Сейчас-то они на нас с открытым забралом уже не лезут — получили в своё время по зубам так, что мало не показалось! Поняли, что Волота простым наскоком не сломать.

Старик прищурился, окинув четвёрку внимательным взглядом, и подался вперёд, опершись локтями о свои широкие колени:

— Теперь у них другой умысел. Уничтожить нас напрямую они больше не пытаются — решили использовать. Заставить Волотов своими руками перекроить весь лад на Мидгард-Земле! Хотят они подогнать нашу планету под свою родину — под Орею, или, как вы её сейчас кличете, Марс.

Алексей переглянулся с Уралом. Ребята замерли, боясь перебить старца.

— На Орее-то всё иначе устроено было, — голос Святогора звучал сурово и веско. — Там ось планеты вращается параллельно солярной оси. А у нас на Мидгарде сейчас как? Они перпендикулярны! Из-за этого и климат иной, и ритмы другие. Да и суточный ход они хотят замедлить, сжать наше время до марсианских двадцати четырёх часов.

Святогор поднял свою огромную ладонь и указал пальцем в сторону окна, будто глядя сквозь стены терема на всю планетную гладь:

— Вот за этим мы, Волоты, и вырубаем по всей Земле-Матушке древние кремниевые древа, что держат прежний уклад! Вот почему по всем континентам возводим каменные пирамиды — эти гасители и перенастройщики планетарного поля.

Святогор на секунду умолк, опустил тяжелый взгляд на резную столешницу, а затем медленно поднял его на ребят:

— А вы заметили главную-то штуку, когда диск этот рассматривали? Заметили, что охота на нас чинится только на южной стороне Земли?

Старик качнул головой, и в его голосе зазвучала глубокая, вековая горечь:

— Здесь, на Юге — их родовое гнездо, их исконная вотчина. А мы-то сюда не по своей воле тащимся, мы по принуждению приходим! Не умеем мы, Волоты, всем родом в спячку залечь, как они это делают на нашем родном северном полушарии, у священного Кайласа. Не приспособлено наше тело к такому анабиозу. Вот и вынуждены кочевать, словно вечные странники, вслед за Соляром — с одной половины Земли на другую, чтобы просто выжить, пока Север мёрзнет!

Он тяжело стукнул кулаком по лавке:

— На нашей-то родной, северной стороне асилки нас не трогают — там наша сила и наше право. Но стоит Соляру уйти на юг, и стоит нам прилететь след за ним сюда, как всё меняется. На их территории они на нас и охотились, как на зверей диких! Выслеживали, загоняли с помощью своих ушных гарнитур да охотились этими вот стрелами...

Алексей, переваривая услышанное, нахмурился:

— Значит, Соляр для них — это не просто смена времён года, а сигнал будильника? Соляр прогревает Юг, асилки просыпаются в своих Ульях, а тут как раз мы прилетаем из замерзающего Севера — прямо им в руки?

— Истинно так, Лёша, — сурово кивнул Святогор. — Прямо в прицел их «стрелы»...

Алексей прищурился, быстро проматывая проекцию Фестского диска дальше по спирали, и указал пальцем в два других сектора:

— Постой, Святогор. А как быть с двенадцатой и восемнадцатой неделями? Смотри, тут тоже стоят эти самые «стрелы». Но рядом с ними уже не лысые головы с гарнитурами, а другие знаки — вот лодка, а вот шкура звериная. Это про что?

Святогор взглянул на указанные символы, и на его суровом лице впервые за весь разговор мельком проскользнула едва заметная, усмешка:

— А это, Лёша, совсем про другое... Это уж мы сами охотимся. На зверей диких.

Он поднялся с лавки, подошёл к столу и ткнул мозолистым пальцем прямо в изображение шкуры и челнока:

— Много их на этой южной стороне Земли разводится, пока мы на Севере сидим! Когда Соляр сюда приходит, да природа расцветает, зверь небитый плодится без счёту. Тут «стрела» — это уже наше пропитание да промысел. Лодка — чтобы по рекам да прибрежным водам добычу ходить искать, шкура — чтобы припасы, одежду да упряжь править. Нам ведь, чтобы роды прокормить да к обратному перелету на Кайлас подготовиться, общину обустроить надо. Вот волоты в календарь и выбили: на этих неделях — время заготавливать шкуры да рыбу с дичью бить, пока асилки свои делишки крутят.

Урал хохотнул, качнув головой:

— То есть один и тот же знак «стрелы» у них — это тактический прицел на нас, а у нас — банальный охотничий сезон и заготовка провианта?

— Истинно так, — кивнул Святогор. — Оружие — оно и есть оружие. Всё зависит от того, в чьих руках черенок, да кто на кого прицел наводит.

Урал, всматриваясь в первую фотографию с истуканами Рапануи, чесал затылок. Вдруг его осенило, и он снова подался к столу:

— Святогор, а про шапки-то их красные мы и не спросили! — Урал указал пальцем на массивные каменные «пукао» на головах моаи. — Зачем истуканы эти бандуры огромные на головах носят? И почему на самом диске асилки всегда изображены абсолютно лысыми, без этих уборов?

Святогор тихо хмыкнул, качнув головой, и в его глазах снова проскользнула знакомая хитринка:

— На истуканах-то? Да для забавы они их надевают! Игра у них такая, развлечение в аватарах.

— Игра?! — переспросил Алексей, едва не поперхнувшись.

— А ты как думал? — Святогор усмехнулся в усы. — У них же в аватарах-моаи равновесие нарочно нарушено. Вот они и забавляются: ходят в аватаре по острову так, чтобы эта тяжеленная каменная шапка с головы не упала. Кто дальше пройдёт и баланс не потеряет — тот и сноровистее оператор. Забава у них такая.

Старец перевёл палец на штамп с лысой головой на Фестском диске:

— А так-то они лысые ходят, как на диске выбито. Череп открыт должен быть. Ну а если уж совсем Соляр палит да поле жарит — они ромашки-короны, защитные от солнца, на голову надевают. Те самые, что вы на диске рядом с их головами и наблюдаете!

Любава, до этого молча слушавшая старика, изумлённо переглянулась с Алексеем:

— То есть эта «ромашка» — это не просто солярный знак или локация, а ещё и реальный защитный венец на голову?!

— Всё в этом мире, девица, и знак, и инструмент одновременно, — веско ответил Святогор.

Радмила подалась чуть ближе к Святогору, разглядывая свежий фрагмент проекции, и ткнула тонким пальчиком прямо в деталь рядом со шкурой:

— Скажи мне, дедушка, а что означает вот этот знак? Похож на букву «Л», только ещё с палочкой внизу… К чему он тут нарисован?

Святогор хитро прищурился, посмотрел на девушку и погладил усы:

— А ты посмотри-ка внимательнее, внучка. Рядом с чем он выбит?

— Ну… тут шкура растянутая, — Радмила задумалась, быстро переведя взгляд на соседнее поле. — А на четырнадцатой неделе… тут голова какого-то крупного животного, видать, быка или буйвола.

— Вот! — старец поднял указательный палец. — А видела ты когда-нибудь, Радушка, как шкуры звериные сушат? Да так, чтобы они ровными оставались, не скукожились да размер свой не потеряли, пока сохнут?

— Конечно видела! — улыбнулась Радмила. — На рамах деревянных, на специальной распорке!

— Ну вот ты сама на свой вопрос и ответила, — хохотнул Святогор, постучав ладонью по колену. — Это она и есть — деревянная сушилка-распорка! Только на четвёртой неделе это распорка под небольшие, бараньи да козьи шкуры. А на четырнадцатой неделе — под зверя крупного, мощного, под буйволиную копь!

Старик наклонился ближе к проекции, показывая бегущего человечка с поднимающимися волосами на той же четвёртой неделе:

— Тут ведь целый бытовой наказ выбит, экая бытовая мудрость волотов! Показано: на четвёртой неделе не сиди ровно, беги скорее, забивай да хватай шкуры, натягивай на распорки! Да суши шустро, чтобы успели высохнуть ровно до Кувырка планеты! А главное — волос на голове поднять не забудь, чтобы пока ты под раскаленным Соляром на сушилку шкуры натягивал, тебе башку не напекло!

Урал громко хмыкнул, глянув на бегущего мужичка с «ирокезом» из волос на штампе:

— То-то академики этот знак за «воина в пернатом шлеме» принимают! А это просто Волоты бегут шкуры сушить, причёску повыше подняв от жары!

— Они у нас всё за войну да за шлемы принимают, — ухмыльнулся Святогор. — А у волотов жизнь простая была, хозяйственная. Без сухой шкуры да без тёплой одежи во время перелёта и Кувырка — никакой ты не воин, а замерзший выродок. Вот и выбили на глине: беги, суши, да голову от солнца береги!

Любава аж затаила дыхание, а потом перебила старца, не удержавшись от всплеска эмоций:

— Ой, дедушка Святогор! Что мы сегодня видели, ты бы только знал!

И она принялась в деталях расписывать всё, что наблюдала четвёрка: и зависших асилков, и тонкие рубиновые лучи их лазерных резаков, выжигающих на заснеженной и тёмной земле гигантские контуры птиц и странных зверей.

Святогор дослушал её с доброй, едва заметной улыбкой и спокойно отмахнулся рукой:

— Забавы ради, девица. Забавы ради они это делают! Излучатели проверяют, руку набивают, да и просто время коротают, пока Соляр плато прогревает. Вот и мы на нашем диске двух таких же птиц выбили — аккурат на третьей да на пятнадцатой неделях.

Старец встал с лавки, подошёл к проекции диска и указал на знакомый символ:

— Летаем мы на тот материк регулярно. Зверя там бьём, травы целебные, лекарственные собираем. Поля возделываем, зерно в землю сажаем. И уж больно хорошая, дюже сытная там у них кукуруза растёт — как раз неподалёку от тех самых мест, где вы эти рисунки заприметили!

Он ткнул пальцем прямо в знак рядом с птицей:

— Вот, глядите, рядом с рисунком птицы и изображено это самое «кукурузное дерево». Вверху у него кисточка мохнатая, соцветие, а сами початки зерновые прямо по стволу аккуратно распределены. Волоты специально этот знак в календарь занесли, чтобы не забыть: прилетел на третью или пятнадцатую неделю к птицам — иди снимать урожай кукурузы!

Алексей покачал головой, улыбнувшись:

— А историки-то этот знак как «папирус» или «дерево» расшифровывают! А это просто древняя высоченная кукуруза, которую волоты там сажали прямо возле геоглифов Наска!

Алексей наклонился к самой кромке диска, где спираль окончательно сходилась, и внимательно вгляделся в мелкие углубления на ограничительных линиях:

— Святогор, а вот это что за отметки? Смотри, в самом конце тридцатой недели, на обеих сторонах диска, прямо на линии выбиты цепочки мелких точек. На одной стороне они идут в одну сторону, на другой — в противоположную. Что они означают?

Святогор хитро прищурился, глядя на Алексея, и с доброй усмешкой ответил вопросом на вопрос:

— А ты вспомни-ка, Лёша, где ты ещё такие точки встречал? Ты же видел точно такие же отметки над Кайласом, над каждым его изображением на диске. Как по-твоему, что они обозначают?

Урал, до этого разглядывавший схемы движения небесных тел, тут же вклинился в разговор:

— Так это же Соляр! Он полгода стоит в зените над пупом земным - горой Кайлас!

— Верно, Урал, — кивнул старец. — А теперь скажи мне: а что происходит с Соляром на тридцатой неделе, в самом её конце?

Урал задумчиво чесал затылок секунду, а потом его глаза расширились:

— Он же уходит за горизонт! Цикл завершается, светило закатывается!

— Истинно так! — Святогор веско постучал пальцем по деревянному столу. — Вот эти точки на граничных линиях и показывают, как именно Соляр уходит за горизонт на каждой из сторон Земли.

Старик провёл широкой ладонью в воздухе, показывая дугу:

— Если ты находишься на нашей, северной стороне Кайласа, то видишь, как Соляр уходит за край земли влево. Вот и точки на этой стороне выбиты со смещением влево! А если ты перелетаешь на южную сторону, то там всё наоборот: Соляр выходит справа. Диск — это ведь не просто календарь, это полная астронавигационная карта для волота! Чтобы в любой точке планеты ты понимал, куда крутится небо и где искать уходящее светило.

Радмила снова вгляделась в проекцию, пересчитала углубления и спросила:

— Дедушка, а почему точек именно пять на той и на другой стороне? Не четыре, не шесть?

Святогор подался вперёд, опершись локтями о стол, и обвёл взглядом ребят:

— Вы поймите главную штуку: количество дней в настоящем планетарном полугодии никогда не бывает идеально равным строгому числу недель! Когда-то между завершением тридцатой недели и самим сдвигом выпадает пять дополнительных дней, а когда-то — четыре. Но чтобы сделать календарь универсальным, предки выбили на глине именно пять точек! Потому что сам Кувырок — событие такое, которое проспать или не заметить невозможно даже при желании.

Старец провел сухим пальцем по краю диска:

— И получается вот какая картина: когда тридцатая неделя окончательно заканчивается, у вас в запасе остаётся ещё несколько этих дополнительных дней до Кувырка. Это не «пустое время», а самый драгоценный срок! Их нужно от корки до корки использовать для подготовки к переходу на противоположную сторону Земли — упаковать припасы, укрепить обвязь, проверить виманы да собрать общину.

Он поднял ладонь и принялся сводить расклад на пальцах:

— Вот вам сухая математика неба. Полный оборот Земли от цикла к циклу длится у нас когда 548, а когда 549 дней. Одно полугодие — это тридцать недель по девять дней, то есть аккурат 270 дней. Второе полугодие — ещё 270 дней. В сумме выходит 540 дней чистой работы по календарю. И у нас остаётся ещё 8 или 9 дополнительных дней на оба полугодия, которые аккурат и выпадают на эти дни перед Кувырком!

Святогор ткнул в отметки на обеих сторонах диска:

— Эти точки как раз и показывают максимально возможное количество таких дней — пять на северной стороне и пять на южной. Жизнь-то живая: может получиться так, что перед прямым кувырком выпадет пять дней, а перед обратным — четыре дня, или наоборот или по 4 на каждой. Чтобы не перерисовывать глину каждый раз, предки и отобразили предельный запас — по пять дней на каждой стороне!

Урал, нахмурившись, задумчиво почесал затылок, прикидывая в голове колоссальные масштабы планеты, и спросил:

— Постой, дедушка... А сколько же длится сам Кувырок? Планета же гигантская! Она же не может мгновенно замедлиться или ускориться при таком повороте?

Святогор мягко ухмыльнулся и качнул головой:

— Конечно нет, Урал! Ты же сам своими глазами видел — ничего в ходе Земли не замедлялось и не ускорялось! Соляр просто ушел, оставил своё привычное место над Кайласом, скрылся за горизонтом... а потом снова встал, но уже над островом Пасхи! Никакого торможения, никакой рывковой остановки не было. И произошел весь этот разворот в течение всего лишь одного обычного суточного круга — за шестнадцать часов! За это время Земля полностью изменила своё направление вращения относительно Соляра.

Алексей переглянулся с Уралом, поражённый простотой и грандиозностью этой механики:

— Шестнадцать часов... Обычные сутки на подготовку и перелёт, пока мир переворачивается в небесах.

— Именно так, — веско резюмировал Святогор. — Шестнадцать часов Кувырка, а потом — новый отсчёт на другой стороне диска.

В горнице наступила тишина. Сухая математика древних предков неожиданно и строго поставила всё на свои места: и мифы, и страшных асилков с их лучевым оружием, и загадочный Фестский диск, который из неоспоримого артефакта превратился в самый настоящий бытовой навигатор волотов.

Святогор поднимается с лавки выпрямился во весь свой трёхметровый рост, упираясь огромными ладонями в столешницу, и ласково, но строго смотрит на четвёрку:

— Ну, всё, орлы и орлицы. Чаи погоняли, уму-разуму набрались — пора и честь знать. Соляр ждать не станет, а у вас впереди дел невпроворот.

Алексей аккуратно сворачивает голографическую проекцию диска обратно в модуль, Урал с благодарным кивком поднимается первым, а девчата улыбаются старику.

— Спасибо тебе, дедушка Святогор, — тихо говорит Любава, поправляя плащ. — Если бы не ты, так бы и думали, что на диске мифология выбита да детские сказки.

— Сказка, внучка, — это то, что от правды откололось да в народе былью обросло, — ухмыльнулся в бороду старец. — Идите с богом. Да уши держите востро: юг — не север, асилки спиной к вам поворачиваться не привыкли.

Они попрощались со старцем традиционным глубоким поклоном от самого сердца. Тяжёлая дубовая дверь горницы снова заскрипела, пропуская их наружу.

Выйдя на крыльцо терема, четвёрка остановилась на мгновение. Морозный, звенящий воздух сразу обжег лёгкие. Где-то там, далеко на юге, просыпался чужой мир, но здесь, на родной стороне, у них наконец появилась понятная карта и чёткая цель.

Глава 14. Инженеры Аризоны

Прошло всего несколько дней, а природа вокруг уже преобразилась до неузнаваемости. Великая река Юкон с грохотом сбросила с себя тяжелый панцирь изо льда и мгновенно очистилась, подгоняемая бурным весенним паводком. Снега в долине растаяли без остатка, уступив место сочной хвойной зелени и запаху свежепрелой земли.

Шла уже вторая неделя южного цикла. Родовое поселение волотов жило своей привычной, размеренной жизнью: мужчины чинили постройки да латали сети, женщины наводили порядок в общине, готовили запасы и готовились к большим промысловым работам.

Алексей, стоя у самого берега бурлящей реки, провожал взглядом очередную грузовую платформу, плавно проплывшую в воздухе над кронами сосен. Парящая машина с лёгкостью переносила связки тяжелых брёвен — без шума, без гари, лишь с лёгким тихим гулом.

Мысль о технике давно не давала ему покоя. Алексей развернулся и направился к терему Святогора.

— Дедушка Святогор, — Алексей без лишних прелюдий оперся о резной косяк горницы. — Всё хотел спросить: вот вы тут землю пашете, урожай собираете, шкуры сушите... А виманы-то эти парящие и подъемники откуда у вас? Неужто труженики сельского хозяйства сами в свободное от сева время гравитационные блоки отливают?

Святогор, сидевший за столом, тихо хмыкнул в усы и отставил глиняную кружку:

— Ишь, сообразительный какой! Конечно нет, Лёша. Каждому роду — своё ремесло да своя задача на Земле-Матушке. Мы — промышляем, землю возделываем, да продовольственный запас на все роды держим, чтобы во время Кувырка никто с голоду не вымер. А строительством виман, летучих платформ да всего инструментария другие умы занимаются.

Старец поднял палец, указывая куда-то далеко на юго-восток:

— За этим всем следят волоты-инженеры. Живут они на Североамериканском континенте, в далёкой Аризоне. Там у них и мастерские, и кузни небесные, и мастерство высокое.

Святогор взглянул на Алексея и довольно прищурился:

— И между прочим, Лёша, спросил ты аккурат вовремя. Как раз сегодня мастера из Аризоны должны к нам прибыть! Привезут новое оборудование, резаки да инструменты для заготовки шкур и обработки камня. А мы им в ответ отдадим то, за чем они летели — свежие продовольственные припасы, сушёную рыбу да отборное зерно.

Не успел старец договорить, как земля под ногами едва заметно дрогнула. По горнице прошла легкая, едва ощутимая вибрация, а из окна донёсся тонкий, высокий и удивительно чистый свист, больше похожий на пение струны.

Святогор улыбнулся в усы, оперся ладонями о стол и поднялся:

— А вот и гости наши. Пойдём, Лёша, встретим мастеров, как полагается!

Они вышли на крыльцо терема и замерли от величественного зрелища. Над руслом освобождённого от льда Юкона, рассекая свежий весенний воздух, плавно шли огромные четырёхуровневые виманы овальной формы. Их литые корпуса, обшитые блестящими на ярком солнце золотыми панелями, были сплошь покрыты изящной, глубокой традиционной вязью — солнечными солярами да узорами оберегов. Корабли шли величественно и бесшумно, лишь слегка приминая гравитационной волной редкую прибрежную поросль.

Описав плавную дугу над весенним бором, виманы зависли ровно над береговой линией. С тихим шипением из их брюха выдвинулись массивные телескопические опоры. Корабли опустились буквально на метр от земли, мягко амортизировали на каменистый берег и заглушили силовые установки. Высокий свист плавно стих.

Но не успела тяжёлая посадочная аппарель первого корабля беззвучно опуститься на гальку, как оттуда, звонко смеясь, выскочила стайка молодых, нарядных девушек и ребятишек. Они радостно закричали и рассыпались во все стороны, бросаясь в объятья к сбегавшимся со всей общины родственникам.

Алексей недоумённо уставился на эту шумную картину и повернулся к старцу:

— Постой, дед... А девушки-то эти кто? Это тоже инженеры?

Святогор с доброй отцовской грустью усмехнулся:

— Да какие инженеры, Лёша! Это же наши девицы да их детки из нашего рода! Вышли в своё время замуж за аризонских мастеров да уехали с ними жить. А когда мужики их прилетают сюда по весне для обмена — берут жёнок и детишек с собой, чтобы те с матерями да сёстрами повидались да родным домом подышали.

И тут следом за девушками на широкую аппарель вышли сами хозяева неба. Это были мощные, трехметровые великаны в широких кованых нагрудниках и прочных кожаных фартуках мастеров. Их плечи казались шириной в сажень, а лица лучились открытыми, широкими улыбками. В руках каждый из них с лёгкостью тащил огромные, кованые ящики и тяжелые контейнеры.

— Дядька Святогор! Здравы будьте общинники! — басом загудели с корабля.

Не успели гиганты ступить на мягкую весеннюю траву, как откуда ни возьмись со всех дворов примчалась целая орава местной детворы. Ребята со звонким визгом начали скакать вокруг аризонских гигантов, дергать их за фартуки и наперебой выпрашивать диковины.

Инженеры добродушно хохотнули, сгрузили тяжёлые ящики прямо на берег, откинули массивные крышки и развели руками:

— А ну, угощайтесь, юконская мелюзга!

Дети тут же с головой залезли в ящики, вытаскивая оттуда диковинные механические игрушки, парящие в воздухе светящиеся волчки да затейливые аризонские самоделки. Счастливая орава со смехом и криками разбежалась по берегу, наперебой хвастаясь друг перед другом, кому какой подарок достался.

Алексей смотрел на эту картину, и у него в груди становилось удивительно тепло: несмотря на кувырки планеты, жизнь Волотов кипела радостью, силой и настоящим человеческим теплом.

В этот момент к Алексею подошёл Урал. В его глазах читался застывший немой вопрос и искреннее изумление от наблюдаемого: прибывшие красавицы, трехметровые гиганты с ящиками и парящие над берегом золотые корабли.

— Что здесь вообще происходит? — тихо спросил Урал, наблюдая, как детвора делит парящие волчки.

Алексей в нескольких словах быстро ввёл его в курс дела.

Не успел Урал переварить услышанное, как от причаливших виман к Святогору размашистым шагом направились два великана-мастера. На них были прочные, потемневшие от работы кожаные фартуки с целым арсеналом затейливых инструментов на поясах и массивные нагрудники, отполированные до зеркального блеска. У младшего из них, Ратибора, за широкой спиной висела огромная кожаная сума, которая при каждом его шаге отзывалась оглушительным, тяжелым металлическим лязгом и грохотом железных пластин.

Подойдя к старцу, оба гиганта уважительно и чинно поклонились ему в самый пояс. Святогор сложил руки на груди и отдал не менее глубокий ответный поклон. Алексей с Уралом, не задумываясь, повторили это приветствие.

— Здравствуй, дедушка Святогор! — густым, раскатистым басом пробасил старший из мастеров, после чего протянул руку.

Приветствие у них было крепким, истинно мужским: они здоровались не ладонями, а жестким, сцепленным хватом за запястья. Алексей с Уралом по очереди обменялись этим рукопожатием — ладонь мастера полностью закрывала предплечье, а от хватки веяло сдержанной, но колоссальной силой.

Святогор чуть отступил в сторону и ласково поглядел на своих подопечных:

— Знакомьтесь. Это Алексей и Урал — наши гости из века грядущего. Каким-то невероятным чудом судьба забросила их в наши времена. Ростом они, как видите, поменьше нас будут, но умом и ведением богаты: знают и помнят то, что нам самим ещё только предстоит осмыслить.

Инженеры переглянулись, и в их глубоких, мудрых глазах вместо обычного любопытства мгновенно вспыхнул живой, профессиональный и невероятно уважительный интерес.

— Из будущего, говоришь? — старший из аризонских мастеров, которого кликали Багуром, с уважением прищурился, разглядывая Алексея и Урала. — Вот уж не думали, что встретим тех, кто пришёл с той стороны Времени.

— Вопросов у нас к вам целая куча, — признался Алексей. — Про ваши виманы да про силовые блоки. Механика у вас просто невероятная.

— А уж у нас к вам сколько вопросов! — хохотнул второй мастер, гигант по имени Ратибор. — Нам про устройство будущего да про память веков страсть как любопытно послушать!

Однако Багур деловито оглядел берег, где уже кипела работа, и качнул головой:

— Но дело прежде всего, друзья. Нам сначала дела закончить нужно, да местный флот общины проведать — проверить виманы, что у Святогора стоят. А там, глядишь, где и ремонт требуется.

— Всё верно, — поддержал Святогор, поглаживая бороду. — А общинники пока перетаскают ящики с инструментом да загрузят ваши корабли сушёной рыбой, вяленым мясом да отборным зерном к новому сезону.

— Давайте мы с вами пойдём, — предложил Алексей, переглянувшись с Уралом. — Будем помогать с обслуживанием механизмов: подай, придержи, подтяни. Заодно и пообщаемся без спешки.

Багур с Ратибором удовлетворенно переглянулись.

— А что, дело говоришь! — Багур хлопнул Алексея по плечу так, что тот едва устоял на ногах. — Руки в масле и гул силовых жил — лучшее место для умного разговора. Пошли в ангары!

Пока на берегу кипела разгрузка — снующие общинники перетаскивали тяжелые тюки с припасами, а девчата обнимались с родней, — Алексей, Урал и аризонские инженеры направились к скрытым бору огромным ангарам, где ждала своей профилактики летучая техника юконской общины...

Примечание автора

Для чего эти термины и понятия нужны были нашим далёким не образованным предкам (по мнению современных образованных академиков), попробуйте догадаться самостоятельно.

Спрятанные в сосновом бору ангары оказались куда более просторными, чем казалось снаружи. Здесь стояли виманы юконской общины — они были заметно скромнее четырёхуровневых аризонских гигантов, на которых прилетели мастера. Это были компактные двухступенчатые корабли с диаметром нижней части около десяти метров и верхом около пяти, идеально приспособленные для местных нужд и быстрых перелётов.

Багур подвёл Алексея и Урала к одной из таких виман и жестом пригласил подняться внутрь через боковой люк.

Оказавшись в просторном палубе-отсеке, Урал первым делом обратил внимание на центр корабля: прямо через оба этажа, от самого днища и уходя в самую крышу, прошивая виману насквозь, проходил массивный цилиндрический столб. Его полированная металлическая поверхность делилась на ровные сегменты.

Багур подошёл к цилиндру, легко поддел пальцами один из массивных кожухов-сегментов, аккуратно открутил его и отставил в сторону.

— Ну вот, смотрите, — густо пробасил инженер. — Вот они, потроха нашего силового узла.

Внутри колонны открылся центральный несущий стержень, на котором ярусами были нанизаны попарно установленные гладкие, полупрозрачные стеклянные диски диаметром чуть больше метра. Между дисками в каждой паре выдерживался идеальный зазор всего в пять миллиметров.

Но больше всего взгляд Урала приковали детали, подведённые к дискам с двух сторон.

— Постой-ка... — Урал даже нагнулся ниже, разглядывая узлы. — Это что, съёмники зарядов?

С двух сторон каждой пары стеклянных дисков застыли изящные детали, изготовленные из плотного медного сплава. Они выглядели как полуметровые кинжалы с волнистым, изгибающимся синусоидой лезвием.

— Они самые, — кивнул Багур. — Нейтрализаторы да съёмники потенциала. Без них разряд не снять и в воронку не закрутить. Волна лезвия как раз задаёт нужную частоту съёма Яри и Сомы.

Урал не удержался и тихо хмыкнул, качая головой:

— Вот ведь ирония... В нашем XXI веке «недалёкие» историки да археологи, раскапывая такие волнистые клинки, на всех углах кричат, что это «ритуальные ножи для жертвоприношений» или древнее украшение! А это, оказывается, банальные съёмники статики и генераторы частоты для антигравитационного двигателя...

— «Жертвоприношений»? — Багур искренне и раскатисто хохотнул, отчего под сводами ангара гулко отозвалось эхо. — Это же надо такое придумать! Резать кого-то съёмником высокого напряжения... Да им если коснуться во время работы дисков — от «жертвы» только горстка пепла останется! Ученые ваши, видать, совсем чувство природы и механики утратили.

Багур повернулся к дискам и указал пальцем на узлы подвода:

— Как работает эта система? Диски внутри вращаются в противоположные стороны, разгоняя Эфир в зазоре. Синусоидальные ножи-съёмники снимают снятый потенциал. Отрицательная Сома уходит вниз, к десятиметровому днищу виманы, а положительная Ярь снимается верхними ножами и подводится к пятиметровому верху, создавая ту самую солярную воронку, о которой я говорил.

— И поскольку Земля у нас имеет отрицательный потенциал, — подхватил Урал, укладывая всё в голове, — днище по закону Викаршаны от неё отталкивается. А верх виманы через воронку проваливается в эфирную пустоту над собой.

— И корабль падает вверх! — закончил за него Алексей, разглядывая полупрозрачные стеклянные диски. — Мастер Багур, а из чего сделаны сами диски? Это какое-то особое кварцевое стекло?

— Совершенно верно, Лёша, — кивнул Багур, поглаживая боковину открытого цилиндра. — В основе — запечённый кварцевый песок. Но само по себе стекло под быстрой нагрузкой хрупкое, от вибрации может пойти трещинами. Поэтому мы в самую середину, в толщу диска при спекании вкладываем слюдяные пластины или тонкие тальковые полосы. Они гасят внутреннее напряжение, делают диск гибким и прочным, как кованый щит.

Багур перевёл палец чуть в сторону от волнистых ножей-съёмников, туда, где к стеклянной паре подходили две аккуратные медные трубки.

— А вот это — нейтрализаторы зарядов, — инженер указал на то, как именно они расположены. — Делаем их из обычных медных трубок. Но глядите внимательно на укладку!

Урал нагнулся ниже: медные трубки не стояли друг напротив друга. Одна подходила к стеклянной паре с верхней стороны, а вторая — с нижней, и зафиксированы они были со смещением относительно друг друга ровно на угол порядка шестидесяти градусов.

— Видишь угол? — Багур прищурился. — Шестьдесят градусов — это угол сброса лишней волны. Когда стеклянные диски слюдой внутри вращаются, трубки снимают паразитные наводки, чтобы статика не замыкала сама на себя. Верхняя трубка гасит лишнюю Ярь, нижняя — лишнюю Сому. Чуть угол сдвинется — и всё, воронка над виманой пойдёт со сбоем, корабль начнёт раскачивать в воздухе, как щепку на волнах.

— Так вот почему вы флот перед сезоном проверяете! — догадался Урал. — Проверяете юстировку трубок и зазоры?

— Именно! — подключился к разговору второй мастер, Ратибор, державший в руках измерительную медную вилку. — Во время работы от вибрации зазоры могут изменится, а съёмники ослабнуть или вовсе разболтаться. Нам сейчас надо на всех юконских виманах эти шестьдесят градусов проверить, да трубки от окисла почистить.

Алексей взял из рук Ратибора инструмент, примерился к медной трубке и улыбнулся:

— Ну, дело знакомое. Давайте инструмент, показывайте, где подтянуть. Быстрее закончим с юстировкой — быстрее за столом про Аризону да про наши времена потолкуем!

— Наш человек! — хохотнул Багур. — Держи ключ, покажем, как правильно слюдяной диск на оси фиксировать...

Позже, когда мастер-Багур закончил осмотр выключенных виман в сосновом ангаре, он указал на центральный корабль: — А вот эту красавицу надо отъюстировать на живую — при работающем генераторе статического заряда, под полной нагрузкой.

Ратибор молча скинул с плеч объёмную суму, расстегнул ремни и сноровистым, тысячекратно отработанным движением он начал вытаскивать из нутра сумки кованый стальной доспех: тяжелый латный панцирь, сочленённые наручи, поножи, глубокий шлем с узким забралом и массивные чешуйчатые рукавицы.

Алексей с Уралом так и застыли с открытыми ртами, не веря собственным глазам.

— Постой... — Урал ошарашенно почесал затылок, уставившись на выложенный стальной панцирь. — Это же... рыцарские доспехи! Ратибор, ты чего, на войну собрался? В крестовый поход? Или тут в окрестностях драконы водятся?

Багур и Ратибор замерли на секунду, а затем по ангару покатился такой хохот, что с деревянных стропил посыпалась сухая хвоя.

— В поход?! На войну?! — въедливо усмехнулся Багур, утирая слезу. — Вы что, сдурели?! Пробеги-ка в пяти пудах железа по жаре за мечником — ты через пять минут от теплового удара рухнешь! Кто же в здравом уме воюет в латах?

— Да у нас все музеи забиты такими «боевыми» доспехами! — вмешался Алексей. — Историки утверждают, что в них состязались и воевали!

— Учёные ваши — глупцы, потерявшие понимание природы, — отрезал молодой Ратибор, привычно застёгивая прочные ремни кирасы на груди. — Это же элементарная индивидуальная защита от электростатического поля! Какая ещё война? Защитная сбруя для работы с открытым силовым узлом!

Ратибор надвинул на голову тяжелый шлем, опустил частую металлическую сетку забрала и плотно натянул на руки чешуйчатые латные рукавицы, превратившись в цельную, непрерывную стальную оболочку.

Багур щелкнул тумблером на пусковом пульте. Силовой столб внутри виманы загудел, полупрозрачные кварцево-слюдяные диски мгновенно раскрутились в сплошную прозрачную воронку. Воздух в ангаре густо зазвенел, волосы на головах путешественников встали дыбом, а в нос ударил резкий, концентрированный запах озона.

Ратибор шагнул прямо к открытому отсеку работающего генератора и спокойно запустил защищённые сталью руки внутрь напряжённого силового поля, подбираясь к медным синусоидальным съёмникам.

ТРЕСК! ВСПЫШКА!

Между латными перчатками Ратибора и съёмниками потенциала заплясали слепящие фиолетовые и голубые дуговые разряды. Целые снопы электрических искр с гулом впивались в металл его рукавиц, стекая по плечам и кирасе вниз. Но инженер даже не вздрогнул — он спокойно и плавно вращал калибровочные винты, пока гул воронки не стал идеально чистым.

— Вот и смотрите! — громко, перекрывая гул двигателя, прокричал Багур, указывая на пляшущие молнии. — Сплошной металлический доспех создаёт замкнутый проводящий контур — клетки Фарадея! Весь высокочастотный статический заряд огромной мощности стекает исключительно по внешней поверхности железа напрямую в заземлённый настил. А теперь представьте, если бы он залез туда голыми руками! Заряд мгновенно пробил бы кожу до самых костей. В лучшем случае — тяжелейший ожог и обугленные жилы, в худшем — сердце бы мгновенно встало. Без лат к работающему генератору подходить смертельно опасно!

Ратибор закончил юстировку, отшагнул от искрящего отсека и откинул забрало — его лицо было абсолютно спокойным, без единой царапины или следа копоти.

Урал с Алексеем переглянулись. Ещё один колоссальный миф их родного века только что разлетелся в дребезги на их глазах.

Закончив юстировку последней пары дисков, мастера и гости вышли из ангара. Над северными сопками, как и всегда, неподвижно застыл яростно-золотой диск Соляра. В этом мире светило не катилось по небу и не заходило за горизонт: на этой широте Юкона Соляр вечно висел в одной и той же точке над сапфировыми вершинами, заливая долину ровным, непрерывным светом.

— Слушай, Багур, — утирала пот со лба, спросил Урал, оглядывая застывшее в небе солнце. — У вас же Соляр совсем с места не двигается. Как вы вообще ориентируетесь, когда пора заканчивать работу и идти отдыхать?

— А ты на дыхание Земли да на реку смотри, — улыбнулся Багур, смывая сухой ветошью масло с рук. — Время же не в небе бегает, оно внутри течёт. Раз в шестнадцать частей дня пульс Акаши замирает, вода в реке чуть притихает, и птицы в бору на отдых садятся. Земля сама даёт знак, когда жилам покой нужен. Вот и сейчас — прилив сменился, пора и честь знать!

Они направились к уличным купальням у ручья. Алексей с Уралом с наслаждением смыли с себя въевшуюся пыль, запах озона и масляную копоть ледяной, обжигающей весенней водой, от которой тело мгновенно наполнилось бодростью.

В тереме Святогора их уже ждал накрытый дубовый стол. Хозяйки постарались на славу: на глиняных блюдах паровала свежезапеченная юконская стерлядь с травами, в деревянных чашах дышала рассыпчатая каша из полбы с диким медом, а в кувшинах пенился прохладный, ядрёный овсяный квас.

Когда первая голодная спешка улеглась, и гости утолили голод, Багур, отставив пустую кружку, с живым, азартным интересом опёрся локтями о стол и посмотрел на Алексея с Уралом:

— Ну, мужики! Жилы мы вам в ангаре проверили, про наши диски да ножи-съёмники вы теперь всё знаете. А теперь ваша очередь! Рассказывайте, как там у вас, в XXI веке? На чём летаете, как землю возделываете и какими силами пользуетесь?

Урал с Алексеем переглянулись.

— Эх, Багур... — вздохнул Урал. — Кабы мы летательными аппаратами пользовались, как вы! У нас люди в основном на четырёхколесных повозках с двигателями внутреннего сгорания ездят. Сжигают бензин, копоть в небо пускают...

— Сжигают мазут да нефть, чтобы двигать железо?! — Ратибор аж поперхнулся квасом и искренне вылупил глаза. — Вы что, жидкую плоть Земли жжёте, чтобы просто с места сдвинуться?! При наличии-то эфирного поля вокруг?!

— Представь себе, — усмехнулся Алексей. — И это у нас считается «высокой цивилизацией». А про эфир и гравитационные воронки в наших учебниках вообще написано, что это «лженаука» и сказки.

Инженеры-волоты переглянулись с нескрываемым изумлением и легким сочувствием, а Святогор лишь тихо покачал головой, поглаживая бороду. За столом завязался долгий, захватывающий разговор двух эпох...

Глава 15. В Ари-Зону

Настал день отлёта. Спокойная жизнь юконского поселения сменилась привычным, но оттого не менее трогательным оживлением. На пристани и у ангаров кипела работа: мужчины заносили на борт виман увязанные тюки с вяленой стерлядью, кедровыми орехами, бочонками ядрёного кваса и сушёными лечебными травами.

Утрамбовав последний припас, девушки и дети инженеров высыпали на траву для прощания. Были и слёзы, и крепкие объятия, и долгие напутствия — ведь юконская община была для многих родным домом, и кто знает, когда ещё удастся навестить родичей до великого Переустройства.

— Ну, с Богом, — напутствовал улетающих старшина Святогор, поглаживая густую седую бороду.

Семьи усаживались по палубам. Инженеры поднимались на борт своего исполинского четырёхуровневого флагмана — монументального корабля, рядом с которым двухступенчатые виманы ариев казались юркими ласточками.

Алексей, Урал и их группа поднялись на свою виману. Двигатели запели на низкой, едва ощутимой ноте.

Огромный четырёхэтажный корабль аризонцев плавно, без единого рывка оторвался от земли и словно на невесомом лифте пошёл вверх. Наша вимана пристроилась ему в хвост. Корабли описали прощальную дугу над бревенчатыми теремами Юкона и взяли уверенный курс на юг.

Им предстояло пролететь четыре тысячи триста километров. Маршрут лёг строго над сушей — вдоль живописной береговой линии североамериканского континента.

Из открытого обзорного отсека открывался поистине эпический вид. С высоты нескольких километров доисторическая Земля предстала во всём своём нетронутом, первозданном величии. Внизу, насколько хватало глаз, простирался непрерывный изумрудный ковёр. Серебряными змеями извивались полноводные, чистейшие реки, не изгаженные ни единой дамбой или заводским стоком.

И чем дальше корабли уходили на юг от шестьдесят пятой параллели, тем заметнее менялся сам лик планеты.

На Юконе Соляр застыл совсем низко над горизонтом — под углом каких-то десяти-двенадцати градусов. Его скользящий, мягкий золотистый свет был похож на вечные вечерние сумерки. Но по мере того, как виманы отсчитывали сотни километров над континентом, Соляр на глазах начал подниматься всё выше и выше!

К концу пути, над тридцать пятой параллелью, светило застыло высоко в небесах — под углом почти в сорок пять градусов, ровно в пол-неба.

Вместе с углом света менялась и природа. Суровые сосновые боры и ельники уступили место гигантским, бушующим папоротниковым лесам и хвощевым рощам, стволы которых снизу казались сплошным зелёным морем. Лучи Соляра прогревали эту землю насквозь. Здесь не было и намека на привычные человеку XXI века красные пустыни, сухие каньоны и мёртвые скалы Аризоны. Внизу дышал, цвёл и благоухал настоящий цветущий райский сад — теплый, влажный, напитанный жизненной силой.

Урал прилип к иллюминатору, жадно впитывая этот потрясающий вид.

— Чёрт возьми... — тихо выдохнул он. — Четыре тысячи километров непрерывного рая. Ни одного пустыря, ни одной свалки...

— Так это и есть Земля, каковой ей суждено быть, — подал голос Алексей, стоявший у штурвала виманы. — Подлетаем! Вон она, наша Арий-Зона!

Подлетая к цели, виманы начали снижаться, и перед Алексеем, Уралом, Радмилой и Любавой во всём величии раскрылась панорама Аризоны — настоящего допотопного мегаполиса, поражавшего своими масштабами и гармонией.

С высоты птичьего полёта город казался исполинским живописным организмом, где монументальная индустрия переплеталась с пышной зеленью райского сада.

В самом сердце мегаполиса возвышался гигантский заводской комплекс — ядро всей арийской кузницы. Это были не унылые серые коробки, а грандиозные, устремлённые ввысь цеха, сложенные из массивного полированного камня и скреплённые ажурными конструкциями из тёмного, не темнеющего от времени металла. В лучах Соляра, металлические перекрестья и медные купола цехов горели благородным золотистым светом.

Вокруг главного сборочного завода располагались широкие мощёные площадки. С высоты они напоминали огромную выставку инженерного искусства:

Там стояли уже знакомые друзьям грузовые парящие платформы — простые, открытые, без бортов, удерживаемые в воздухе лишь небольшими силовыми торами. Именно такую платформу Алексей и Урал увидели в самый первый день, едва попав в этот древний мир.Рядом ровными рядами застыли классические двухступенчатые виманы — точно такие же десятиметровые суда, какими пользовалась юконская община земледельцев.Чуть отдалялись тяжелые многопалубные грузовозы с широкими днищами для перевозки тяжелой руды, а над закрытыми доками возвышались корпуса строящихся четырёхуровневых флагманов, подобных тому, на котором прилетел Багур.

Вокруг центрального заводского ядра радиусами расходились рабочие районы. На смену гигантским цехам приходить уютная, густая застройка: аккуратные одноэтажные дома из светлого камня с черепичными и медными крышами, утопающие в тенистых садах. Каждая усадьба казалась продуманной до мелочей — с небольшими внутренними двориками, где журчали чистейшие фонтаны и цвели экзотические кустарники.

А за жилой чертой города, насколько хватало глаз, простирались бескрайние, идеально возделанные угодия. Земля здесь дышала силой и изобилием:

Геометрически ровные пахотные поля уходили за горизонт сочной изумрудной мозаикой.На заливных лугах и пастбищах пасся сытый крупный скот — гигантские туры и многошерстные коровы.Всю эту аграрную систему пронизывала сеть широких оросительных каналов, отсвечивающих серебром в свете Соляра, а по краям полей возвышались легкие ажурные вышки — эфирные регуляторы климата и стимуляторы роста урожая.

И всё это рукотворное великолепие обрамлялось непроходимой, сочной стеной реликтового леса: гигантские папоротники и древовидные хвощи возвышались над полями естественным защитным валом.

— Ну и размах... — тихо произнёс Урал, — Настоящий индустриальный гигант. Только без дымовых труб, без выхлопов и без нищеты.

— Потому что это город мастеров, — тихо ответила Радмила, с улыбкой глядя на залитые светом улицы. — Здесь технику делают не ради прибыли, а ради того, чтобы земля отдавала дары без тяжкого надрыва.

Флагман Багура дал плавный синусоидальный сигнал, обозначая заход на посадку, и матовый чёрный диск нашей четвёрки вслед за ним устремился к центральной причальной башне завода.

Чёрный матовый диск плавно сел на полированные плиты причальной площадки завода. С тихим шипением аппарель опустилась, и Алексей, Урал, Радмила и Любава ступили на сухую, прогретую Соляром поверхность.

Девушки с любопытством оглядывались по сторонам, разглядывая величественные купола цехов и сверкающие на солнце корпуса новых кораблей. Урал же, восхищённо качая головой, сразу засмотрелся на стройные ряды тяжелых многопалубных виман и зашагал чуть в сторону, подбираясь ближе к краю площадки.

Он так увлёкся рассматриванием силовых узлов ближайшего грузовоза, что даже не заметил, как к нему со стороны караульной башни быстро и бесшумно приблизились трое конвоиров-великанов в тёмных кожаных нагрудниках.

— Стой, куда прёшь! Что рот разинул? — прогремел над ухом хамский, раскатистый бас.

Один из охранников — длинный, долговязый трёхметровый детина — наотмашь хлопнул Урала тяжелой ладонью прямо в грудь. Удар был такой силы, что обычного человека просто размазало бы по плитам, но Урал, с пружинив, лишь отлетел на полметра назад, однако удержался на ногах и мёртвой хваткой впился взглядом в верзилу.

Долговязый охранник, ухмыльнувшись, даже не обратил внимания на реакцию «коротышки». Он скользнул пренебрежительным взглядом по Уралу и перевёл глаза на Радмилу с Любавой:

— О... гляди-ка, какие девчонки симпатичные! Маленькие, конечно, ну да ничего, сойдёт...

Амбал откровенно включил режим барского превосходства, явно наслаждаясь своей рослой безнаказанностью.

Урал внутри мгновенно закипел. Бывший ГРУшник и ЗК, включил привычный, подкорковый режим реагирования. Опыт разом вытеснили любые дипломатические нормы.

— Ты что, не понял? Стой на месте! — рявкнул верзила, снова занося руку.

— Ага… ща…, — крякнул Урал сквозь зубы.

Дальше всё произошло за доли секунды.

Урал сжался, как стальная пружина, и сделал молниеносный прыжок-кувырок вперёд, мгновенно сокращая дистанцию. Вынырнув прямо под длинными руками верзилы, он слитным, убойным движением всадил ему хлесткую «двоечку» точно в печень.

Трёхметровый детина громко охнул, мгновенно загнувшись пополам и судорожно хватая ртом воздух.

Но Урал и не думал останавливаться. Соскочив верзиле за спину, он с разножки засадил ему сочный, тяжелейший левый лоу-кик точно под коленную чашечку. Нога амбала подломилась, и тот с глухим стоном сложился ещё сильнее, тяжело рухнув на правое колено.

И тут же, без паузы, Урал крутанулся на пятке и вложил весь вес тела в убойный правый хук снизу вверх — прямо в массивную челюсть великана. Раздался сухой, трескучий щелчок, и трёхметровая груда мышц с оглушительным грохотом растянулась на каменных плитах, теряя сознание.

— Ах ты, тварь малая! — взревели двое других охранников.

Они подскакивали сзади, уже вытягивая длинные загребущие руки, чтобы сгрести Урала в охапку и переломать ему хребет. Но у ЗэКа будто глаза росли на спине.

Урал мгновенно присел низко к полу, пропуская сгребающие пальцы над головой, и резко сделал кувырок назад — аккурат между нападавших, мгновенно оказавшись у них за спиной.

Не давая им времени развернуться, Урал сильным толчком выпрыгнул вверх! Его ноги взлетели точно на уровень голов этих гигантов. Развернувшись в воздухе боком вниз головой, Урал и исполнил филигранные, классические «ножницы»: левой пяткой он с размаху впечатал в челюсть одному великану, а носком правой ноги одновременно срезал подборок второму!

Два гулких удара слились в один. Взрослые амбалы, словно подкошенные дубы, рухнули на платформу, выбивая пыль из стыков между плитами. Урал, словно дикая кошка, мягко и бесшумно сгруппировался, приземлился с левой кисти на предплечье и с перекатом пружинисто распрямился, стряхнул пылинку с рукава куртки и встал в свой обычный рост — как ни в чём не бывало.

Все эти секунды Алексей изо всех сил удерживал за локоть Радмилу, которая порывалась рвануть в бой вместе с мужем. Но как только последний амбал рухнул на каменные плиты, Лёха разом разомкнул пальцы.

Радмила, избавившись от захвата, тут же ломанулась к Уралу. На ней были удобные, мягкие кожаные сапоги ариев, позволяющие двигаться абсолютно бесшумно. Любава рванула следом за ней к Алексею.

— Уралушка! Миленький, ты как?! — ахнула Радмила, наплевав на лежащих вокруг трёхметровых гигантов, и тут же принялась ощупывать мужа с ног до головы. — Ты не ушибся? Где больно? Покажи руки! Боже мой, да ты зачем же один против этих скал выскочил! Руки целы? Пальцы не выбил?

Она суетливо хватала его за широкие ладони, поворачивала то с одного боку, то с другого, осматривала костяшки и разглаживала складки на его куртке, как делают абсолютно все женщины на свете, когда их мужчины возвращаются из внезапной драки.

— Радочка, тише ты, тише, — Урал мягко перехватил её суетившиеся кисти и тепло улыбнулся, сразу потеряв всю свою брутальную суровость. — Цел я, цел. Что мне сделается? Это ж не стены пробивать. Костяшки целы, печень на месте, дышу ровно. Не волнуйся, родная.

— Не волнуйся! — всплеснула руками Радмила, прижимаясь к его плечу и сердито посматривая на нокаутированных амбалов. — Налетел на этих истуканов! А если бы они тебя своей тушей завалили?!

— Они б его завалили, как же, — со смешком вставила Любава, подходившая в обнимку с Алексеем и ободряюще улыбаясь подруге. — Скорее Соляр потухнет, чем наш Урал от такой верзилы пострадает. Видала, как он им ножницы завернул? Врач бы позавидовал такой точности!

Алексей, бывший охранник Урала, стоял рядом, едва удерживаясь от хохота. Бывалый гэбэшник и зэк в очередной раз доказал, что старая школа и лагерная закалка работают в любых мирах и временах. Между тем вокруг платформы уже стремительно собиралась толпа. Из массивных ворот цеха повысыпали рабочие в тяжелых фартуках, из соседних пролётов сбегались зеваки. Выстроясь плотным полукольцом, трёхметровые исполины с откровенным изумлением таращились на поверженных караульных и на маленькую группу пришельцев. Воздух зазвенел от низкого, гулкого шёпота:

— Это ещё кто такие?.. Откуда они взялись?

— Смотри, стоят как ни в чём не бывало! Почему они такие маленькие?

— Чьи это дети вообще?! Чьих родов малышня?

— Малышня?! Да этот коротышка за три секунды трёх наших лучших стражников на плиты уложил! Без оружия! Вы видели это вообще?!

— Да не может быть... Они же его одним пальцем придавить должны были!

В этот момент Багур, задыхаясь, пробился сквозь расступающуюся толпу и подбежал к месту расправы, на ходу перескакивая через распростёртые туши. Его широкие глаза бегали от одного бессознательного гиганта к другому, а рот был слегка приоткрыт от чистого, незамутнённого изумления.

— Горе ты моё, Урал! Что тут стряслось?! — запричитал инженер, приседая возле первого, долговязого охранника и судорожно щупая жилу на его массивной шее. — Что с ними?! Ты их убил, что ли?! Почему столько много мёртвых?!

Урал спокоен, как танк. Он медленно поправил манжеты на куртке, размял пальцы рук и с самым невинным видом посмотрел на тяжело дышащего Багура.

— Да живы они, мастер, не причитай, — ровным, почти будничным голосом ответил Урал. — Просто они плохо себя вели. Руками махали, на жён наших заглядывались, про деликатность забыли. Вот я их немного и наказал. Чтобы субординацию знали.

— Наказал?! — Багур перевёл взгляд на двух других великанов, отрубившихся от «ножниц», и нервно почесал затылок. — Ты их в одиночку, без оружия, за три секунды уложил! Да они же у нас лучшие караульные центрального дока, на них тут весь порядок держится!

— Сейчас поспят немного, посмотрят пару сновидений и вернутся к нам милыми, добрыми людьми, — философски заметил Урал, обнимая Радмилу за талию и чуть улыбнувшись краем рта. — Голова проветрится — глядишь, и вежливости научатся. У нас на зоне это называлось «профилактической беседой».

Алексей откровенно фыркнул, а Любава с Радмилой только переглянулись с гордыми улыбками: их мужчины спуску никому не дадут, будь перед ними хоть трехметровый амбал.

Багур, убедившись, что все трое ритмично сопят и у них действительно просто глубокий нокаут, тяжело поднялся на ноги. Он еще раз оглядел распростертые трехметровые «туши», неожиданно усмехнулся в усы и с явным облегчением похлопал Урала по плечу:

— А знаешь что, Урал... Да и поделом им! Они тут, честно говоря, уже всех достали. Почувствовали свою безнаказанность, ходить спокойно не давали, возомнили себя хозяевами завода и делают что хотят. Так что всё ты правильно сделал! Давно пора было спесь с них сбить.

Инженер вытер пот со лба, посмотрел на Урала со смесью глубочайшего уважения и азарта, а потом раскатисто хохотнул:

— Ну, задал ты им трепку! Ладно, пускай лежат, отдыхают, сны смотрят... Пошли скорее, а то нас сам Главный Мастер Совета в центральном цеху уже ждёт. Только ты, умоляю, в Совете больше так ни с кем не «беседуй»!

Толпа гигантов-рабочих и сбежавшихся зевак мгновенно расступилась перед Багуром и его спутниками, образовав широкую живую шпалеру. Трехметровые исполины с неподдельным уважением, а некоторые и с легкой боязнью провожали взглядом невысокого «коротышку» и всю его группу.

За их спинами не стихал шумный, ахающий гул: десятки голосов наперебой обсуждали невиданную мгновенную расправу, пересказывая друг другу детали молниеносных «ножниц» и рассматривая нокаутированных стражников.

Наша четвёрка в сопровождении Багура уверенно зашагала в сторону отворившихся ворот Главного сборочного цеха, оставляя закипающий от изумления причальный док позади.

Глава 16. Совет

Огромные двустворчатые ворота из тёмного, отполированного до зеркального блеска металла беззвучно разошлись в стороны.

Если причальный док поражал своими масштабами, то Главный сборочный цех и примыкающий к нему Зал Совета заставляли на мгновение забыть, как дышать. Воздух здесь был пропитан гулом работающих эфирных силовых установок и калёным запахом разогретого камня. Под колоссальным куполом, уходящим вверх метров на сорок, за полукруглым столом из монолитного серого гранита восседали члены Совета Арий-Зоны.

Около десятка исполинов — волоты-строители в тяжёлых кожаных фартуках с медной чеканкой и джедеры-инженеры в строгих темно-синих туниках — хранили молчание. Их трёхметровые фигуры казались высеченными из того же гранита, а взгляды были устремлены на вошедшую четвёрку.

— Главный Мастер Совета — Радибор, — тихо шепнул Багур, слегка склонив голову и увлекая гостей к центру зала.

В центре стола сидел седовласый волот с широким, изрезанным глубокими морщинами лицом и взглядом человека, привыкшего повелевать стихиями и машинами.

— Приветствуем тебя, инженер Багур, — раскатистый бас Радибора эхом отозвался под сводами зала. — И вас, гостей из далекого будущего, мы тоже приветствуем. До нас уже дошли слухи о... «профилактической беседе», которую ваш спутник устроил нашим стражникам на причале.

Урал лишь едва заметно усмехнулся углом рта, а Алексей сделал шаг вперёд, выйдя на середину зала.

— У нас мало времени на реверансы, Мастер Радибор, — спокойно, но твёрдо начал Алексей. — Мы пришли не для того, чтобы мериться силой с вашей охраной. Мы пришли скорректировать ваши расчёты.

В Зале Совета поднялся лёгкий гул. Один из джедеров — сухощавый гигант с тонкими, въедливыми чертами лица по имени Ивор — подался вперёд:

— Скорректировать? Пришелец, наши старейшины и инженеры уже давно просчитали, к чему приведёт безумие Асилок. Мы знаем, что единовременный запуск пирамид сорвёт океаны с их лож и вызовет Потоп. Именно поэтому мы скрытно укрепляем вершины кремниевых древ и готовимся к эвакуации! Что нового ты можешь нам сказать?

— Вы знаете, что произойдёт, но вы не знаете, как и сколько это будет длиться, — отрезал Алексей. — Вы закладывали абстрактные два года автономии «на авось», рассчитывая наугад. А мы пришли из эпохи, которая хранит детальные хроники этой катастрофы. В нашей истории этот день записан в древнейших книгах как Великий Потоп. И у нас есть точные даты каждой его фазы.

Мастер Радибор поднял массивную ладонь, мгновенно оборвав шепотки среди мастеров. Взгляд его строгих глаз стал предельно внимательным:

— Говори, Алексей. Наводящие цифры для нас — это жизнь или смерть всего нашего рода. На что именно указывает ваша хроника?

— Слушайте, — Алексей оглядел присутствующих исполинов. — Как только Асилки задействуют пирамиды и инерционный удар встряхнёт планету, верхний водно-паровой купол атмосферы схлопнется. С неба рухнет не просто стена дождя. По нашим древним источникам, ливень непрекращающейся стены воды будет лить сорок дней и сорок ночей.

— Сорок дней непрерывного обвала купола... — пробормотал джедер Ивор, быстро делая пометки стилом на медной пластине. — Допустим. А дальше? Вода начнет уходить под действием центростремительных сил?

— Нет! — вмешался Урал. — Вода не уйдет сразу! По хроникам, она будет прибывать и стоять на своем максимальном пике сто пятьдесят дней! Понимаете? Вся низинная часть суши, все ваши причальные доки и заводские цеха будут находиться под толщей инерционного океана!

В зале зависла звонкая, гранитная тишина. Мастера-волоты переглянулись.

— Сто пятьдесят дней стоячей воды... — тяжело проговорил Радибор. — А каков полный цикл просыхания? Когда земля снова станет доступной для жизни?

— Ровно триста семьдесят дней — один наш новый год и десять дней от первого удара стихии, — ответил Алексей. — Только на десятый месяц из-под воды начнут показываться вершины самых высоких горных хребтов и поваленных кремниевых древ. Ваши двухлетние запасы продовольствия — это правильный шаг, но все ваши постройки будут уничтожены и вам просто некуда будет возвращаться!

— Триста семьдесят дней? — переспросил джедер Ивор, быстро двигая медные линейки. — Ты оперируешь мерами своего времени, пришелец. Переведи на наш язык! В наших сутках — шестнадцать часов, а наш Круг Солнца — это пятьсот сорок девять таких дней!

— Если перевести на ваши шестнадцатичасовые сутки, — Алексей быстро прикинул в уме, — то триста семьдесят наших будущих суток по 24 часа — это ровно пятьсот пятьдесят пять ваших привычных дней.

Мастера ошеломлённо переглянулись.

— Пятьсот пятьдесят пять дней... — тяжело проговорил Радибор. — Это же наш полный Солярный круг и ещё шесть дней сверху! Вода и инерционный хаос будут держать планету в осаде целое лето.

— Именно, — подтвердил Алексей. — И вот как распределяются эти сроки по вашей старой 16-часовой мере:

Сорок дней и сорок ночей наших будущих 24-часовых суток — это шестьдесят ваших 16-часовых дней непрерывного обвала купола и ливней.Сто пятьдесят наших суток — или двести двадцать пять ваших дней — большая вода будет стоять на максимуме, затапливая землю.И оставшееся время — до отметки в 555 ваших привычных дней — вода будет медленно уходить, пока, суша снова не откроется!

— Один полный старый Солярный круг и ещё шесть дней... — тяжело повторил Радибор.

— А что станет с воздухом и ритмом планеты? — подался вперёд климатолог Совета, пожилой волот с густыми седыми бровями. — Если водно-паровой щит обрушится на землю, проницаемость атмосферы изменится навсегда! К тому же... Асилки ведь рассчитывают затормозить Мидгард аккурат под коны Орэя! Они настроили резонанс пирамид так, чтобы выпрямить ось и приравнять наши сутки к марсианским —24 часа и 36 минут!

— В этом и кроется роковая ошибка Асилок, — громко произнёс Алексей, оглядывая застывших великанов. — Они расписали в своих чертежах идеальные марсианские 24,6 часа, но не учли главную физическую силу, с которой им придётся столкнуться!

— Какую силу? — подался вперёд джедер Ивор. — Мы пересчитали объёмы океанов, инерцию коры, векторы вихрей пирамид и сопротивление эфирных слоёв! У нас всё сходится! Почему планета не встанет на марсианский ритм?

— Потому что, когда Асилки запустят торможение Мидгарда, они своими руками резко увеличат силу эфирного прижатия! — Алексей сделал шаг к столу, опершись на гранитную столешницу. — В первые же часы торможения они собственной шкурой почувствуют, как их начнёт буквально вжимать в землю. Каждое движение станет мукой, а их хвалёные высокие тела превратятся в тяжёлый, невыносимый груз. Они испугаются, Ивор! Они запаникуют и отключат эфирное торможение раньше времени, не дождавшись, пока планета замедлится до марсианских двадцати четырёх и шестидесяти сотых часа!

В Зале Совета повисла глухая, напряжённая тишина.

— Отключат раньше времени... — эхом повторил Радибор, и его густые седые брови сурово сдвинулись. — На отметке ровно в двадцать четыре часа?

— Именно. Но даже этих двадцати четырёх часов им хватит за глаза, — с горчащей ухмылкой продолжал Алексей. — Для Асилок и их изнеженного рода это возросшее эфирное давление всё равно станет смертельным приговором. Посмотрите на нас! Вы видите перед собой результат этой «небольшой» ошибки. Рост наших людей в будущем — не шесть и даже не три метра, а в лучшем случае два! Наш организм за несколько тысяч лет кое-как приспособился жить под этим постоянным, тяжелым прессом эфира. А вот Асилки с их анатомией просто не выживут.

По залу прокатился ропот. Пожилой климатолог Совета, лихорадочно сверявший данные на своей пластине, поднял растерянные, полные непонимания глаза:

— Но почему?! Объясни мне, пришелец! Мы же в Арий-Зоне делали свои независимые поверки! Мы учитывали массы, объёмы океанских вод, скорость торможения, эфирные поля — мы всё рассчитали, и у нас получался плавный переход! Откуда возьмётся это дикое, сокрушительное увеличение давления эфира?! В чём просчёт?

Алексей мягко выдохнул и сурово посмотрел прямо в глаза климатологу:

— Вы всё учли. Вы величайшие инженеры эпохи... Но вы и Асилки совершили одну и ту же ошибку. Вы не учли температуру ядра планеты и его плотность!

Климатолог «замёрз» с поднятым стилом. Джедер Ивор медленно опустил руки.

— Вы брали за эталон Орэй (Марс), — тихо, но твёрдо пояснил Алексей. — Но на Марсе ядро холодное. Его плотность ниже, магматический потенциал угас, и, соответственно, прижимное давление внешнего эфира там намного слабее! А наша Мидгард-Земля — живая, огромная и горячая. Её колоссальное жидкое ядро с огромным отрицательным потенциалом вызывает сильнейшую ответную реакцию — мощнейшее прижимное давление окружающего космического пространства! Земля банально намного больше, плотнее и горячее Марса. Вот вам и весь секрет. Вы считали живую Землю по законам мёртвой планеты.

В Зале Совета встала такая звенящая тишина, что было слышно, как в силовых эфирных магистралях под потолком с тихим гулом переливается энергия.

Мастер Радибор медленно поднялся из-за стола. Его огромные трехметровые плечи тяжело расправились, а в глазах зажглось суровое, запредельное уважение к стоящему перед ним «маленькому» человеку из будущего.

— Живое горячее ядро... — тихо пробасил Радибор, покачав головой. — Нас погубила собственная слепота к природе самой Земли. Мы искренне считали её просто большим Марсом...

— Теперь вы знаете правду, — подвёл итог Алексей. — Они выключат установки на 24 часах, но это никого не спасёт.

В Зале Совета наступила тишина того особого рода, когда отвлеченные споры уступают место жесткому инженерному расчету. Первым молчание нарушил джедер Ивор. Он медленно опустил медное стило и с вызовом посмотрел на Алексея:

— Допустим, твоя физика эфира верна, пришелец. Допустим, мы принимаем твои цифры катастрофы. И что ты предлагаешь? Попытаться разрушить комплекс пирамид Асилок? Сорвать запуск и оставить все как есть?

— Зачем? — спокойно отозвался Алексей, качнув головой. — У вас все равно не хватит сил, чтобы воевать со всем конгломератом Асилок и их централизованной системой. Да и времени на войну у вас нет. К тому же у вас есть кое-что получше — время, ваши технологии и производственные мощности. Зачем ломать чужое, когда можно спасти свое?

— Спасти? — Радибор опёрся обоими кулаками о гранитный стол, внимательно вглядываясь в лицо собеседника. — Спасти целую цивилизацию под обвалом атмосферного купола? Но чем?

— Тем, что вы умеете строить лучше всего, — ответил Алексей. — Ваша стратегия эвакуации на вершины кремниевых дерев ошибочна — инерционная волна смыкающихся океанов просто снесет эти вершины или зальет их до основания. Вам нужны не стационарные вышки, а мобильные автономные модули.

Алексей шагнул ближе к центру зала, чертя пальцем в воздухе схематичные линии:

— Ваша эвакуация должна делиться на два этапа. Этап первый — Стратосферный эшелон. У вас есть тяжелые виманы и эфирные грузовые баржи. Все сорок дней и сорок ночей, пока с неба будет рушиться непрерывная стена воды и на земле будет ад, большая часть вашего населения и ценное оборудование должны находиться в воздухе — на высоте выше грозовых облаков. У ваших судов эфирная тяга, им не нужен запас топлива.

— Сорок дней непрерывного барражирования в верхних слоях... — забормотал Ивор, быстро прикидывая нагрузки. — Ресурс силовых кристаллов выдержит. Посадку делать нельзя — на земле будет сплошной инерционный хаос и потоки грязи...

— Именно, — кивнул Алексей. — А вот второй этап начнется, когда ливни утихнут. На воде останутся только те, кто подготовился. Вам нужно прямо сейчас перестроить Главный сборочный цех на закладку не наземных сооружений, а колоссальных плавучих платформ и ковчегов. Огромные закрытые баржи-склады с автономной циркуляцией воздуха. Как только ливни прекратятся, ваши виманы просто сядут на зеркало образовавшегося Мирового океана. Вы зафиксируете корабли в связки и будете дрейфовать оставшиеся сто пятьдесят дней максимальной воды, пока земля снова не откроется.

— Постой, пришелец! — климатолог Совета шагнул вперед, насупив густые седые брови. — В твоих рассуждениях кроется физическая несостыковка! С какой стати суша вообще обнажится?! Вода не может просто взять и исчезнуть! Из атмосферного купола рухнут триллионы кубометров... Куда, по-твоему, денется эта колоссальная масса?

Алексей спокойно встретил взгляд старика:

— Вы забыли, как работала ваша система до того, как Асилки решили вмешаться. Откуда вообще возьмется весь этот объём «лишней» воды в океане?

В зале наступила тишина. Алексей поднял руку, загибая пальцы:

— Первое — это, конечно, сам купол. Когда давление эфира возрастёт, большая часть растворенной в атмосфере воды рухнет вниз. Но как только ливни утихнут и проглянет солнце, запустится обратный процесс: вода снова начнет активно испаряться. Воздух заберет в себя ровно столько пара, сколько сможет удержать до нового физического равновесия. Но главный объем воды придет совсем не из туч!

Джедер Ивор нахмурился:

— А откуда же?

— Из ваших полярных шапок, — отчеканил Алексей. — До сих пор Мидгард находился в ритме регулярных переворотов. Полярные льды чередовались: пока одно полушарие отворачивалось и намораживало на себе гигантские массивы льда, другое подставлялось солнцу, и его ледники плавно таяли, отдавая воду в океан. Вода кочевала с одного полюса на другой, и система была в балансе.

Климатолог медленно кивнул, признавая очевидное:

— Верно... Это плавный процесс, занимающий недели.

— А теперь представьте, что произойдет при инерционном ударе пирамид! — Алексей оперся руками о гранитный стол. — Ритм сломается! Старые ледяные шапки на обоих полушариях подставятся под солнце и растают одновременно! Вода, которая веками связывалась в кочующих льдах, в одно мгновение окажется в жидком состоянии. Вот что устроит Великий Потоп — сорванный купол плюс одновременный сброс всех полярных льдов в Мировой океан!

По залу прошел ошеломленный ропот. Пожилой климатолог растерянно посмотрел на свои медные таблицы.

— Растают сразу оба массива... — пробормотал он. — И вся эта масса зальет низины... Но почему же тогда вода начнет уходить?

— Потому что планета начнет остывать и встанет в свой новый постоянный ритм, — ответил Алексей. — В течение этого года на новых полярных шапках начнет нарастать постоянный, небывалый по мощности ледяной покров. Суровый мороз на полюсах день за днем будет вытягивать из Мирового океана миллионы кубометров воды, сковывая её в вечный лед. Уровень воды начнет падать, и ровно к триста семидесятому дню суша наконец покажется из-под волн!

Мастер Радибор тяжело опустился на свое кресло, глядя на Алексея с глубоким, суровым уважением:

— Заморозка новых полюсов... Они заберут избыток воды и запрут его в лед. Инженерная логика безупречна.

Радибор обвел взглядом присутствующих членов Совета. Каменный стол, за которым восседали гиганты, казался центром мира, где только что решилась судьба всеё цивилизации. Великан поднял руку и с грохотом опустил массивный кулак на гранит. Звук этот, подобный удару молота по наковальне, раскатился под сводами цеха.

— Совет Арий-Зоны принимает эти расчёты! — раскатисто объявил Радибор. — С этого часа все работы по укреплению дерев отменить! Главный сборочный цех немедленно переводится на закладку стратосферных ковчегов и плавучих платформ. Ивор — за тобой перерасчёт кристаллов и эфирных контуров для длительного висения в воздухе!

Джедер Ивор мгновенно склонил голову:

— Будет исполнено, Главный Мастер!

Тогда Радибор медленно поднялся со своего места. За ним, словно по единому сигналу, один за другим начали подниматься остальные члены Совета — волоты-строители, инженеры-джедеры и седовласый климатолог. Их трехметровые фигуры, облаченные в бронзу, кожу и темно-синий сукно, заслонили собой свет эфирных светильников.

Они стояли во весь свой великанский рост, возвышаясь над прибывшей четверкой подобно древним каменным изваяниям.

Мастер Радибор приложил правую руку в кожаной перчатке к левой стороне груди — прямо над бьющимся сердцем. Его примеру единодушно и синхронно последовали все мастера Совета.

И затем, повинуясь древнему, священному кодексу строителей и творцов, десяток исполинов дружно, от всего сердца и с глубочайшим благоговением склонился перед людьми из будущего в низком, величавом поклоне.

— Низкий вам поклон, люди будущего, — пробасил Радибор, и в его голосе дрогнули струны искреннего человеческого почтения. — Вы принесли нам не просто цифры и формулы. Вы принесли нашему роду жизнь и надежду. Арий-Зона никогда не забудет вашей помощи. За работу, братья!

Глава 17. Анатомия Южного Древа

Шум двигателей виманы в ангаре аризонской базы плавно сошёл на нет. Прощание с инженерами и мастерами Ари-Зоны получилось коротким, но по-деловому тёплым. Люди, ещё вчера с опаской оглядывавшиеся на падающие своды и скачки эфирного давления, теперь с азартом принимались за работу: переоборудовали подводные отсеки, крепили силовые узлы, готовили эвакуационные платформы. Разработанный Алексеем и Уралом двухэтапный план спасения уже не казался им безумием — он стал единственным рабочим планом выживания.

Когда тяжелая створка шлюза за ними закрылась и дискообразный аппарат плавно оторвался от стартовой площадки, в кабине установилась непривычная тишина.

Любава устало откинулась на мягкое сиденье, поправляя выбившуюся из косы русую прядь, а Радмила задумчиво разглядывала на сенсорном экране карту допотопных континентов.

— Ну что, Лёха, — Урал перекинул тумблер курсовой стабилизации и потянулся, хрустнув пальцами. — Куда теперь? Возвращаемся на Юкон? Их тоже нужно предупредить.

— Успеем ещё, — Алексей не спеша вывел на центральный голографический стол полусферу планеты. — У меня есть одна мысль. Догадка, если хотите. И пока мы в воздухе, я хочу проверить её лично. Чтобы не прийти к ариям с пустыми руками и гаданиями на кофейной гуще.

Девчонки заинтересованно переглянулись.

— Опять твои инженерные расследования? — улыбнулась Любава, подавшись вперёд. — Лёша, мы только из Аризоны вылетели! Что ты там ещё удумал?

— Помните наш пролёт над Кавказом? — Алексей уменьшил масштаб голограммы, подсвечивая знакомую извилистую линию от Адыгеи до Каспия. — И наш разговор на берегу пресного Чёрного моря? Мы тогда своими глазами увидели, как устроен Кавказский гигант. Стокилометровый ствол, поваленный под сорок пять градусов к экватору. И помните Скалу Киселёва в Туапсе?

— Ещё бы не помнить, — хмыкнул Урал. — Чередование слоёв. Прочные кремниевые рёбра и мягкие питательные капилляры между ними. Чистая солярно-кольцевая структура! Как на срезе обычного северного соснового пня, только размером с горный хребет.

— Вот именно, — Алексей прищурился. — И на Урале мы видели то же самое — кольцевые, слоистые структуры, из той же породы. Мы с вами привыкли судить о допотопных деревьях по Северному полушарию. Нам казалось, что если здесь гиганты росли с выраженными годовыми или солярными кольцами — сэндвич из твердых ребер и мягкой паренхимы, — то и по всей Земле было то же самое. Но у меня давно закралось подозрение... Наш Север — это далеко не вся планета. И деревья на Юге были устроены принципиально иначе.

— В смысле — иначе? — Радмила удивленно повела бровью. — Дерево есть дерево. Корни в земле, ствол в небе, каналы для сока внутри. Как оно может быть «принципиально» другим?

— А вот так, — Алексей положил руки на пульт управления. — Вы видели отличие между сосной и пальмой?

Алексей изменил вектор тяги, и вимана с мягким ускорением заложила широкий вираж. Дискообразный аппарат довернул на северо-восток, забирая круче к хребтам Вайоминга.

— Курс на холмы Медвежьей горы, к Башне Дьявола, — проговорил Алексей, увеличивая масштаб на центральном проекторе. — До Юга мы еще долетим, но прямо у нас под носом стоит идеальный образец той самой южно-экваториальной геометрии. Смотрите внимательно, народ: я покажу вам пень, который сложен не из колец, а из идеальных шестигранных сот.

Тысяча двести километров пролетели незаметно. На крейсерской скорости виманы — около десяти тысяч километров в час — этот перелёт занял не больше семи минут.

Пока аппарат стремительно мчался над континентом, Алексей, не отрываясь от управления, разворачивал перед экипажем тему:

— Вы бы знали, какую ахинею про этот объект задвигали официальные учёные в двадцать первом веке, — усмехнулся он. — У них это называлось «вулканический лакколит». Они с серьёзным видом доказывали, что из земли выдавилась жидкая магма — прямо как фарш из мясорубки! И вместо того чтобы растечься лужей, эта лава якобы сама по себе поднялась на четыреста метров, идеально порезала себя на ровные пяти- и шестигранные столбы, скрепила их между собой и застыла ровной «башней».

— Чё, реально так и писали?! — Урал аж поперхнулся от изумления. — То есть раскалённый кипяток лезет вверх, сам себе задаёт геометрию, не рассыпается и ровно под линейку сверху срезается? Это ж какой маргарин надо в башке иметь, чтобы в такой фуфломецин студентам в уши вдувать!

— Именно так и учили, — подтвердил Алексей.

Любава и Радмила переглянулись, покачав головой.

— Невероятно... — Радмила с досадой прижмурилась. — Неужели ваши академики были настолько тупыми, что не видели очевидных вещей? Это же надо полностью отключить логику!

В этот момент вимана сбросила скорость и плавно зависла над холмами Вайоминга. Перед ними во всём величии открылся правильный гранёный пень.

— Смотрите сами, — Алексей перевёл аппарат в режим кругового обзора.

Башня Дьявола вздымалась над равниной, демонстрируя идеальную сотовую структуру из тысяч вертикальных пяти- и шестигранных каменных колонн.

— Но главное — Сам пяти- или шестигранный столб из сверхпрочной био-сотовой ткани — это несущий каркас, жесткий стилобат. А вот питание и влага поднимались, поднимались по периметру, в межклеточных зазорах и капиллярных каналах между гранёными блоками! За счёт капиллярного эффекта и осмоса влага сама тянулась вверх на многокилометровую высоту.

Урал заворожённо разглядывал ровные грани базальтовых брусьев, спускающихся к подножию.

Перед глазами экипажа открылась эпическая, захватывающая дух картина.

От подножия башни на десятки километров на северо-восток тянулась гигантская каменная система. Это не были случайные скальные гряды или овраги. В рельефе местности чётко угадывался колоссальный, поваленный древней катастрофой ствол Кремниевого Древа-Исполина!

Огромный массив, когда-то достигавший пятидесяти километров в высоту, рухнул, расколовшись при падении на тысячи монолитных блоков. Миллионы тонн минерализованной биомассы — гранёных базальтовых шестигранников — рассыпались вдоль линии падения, образовав целые горные хребты. Местами эти «гранёные брусья» лежали идеальными параллельными пачками, словно кто-то свалил в гигантскую штабель миллиарды метров окаменевшего бруса. В других местах пучки волокон перекручивались жгутами, демонстрируя, какую невероятную пластичность и упругость имела эта живая ткань до момента петрификации.

Любава задумчиво присмотрелась к безупречным граням столбов, заходившим далеко под осыпь у подножия Башни, и повернулась к Алексею:

— Лёша, ну если это не случайность, а целая природная система… не может же быть, чтобы на всей Земле росло всего одно такое гигантское сотовое дерево? Должны же быть и другие? Что ваши учёные в двадцать первом веке говорили про остальные подобные места?

Алексей только иронично хмыкнул, качнув головой:

— А у них на всё один универсальный рецепт. Когда наша официальная наука упирается рогом во что-то, что совершенно не вписывается в её убогую картину мира, в ход идут три проверенных трюка. Первый — списать всё на инопланетян или древних мифических предков. Второй — придумать дикую сказку про «причудливо застывшую магму», как с этой Башней. А третий трюк — самый хитрый: разделить одно и то же явление сотней разных названий, чтобы никто даже не догадался связать их в единую систему!

— Это как? — нахмурилась Радмила.

— А вот так, — Алексей пожал плечами. — Одно и то же кремниевое сотовое дерево в Ирландии они называют «Тропой Гигантов». Точно такое же в Шотландии — «Фингаловой пещерой». В Мексике — «Мостовой Великанов». На Канарских островах — «Органами», в Армении — «Симфонией камней», а в Исландии — просто «Базальтовыми утёсами». Ни одного похожего термина! В итоге человек учит географию и думает, что всё это — разные случайные капризы природы. А ведь по всей планете таких окаменевших остатков — пней, поваленных стволов и сотовых корней — не единицы, а десятки, если не сотни!

Урал только тяжело вздохнул, покачав головой:

— Запутать следы, чтоб народ вообще мышление отключил... Грамотно развели, как фраеров облапошили.

— Ладно, развод разводом, а нам пора увидеть настоящие масштабы, — Алексей упёрся пальцами в пульт и задал новую полетную программу. — Для примера я покажу вам не просто одинокий пень, а целый допотопный лес. Полетели.

Он положил виману на крыло, уводя её от Вайоминга на юго-запад, строго в сторону Тихого океана — туда, где нулевая широта встречалась со 180-м меридианом. В точку пересечения старого и нового экваторов.

Вимана на огромной скорости прорезала океанские просторы и замерла в точке, где 180-й меридиан пересекался с экватором. За панорамным остеклением кабины до самого горизонта простиралась бескрайняя синева Тихого океана.

Но эта вода не была пустынной.

Прямо из океанской глади поднимались тысячи плоских каменных плато, атоллов и небольших островов. С высоты полёта картина завораживала: огромная акватория буквально кишела ровными, словно срезанными под один уровень вершинами.

— Вот он, — Алексей сбавил ход и перевёл аппарат в режим парения. — Допотопный экваториальный лес.

Радмила и Любава прильнули к стеклу.

— Лёша… да их тут тысячи! — тихо ахнула Любава. — Они же стоят как гигантские срубленные колонны, прямо из воды!

— И это только то, что торчит на поверхности, — Алексей щелкнул тумблером на приборной панели и вывел на центральный голографический стол данные эхолокации и батиметрии дна. — Смотрите на глубиномер.

Экран вспыхнул трёхмерной рельефной картой. Синий океанский массив мгновенно «осушился», обнажив истинный масштаб построения. Вся котловина была усеяна колоссальными, строго вертикальными цилиндрическими бастионами, уходившими основаниями на самое дно.

— Мать твоя кочерга… — Урал подался вперёд, вглядываясь в цифры глубиномера, и аж присвистнул. — Четыре с половиной километра?! Четыре с половиной тысячи метров от дна до поверхности?!

— От четырёх с половиной до шести километров, — поправил его Алексей. — Это не просто подводные возвышенности, какими их рисуют карты. Это гигантские, спиленные под корень срезы кремниевых деревьев-исполинов. Каждая из этих выпуклостей на океанском дне — ствол, который когда-то уходил в небеса на десятки километров.

— И они все срезаны на одном уровне? — Радмила заворожённо разглядывала плоские вершины подводных платформ.

— Почти. В наше время — в двадцать первом веке — большинство из этих пеньков под воздействием эррозии, движений коры и океанских течений уже частично осыпались. Многие верхушки разрушились и уйдут под воду, став подводными гайотами и банками, замаскированными географами под «вулканические атоллы». Но сейчас, до глобального Потопа, мы видим их практически в первозданном виде.

Алексей снизил виману почти до самой воды, зависнув над одним из островов Микронезии.

— Посмотрите на береговую линию, — он указал на обрывистый край атолла. — Сверху — тонкая корка песка, наносного ила и зародившегося плодородного слоя. Но стоит присмотреться к срезу у самой воды…

В объективах визоров чётко проступила знакомая базальтовая матрица: плотно пригнанные друг к другу пяти- и шестигранные каменные столбы, забитые слежавшимся песком, но всё ещё хранящие идеальную сотовую геометрию.

— Те же самые шестигранники, что и на Башне Дьявола, — прошептал Урал. — Только там одиночная свечка, а тут — целая тайга! Не сруб, а промзона какого-то лесоповала планетарного масштаба…

— А чтобы у вас окончательно сложилась картинка, смотрите, как эти же самые «гранёные брусья» использовали предки уже после катастрофы, — Алексей провел ладонью над сенсорной панелью и развернул в центре кабины два высоко детальных снимка. — Это кадры из двадцать первого века. Остров Понпеи в Микронезии, знаменитый комплекс Нан-Мадол, заметьте снова новое название, никак не связанное с растениями.

Урал и девчонки подались ближе к проектору.

На экране чётко проступали массивные береговые стены и мощные угловые бастионы, сложенные прямо у самой воды среди буйной тропической зелени и пальм. Стены не были вытесаны из цельного камня и не заливались бетоном — они отстраивались как классический деревянный сруб «в перевязку», но вместо обычных брёвен древние строители укладывали те самые многогранные базальтовые столбы!

— Нихрена себе «дровница»! — ахнул Урал, разглядывая перекрестные венцы на углу башни. — Это ж чистый сруб в лапу! Только вместо сосновых брёвен они штабелями укладывали эти гранёные базальтовые брусья!

— Именно так, — улыбнулся Алексей. — Когда эти гигантские сотовые деревья рухнули и осыпались, на побережье образовались миллионы готовых, идеальных по форме гранёных блоков. Предкам даже пилить ничего не пришлось. Они берег за берегом укрепляли от океанских волн, просто перекладывая базальтовые «брёвна» клетью: один слой вдоль, другой поперёк. Сверху — легкая насыпь, а внутри — неубиваемый, тяжелый каркас, который никакие шторма смыть не смогли за тысячи лет!

— Это же насколько нужно быть слепым, чтобы, глядя на такой сруб, не понять, откуда взялся материал… — Радмила заворожённо провела пальцем по экрану, повторяя линию укладки базальтовых венцов. — Они же брали то, что лежало прямо под ногами после распада великих деревьев!

— Вот именно, — Алексей ткнул пальцем в сенсорный экран, выведя рядом со снимками Нан-Мадола информационную выжимку из энциклопедий двадцать первого века.

— А теперь, народ, держитесь за кресла. Самое сладкое — это то, как официальная наука объясняла постройку вот этих базальтовых волнорезов, — Алексей хитро ухмыльнулся и начал читать прямо с экрана: — «Комплекс Нан-Мадол был возведён в период с восьмого по шестнадцатый век нашей эры силами местной династии Сауделер. На площади в восемьдесят искусственных островов туземцы вручную перетащили и уложили около семисот пятидесяти тысяч тонн базальтовых брусьев. Отдельные блоки достигают веса в пятьдесят тонн…»

Урал, который в этот момент делал глоток воды из фляги, поперхнулся, закашлялся и едва не заляпал приборную панель:

— Слышь, Лёха, тормози! Сколько-сколько тонн?! Пятьдесят тонн один брус?!

— Пятьдесят, Урал. И всего семьсот пятьдесят тысяч тонн на весь город.

— И эти академические дятлы утверждают, что дикари в пальмовых юбках таскали полтинники ручками?! — Урал аж вскочил с кресла, активно размахивая руками. — На острове, где из техники — только кокосовая скорлупа да бамбуковые палки! Чем они пятидесяти тонную дуру поднимали?! На пальмовые верёвочки наматывали? Или на бамбуковые плотики грузили?! Да под такой хреновиной любой бамбуковый плот вместе со всей деревней туземцев со свистом улетит на дно, как топор!

— А ты дочитай до конца, — рассмеялся Алексей и указал на следующий абзац: — «Учёные полагают, что древние строители транспортировали каменные столбы с противоположной стороны острова на плотах по мелководным коралловым рифам, после чего при помощи рычагов из деревьев и канатов затаскивали их на десятиметровую высоту…»

Любава и Радмила не выдержали и дружно брызнули со смеху.

— На плотах по коралловым рифам?! — Любава, смеясь, прикрыла рот ладонью. — Да там же острые камни и мелководье! Плот с таким весом просто сядет на мёртвую мель и пропорет себе всё брюхо!

— Ой, не могу… — Радмила вытерла выступившую слезу. — Они бы ещё написали, что туземцы эти пятидесяти тонные брёвна на загривках переносили! А что же сами островитяне про это сказывали? Они-то хотя бы гордились «подвигом предков»?

— В том-то и прикол! — Алексей весело качнул головой. — Сами туземцы на все вопросы археологов честно отвечали: «Мы этого не строили. Это сделали два брата-колдуна, которые заставили камни летать по воздуху». То есть даже дикари понимали, что мускульной силой такую махину не собрать. И только кандидаты наук в XXI веке с умным видом продолжали втирать про пальмовые веревки, бамбуковые жерди и полумиллионную армию стропальщиков в набедренных повязках!

Урал сокрушённо качнул головой и упёрся кулаками в бока:

— Не, ну это полный аут! Это ж какой кисель вместо мозгов надо иметь, чтоб в такую дичь верить? Полмиллиона тонн камня вручную в перевязку уложить ради того, чтоб жрецы в юбках вокруг костра поплясали! Да любой прораб за такую смету этих академиков прямо в эти же шестигранники и замуровал бы!

— Вот так они историческую память и стирали, — подытожил Алексей, выключая экран. — Всё, что не смогли объяснить — списали на дикарей с мотыгами. Ладно, посмеялись и хватит. Принцип постройки мы увидели, масштабы оценили. Пора двигаться дальше.

Примечание автора: Останки древ кремниевой эры встречаются по всей планете:

1. Дорога Гигантов (Giant's Causeway) — Северная Ирландия

2. Мостовая Гигантов (Prismáticos Basálticos) — Сан-Мигель-Регла, Мексика

3. Фингалова пещера (Fingal's Cave) — остров Стаффа, Шотландия

4. Скала Гарни (Симфония камней) — Армения

5. Базальтовые столбцы Лос-Органос (Утёс Органы) — остров Гомера, Канарские острова

6. Водопад Свартифосс (Svartifoss) и Утесы Рейнисфьяра — Исландия

7. Базальтовые столбцы Джохор (Takachiho Gorge) — Япония (Префектура Миядзаки)

8. Водопад Литланесфосс (Litlanesfoss) — Исландия

9. Башня Дьявола (Devils Tower) — Вайоминг, США

10. Столовые горы (Тепуи) Гвианского плоскогорья — Венесуэла

11. Столбчатый мыс — Остров Кунашир, Россия

И это лишь самые популярные места. В можете самостоятельно найти сотни таких фото по всему миру.

Глава 18. Сундский мост

Вимана шла на высоте около девяти тысяч метров, рассекая плотный и чистый воздух допотопной атмосферы. Алексей всматривался в стеклянный полусферический обзорник пола. Под аппаратом проплывал ландшафт, который в его родном XXI веке должен был быть рассечён тысячами километров океанских проливов, Молуккским и Южно-Китайским морями.

По расчетам навигаторов, они выдерживали курс строго вдоль широты будущего экватора — той самой линии, куда после смещения оси вращения сместится центробежный центр планеты.

— Алексей, взгляни на приборы, — Урал накренил виману влево, давая полусфере нижнего обзора максимальный угол. — Справа по борту — гранитные массивы Азиатского щита. Слева —плоскогорья Земли Великого Кенгуру. Но где океан?

Алексей прильнул к оптическому увеличителю. Там, где на картах его памяти должны были раскинуться Филиппинский архипелаг, остров Калимантан, Суматра и бесконечная россыпь мелких индонезийских островов, лежала единая монолитная суша.

Огромный, неразрывный континент зелено-изумрудным ковром тянулся от азиатских гор на севере до самого австралийского материка на юге. Никаких проливов. Никакого Южно-Китайского моря. Только гигантские артерии полноводных рек, извивающихся по равнинам и уходящих куда-то к восточному обрыву Великого океана.

— Невероятно... — пробормотал Алексей. — Это же единый сухопутный мост. По нему из Азии в Австралию можно пройти пешком, даже ноги не помочив!

— Но в твоем времени, говоришь, здесь только острова? — Радмила наклонилась над его плечом, разглядывая горные хребты, которые в её эпохе служили единой горной системой, а в XXI веке станут вершинами затерянных в океане островов. — Куда исчезнет целая страна?

— Водный горб, — осенило Алексея. Он взял стилус и набросал на прозрачном планшете две сферы. — Смотрите! Сейчас экватор проходит там, где в моем мире нулевой меридиан. Центробежная сила вращения Земли держит основной объем океанской воды на нынешнем экваторе. Здесь же, над будущими Филиппинами и Малайзией, уровень океана сейчас минимален — вся вода оттянута к действующей оси!

Он провел стилусом линию смещения:

— А вот когда произойдет кувырок и ось планеты опрокинется, новый экватор ляжет аккурат вот здесь — где мы сейчас летим. И вся эта гигантская масса воды сорвется со старого экватора и устремится сюда! Центробежный «живот» Земли раздуется прямо под нами.

— И на какую глубину этот мост уйдёт под воду? — хмуро спросил Урал, всматриваясь в цветущие долины под крылом.

— Да в том-то и дело, что неглубоко! — Алексей взволновано постучал по стеклу. — В моем времени все эти моря — Зондский шельф, Яванское море, Малаккский пролив — имеют смешную глубину. Ну, пятьдесят, максимум сто метров! В масштабах планеты это просто тонкая лужа, прикрывающая затопленный континент. А под этой лужей — вот они, эти самые долины, речные русла и леса, которые мы сейчас видим с девяти километров!

Вимана продолжала бесшумно скользить на восток. Под ними простирался обреченный мир — великая суша, которой оставалось дышать считанные месяцы перед тем, как новый экваториальный океан навсегда скроет её под стометровой толщей воды.

Разговор про эхолоты и затопленный шельф прервал звонкий крик Любавы. Девушка практически прилипла лицом к нижнему стеклянному куполу обзора, указывая пальцем куда-то вниз, в густую зелень прибрежной долины.

— Смотрите, смотрите! Кто это там?! — воскликнула она, оборачиваясь к остальным. — Вон там, у излучины реки!

Урал тут же перевёл виману в режим плавного снижения. Воздух за бортом засветился нежно розовым цветом, когда аппарат сбросил высоту с девяти тысяч метров до пятисот. Оптические системы вывели на главный экран увеличенное изображение.

На расчищенном от джунглей участке земли, прямо среди меандрирующих русел будущей Малайзии, кипела работа. Но то, что оттуда открывалось, заставило даже бывалого Урала озадаченно нахмуриться.

По полю шагал гигант. Ростом он был не меньше шести с половиной метров — широк в плечах, с густой смоляной бородой, перехваченной кожаным ремешком. В руках он с лёгкостью, будто лёгкую сапёрную лопатку, держал колоссальный бронзово-каменный плуг-корчеватель. Без всякой тягловой скотины, опираясь лишь на собственную мощь, гигант вгрызался в тяжёлый илистый грунт, выворачивая из земли валуны размером с легковую машину и перерубая въевшиеся корневища.

Чуть поодаль, у края капитального сруба из цельных, тросниковых стволов, суетилась его семья. Трое молодых парней — судя по всему, его сыновья, унаследовавшие отцовскую стать, но ещё не набравшие полной мощи — втроём тащили к дому оттёсанную двухтонную балку. Рядом у открытого очага высокое статное женское божество — мать семейства — перемешивала в бронзовом котле варево, накрывая на стол.

— Асилок... — прошептал Урал, сбавив ход аппарата до минимума и зависнув над опушкой. — Настоящий асилок. Но что он делает здесь?

— А где он должен быть? — не поняла Любава, переводя взгляд с экрана на Урала.

— Все роды асилок с древности живут на Южном континенте, за Великим Кольцом, — подала голос Радмила, внимательно разглядывая исполина. — Они не расселяются по Азиатскому щиту и Сундским долинам. Это клановые земли ариев и волотов. Одинокая семья асилка так далеко на севере — это редчайшее исключение. Они явно живут тут обособленно, вдали от своих сородичей.

— Похоже, отшельник, — пробормотал Алексей, разглядывая крепкую хозяйскую усадьбу и ухоженные поля. — Или изгнанник. Но строит на века, посмотрите на этот дом. Он явно планирует жить здесь с сыновьями и внуками ещё много сотен лет. Асилки живут до тысячи лет.

— И даже не подозревает, что через полгода вся его долина уйдёт на сто метров под воду, — тихо добавил Урал. Он перевёл рукоять управления. — Снижаемся. Надо спуститься и поговорить с ним. Если кто и может построить плавсредство, способное выдержать ураган такого масштаба, то только этот упрямец.

Вимана тихо пошла вниз, снижаясь прямо на утоптанную площадку перед усадьбой гиганта. Хозяин поля замедлил шаг, отставил в сторону гигантский плуг и, утерев пот со лба широкой ладонью, настороженно прикрыл глаза от солнца, разглядывая слетающий с небес серебристый диск.

Когда вимана с тихим шипением зависла в двух метрах над утоптанной площадкой и мягко опустилась на выдвижные опоры, масштаб хозяина усадьбы открылся во всей полноте.

Он был не просто велик. Исполин возвышался над землёй добрых шесть с половиной метров. Его жена, отставившая половник у пышущего жаром котла, выглядела едва ли ниже — чистые шесть метров стати и грации. А трое юных сыновей, замерев со строительной балкой на плечах, уже вымахали под четыре с лишним метра.

— Ой... — Любава инстинктивно отшатнулась от иллюминатора и спряталась за спину Алексея. Радмила тоже заметно побледнела, её рука невольно легла на руку Урала.

Память о недавней встрече с Ирадом — когда тот хапнул их, как беспечных бабочек, и держал в своей огромной ладони — отозвалась липким холодом вдоль хребта. Слишком свежа была эта беспомощность перед гигантами.

— Тихо, девчата, спокойно, — мягко проговорил Алексей, всматриваясь в экран. — Вглядитесь в него. Никакой агрессии.

Великан, заметив оседающий диск виманы, аккуратно опустил свой бронзовый плуг на землю, сделал шаг назад и замер, опустив руки. Он нарочито избегал резких движений, словно боялся испугать странных нежданных гостей на серебристом небесном челноке. В его широком, бородатом лице и карих глазах читалось только сдержанное, мудрое любопытство.

— Алексей прав, — Урал кивнул, снимая защиту с системы люка. — Он стоит смирно, даёт нам пространство. Ни клинка, ни дубины в руках нет. Наш человек, хоть и размером с колокольню.

Шлюз виманы с тихим кликом разгерметизировался, и аппарель плавно опустилась на мягкую траву долины. Алексей вышел первым, за ним — Урал, а следом, всё ещё настороженно прижимаясь друг к другу, ступили на землю Радмила и Любава.

Разница в масштабах поражала. Алексей со своими метр-восемьдесят едва доставал великану до щиколотки. Чтобы посмотреть Ною в лицо, приходилось закидывать голову назад.

Гигант медленно присел на одно колено, аккуратно положив локти на гигантские бедра, чтобы уменьшить дистанцию и быть ближе к уровню глаз гостей. От него веяло запахом стружки, калёного металла и дубовой коры.

— Мир вашему дому, странники небес, — голос гиганта прозвучал как бархатный раскат далекого грома, от которого вибрировала сухая земля под ногами. — Не часто к моей усадьбе спускаются виманы с севера. Я — Ной из рода асилок. А это моя семья: жена моя Наэма, и сыновья мои — Сим, Хам и Иафет.

Сыновья аккуратно положили балку и подошли ближе, с отцовской дисциплиной замерев за его спиной.

— Мир и твоему роду, Ной, — ответил Алексей, приложив ладонь к сердцу. — Я — Алексей, это Урал, а это наши жёны Радмила и Любава. Мы прилетели издалека. И то, что мы пролетаем здесь — случайность. Но раз так сложилось и мы встретились, то мы должны предупредить вас.

Ной чуть приподнял густую бровь, всматриваясь в маленьких людей.

— Предупредить? О чём же? Земля здесь щедра, урожай богат, а реки полны рыбы. О чем вы хотите предупредить?

— О смертельном потопе, Ной, — подал голос Урал, указывая рукой на цветущую долину. — Скоро вся эта земля, от этих гор и до далекого южного материка, уйдёт глубоко под океан. И твоя крепкая усадьба не простоит здесь и полугода.

При слове «потоп» Ной не стал смеяться и не выказал удивления. Лишь его смоляные брови тяжело сошлись на переносице, а в глазах мелькнула старая, нестихающая боль.

— Потоп... — горько ухмыльнулся исполин, опуская гигантские ладони на колени. — Значит, и вы знаете.

Он тяжело вздохнул, и от этого вздоха заколыхалась трава на площадке.

— Я говорил им, — пробасил Ной, качая своей огромной головой. — На том великом Совете на севере я стоял перед мудрецами и на пальцах доказывал: замедление вращения планеты не пройдёт бесследно! Инерция сломает всё. Торможение вызовет колоссальный гидроудар — океаны просто выплеснутся из своих чаш и смоют континенты, как грязь с сапога!

Исполин сжал кулаки так, что затрещали суставы:

— И что же мудрецы? Они подняли меня на смех! Осмеяли, назвали безумцем и прогнали с Совета. "Земля стоит и стоять будет!" — кричали они. Мне надоело терпеть их глумление и издевательства. Я забрал Наэму, сыновей и ушёл сюда, на самый край Азиатского щита, чтобы в покое и труде дожить свой век.

— Так ты знаешь про гидроудар? — переглянулись Алексей с Уралом.

— Конечно знаю! — Ной махнул рукой в сторону своего сруба и ухоженных полей. — Но я всё рассчитал! До катастрофы ещё минимум лет сто — сто двадцать! Мои сыновья успеют вырастить своих детей, мы построим добротные дома, размножим стада, и уже перед самым концом, лет через сотню, мы не спеша сложим большой корабль и уйдём в воду. К чему спешка? Время есть!

Алексей почувствовал, как по спине пробежал мороз. Он сделал шаг вперёд и посмотрел прямо в карие глаза гиганта:

— Ной... Ты ошибся в периоде. Ты перепутал годы с днями.

Великан замер. Наэма у очага уронила бронзовый половник, и тот с глухим звоном ударился о камни.

— Что?.. — едва слышно пробасил Ной.

— Кувырок планеты произойдёт не через сто двадцать лет, — твёрдо проговорил Алексей, активируя планшет и выводя прямо перед лицом исполина обратный отсчёт. — До полного смещения оси и того самого гидроудара осталось всего сто двадцать дней. Не лет, Ной! Сто двадцать ваших шестнадцатичасовых суток!

Гигант медленно поднялся во весь свой шести с половиной метровый рост, закрывая собой солнце. В его глазах читался абсолютный шок. Человек, уверенный, что у него в запасе целый век, вдруг осознал, что у него нет даже пяти месяцев.

— Сто... двадцать... дней? — переспросил Ной, переводя ошеломлённый взгляд с мерцающих цифр планшета на свои несобранные урожаи, на недостроенный дом, на сыновей.

— Сто двадцать дней до катастрофы, — подтвердил Урал. — Потом — шестьдесят дней беспрерывного ливня и водяного вала, двести двадцать пять дней полного затопления и пятьсот пятьдесят пять дней полного цикла, пока вода не сформирует новый экваториальный океан. Если ты не начнёшь строить Ковчег сегодня, через четыре месяца твой род погибнет вместе с теми мудрецами, что смеялись над тобой на Совете!

Сим, Хам и Иафет сделали шаг к отцу, ожидая его решения. Ной стоял неподвижно несколько секунд, переваривая жестокую правду. Затем его плечи расправились, а в взгляде вместо растерянности вспыхнула несокрушимая, фанатичная решимость.

— Сто двадцать дней... — повторил он уже совершенно другим, стальным голосом. — Что ж. Значит, мы не успеем достроить дом. Сыновья!

— Мы здесь, отец! — в один голос отозвались братья.

— Бросайте плуги и брёвна. С этой минуты мы валим самый плотный, самый смолистый лес в этой долине! Нам нужен корабль, который не сломает никакая волна!

Ной прищурился, всматриваясь в замёрзшие цифры обратного отсчёта на планшете.

— Постой... Пирамиды? — пробасил исполин, и в его голосе прозвучало жуткое осознание. — Они что, задействуют тормозные пирамиды уже сейчас?!

— Именно, — кивнул Урал. — Совет Асилок испугался. Они досрочно завершили сборку эфирно-вихревых машин и свели все пирамиды в единую сеть. При ближайшем сдвиге оси они закроют заслонки и дадут полный тормозной импульс, чтобы «мягко» посадить планету на новый цикл. Свои привычные шестнадцатичасовые сутки они на силу растянут до двадцати четырёх часов.

— Безумцы! — Ной с гулким треском ударил гигантским кулаком по ладони, отчего птицы брызнули из ближайших крон. — На том Совете они уверяли, что выведение эфирной сети на полную мощность займёт не меньше века! Я был абсолютно уверен, что до момента запуска у нас в запасе есть ещё сто лет! По моим расчётам, катастрофа гидроудара должна была случиться только через сто двадцать лет — когда они закончат свои башни! А эти фанатики спешили... Они форсировали стройку и готовы запустить систему прямо сейчас, в этот кувырок!

— Да, — подтвердил Алексей. — И этот запуск активирует ту самую инерционную волну, про которую ты им твердил. Земля вращается с запада на восток. Когда пирамиды резко затормозят твердь, весь Индийский океан по инерции продолжит с бешеной скоростью нестись дальше на восток.

Ной резко повернулся на запад, где за холмами и джунглями лежал океанский берег.

— Вода придёт с запада... — тихо, с тяжелой яростью проговорил он. — Таранный водяной вал колоссальной массы. Они хотели уберечь свои башни от тряски, а в итоге сами спустят курок и погубят всю нашу цивилизацию.

— Волоты на севере это понимают, — добавил Урал. — Они не надеются на пирамиды и строят гигантские корабли-платформы, чтобы встретить удар на открытой воде. И тебе, Ной, нужно делать то же самое. Прямо здесь и прямо сейчас.

Ной прошёлся широким шагом по краю поля, мгновенно оценивая рельеф местности.

— Раз они запускают систему в этот кувырок, у нас нет времени на раскачку. Нос Ковчега я буду закладывать строго на запад — навстречу инерционному валу. И строить начнём не в открытой долине, а вот за той высокой гранитной грядой.

Исполин указал огромным пальцем на скалистый хребет, возвышавшийся к западу от усадьбы.

— Гранит примет на себя первый таранный удар океана, расчётливо рассечёт волну и ослабит её силу. А подступившая вода просто подхватит наш Ковчег и поднимет его над затопленным континентом.

— Отличное инженерное решение, Ной, — искренне похвалил Алексей. — Гранитный щит спасёт корпус от разрушения в первые, самые страшные минуты.

Ной развернулся к семье. В его взгляде больше не осталось ни капли растерянности — только твёрдость мастера, понявшего истинную задачу.

— Наэма, собирай припасы и семена, — раздался его бас. — Сим, Хам, Иафет — за мной! Берите валочные топоры и пилы. Наш бечевник — за той грядой. До прихода воды с запада у нас осталось всего сто двадцати суток!

Алексей достал из виманы прочный портативный чертёж в защищённом корпусе и передал его великану. На нём были выгравированы основные пространственные схемы диагональной обрешётки Русской каркасной технологии Вадима Мамаева и узлов крепления.

— Возьми, Ной. Это чертежи силового каркаса. Они помогут твоим сыновьям не ошибиться в связках, когда будете набирать шпангоуты.

Гигант осторожно, двумя пальцами, принял пластину, прижал её к груди и низко наклонил голову:

— Благодарю вас, люди севера. Вы открыли мне глаза на их спешку. Без вас мы бы встретили этот вал с топорами в руках посреди открытого поля.

Шлюз виманы закрылся. Серебристый диск с тихим гулом оторвался от сундской земли, стремительно набирая высоту. Внизу, у подножия древнего гранитного хребта, четыре исполинские фигуры уже шагали к лесу, и над обречённым континентом раздался первый звонкий, раскатистый удар огромного топора о вековую древесину.

Глава 19. Точка невозврата

Западный берег Южноамериканского континента, там, где в будущем застынут суровые гранитные вершины Чили, встретил этот вечер тяжёлым, налитым свинцом маревом. Пожирающий джунгли прибой Тихого океана бился о подножие гигантского базальтового плато, но здесь, на высоте полутора километров, морской гул глушился монолитными стенами Главного Центра Управления.

Центр представлял собой колоссальный технологический бункер, врытый глубоко в гранитный щит материка. Отсюда, из подземных залов, пронизанных километрами кристаллических эфироприводов, десятки технократов и инженеров рода асилок удерживали связующие нити планетарного масштаба. Центр лужил единым мозгом всей тормозной сети: именно сюда сходились фазовые ключи от сотен пирамид-резонаторов, расставленных по всему действующему экватору планеты. Сами пирамиды были лишь рабочими органами — техническими генераторами, способными закручивать воздух в плотные вихревые жгуты и создавать механическое сопротивление вращению планеты.

В центре Главного Яруса, над овальным утопленным амфитеатром, парил огромный голографический объём планеты. На нём яркими янтарными точками светилась цепочка экваториальных установок. Вокруг голограммы суетились десятки операторов, но в самом амфитеатре кипел яростный, отчаянный спор. До фазы кувырка — момента, когда раздутая центробежными силами ось Земли начнёт менять своё положение — оставались считанные часы.

— Вы совершаете преступление против физики жидких тел! — голос Агни, главного специалиста по гидродинамике и эфирным средам, гремел под двадцатиметровым сводом, перекрывая гул охлаждающих систем. Этот восьмиметровый исполин с испещрённым морщинами лицом отчаянно жестикулировал, указывая на расходящиеся красные веера на голограмме. — Посмотрите на эти графики! Масса океанов — это не припаянный к граниту панцирь! При нынешней скорости вращения в шестнадцать часов экваториальная суша несётся со скоростью более двух тысяч километров в час! Если мы подадим импульс со ВСЕХ пирамид одновременно, мы затормозим кору за несколько минут. Но вода... Вода продолжит нестись по инерции!

— Агни, прекрати наводить панику! — перебил его Варун, возглавлявший отдел баллистики и орбитального планирования. Варун стоял у центрального пульса, возвышаясь над коллегами, а его глаза горели фанатичным огнём. — Мы рассчитывали эластичность эфирного демпфера последние триста лет! Поверхностное натяжение и вязкость атмосферы погасят основной импульс!

— Какое поверхностное натяжение?! — рявкнул Агни, подступая к Варуну вплолотную. — Ты в своём уме, Варун?! Ной был прав! Вспомните, что он говорил на Совете, пока вы над ним насмехались! Если мы зажмём эфирные тормоза на полную мощность на всём экваториальном кольце, твердь встанет как вкопанная, а миллиарды кубометров воды из океанов просто сорвутся со своих лож и омоют континенты километровым водяным валом! Это будет не "сдвиг", это будет полный гидроудар! Запуски должны быть ступенчатыми! Мы обязаны включать пирамиды поочерёдно: сначала задействовать восточный сектор, затем дать океанским массам распределиться по чаше, компенсировать волну стоячими эфирными решётками, и только потом подключать западные группы! Включение должно растянуться минимум на двое суток!

В амфитеатре поднялся невообразимый шум. Часть молодых инженеров поддержала Агни, застучав по обсидиановым панелям термическими стилусами.

— Двое суток?! — Варун с такой силой грохнул огромным кулаком по консоли управления, что голограмма Земли на мгновение подёрнулась синеватой рябью. — Двое суток?! Агни, ты разум потерял от старости?! Взгляни на вектор гироскопического смещения! Планета УЖЕ начала заваливаться! Кувырок — это не плавный поворот бревна в воде, это динамический срыв стабильности оси, он длится всего 16 часов, это одни сутки, а нам нужно остановит землю на половине этого пути, таким образом, чтобы она замедлилась до нужной нам скорости уже через 8 часов!

Варун развернул перед спорящими дополнительную трёхмерную модель. На ней планета была представлена в виде вращающегося волчка, теряющего устойчивость.

— Наша главная задача, ради которой наш род трудился четыре тысячи лет — зафиксировать ось Земли в строго определённом положении! — чеканя каждое слово, прокричал Варун. — Мы должны остановить кувырок РОВНО посередине! В тот единственный миг, когда ось планеты встанет параллельно плоскости эклиптики Солнечной системы! Мы должны получить идеальный наклон и растянуть сутки с шестнадцати часов до двадцати четырёх и шести десятых часа! В точности так, как это реализовано на нашем Орэе (Марсе)! Это идеальная механика! Это вечная стабильность климата, это прекращение деструктивных текторальных напряжений!

— Но ступенчатый пуск даст ту же... — попытался вставить Агни.

— Не даст! — перебил его Варун, ткнув пальцем в расчетный график. — Если мы будем включать пирамиды поочерёдно, как ты предлагаешь, тормозной момент окажется асимметричным! Возникнет дикая боковая прецессия! Планета не остановится в нужной точке. Её перекрутит! Ось уйдёт дальше намеченного угла! Знаешь, что будет, если мы проскочим этот угол хотя бы на три градуса?!

Варун оглядел притихший зал.

— Ось станет под критическим наклоном. Наше полушарие наглухо уйдёт в мёртвую тень. Земля начнёт вращаться хаотично, по непредсказуемой, рваной траектории! И чтобы попытаться исправить этот перекос, нам придётся ждать полных полгода — пока планета не совершит полуоборот по орбите и не вернётся в точку следующего резонансного узла! Но в таком хаотичном режиме до следующего года не доживёт вообще никто! Поверхность выгорит и вымерзнет до основания! Мы потеряем контроль над планетой НАВСЕГДА! У нас есть только ОДИН шанс, и этот шанс — подать максимальный тормозной импульс со всех узлов одновременно, в секунду прохождения эклиптического нуля!

— Варун прав в баллистике, но ты забываешь о главном, — в разговор вмешался третий исполин — Кшатра, Главнокомандующий Силами Обеспечения, ответственный за безопасность Совета и периметра. До этого он молча стоял у бронированной стены, скрестив на широкой груди огромные руки. Его голос прозвучал сурово и сухо, сразу погасив выкрики в зале. — Вы оба спорите об абстрактных формулах и графиках, словно мы находимся в изолированном парнике. Вы забыли, где мы и в каком мире живём.

Кшатра сделал шаг к центру амфитеатра и переключил часть проектора. Янтарная карта планеты сменилась оперативными сводками разведки. На них красными сполохами мигали северные широты и Тихоокеанский сектор.

— Наш хрупкий мир с волотами рухнул, — мрачно произнёс Кшатра. — Тот краткий пакт о ненападении, который мы удерживали с трудом последние десятилетия, больше не стоит ничего. Волоты прознали про наш план. Они прекрасно понимают, что если мы зафиксируем планетную ось на 24,6 часа и сформируем марсианскую модель климата, их северные роды потеряют своё стратегическое преимущество. Они не хотят этого нового мира!

— Что они сделали? — тихо спросил Агни.

— Три часа назад их тяжелая эскадра начала поднимается в воздух, — объявил Кшатра, и его глаза сузились. — Разведка фиксирует массовый взлёт их боевых платформ на Азиатском щите и Юконе. Волоты вывели свои флотилии. Они подняли в воздух корабли, способные нести кварцевые аннигиляторы. Они уловили эфирный гул наших готовящихся пирамид и поняли, что мы выходим на запуск. Предположительно прямо сейчас их ударные силы идут сюда, через океан. Их цель — этот самый Центр Управления.

Кшатра оглядел спорящих ученых тяжелым, нетерпеливым взглядом.

— Вы предлагаете медлить? Вы предлагаете растягивать пуск на двое суток, Агни?! У нас НЕТ этих двух суток! У нас нет даже десяти часов! Если мы не запустим торможение прямо сейчас — в этот самый кувырок, всеми имеющимися силами — волоты просто сотрут этот Центр Управления с лица земли. Они уничтожат главные эфиропроводы, и наши пирамиды превратятся в бесполезные кучи камня!

— Но инерционный удар уничтожит и их, и нас! — воскликнул Агни. — Кшатра, ты не понимаешь! Если океан сорвётся с ложа, их корабли в воздухе, может, и выживут, но вся суша, все наши города, все их поселения будут смыты!

— Волоты готовятся к этому! — отрезал Кшатра. — Они уже строят свои гигантские плавучие ковчеги-платформы на севере! Они знают о Потопе и готовы пожертвовать сушей, лишь бы не дать нам закончить Великую Работу! Если мы струсим сейчас, если мы начнём колебаться и высчитывать каждый всплеск волны, род асилок будет уничтожен. Волоты достигли такого технологического уровня, что в прямой войне они нас сметут. Наш единственный шанс выжить как цивилизации и утвердить новый порядок — это завершить торможение планеты СЕЙЧАС. Зафиксировать ось! Перевести Землю на марсианский цикл!

В зале Центра Управления установилась мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как за многометровой толщей базальтовых стен с глухим, подземным ревом разбиваются о чилийские скалы океанские волны — пока ещё спокойные, пока ещё удержанные в своих берегах бешеным вращением планеты.

На центральном дисплее обратный отсчёт до точки нулевого резонанса показывал последние минуты. Напряжение между тремя лагерями ученых и военных достигло предела:

Агни и физики-гидродинамики стояли насмерть, требуя постепенного, очерёдного пуска ради спасения континентов от инерционного Потопа.

Варун и планетные инженеры настаивали на одновременном ударе всеми пирамидами, чтобы не упустить уникальный гироскопический угол и не превратить Землю в хаотично вращающийся кусок льда.

А Кшатра и военный совет требовали немедленной активации всех ключей, пока боевые виманы волотов не уничтожили сам Центр Управления и не поставили крест на четырёхтысячелетней истории рода асилок.

Все взоры скрестились на Главном Пульте, где в глубоких хрустальных нишах пульсировали заведённые фазовые ключи от всех пирамид планеты.

Из угрюмой тишины замершего зала поднялась тяжелая, испещрённая древними шрамами ладонь.

Слово взял Главный Инженер-Проектировщик Всепланетной Сети — великан Тарх, чей авторитет среди асилок был непререкаем. Ростом он превосходил даже Кшатру, а его голос, прозвучавший над замершим амфитеатром, обладал тоном человека, который лично закладывал первые базальтовые блоки в фундаменты пирамид четыре тысячи лет назад.

Тарх медленно вышел на середину помоста. Его строгий, ледяной взгляд окинул спорящих: запыхавшегося от крика Агни, фанатично настроенного Варуна и насупившегося полководца Кшатру.

— Вы смотрите на величайший акт творения как испуганные ремесленники, каждый из которых видит лишь свой убогий участок работы, — громко, с глубокой паузой произнёс Тарх. — Агни боится воды. Варун боится углов. Кшатра боится виман волотов. Но никто из вас не поднялся над мелочной суетой, чтобы охватить весь замысел целиком.

Он активировал главный интерфейс, и его огромные пальцы пробежались по световым клавишам. Голограмма Земли изменила масштаб, окрасившись в глубокие топографические цвета: синие низменности, зеленые долины и пурпурные высокогорные кряжи.

— Ты кричишь о гидроударе, Агни, — Тарх повернулся к главному гидродинамику. — Ты заявляешь, что вода сорвётся с ложа и смоет сушу. Но твои формулы слепы, потому что ты считал идеальную сферу, забыв о реальном теле планеты! Взгляните на векторы сдвига!

На голограмме вспыхнула новая сетка расчёта.

— При резком блокировании эфирного каркаса инерционный импульс сфокусируется на литосферных разломах. Основной водяной вал сформируется не на открытом Пацифике, как ты пугал Совет! Вода устремится и прорвётся с восточного побережья континента! Океанская масса ударит в восточные низины, пробивая пути через речные бассейны и дельты!

Тарх провел стилусом, вычерчивая огромную дугу захлёстывающей воды:

— Да, с востока пойдёт колоссальная волна. Но что лежит между восточным побережьем и нашим Центром Управления? Тысячи километров бескрайних равнин, густых лесов и ступенчатых плато! Пока этот океанский вал будет проламываться через сушу, преодолевать континентальные поднятия и гасить свою кинетику о рельеф, он потеряет девяносто процентов своей таранной мощи!

Инженер указал на пурпурные высокогорья — Андский и Тихоокеанский базальтовые щиты:

— Наша цивилизация, все наши главные усадьбы, ЦУП и высокогорные цитадели асилок возведены на высоте в три-четыре тысячи локтей! Вода дойдёт до подножия наших горных обителей уже измотанной, потерявшей таранный вектор, и просто остановится, превратившись в спокойное, устоявшееся море! Мы на своих вершинах даже сапог не промочим!

В зале пронёсся вздох осознания. Агни замер, пересчитывая в уме предложенную Тархом топографическую коррекцию.

— Но это лишь половина истины, — продолжал Тарх, и в его голосе проступили жесткие, стальные ноты. — Задумайтесь, кто занимает те самые восточные низины, заливные долины и речные бассейны, через которые покатится ослабленный вал?

Он посмотрел на Кшатру, и на губах Главного Инженера появилась холодная, хищная ухмылка.

— Там живут волоты! Эти выродки, откачнувшиеся от нашей великой идеи, избрали себе для жизни низины у рек и озёр. Они выстроили свои деревянные поселения и речные базы прямо на пути естественного сброса воды! Включая пирамиды на полную мощность прямо сейчас, мы не просто решаем задачу торможения. Мы одним ударом смываем их биологический вид с лица этой планеты! Водяной таран с востока утилизирует их базы, зальёт их аэродромы и уничтожит их роды до того, как их боевые виманы успеют подняться в стратосферу!

Тарх развернулся к главному экрану, где мерцали параметры Марса — их утраченной прародины.

— Мы искали этого четыре тысячи лет, — пробасил он, и его голос разнёсся по подземному бункеру как священный манифест. — Мы пришли на эту дикую Мидгард-Землю с одной целью — превратить её в наш истинный дом. В наш потерянный Орэй! Нам нужны сутки в двадцать четыре и шесть десятых часа! Нам нужен идеальный наклон оси, ровное эфирное дыхание и очищенный от паразитов континент! Смерть волотов в низинах — это не трагедия. Это сантехническая очистка строительной площадки перед закладыванием фундамента нового мира!

Он выдержал чеканную паузу. Ни Агни, ни Варун, ни Кшатра больше не произнесли ни слова. Аргумент о геодезической защите асилок и полном уничтожении врага закрыл все вопросы.

— Хватит трусливых сомнений, — произнёс Тарх. — Включаем всю сеть. Залп всем экваториальным кольцом!

— А если кто-то из этих речных крыс всё же выкарабкается на верхушки холмов или удержится на своих брёвнах, — Тарх тяжело навалился обеими руками на край консоли, и его глаза вспыхнули жестоким азартом, — мы добьём их своими руками! Всех до единого! Хватит! Мы слишком долго играли с волотами, как с домашними куклами, прощали им бунты, терзали себе нервы и выделяли наделы. С этой сентиментальностью кончено навсегда! Никаких переговоров, никаких заигрываний. Полная, абсолютная зачистка биологического вида. Когда спадёт вода, на Мидгард-Земле останутся только её истинные хозяева — род асилок!

Слова Главного Инженера потонули в громовом, едином гуле одобрения. Зал Центра Управления, ещё минуту назад разрываемый сомнениями и страхом, взорвался торжествующим кличем.

Сомневающихся больше не было. Военные во главе с Кшатрой хищно ударили кулаками в грудь, гидравлики Агни закивали, признавая безупречную жестокость геодезического расчёта, а баллистики Варуна замерли в готовности ловить гироскопический резонанс. Идея разом покончить с врагом и забрать всю планету под марсианский стандарт опьянила асилок.

Тарх развернулся к главному кристаллическому экрану. Его огромные пальцы, не дрогнув, легли на световые руны активации. С тихим, низким гулом на обсидиановой панели один за другим начали загораться древние знаки — символы единого фазового захвата.

Он без колебаний вводил код синхронного пуска, связывающий все контуры пирамид планеты в единый смертоносный узел: от Азиатского щита до Сундского моста, от африканских нагорий до южных базальтовых резонаторов.

Символ за символом. Узел за узлом.

Когда последний знак с тихим щелчком впечатался в систему, монолитный интерьер зала мигнул алым, и прямо над парящей голограммой Земли вспыхнули огромные, налитые кровью цифровые знаки обратного отсчёта.

10... 9... 8...

Громкий клич в зале мгновенно сменился мёртвой, звенящей тишиной. Никто больше не смел сделать даже вздоха. Шестиметровые исполины застыли у своих пультов каменными изваяниями, не мигая всматриваясь в падающие секунды.

7... 6... 5...

За многометровыми базальтовыми стенами подземного бункера всё ещё тихо брызгал вечерний прибой Тихого океана — вода пока ещё не ведала, что через несколько мгновений её чаша сорвётся с места, а планетный маховик со страшным эфирным скрежетом начнёт зажимать свои тормоза.

4... 3... 2...

Народ замер в ожидании катастрофы, которая сделает их властелинами нового мира... или похоронит под толщей океана.

Глава 20. Последний кувырок

На высоте тридцати километров мир погрузился в оглушительную, абсолютную тишину. Небо над виманами выцвело до глубокой космической тьмы, в которой застыло ослепительное Солнце. Далеко внизу, под прозрачным куполом рубки, расстилался зеленый гигантский диск Земли. Русло Юкона извивалось тонкой серебряной нитью, а океан у горизонта казался неподвижным зеркалом.

Вокруг серебристого диска Алексея в строгом порядке замерли золотые пирамиды Волотов. Ни движения, ни вибрации — только ровный синеватый свет, пульсирующий вдоль их граней.

В рубке стояла тишина. Алексей не снимал ладоней с пульта, неотрывно следя за приборами. За его спиной замер Урал, Любава едва слышно дышала, прижав руки к груди, а Радмила молча считывала световые цепочки знаков, бежавших по стеклу.

Опасность, притаившаяся в этой космической высоте, не пугала тряской или ударами. Она крылась в безупречной механике происходящего. Планета не ускорялась и не замедлялась — она сохраняла свой привычный, вечный ход. Но прямо сейчас ее огромная ось начинала плавно перекатываться в пространстве.

Если Асилки ошибутся и не смогут заблокировать кувырок ровно на полпути, в точке ста восьмидесяти градусов, — Земля не встанет на новый экватор. Она завершит полный переворот, и все придется начинать сначала через полгода. А если затормозят слишком резко, то земля не успеет встать на новую расчетную ось вращения и это приведет к смещению тектонических плит.

Из динамика внутренней связи раздался знакомый бас Командующего Волотов — спокойный, ровный, отчеканивающий каждое слово:

— Внимание всем бортам. Началось смещение оси. Вектор вращения прежний. Ровно через восемь часов мы должны зафиксировать планету в экваториальном кресте. Девяносто градусов — точка начала торможения.

— Четыре часа до точки начала торможения... — тихо прошептал Алексей. — Началось.

И Земля пошла.

Это было похоже на то, как поворачивается гигантский глобус в руках невидимого исполина. Без рывков, без тряски, со своей постоянной размеренной скоростью планетарный шар начал плавно смещаться и переворачиваться.

Зеленые массивы Аляски и изгиб Юкона стали медленно и величественно уходить вправо по дуге. Солнце, до этого неподвижно висевшее прямо по курсу над островом Пасхи, ответило тем же: оно плавно поднималось выше над горизонтом, бесшумно чертя в фиолетовом небе золотую наклонную линию.

Все происходило с завораживающей, строгой точностью. Допотопный мир поворачивался к ним другой стороной, не меняя ритма своего дыхания, но неумолимо приближаясь к точке, где его привычный ход должен был быть изменён навсегда.

Потянулись длинные, бесконечные минуты ожидания. В прозрачном тихом куполе рубки казалось, что само время замерло, загустело, превратившись в невидимую смолу. Приборы молча отсчитывали секунды, а Земля под ними продолжала свое беззвучное, величественное движение.

Первой не выдержала Любава. Звенящую тишину нарушил ее тихий, чуть дрожащий голос:

— Лёша... А как вообще всё это должно измениться? Как оно было раньше и что Волоты с Асилками хотят сделать сейчас? Как это всё будет выглядеть?

Алексей обернулся, посмотрел на её напряженное лицо и кивнул. Ему и самому нужно было хоть на что-то отвлечься от гипнотического бега цифр на приборной панели. Он оглянулся, сгреб со столика навигатора небольшое яблоко, оставшееся с завтрака, и повернулся к Любаве.

— Смотри, — Алексей развернул яблоко так, чтобы сухая веточка-черешок смотрела прямо на Любаву. — Вот предстать, что твое лицо — это Солнце. А эта веточка — гора Кайлас. Раньше полгода Земля крутилась вот таким образом.

Он начал быстро вращать яблоко на пальцах. Веточка оставалась в центре, смотря ровно на Любаву, а само яблоко крутилось вокруг неё.

— Видишь? Черешок всегда направлен на Солнце. Земля крутится вокруг этой оси, и Кайлас постоянно подставлен под прямые лучи. А потом, когда проходило полгода, Земля за шестнадцать часов делала петлю — вот такой кувырок на триста шестьдесят градусов...

Алексей провернул яблоко в воздухе, сделав им полный оборот по вертикали, и снова наставил его на Любаву.

— ...и веточка огибала дугу и оказывалась на противоположной стороне. А к Солнцу подставлялась, ну... нижняя часть. Жопка яблока, короче, — Алексей слабо ухмыльнулся, но тут же снова стал серьезным. — В этой точке находится остров Пасхи. И Земля продолжала крутиться дальше с той же скоростью, но уже другой стороной к Солнцу. И так каждые полгода — из крайности в крайность, с переворотом.

Урал, не поворачивая головы, внимательно слушал, а Радмила на секунду оторвалась от датчиков, наблюдая за простой наглядной моделью.

— А что Волоты и Асилки делают прямо сейчас? — Алексей приподнял яблоко выше. — Они хотят положить этому конец. Им нужно, чтобы ось вращения Земли больше не была перпендикулярна Солнцу, а встала параллельно оси вращения всей нашей солнечной системы.

Он снова накренил яблоко, запуская разворот, но на полпути резко сжал его в ладони, остановив движение.

— Вот! — Алексей показал замерший фрукт. — Они тормозят кувырок ровно на середине — на ста восьмидесяти градусах! Веточка Кайласа и нижняя точка острова Пасхи теперь уходят в бока. А Земля...

Он медленно повернул яблоко на бок и закрутил его вокруг новой, вертикальной оси.

— ...а Земля начинает вращаться вот так! Она больше не подставляет Солнцу один и тот же полюс месяцами. Теперь она постоянно поворачивается к нему каждым своим боком по очереди. День сменяет ночь, ночь сменяет день. Смена времен года становится мягкой, а не катастрофической. Солнце замирает над новым экватором — там, где пересекаются старый и новый пути.

Любава завороженно смотрела на вращающееся в его руках яблоко, а потом перевела взгляд на огромный зелено-голубой шар за стеклом.

— И у нас больше не будет этих страшных полугодовых переворотов? — тихо спросила она.

— Не будет, — отрезал Алексей, убирая яблоко на пульт. — Если они удерживают планету на ста восьмидесяти градусах и не дадут ей сорваться дальше.

Радмила задумчиво нахмурилась, неотрывно глядя на яблоко в руках Алексея, а затем перевела свой острый взгляд на приборную панель, где мерцали расчетные сетки.

— Ну, со сменой дня и ночи мне понятно, — подала голос она, склонив голову к плечу. — А почему будут меняться времена года: зима, лето, осень, весна? Ведь если Земля крутится вокруг своей оси равномерно, а Солнце освещает каждую её часть одинаковое количество времени, откуда вообще возьмется смена сезонов?

Алексей усмехнулся — вопрос был точным и логичным.

— А вот тут вступает в игру главный секрет, — Алексей снова поднял яблоко, но теперь слегка наклонил его верхушку в сторону — примерно на двадцать три градуса от строго вертикальной линии. — Смотри. Ось Земли не стоит идеально прямо относительно плоскости, по которой она летит вокруг Солнца. Она слегка наклонена. И этот наклон зафиксирован в пространстве навсегда, понимаешь?

Он показал рукой на светильник над пультом:

— Представь, что светильник — это Солнце, а я с яблоком начинаю ходить вокруг него по кругу. Это наш полный год.

Алексей сделал шаг вдоль пульта, держа наклонённое яблоко перед собой:

— В этой точке орбиты верхнее полушарие наклонено ближе к Солнцу. Лучи падают на него прямо, под прямым углом. Они греют максимально эффективно, день длиннее ночи — тут царит лето! А нижнее полушарие в это же время от клонено от Солнца. Лучи там скользят под острым углом, как бы «расплываясь» по поверхности и отдавая совсем мало тепла. День короткий, ночь длинная — там зима.

Он прошёл ещё четверть круга:

— Мы перемещаемся дальше. Теперь Земля боком к Солнцу. Оба полушария получают ровно поровну тепла. Это весна или осень, время равноденствия.

Алексей с яблоком перешёл на противоположную сторону от «Солнца-светильника» и снова наставил наклонённую веточку:

— А теперь мы прошли полпути вокруг Солнца — полгода! Наклон оси остался тем же самым, он смотрит в ту же сторону в космосе, но мы-то оказались с другой стороны от светила! И теперь уже нижнее полушарие наклонено к Солнцу — там наступает лето. А верхнее отвернулось — туда приходит зима.

Любава охнула, словно перед ней только что открылась простая и гениальная тайна:

— То есть... не Земле нужно со страшным грохотом поворачиваться вверх тормашками каждые полгода! Она просто летит по своему кругу вокруг Солнца, а из-за постоянного наклона оси тепло само плавно перетекает с севера на юг и обратно?

— Именно! — улыбнулся Алексей, аккуратно опустив яблоко. — Смена сезонов становится не катастрофой с потопами и вскипанием океанов, а мягким, естественным дыханием планеты. Весна плавно перетекает в лето, лето — в осень, осень — в зиму. Без резких ударов, без смытых материков.

Урал не успел опустить взгляд на таймер — его мысль зацепилась за слова Алексея. Он нахмурился, вглядываясь в наклоненное яблоко, и задумчиво потер подбородок:

— Погоди, Алексей… А если бы этой оси не было вообще? Ну, в смысле, никаких этих двадцати трех градусов наклона. Если бы Земля стояла строго ровно — ноль градусов! Перпендикулярно своей орбите.

Урал показал рукой вертикальную линию:

— Получается, смены сезонов не было бы вовсе? Только день и ночь. Как бы это отразилось на жизни? Это же, наверное, рай? Никаких лютых зим, никакой слякоти. Зачем планете вообще нужен этот наклон?

Алексей усмехнулся, глядя на Урала, и снова крутанул яблоко — на этот раз выпрямив его строго вертикально.

— На первый взгляд звучит привлекательно, да? Идеальный мир, вечное тепло. Но на самом деле ровная ось — это климатический тупик.

Он приподнял яблоко на уровень глаз, показывая его друзьям:

— Смотри, что происходит при нулевом наклоне. Солнце каждый день, из года в год, из века в век жарит ровно под прямым углом в одну и ту же полосу — по экватору. Там стояла бы невыносимая, выжигающая все живое адская жара. Океаны на экваторе непрерывно закипали бы, порождая вечные, никогда не утихающие штормы.

Алексей переместил палец к верхней части яблока:

— А на полюсах Солнце никогда не поднималось бы выше горизонта. Оно вечно скользило бы по самой кромке земли. Результат? Абсолютный, мертвый лед. Ледяные шапки разрослись бы невероятно глубоко на юг и север, навсегда заковав полпланеты в мерзлоту.

— А между ними? — вмешалась Любава, подавшись вперед. — В средних широтах?

— А в средних широтах установился бы вечный, застывший «март» или «сентябрь», — ответил Алексей. — Звучит вроде мило: постоянные плюс пятнадцать. Но в природе отсутствие движения — это смерть. Без сезонов планета перестает «дышать».

Он опустил яблоко на ладонь и сжал его:

— Сейчас наклон в двадцать три градуса работает как гигантский планетарный насос. Летом он заставляет тепло продвигаться глубоко на север, растапливая снега, давая жизнь тундре, выманивая птиц на гнездовья и позволяя лесам расти там, где зимой царит лютый мороз. А зимой тепло уходит на юг, давая северным землям отдохнуть и накопить влагу в виде снега.

Алексей снова слегка наклонил яблоко в руке:

— Этот наклон «перемешивает» планету. Он гоняет циклоны, разносит дожди по континентам и вытягивает зеленую полосу жизни почти до самых полюсов. Без этого наклона пригодная для жизни земля сжалась бы в узкую, унылую полоску между выжженной пустыней экватора и ледяным панцирем полюсов. Природа лишилась бы своего главного двигателя — ритма. Не было бы осеннего сброса листвы, зимней спячки, бурного весеннего расцвета. Всё застыло бы в вечной, однообразной статике.

— Значит, двадцать три градуса — это не ошибка, а идеальная мера? —тихо спросила Радмила, не отрывая глаз от яблока.

— Это золотая середина, — кивнул Алексей. — Достаточно, чтобы планета жила бурной, пульсирующей жизнью, но не настолько много, чтобы вызывать катастрофы. И именно эту золотую середину Асилки сейчас и пытаются поймать.

— Погоди, Алексей. С наклоном оси все понятно. Но Асилки ведь планируют не просто поменять ось, они ещё и замедляют само вращение Земли вокруг своей оси! Раньше сутки длились всего шестнадцать часов, а теперь они растягивают их до двадцати четырёх. Зачем? Что было бы плохого, если бы Земля продолжала крутиться в прежнем, быстром шестнадцатичасовом ритме?

Алексей приостановился и на секунду задумался, взвешивая в руке всё то же яблоко.

— А вот это, пожалуй, самый опасный момент всей операции, — тихо проговорил он. — Представьте себе центрифугу. Чем быстрее вращается шар, тем сильнее центробежная сила давит изнутри на его экватор.

Радмила нахмурилась, вглядываясь в расчетные сетки на стекле:

— Погоди, Алексей. Ты говоришь про катастрофу из-за центробежных сил, но ведь Земля и раньше крутилась за шестнадцать часов, и никакие плиты не ломались! Почему они должны расколоться именно сейчас?

— Потому что раньше ось стояла на месте! — ответил Алексей, повернув яблоко в руках. — За миллионы лет кора привыкла к шестнадцатичасовому ритму и сформировала выпячивание — гигантский экваториальный горб. Но если мы сейчас повернем ось и перенесем экватор на новое место, не сбросив скорость, этот огромный горб начнет со страшной силой продавливать литосферу поперек старых швов. При шестнадцати часах центробежная сила просто скомкает и разорвет плиты.

Он слегка сжал яблоко с боков:

— А вот замедление до двадцати четырех часов сбивает этот гигантский напор. Земля становится ровнее, горб спадает, и кора может бескровно переехать на новую ось.

— Двадцать четыре часа... — задумчиво протянул Урал, и его глаза расширились. — Алексей, а ведь двадцать четыре часа и наклон около двадцати пяти градусов... Это же параметры Марса!

— Именно, — кивнул Алексей, опустив яблоко на пульт. — Асилки не просто спасают планету. Они подгоняют Землю под стандарты своей родины. Они делают из неё второй Марс — с идеальными суточными ритмами, стабильной атмосферой и мягкой сменой сезонов.

— Марсианский стандарт... — тихо выдохнула Любава.

Сутки на Марсе 24 часа 40 минут. Наклон оси 25 градусов против земных 23.

— И процесс подгонки начинается прямо сейчас, — Алексей развернулся к главному проектору. — Смотрите на таймер.

На проекторе загорелись алые цифры: 04:00:00. Разворот прошел ровно половину пути — девяносто градусов.

По внутренней связи раздался громовой бас Командующего Волотов:

— Всем бортам! Прошли девяносто градусов. Входим в точку экваториального креста. Начинается подачу тормозного импульса и гашение скорости вращения!

Со смотровых окон виманы, зависшей в верхних слоях атмосферы, Земля казалась огромным живым организмом, бившимся в судорогах предсказанного катаклизма.

Волоты сделали своё дело — их эпоха физического труда завершилась. Земной экватор теперь прорезала чёткая цепочка монументальных сооружений. Великие пирамиды Гизы, комплексы Мезоамерики и скрытые в дымке азиатские мегалиты больше не были просто камнем. Это были фазированные излучатели, намертво укоренённые в тело планеты.

За пультом управления всем процессом стояли Асилки. Именно их расчёт лежал в основе этой грандиозной операции — изменить динамику вращения Земли, сблизив её геофизический ритм с параметрами Марса.

— Запуск экваториального контура! — прошел сигнал по каналам связи.

В то же мгновение вершины пирамид по всему земному шару одновременно вспыхнули. Из их вершин в небо ударили не просто лучи света, а плотные, закрученные в тугие спирали электромагнитные воронки.

Наблюдатели с виманы увидели, как тысячи этих вихревых потоков пробивают ионосферу и уходят в открытый эфирный океан. Вступая в жесткое зацепление с внешним давлением эфира, эти воронки создали колоссальный создаваемый гироскопический момент. Планетарный двигатель заработал прямо на поверхности.

Воздух вокруг виманы застонал от дикой плотности возникающих полей. На экранах контроллеров было видно, как гигантские эфирные вихри действуют подобно мощнейшим лопастям: они буквально опирались на внешнюю среду космоса, вызывая противоход вращению планетарной коры. По планете пошла глухая вибрация — скорость суточного вращения Земли начала неизбежно и подконтрольно снижаться.

Глава 21. Что-то пошло не так

1… 0.

Символ Нуля не просто вспыхнул — он впился в обсидиановую панель с ослепительным, почти ультрафиолетовым разрядом.

В ту же секунду подземные залы Главного Центра Управления содрогнулись. Это не было похоже на обычное землетрясение, когда суша гудит и раскачивается из стороны в сторону. Это был мгновенный, страшный сдвиг массы.

Камни скал подземного бункера взревели тысячеголосым сухим гулом. Напряжение в эфирной сети планеты подскочило до критических значений: сотни пирамид-резонаторов на новом экваторе одновременно выбросили в стратосферу сфокусированные электромагнитные вихревые воронки.

Огромный голографический глобус над амфитеатром на мгновение превратился в ослепительный еж из пурпурных и янтарных лучей.

— Есть захват! — перекрывая нарастающий рев, закричал Варун. Его тело закинуло на консоль управления — гравитационный вектор внутри бункера на пару секунд «поплыл», компенсируя инерционный удар литосферы. — Эфирные якоря вошли в резонанс с мантийным слоем! Скорость вращения коры па-а-да-а-ет!

За многометровой толщей базальтовых стен раздался звук, от которого у восьмиметровых исполинов-асилок заложило уши. Это был звук рвущегося камня планетарного масштаба. Планетная кора — тонкая, эластичная скорлупа Земли — принудительно затормаживаемая эфирными тисками пирамид, начала проскальзывать относительно раскалённой жидкой мантии.

По всему тихоокеанскому побережью, вдоль грандиозных разломов, гранитные плиты начали становиться на дыбы.

— Атмосферное давление растёт! — проорал Агни, вцепившись обеими руками в поручень амфитеатра, пока под его ногами ходила ходуном монолитная плита. — Воздушный панцирь затормаживается медленнее суши! Скорость ветра в верхних слоях — триста метров в секунду! Ураганный фронт огибает континент!

— Смотрите на океан! — перебил его Кшатра, указывая иссечённым шрамами пальцем на тактическую проекцию Тихоокеанского сектора.

Под воздействием торможения коры вода устремилась прочь от западных берегов, оголяя километры базальтового дна, усеянного глубоководными впадинами, коралловыми рифами и остовами затонувших в древности судов. Миллиарды тонн воды, повинуясь закону инерции, срывались со своего многовекового ложа и устремлялись на восток — туда, где располагались низменности Амазонии, гигантские заливные долины и речные бассейны, плотно заселённые родами волотов.

На голографической карте планеты зажегся колоссальный, наливающийся багровым цветом фронт. Вся масса Тихого океана превратилась в единую водяную стену высотой в сотни метров, которая на скорости реактивного самолёта ударила в восточные склоны и перевалила через низкие континентальные перешейки.

— Гидроудар вошел в восточный сектор! — доклад оператора звучал сквозь сплошной рев системы охлаждения. — Водяной вал сминает низменные поселения волотов! Первичная волна накрыла аэродромы Азиатского щита и дельтовые базы! Стирание биологической структуры — восемьдесят процентов в первые двадцать минут!

Агни замер, бледнея на глазах. На его мониторах физика жидких тел воплощалась во всей своей кошмарной реальности. Наливные долины, где еще час назад стояли древние деревянные города волотов, где паслись их стада и возводились плавучие ковчеги, мгновенно превращались в бурлящий хаос из ила, выкорчеванных лесов, обломков зданий. Вода не просто заливала сушу — она перемалывала рельеф, стирая границы рек и превращая материки в единый грязевой котёл.

— Посмотри на это, Агни! — Тарх тяжело положил руку на дрожащее плечо гидродинамика. — Волна гасит свою кинетическую энергию об их города и их долины. Как я и обещал: до наших базальтовых плато дойдут лишь брызги!

— А что с небом?.. — вдруг тихо произнес один из молодых инженеров в нижнем ряду амфитеатра, указывая стилусом на обзорные кристаллы верхнего яруса.

Все присутствующие подняли головы.

За толстыми прозрачными монолитами верхней галереи происходило нечто невероятное. Атмосферный купол, веками удерживавший в верхних слоях миллиарды тонн воды и обеспечивавший планете парниковый, мягкий климат без смены дня и ночи, начал опускаться.

Снижение планетного вращения вызывало увеличение давления атмосферы. В ночном небе, освещённом непрекращающимися электрическими разрядами и авроральными сполохами, начали разворачиваться гигантские, ослепительные оптические явления.

Огромные, сияющие кресты и яркие гало охватили весь небосвод от горизонта до горизонта. Прежний хрустальный мир рушился, и само небо лилось на землю бурлящим дождями и ледяной крупой.

— Баллистический вектор! — рявкнул Варун, бросаясь к консоли, когда главный экран замигал оранжевым. —Гироскоп теряет устойчивость!

Земля под ногами асилок сделала очередной, самый страшный толчок. Вспышка синеватого света озарила весь Центр Управления — это сработали автоматические фазовые отсекатели на пирамидах экватора, гася избыточную энергию эфирных вихрей.

На голографическом дисплее показатели вращения замедлились и замерли на отметках:

Наклон оси: 23.5Период обращения: 23.5 часаСтатус эфирного зацепления: не завершен!

Воздух внутри рубки управления налился свинцовой, неестественной плотностью. Это не был просто заложенный в ушах перепад — атмосфера планеты, эфирным давлением, буквально меняла свои физические свойства на глазах.

Асилки, привыкшие к совсем иному геофизическому режиму, первыми ощутили этот побочный эффект, который их высшие математические модели просто не приняли в расчёт.

Каждый шаг давался с невероятным трудом. Суставы заныли, а мышцы отзывались тупой, нарастающей болью: казалось, будто на плечи и грудь каждого из присутствующих навалился невидимый, но беспощадный груз, превышающий их собственный вес минимум в полтора раза. Ноги вязли, стопы будто прилипали к полу.

— Давление растёт экспоненциально! — тяжело дыша, прохрипел один из старших инженеров. Он судорожно вцепился пальцами в край металлического пульта, чтобы не опуститься на колени. Его лицо потемнело от оттока крови. — Эфирное торможение уплотняет атмосферный купол! Нужно это срочно останавливать!

Главный оператор комплекса, с трудом удерживая вертикальное положение и опираясь на консоль обеими руками, мотнул головой:

— Нельзя! Мы ещё не достигли расчетных параметров! Скорость вращения слишком высока, а угол наклона оси ещё не дотянул до марсианских значений! Если мы отключим контур сейчас, мы не достигнем заданных значений!

— Ты не понимаешь! — закричал инженер, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, животный страх. — Если это продолжится, мы жить в таких условиях не сможем! Атмосферный купол просто раздавит нас! Мы будем ползать по этой планете как черви, мы не сможем ходить во весь рост! Наши тела не выдержат такой массы воздуха и тяжести!

Пока между ними гремел этот короткий, отчаянный спор, цифры на голографическом табло продолжали медленно, неумолимо ползти вверх. Датчики экваториальной зоны гудели, передавая данные от работающих на износ пирамид. Побочный эффект нарастал быстрее, чем тормозилась коры планеты.

Инженер был прав. Биология Асилок рушилась под напором спрессованного эфиром воздуха.

Главный посмотрел на показатели давления, затем — на своих тонущих в этой тяжести соратников. В его глазах мешались досада от недостигнутой цели и понимание катастрофы. Параметры Марса становились недостижимым идеалом, платой за который была бы полная гибель их вида на этой поверхности.

Сжав зубы и преодолевая свинцовое сопротивление собственных мышц, Главный занёс руку над аварийной консолью и с силой обрушил ладонь на массивную клавишу отсечки.

Щелчок аварийной отсечки прозвучал не просто на консоли — он прошелестел сухим, мёртвым эхом по всем многокилометровым подземным коридорам Центра Управления. Эфирные воронки над пирамидами экватора, ещё мгновение назад пробивавшие ионосферу подобно ослепительным вихрям плазмы увлекающих за собой во вращение воздух, воду, землю и разряды молний, начали истончаться. Их бело-голубое сияние сменилось грязно-фиолетовым тлеющим свечением, а затем исчезло, оставив в небе лишь гигантские, медленно вращающиеся шрамы из ионизированного газа.

Но ожидаемого облегчения не наступило.

Напротив, истинный ужас содеянного накрыл Цитадель Асилок в ту самую секунду, когда погас последний фазовый резонатор.

Спрессованный и опущенный эфирным торможением атмосферный купол не вернулся в прежнее состояние. Миллиарды тонн воздуха, которые раньше удерживались высоко в стратосфере в виде мягкого парящего океана, под действием жесточайшего инерционного удара обрушились вниз, к самой поверхности планеты. Барометрический столб превратился в невидимый гидростатический пресс.

Первым не выдержал Варун.

Его восьмиметровое титаническое тело, привыкшее к разреженному, лёгкому воздуху прежней Земли, вдруг странно подкосилось. Огромный инженер попытался сделать шаг от консоли, но его левая нога, налившаяся свинцовой, нечеловеческой тяжестью, просто отказалась повиноваться. С глухим, сотрясающим зал грохотом Варун рухнул на колени, разбив из в кровавое месево. Его пальцы, сжимавшие край обсидиановой панели, соскользнули, оставив на полированном камне влажные кровавые полосы — от перепада давления из-под ногтей выплеснулась сукровица.

— Сердце... — прохрипел он, хватаясь свободной рукой за мощную грудную клетку. — Оно... не прокачивает...

Это была не просто усталость. Физика гигантских биологических тел Асилок вошла в смертельный клин с новой реальностью. Чтобы доставить кровь к головному мозгу восьмиметрового исполина на высоту почти восьми метров от земли, его сердце должно было работать с колоссальным усилием. Но в уплотнившейся, как кисель, атмосфере, где каждый кубический метр воздуха весил в полтора раза больше нормы, гидростатическое давление на сосуды ног и нижней части тела стало невыносимым.

Кровь под действием усилившейся эффективной тяжести просто устремлялась вниз, застаиваясь в нижних конечностях. Мозг Асилок начал стремительно погружаться в гипоксическую тьму.

Следом за Варуном на полы амфитеатра один за другим начали валится остальные.

Тарх, еще минуту назад высокомерно рассуждавший о «брызгах на базальтовых плато», с тяжелым гулом рухнул на бок. Из его ноздрей и ушей тонкими струйками потекла темная, почти черная венозная кровь. Он пытался опираться на локти, его могучие мышцы спины и плеч вздувались уродливыми узлами, но тело отказывалось распрямляться. Каждое движение требовало затрат энергии, сравнимых с подъемом многотонного валуна.

— Агни... — выдохнул Тарх, уткнувшись подбородком в ледяную обсидиановую плиту. Его глаза, заплывшие кровавой сеткой лопнувших капилляров, с ужасом смотрели на стоящего неподалеку гидродинамика. — Что... с воздухом?.. Почему он... такой тяжелый?..

Агни не мог ответить. Он лежал на животе, распластанный по полу, словно приколотая к доске бабочка. Его грудная клетка раздувалась с мучительным, рвущим связки скрипом. Вдохнуть этот новый, плотный воздух было все равно что втягивать в легкие жидкий свинец. Воздушная смесь не желала отдавать кислород; спрессованные газы обжигали альвеолы, выжигая дыхательные пути изнутри.

— Мы... мы совершили ошибку в расчетах геодезического купола... — выталкивая слова вместе с кровавой пеной, заговорил молоденький инженер, лежавший у подножия центральной гало-проекции. Он пытался подтянуть ноги к животу, но они лежали на полу мертвым, чужеродным грузом. — Торможение коры... согнало всю массу атмосферы вниз... В приземном слое... давление поднялось до трех атмосфер...

Инженер судорожно глотал воздух, его пальцы царапали камень:

— Наши тела... наша анатомия... рассчитана на вертикальную динамику в условиях низкой плотности! При таком барометрическом панцире мы не сможем ходить! Наше сердце... оно разорвется от нагрузки, если мы попытаемся встать! Мы обречены... Мы будем ползать по этой грязи, как черви... Мы никогда больше не поднимем голов к небу!

В рубке управления, где еще недавно решалась судьба планетных орбит и перестройки материков, воцарился ад биологического бессилия. Великие Асилки — зодчие, стратеги, повелители эфирных потоков — теперь беспомощно барахтались на полу собственного бункера. Восьмиметровые исполины, чьи предки строили циклопические цитадели и проектировали планетарные контуры, превратились в пленников собственного тела. Любая попытка подняться во весь рост приводила к мгновенному потемнению в глазах и полуобморочному состоянию: налитый тяжестью мозг отключался первым, защищая организм от окончательного разрыва аорты.

Главный оператор, так и застывший у аварийного контактора, не удержался. Его пальцы разжались, и он соскользнул по гладкой стойке консоли вниз, тяжело ударившись бедром о базальтовую ступень. Он лежал на боку, тяжело и прерывисто дыша, устремив остекленевший взгляд на замершие мониторы.

Там, на голографическом табло, горели роковые цифры:

Период суточного вращения: 23 часа 56 минут 04 секунды

Наклон оси вращения: 23,44°

Атмосферное давление на нулевом уровне: 2.85 BAR (КРИТИЧЕСКИЙ РОСТ)

Статус биологической адаптации: ОКТАВА НЕУСТОЙЧИВОСТИ

Они не дотянули до Марса. Застряли на пути. Планета навсегда замерла в этом изувеченном, неполноценном ритме, а ее новые хозяева оказались заперты в тяжелом, удушливом барокамере приземного мира.

Но это было лишь началом расплаты.

Первым неладное почувствовал не компьютер и не сенсорные датчики. Это была физика самого камня.

Тяжелая обсидиановая плита пола, на которой беспомощно лежали Асилки, вдруг перестала быть монолитной. По ней прошла едва уловимая, мелкая, зубодробительная дрожь. Это была не та вибрация, которую вызывали эфирные воронки пирамид — те били на высоких, поющих частотах. Новый гул был невероятно низким, инфразвуковым. Он не бивал в уши — он резонировал прямо в костях, в зубах, в зажатых тяжелым давлением внутренних органах.

— Смотрите... на... сейсмоакустику... — выдавил из себя Варун, с трудом поворачивая налившуюся свинцом голову в сторону главного тактического экрана.

Главный экран амфитеатра замигал кроваво-красными сполохами. Все автоматические системы предупреждения о геофизических угрозах одновременно взревели аварийными сиренами, но их звук казался глухим и утонувшим в плотном воздухе рубки.

Параметры Тихоокеанского сектора исчезли. На их месте возникла сплошная, пульсирующая багровая полоса, которая стремительно разрасталась, затапливая графики и цифры.

Тарх был прав лишь в одном: первичная волна действительно ударила по низменностям волотов, сметя их деревянные города, стада и аэродромы. Но он, в своем титаническом высокомерии, не учёл элементарного закона сохранения импульса в замкнутой гидродинамической системе.

Вся масса Тихого океана — триллионы тонн колоссального водяного объема, сорванного со своего ложа торможением литосферы — не просто выплеснулась на низменности Амазонии и Азиатского щита. Она гасила свою кинетическую энергию не только об их мягкие почвы.

Ударившись о восточные хребты и перевалив через континентальные перемычки, эта гигантская водяная масса встретила на своем пути гранитные стены Аппалачей и континентальные щиты, срезала их вершины и... отхлынула обратно.

Произошел колоссальный гидроудар отражения. Две гигантские волны — первично сорвавшаяся с запада и отраженная от разрушенных восточных материков — встретились в центральных бассейнах, сформировав не просто цунами, а единый, непрерывный, двигающийся на скорости близкой к звуковой океанический хребет.

И этот хребет теперь шел прямо на Базальтовое Плато. На Главный Центр Управления Асилок.

— Это... это не брызги... — прошептал Агни. Его глаза расширились от дикого, животного ужаса. На его лице, измазанном сукровицей, застыла маска абсолютного крушения всех его гидродинамических моделей. — Тарх... Ты ошибался... Волна не погасла...

За толстыми, многометровыми монолитами верхних обзорных кристаллов темное ночное небо вдруг исчезло.

Оно не просто потемнело — его заслонила стена. Подвижная, кипящая, глухая стена абсолютной черной воды, высота которой превышала восемьсот метров.

Этот водяной монстр нес в своем чреве не просто воду. На его гребне, подсвеченном непрерывными разрядами статического электричества из опущенной атмосферы, кувыркались выкорчеванные с корнем древние леса, гигантские обломки базальтовых построек волотов, грязевые массы, перемолотые скалы и куски сорванной литосферной коры. Вода была черной от ила и пепла вырвавшейся магмы.

А затем пришел Звук.

Это не был звук падающей воды. Это был звук рушащегося пространства. Океанический вал, обладавший кинетической энергией, способной сворачивать в баранку континентальные плиты, на всей скорости врезался в подножие Базальтового Плато.

Удар был такой силы, что многометровые базальтовые стены бункера, рассчитанные на прямые попадания тектонических сдвигов, мгновенно покрылись сетью глубоких, змеящихся трещин. Из швов между блоками с оглушительным свистом вырвались струи спрессованного воздуха и подземного пара.

— Не-е-е-ет! — закричал Варун, накрывая голову руками, но его голос мгновенно утонул в титаническом реве.

Верхние обзорные кристаллы галереи, прочнейшие монолиты, созданные по технологиям древних зодчих, не выдержали прямого гидродинамического удара. Они не просто треснули — они взорвались внутрь рубки управления миллионами острейших осколков, увлекая за собой тонны черной, ледяной, насыщенной солью и илом океанической воды.

Первый водяной таран прокатился по верхнему ярусу амфитеатра с силой сходящей лавины. Огромные голографические проекторы, весившие по несколько тонн, вырвало из их гнезд и швырнуло вниз, на пол рубки, прямо в группу лежащих Асилок.

— К консолям!.. — взревел Главный оператор, пытаясь ползти сквозь бурлящий, стремительно прибывающий поток ледяной воды. — Аварийное перекрытие шахт! Ползите к лифтам!

Но ползти было некуда.

Ледяная океаническая вода, хлынувшая в зал, мгновенно заполнила нижний амфитеатр. Насыщенная солью и взвесью черного ила, она была невероятно плотной. В условиях возросшего атмосферного давления и огромной тяжести собственных тел, Асилки даже не могли всплыть! Вода накрывала их прямо на полу, забивая дыхательные пути соленой грязью.

Тарх попытался подняться, опираясь руками о погружающуюся в воду консоль. Ему удалось на секунду оторвать грудь от пола, его лицо, искаженное нечеловеческой мукой, поднялось над пенистым черным потоком.

— Мы... мы построили идеальный мир... — захлебываясь ледяной водой, прохрипел он, смотря, как прямо над его головой в треснувший свод бункера рушится очередной многотонный пласт Тихого океана. — Мы... скорректировали... Землю...

Огромный базальтовый блок, сорванный гигантским давлением со свода галереи, рухнул вниз, раскалывая пополам центральную обсидиановую панель управления. Зал заполнился слепящим снопом пурпурных электрических дуг — коротнули оставшиеся накопители сети.

Вспышка плазмы на секунду озарила кошмарную картину:

Великий Центр Управления, сердце цивилизации Асилок, превратился в подземельный котёл, в котором бурлила океаническая бездна. Восьмиметровые исполины, запертые в ловушке собственного веса и тяжелого воздуха, отчаянно барахтались в темной воде, уцепляясь за обломки собственных приборов. Вода пребывала с катастрофической скоростью, заполняя многометровые залы за считанные минуты.

Варун, смываемый мощным потоком к аварийному выходу, сумел зацепиться окровавленными пальцами за край дверного проема. Находясь уже по горло в ледяной воде, он поднял глаза на уцелевший фрагмент голографического табло, которое судорожно мигало в дыму и брызгах.

Последнее, что успели зафиксировать датчики перед тем, как система окончательно погасла:

Смещение тектонического щита: 140 КМ

Уровень затопления континентальных платформ: 92%

Цивилизация Волотов: СТАТУС - НУЛЬ

Цивилизация Асилок: ПОВРЕЖДЕНИЕ ГЕОДЕЗИЧЕСКОЙ СЕТИ - КРИТИЧЕСКОЕ

Период суточного вращения: 23 часа 56 минут 04 секунды

Наклон оси вращения: 23,44°

Водяной вал окончательно накрыл галерею, погребая под тоннами ила, воды и базальта последнюю надежду Асилок подстроить этот мир под себя. Земля выстояла, но она навсегда перестала быть прежней.

Глава 22. Выжившие

На высоте тридцати километров до этого момента царил вечный, беззвучный покой. Но едва экваториальная цепочка пирамид выбросила в космос свои фазированные эфирные воронки, как пространство вокруг серебристого диска виманы буквально раскололось...

Это не был звук в обычном понимании — сквозь вакуум стратосферы не проникает акустическая волна. Это была яростная, высокочастотная вибрация самого эфира, ударившая прямо в корпус корабля.

— Держитесь все крепче! — рявкнул Алексей, обеими руками вцепляясь в вспыхнувший тревожными огнями пульт управления.

Вимана резко задрожала, словно наскочила на невидимую каменную гряду. Гравитационные стабилизаторы под палубой взревели глухим, надрывным свистящим гулом, силясь удерживать положение.

— Лёша! Что происходит?! — с криком всплеснула руками Любава. Её ноги подкосились, и она едва не полетела на композитный пол, но Урал успел подхватить её одной рукой, а другой намертво впился в силовой поручень навигационной стойки.

— Высота падает, — тихо сказала Радмила, указывая на бегущие по стеклу световые знаки. — Тридцать километров... двадцать восемь... двадцать пять... Мы опускаемся.

— Мы падаем? — насторожилась Любава, оглядываясь на Алексея.

— Нет, вимана держит горизонт идеально, — Алексей покачал головой, неотрывно следя за датчиками эфирного смещения. —Внешнее давление эфира тормозит планетный панцирь и уплотняет атмосферу, тянет верхние слои воздуха вниз. Наш корабль просто опускается вместе с этим уплотняющимся слоем. Мы просели в полтора раза — до двадцати километров.

Вимана мягко стабилизировалась на новой высоте, словно поплавок на границе двух сред.

Урал вдруг сделал глубокий вдох, нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям, и потрогал свою грудную клетку.

— Лёша... Постой-ка. А что с воздухом в кабине? Система вентиляции забрала забортную смесь?

— Забрала и выравняла давление с забортным, — отозвался Алексей, проверяя климатический контур.

— Так вот почему... — Радмила тоже сделала вдох и удивленно расширила глаза. — Ребята, вы чувствуете? Воздух стал... привычным!

— Точно! — подхватил Урал, и на его лице впервые за всё время появилась изумленная улыбка. — До этого, в том древнем мире, воздух казался мне каким-то слишком легким, разреженным, словно в горах! А сейчас... прямо как дома. В XXI веке!

— Вся штука в том, что мы при нем родились и выросли, — пояснил Алексей, обращаясь к друзьям. — Для Асилок и Волотов это уплотнение — смертельная катастрофа. Их гигантские тела просто не рассчитаны на такую массу воздуха, их сердца не смогут прокачивать кровь при таком давлении. А для нас... для нас это то самое привычное атмосферное давление, при котором мы прожили всю жизнь. Планета прямо сейчас, на наших глазах, приобретает те физические параметры, к которым привыкло наше человечество.

— Значит, мы в полной безопасности? — уточнила Любава, подпоясываясь и подходя ближе к прозрачному куполу.

— Внутри виманы — да, — сурово ответил Алексей. — Наш кокон нас защищает. А вот там, внизу... смотрите сами.

Они припали к смотровым окнам. В абсолютной тишине изолированной рубки вид разворачивающегося внизу катаклизма казался еще более сюрреалистичным и жутким — грандиозная немая картина гибели древнего мира.

— Боже мой... — прошептала Любава. Из её глаз брызнули слезы, она прижала ладони к губам, не в силах оторвать взгляд от прозрачного купола. — Смотрите на небо... Что с ним стало?!

Прежний лазурный, хрустальный купол допотопного мира, веками даривший планете благодатный парниковый климат, исчез на глазах. Миллиарды тонн парящей в стратосфере влаги под действием эфирного давления сгустились и сжались в непроницаемый, иссиня-черный и фиолетовый облачный панцирь.

Этот панцирь не был статичным. Прямо под виманой разворачивалась гигантская атмосферная-механика. Тысячи циклопических воронок, рожденных вихрями пирамид, вращались вдоль всего экватора, словно бешеные шестерни колоссального двигателя. Они сцеплялись друг с другом, образуя небывалые ураганные циклоны величиной с целые материки.

Вся эта кипящая облачная бездна беспрерывно подсвечивалась изнутри. В плотном воздухе полыхали не обычные грозовые разряды — в нем разворачивались сплошные каскады плазменного огня. Огромные, сияющие фиолетовые кресты, слепящие гало и авроральные дуги охватывали небосвод от горизонта до горизонта. Вспышки были настолько частыми и яркими, что в рубке виманы свет метался, словно в центре взрывающегося реактора.

— Это же... это же непрерывный шторм по всей планете! — в ужасе воскликнула Радмила, заслоняя лицо от очередного слепящего пурпурного разряда. — Как там внизу вообще можно выжить?!

— Никак, — глухо отозвался Алексей, указывая на разрывы в кипящих тучах. — Смотрите в бреши! Смотрите, что происходит с корой и океаном!

В гигантских промоинах среди черных облаков, подсвеченных сполохами плазмы, Земля казалась вывернутой наизнанку.

— Вода... — ахнул Урал, и в его басе прозвучал нескрываемый шок. — Смотрите на Тихий сектор! Океан уходит! Он оголяет дно!

Все четверо припали к стеклу. Это было зрелище, от которого стыла кровь. Вода у западных берегов стремительно уступала суше. На глазах у наблюдателей из-под кипящей пены проступали километры базальтового дна, древние глубоководные впадины, коралловые рифы.

— Алексей! Почему вода убегает?! — закричала Любава, сжимая руку Урала до побеления пальцев. — Куда делся целый океан?!

— Инерция! — громко объяснил Алексей, указывая рукой на восточный горизонт. — Законы физики не обмануть! Пирамиды затормаживают твердую кору планеты. Скалы, горы, базальтовые платформы останавливаются под действием эфирных якорей. Но вода не привязана к камню! По закону инерции вся масса Тихого океана продолжает лететь на восток с прежней скоростью — больше ста километров в час!

— О господи... — выдохнула Радмила, сжимая кулаки. — На востоке же долины... Там низменности волотов!

— Именно! — подтвердил Алексей. — Вся океаническая масса превратилась в единый водяной вал!

С высоты птичьего полета они увидели, как на востоке в разрывах туч зажегся колоссальный багровый фронт. Водяная стена высотой в сотни метров, подгоняемая инерцией и ураганными ветрами, на скорости реактивного самолета ударила в заливные долины Амазонии, дельты и низменности Азиатского щита.

— Смотрите! Они же смывают всё! — вскрикнула Любава, закрывая глаза руками.

Но Урал не мог оторваться. Он видел, как километровый водяной таран сминает наливные долины, где ещё час назад возводились деревянные города волотов, где паслись их стада и стояли плавучие ковчеги. Вода мгновенно перемалывала рельеф. Древние леса выкорчевывались с корнем за секунды, базальтовые и деревянные постройки превращались в щепу, а зеленые материки на глазах затапливались бурлящим грязевым месивом из ила и пепла вспыхнувших вулканов.

— Восемьдесят процентов биологической структуры... смыто за первые минуты, — тихо, содрогаясь всем телом, зачитала Радмила показатели с проекционного стекла. — Волоты... их цивилизации больше нет.

— Это конец... — прошептал Урал, и на его глазах появились тяжелые мужские слезы. — Они же строили... Они же помогали собирать этот контур... За что им это?!

— Они знали, на что шли, — с тяжелым вздохом ответил Алексей, хотя у самого внутри всё сжималось от ужаса. — Но это ещё не всё. Смотрите внимательнее. Волна не остановилась!

— Как не остановилась? — оглянулся Урал. — Она же врезалась в континенты!

— Масса этой воды слишком велика, — пояснил Алексей, неотрывно следя за датчиками гидродинамики. — Кинетическая энергия океана колоссальна. Водяной вал перевалил через низкие перешейки, ударился о гранитные стены Аппалачей и континентальные щиты... и теперь происходит гидроудар отражения!

— Отражения?! — переспросила Радмила. — Волна идет обратно?!

— Да! Встречный гигантский хребет! — Алексей указал стилусом на пульсирующую проекцию. — Отраженная от восточных гор вода встретилась с продолжающими поступать массами. Они сформировали сумасшедший отраженный вал. И этот вал из черной грязи, ила и перемолотых скал прямо сейчас несется... на Базальтовое Плато!

— На Цитадель Асилок?! — хором воскликнули Любава и Урал.

— Прямо туда, — сурово кивнул Алексей. — Асилки думали, что отсидятся на своих высоких базальтовых плато, а до них дойдут лишь брызги. Они просчитались в гидродинамике спрессованного мира!

Через огромную брешь в фиолетовых облаках четвёрка увидела Базальтовое Плато — неприступную крепость Асилок. Монументальные постройки, казавшиеся вечными, сейчас смотрелись крошечным островком среди взбесившейся стихии.

На Плато со скоростью урагана надвигалась черная стена воды, несшая на своем гребне выкорчеванные деревья и обломки континентов. Вспышки непрекращающейся плазмы из опустившегося неба на секунду озарили момент удара.

Гигантский водяной таран на всей скорости врезался в подножие Плато и перевалил через его гребень.

— Ударило! — вскрикнула Радмила.

Наблюдатели видели, как многометровые базальтовые стены Главного Центра Управления покрываются трещинами, как рушатся обзорные кристаллы верхних галерей. Ледяная океаническая бездна с ходу хлынула внутрь бункера, затапливая подземные залы и амфитеатр.

И в эту самую секунду произошло то, чего никто не ожидал.

Ослепительные лучи, бившие из вершин пирамид по всему экватору, внезапно моргнули. Их белые сияющие воронки резко сменилось грязно-пурпурным тлением, а затем... разом погасло.

Вихревые воронки в небе начали стремительно истончаться и растворяться в уплотненном воздухе. По планетарному телу Земли прошла последняя, самая страшная, сухая судорога.

— Эфирные контуры отключились! — закричал Алексей. — Напряжение в сети упало до нуля!

— Что произошло?! — в панике спросила Любава. — Почему пирамиды погасли?!

— Они остановили торможение! — крикнул Алексей, считывая бегущие по экрану аварийные данные. — Асилки не выдержали! Их раздавила атмосфера! Уверовавшие в свою божественность и непогрешимость просчитались!

На центральном проекторе виманы, мигая тревожным алым светом, застыли окончательные, неидеальные цифры:

Период суточного вращения: 23 часа 56 минут 04 секунды

Наклон оси вращения: 23,44°

Статус эфирного контура: АВАРИЙНЫЙ ОСТАНОВ (НЕ ЗАВЕРШЕНО)

Атмосферный панцирь: СТАБИЛИЗАЦИЯ В НОВОМ ОБЪЕМЕ

Состояние цивилизаций: СТАТУС "НУЛЬ"

В рубке виманы воцарилась оглушительная, тяжелая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание четырёх человек и ровный, печальный гул гравитационных двигателей.

Земля под ними замерла. Она больше не кувыркалась. Но она и не стала Марсом.

— Двадцать три часа пятьдесят шесть минут... — тихо прочла Радмила, шмыгая носом. — И наклон двадцать три и четыре десятых градуса... Они не дотянули.

— Они застряли на полпути, — опустив голову, проговорил Алексей. — Асилки хотели идеальный марсианский стандарт — двадцать пять градусов и почти двадцать пять часов. Но их собственная биология и инерция океана раздавили их раньше, чем они закончили настройку. Они нажали «Стоп», чтобы просто не сдохнуть в первые секунды... но океан всё равно их накрыл.

Любава подошла к Алексею и тихо прижалась к его плечу, тихо плача: — Лёша... А что теперь будет? Там же... там же на Земле никого не осталось?

Алексей обнял её за плечи и посмотрел сквозь купол вниз.

Там, под слоем иссиня-черных туч, всё ещё бушевал Потоп. Отраженная волна смывала остатки прежнего мира, превращая материки в единый грязевой котёл. Новые сутки уже вступили в свои права — теперь они длились привычные нам двадцать четыре часа, а ось Земли застыла в известном нам наклоне.

— Прежнего мира больше нет, Любава, — тихо, но твердо ответил Алексей, глядя на изувеченный, омываемый океаном шар Земли. — Асилки захлебнулись в своем бункере. Старый мир погиб под тяжестью собственного эфирного пресса. А новый... новый только что родился. И нам с этим жить.

— Леша, а как же Волоты?! — внезапно опомнилась Радмила, тяжело дыша и утирая слезы. — Мы же своими глазами видели, как их долины накрыло километровой волной! Неужели все они...

— Волоты спаслись, — Алексей покачал головой и указал на боковые кристаллы панорамного обзора. — Они отдали проекту всё, что могли, но когда поняли, что океан не остановить, успели уйти в небо. Посмотрите в иллюминаторы.

Все четверо подошли к боковым смотровым окнам.

Прямо по соседству с их серебристым диском, удерживая безупречный строй в эфирном коконе, висели в воздухе величественные гиганты. Это были колоссальные, мерцающие в фиолетовых вспышках молний золотые пирамидальные борта виман Волотов. Они висели в стратосфере, не шелохнувшись от бушующего внизу урагана, застыв молчаливым эскортом вокруг гибнущей планеты.

— Почему они молчат? — шепотом спросила Любава, прижимаясь к стеклу и глядя на эти грандиозные золотые грани. — В эфирном диапазоне ни единого сигнала... Ни звука, ни оклика.

— Они плачут, — тихо ответил Алексей, не отводя взгляда от мерцающих корпусов. — Их дома уничтожены. Они больше никогда не увидят ту планету, на которой они родились, выросли и создали свою цивилизацию. Но зато... зато у них есть будущее. Они выжили.

— А как же те, кто остался внизу? — с надеждой и болью спросила Радмила, вглядываясь в бурлящую грязевую пучину под ногами. — Неужели там, на поверхности, не осталось ни одной живой души?

— Не совсем, — Алексей едва заметно улыбнулся и подкрутил масштабирование оптики, наводя резкость на свежий разрыв в фиолетовых облаках. — Помните Ноя? Когда мы его нашли, мы ведь не просто так отдали ему чертежи и сказали строить ковчег. Мы предупредили его.

— Смотрите! — вскрикнул Урал, указывая пальцем на край проекционного экрана. — Там... на гребнях встречных волн! Это же судно!

На крупном плане проектора отчетливо проступал силуэт массивного трёхпалубного смоленого судна. Оно отчаянно, но уверенно держалось на черных валах взбесившейся воды, переваливая через мутные грязевые хребты.

— Ной спасся... — шепотом выдохнула Любава, прижав руки к груди.

— И он там далеко не один, — добавил Алексей, смещая вектор обзора. — Волоты прекрасно понимали, что не смогут забрать на виманах всю биосферу. Поэтому они заранее построили сотни, а может, и тысячи своих собственных гигантских ковчегов. Сложили туда припасы, отборные семена, загнали скот — всё, чтобы начать новую жизнь, когда вода спадет.

В подтверждение его слов Радмила увеличила изображение другого сектора. Среди кипящих потоков, дрейфуя на стыке двух смыкающихся морей, проглядывали еще несколько колоссальных деревянных корпусов. Вытесанные из вековых стволов и укрепленные мощными шпангоутами, ковчеги Волотов с честью выдерживали гидроудар.

— Вон еще один... и дальше еще еть, у подножия затопленного хребта, сразу три! — с восторгом проговорил Урал, вглядываясь в кристаллы. — Они болтаются по волнам, но держатся уверенно!

— У этой планеты есть шанс, — Алексей обнял Любаву за плечи и оглядел свою команду. — Мы дали предупреждение Ною, а Волоты заготовили ресурсы для возрождения. Суша освободится от воды, и эти ковчеги дадут Земле новую жизнь.

За окнами виманы, среди вспышек молний, золотые пирамидальные корабли Волотов продолжали хранить скорбное, но уже не безнадежное молчание. Они висели рядом — последние свидетели ушедшей Солярной эры, готовые вместе с людьми встретить первый рассвет совершенно нового мира.

Глава 23. Потоп глазами Ноя

С высоты птичьего полёта Великий Сундский мост в эти последние часы казался бескрайним, живописным изумрудным океаном суши. Гигантский сухопутный перешеек, связывавший горные массивы Азиатского щита с плоскогорьями Земли Великого Кенгуру, простирался до самого горизонта. Полноводные реки извивались серебряными лентами сквозь вековые джунгли и заливные долины, которым в XXI веке предстоит стать дном Яванского и Южно-Китайского морей, Арафурского шельфа и затопленной россыпью Индонезийских островов.

Внизу, у излучины одной из таких рек, замерла опустевшая усадьба Ноя. Всего четыре месяца назад здесь кипела жизнь: стоял мощный сруб из цельных стволов, на расчищенном поле застыл брошенный в глубокой борозде тяжелый бронзовый плуг, а у остывшего очага лежал упавший ухват. Бытовой уклад шестиметровых гигантов, рассчитанный на века спокойного труда, был оставлен в одно мгновение.

А на самой вершине высокого холма, за гигантским естественным гранитным хребтом, возвышался сам Ковчег.

Он стоял носом строго на запад, подпёртый скальными кручами, словно застывший на суше тёмный деревянный левиафан. Трёхпалубный исполин, собранный из прочнейшего смолистого леса, держался на жестком каркасе с двойной диагональной обрешёткой. Ной и его сыновья — Сим, Хам и Иафет — срубили его без единой ошибки, точно следуя чертежам Русской каркасной технологии, полученным от северян. Гранитный щит перед ним должен был принять на себя первый таранный удар и расчётливо рассечь инерционный океанический вал, который уже срывался с запада.

В полумраке верхнего яруса ковчега висел тяжелый, пряный запах нагретой сосновой смолы, свежеотёсанного дуба, прелого сена и тревожного, животногопота. За гранитными кручами снаружи стояла неестественная, звонкая тишина. Но это был не покой — это было затишье перед сжатием самой реальности.

И первым пришёл не шум воды и не удар волны. Первым ударило невидимое небо.

Это началось со страшного, нарастающего давления в самом воздухе. Спрессованный эфирным торможением литосферы, тяжелый атмосферный купол, веками парящий в стратосфере, начал стремительно проседать к поверхности Земли. Воздух внутри запечатанного, просмолённого корпуса ковчега мгновенно уплотнился, превратившись в тяжёлый, свинцовый кисель.

Ной ощутил, как на его грудную клетку навалилась невидимая плита. Могучие лёгкие асилка с трудом вытягивали из пространства этот сгустившийся, плотный газ. В ушах дико зазвенело, а перед глазами поплыли багровые сполохи.

Тяжелее всех пришлось его супруге. Будучи физически слабее мужчин, она судорожно глотнула воздуха, её лицо мгновенно потемнело от притока венозной крови, а ноги подкосились. С сухим, мучительным стоном она рухнула прямо на настил.

— На пол! Все на пол, ложитесь скорее! — прохрипел Ной, преодолевая дикое давление на суставы и валясь на доски рядом с ней.

Сим, Хам и Иафет с глухим грохотом повалились на дубовый настил вслед за отцом. И едва они приняли горизонтальное положение, как мучительная предсмертная спазма в груди начала постепенно отступать. Физика сработала безупречно: в лежачем положении шестиметровым гигантам больше не требовалось проталкивать кровь с колоссальным усилием вверх, на шестиметровую высоту к головному мозгу, преодолевая возросшую атмосферную тяжесть. Сердце, прокачивая кровь по горизонтали, справилось с нагрузкой, уберегая сосуды от разрыва, а мозг — от гипоксической тьмы.

Ной вспомнил слова Алексея и его четвёрки, когда те давали ему чертежи и помогали размечать первые венцы: «Небо сорвётся со своих опор, Ной. Воздух станет тяжелым, как вода, а вода — быстрой, как стрела. Вы должны выдержать не только волну, вы должны выдержать сам вес нового мира». Тогда он не понял этих слов до конца. Теперь он ощущал их каждым суставом.

В темноте отсеков, на металлических накладках и шляпках кованых гвоздей, вдруг вспыхнули бледные, фиолетовые огни — статическое электричество рушащейся ионосферы пробивало сквозь щели, подсвечивая перепуганные лица его сыновей.

И вот тогда пришёл второй удар.

Это не было похоже на обычное землетрясение. Ной ощутил, как суша под ковчегом — глубокие, многометровые граниты долины — на долю секунды потеряла вес, а затем со страшным, ослепляющим рывком рванула куда-то в сторону.

Все три яруса ковчега заскрипели так, будто десятиметровые кедровые брусья вознамерились разорвать удерживающие их бронзовые скобы. В тёмных отсеках одновременно взревели сотни животных: стада диких быков бились о перегородки, птицы в клетях бредили и бились крыльями о прутья, а хищники на нижнем ярусе зашлись глухим, полным ужаса рыком.

— Держитесь за затяжки! — перекрывая нарастающий подземный гул, закричал Ной.

Сим и Иафет едва успели вцепиться в вертикальные стойки силового каркаса, не поднимаясь во весь рост.

— Отец! — закричал Хам, упираясь руками в палубу и пытаясь преодолевать свинцовую тяжесть. — Слушай! Что там снаружи?!

Снаружи больше не было привычного шума ветра или шелеста деревьев. За смолёными бортами нарастал звук, от которого немели зубы. Это был низкий, инфразвуковой рокот, от которого резонировали кости. Земля стонала, гранитные плато раскалывались, а из глубины долин доносился непрерывный, сухой треск — это миллионы древних деревьев с корнем вырывало из разжижающейся почвы.

А потом погас последний свет.

Через верхние вентиляционные щели, защищённые двойными смолёными козырьками, внутрь ворвался не дождь. Это была сплошная, непрерывная стена воды, обрушившаяся прямо из ночного неба. Вода не падала каплями — она валилась вниз тяжелыми, сплошными пластами, смешанными с ледяной крупой. За считанные минуты сухой воздух внутри долины превратился в кипящий туман.

— Волна! — взревел Сим, указывая на бортовую обшивку.

Удар гидроотражения застал ковчег за его скальным щитом.

Это была не просто морская волна. Это был черный грязевой вал высотой с хорошую гору, несший в своем чреве выкорчеванные леса, жидкую глину и миллионы тонн донного ила. На скорости реактивного снаряда этот океанический хребет врезался в подножие холма.

Гранитный хребет принял на себя основной таранный удар, рассекая кипящий поток, но поднявшаяся вслед за ним вода подхватила многотонный деревянный корпус, словно легкую щепку.

Семью Ноя швырнуло по дубовым настилам. Наэма закричала, Хам и Иафет сцепились руками, упершись ногами в балки, чтобы не быть раздавленными тяжелыми деревянными сундуками с припасами, которые сорвало с канатов и потащило по палубе.

Корпус ковчега издал ужасающий, протяжный стон. Кедровые брусья гнулись, смола на швах трещала, но выдерживала. Уникальная двойная обрешетка, уложенная под прямыми углами, приняла и распределила по всему телу судна титаническую кинетическую энергию первично сорвавшегося океана.

Ковчег не развалился. Он закружился в гигантском, кипящем маслянистом вихре, поднялся на гребень черного вала и... поплыл.

Ной, цепляясь окровавленными пальцами за канаты центрального шпангоута, сумел подползти к небольшому смотровому окошку верхнего яруса, защищенному толстым слоем слюды и смоленым клапаном. Превозмогая свинцовую тяжесть в теле, он приоткрыл заслонку на ширину ладони.

То, что он увидел, заставило его замереть.

Прежнего мира больше не существовало.

Небо над Землей перестало быть темным — оно горело огромными, слепящими крестами из фиолетового и янтарного света. Гигантские оптические гало и светящиеся дуги охватывали весь небосвод. В этих сполохах гигантских электрических разрядов виднелась бескрайняя, бурлящая, черная поверхность.

Под ними больше не было долин, гор и деревянных городов. Все материки превратились в единый, мечущийся грязевой котёл. Внизу, в мутной пене, кувыркались гигантские сосновые стволы, обломки строений, тонущие животные и мёртвые птицы. Потоки соленой океанской воды смешались с дождем, превращая всю планету в жидкий, кипящий шар.

Ной увидел, как неподалеку из пучины на мгновение показалась вершина высокой базальтовой башни — последнего оплота исполинов. Но в следующую секунду очередной закручивающийся вал воды высотой в сотню метров с ревом накрыл её, размазав древний камень в месиво.

Ни волоты с равнин, ни великие асилки, оставшиеся на поверхности, не смогли противостоять жесткой физике планетарного торможения. Их титанические тела, раздавленные возросшим давлением атмосферы и закованные в тяжесть собственного веса, погрузились на дно нового океана.

Ной медленно задвинул смоляной клапан и опустился на колени прямо в сухую солому на палубе.

Рядом тяжело, прерывисто дышали его сыновья и жена. Вокруг них, в абсолютной темноте запечатанного судна, стонали и метались перепуганные звери. А за стенами ковчега продолжал реветь Новый Мир — мир с тяжелым, плотным воздухом, 24-часовыми сутками и навсгда наклоненной осью, в котором человечеству отныне предстояло учиться ходить заново.

Сорок дней и сорок ночей внутри ковчега слились в один бесконечный, тягучий день, где не было ни рассветов, ни закатов, а лишь монотонный гул разъярённого океана за бортами и тяжело давящий, свинцовый воздух.

Любой день из этого сорокадневного заточения был похож на предыдущий.

Ной с женой почти перестали подниматься на ноги. Прежний мир, в котором шестиметровое тело асилка легко и гордо несло себя по земле, остался по ту сторону океанского вала. Здесь, в сгустившейся до трёх атмосфер среде, каждая попытка встать во весь рост отзывалась дикой болью в суставах, глухим стуком крови в висках и мгновенным потемнением в глазах — сердцу больше не хватало сил толкать кровь на шестиметровую высоту. Они нашли своё единственное спасение у подножия массивных дубовых переборок верхнего яруса. Сидя прямо на палубе, прижавшись спинами к грубо отёсаным брусьям и вытянув затекшие ноги, они проводили час за часом, поддерживая друг друга и прислушиваясь к скрипу силового каркаса.

Вся жизнь Ковчега в эти сорок дней держалась на сыновьях.

Сим, Хам и Иафет были ниже нас ростом, моложе и физически намного крепче выносили эту новую, чудовищную плотность атмосферы. Поняв, что додителям тяжело даётся каждое движение, они без лишних слов взяли на себя всё хозяйство трехпалубного деревянного левиафана.

Их день начинался задолго до того, как в вентиляционных щелях чуть светлела мгла. Передвигаясь слегка пригнувшись, они спускались на нижние ярусы, где в темноте и тревоге метались сотни животных. Сыновья проверяли затворы загонов, успокаивали перепуганных хищников, разгребали прелую солому, разносили сухой фураж и разливали воду по корытам. Каждая ходка с тяжелыми деревянными вёдрами по лестницам между палубами в этой густой атмосфере требовала титанических усилий, но они не жаловались.

Затем Сим разводил огонь в очаге на базальтовой плите, а Хам и Иафет несли горячую похлёбку и поили мать и отца свежей водой. Они бережно подкладывали под их спины сухие шкуры, растирали затекшие плечи и уверяли, что стенки Ковчега стоят намертво и двойная диагональная обрешётка держит таранные удары волн.

Но между кормлением скота, заготовкой пищи и уходом за родными у сыновей была ещё одна, самая главная страсть.

Время от времени, бросив работу или едва переведя дух, один из них — а то и все трое вместе — подбегал к небольшим смотровым окошкам верхнего яруса. Сняв деревянный засов и чуть отодвинув тяжелый смоляной клапан, они прижимались лицами к толстой слюде и жадно вглядывались в мрак снаружи.

Они искали надежду.

Каждый раз сыновья выискивали глазами хоть какой-то спасительный знак: разрыв в свинцовых грозовых тучах, тонкий луч солнца или хотя бы малейшее свободное, чистое пространство на тёмном, ревущем небе. Но снаружи неизменно густел лишь кипящий хаос — низкие тучи цвета мокрого железа цеплялись за гребни стометровых черных волн, а ионосфера прошивала мглу редкими, слепящими вспышками фиолетовых крестов.

— Ничего, отец... — тихо говорил Сим, задвигая заслонку и вытирая вспотевший лоб, но в его глазах всё равно горело упрямое ожидание. — Тучи стали чуть светлее. Скоро пробьёт.

Он возвращался к работе, а через пару часов у окошка уже стоял Иафет, снова и снова выискивая в небесную щель тот единственный луч, который должен был возвестить о рождении Нового Мира.

На сорок первый день оглушительный грохот за бортами начал таять, уступая место звенящей, почти забытой тишине. Прекратилась непрерывная барабанная дробь пластов воды по смолёной крыше, исчез вибрационный гул волн бьющих ковчег со всех сторон. Внутри судна замерло всё: даже звери на нижних ярусах перестали метаться и вытянули шеи, прислушиваясь к наступившему миру.

И тут в смотровом слюдяном окошке верхнего яруса что-то изменилось.

Иафет, дежуривший у заслонки, вдруг тихо осел на колени и застыл. Тёмный, свинцовый полумрак, густевший внутри Ковчега целых сорок суток, неожиданно раздвинулся. Изломанный, тяжёлый пласт туч на самом краю небосвода треснул. Сначала показалась тонкая, ослепительно-лазурная жилка чистого неба, а затем сквозь неё пробился первый прямой солнечный луч.

Он ударил сквозь слюду под углом, разрезав пряный, смолистый воздух отсека ослепительным золотым клинком, и лёг ровным, сияющим пятном прямо на дубовые доски палубы.

Наэма ахнула, закрыв лицо дрожащими ладонями. Ной приподнялся на локтях, не веря собственным глазам, а Сим и Хам замерли, глядя на этот золотой поток так, словно увидели сотворение Вселенной. Дождь прекратился. Великий Потоп окончился.

— Наверх... — тяжело, но с непреклонной решимостью выдохнул Ной, глядя на сыновей. — Открывайте люк. Нам нужно наверх.

Сыновья сбросили тяжелые бронзовые затворы и отвалили массивную смолёную крышку верхнего выхода. Внутрь Ковчега мгновенно ворвался свежий, невероятно чистый и пьянящий воздух — всё ещё плотный, густой, спрессованный новым давлением, но пропитанный озоном и ароматом морской соли.

Выход на верхнюю открытую палубу дался нелегко. Ноги шестиметровых гигантов-родителей, не привыкшие к новой тяжести мира и затекшие за сорок дней неподвижности, отказывались служить. Но Сим, Хам и Иафет встали рядом. Сцепив руки и подставив свои мощные плечи, они бережно подхватили отца и мать под руки. Сыновья, более приспособленные к этой уплотнённой среде, буквально на руках вынесли родителей по наклонному трапу, шаг за шагом преодолевая сопротивление налитых свинцом тел.

Они осторожно вывели Ноя и Наэму на открытый настил и усадили их на сухую палубу возле центрального шпангоута, прижав спинами к массивным деревянным сундукам с домашней утварью и инструментами, намертво обвязанным толстыми пеньковыми канатами.

И здесь все пятеро замерли, забыв как дышать.

Над их головами медленно и величественно разворачивалось невиданное зрелище. Свинцовые, тяжелые тучи, неделями застилавшие горизонт, сокрушённые эфирным ударом, разрывались на гигантские клочья и уходили прочь. Солнце — яркое, чистое, непривычно золотое — заливало верхнюю палубу Ковчега теплом, заставляя капли смолы на кедровых брусьях блестеть, точно драгоценный янтарь. Наэма подставила лицо этим лучам, и по её щекам, смешиваясь с солнечным светом, текли слезы непередаваемого восхищения и радости.

Но самое грандиозное чудо ждало их внизу.

Вокруг Ковчега больше не было кипящих черных валов, не было летящих грязевых круч и выкорчеванных лесов. До самого края горизонта простирался абсолютный, идеальный штиль.

Океан замер. Бескрайняя, бирюзово-зеркальная гладь воды легла от края до края планеты, ставши гигантским зеркалом для очищающегося неба. В этом зеркале отражались редкие, уплывающие облака и яркий диск светила. Вода была настолько неподвижна, что казалось, будто Ковчег стоит на невероятном, бескрайнем стеклянном мосту, под которым скрылась вся прежняя история Земли.

— Мы выстояли... — шепнул Сим, обнимая за плечи братьев.

Они стояли на верхней палубе своего деревянного исполина — единственные живые свидетели гибели старого мира и рождения нового, смотря в бескрайнее спокойствие сотворённого океана.

Дни потекли один за другим, и живая природа принялась за свою тихую, упорную работу. Организм исполинов, выкованный столетиями жизни на древней Земле, начал постепенно адаптироваться к чудовищно плотной, спрессованной атмосфере нового мира.

Но эта адаптация давалась через лютую, ежедневную физическую боль.

Первыми преодолели тяжесть сыновья. Ной и Наэма заставляли себя вставать каждый день, шаг за шагом тренируя налитые свинцом мышцы. Поначалу они могли лишь ненадолго подниматься на колени, перемогая подступающую к глазам тёмную муть, но с каждым выдохом их могучие лёгкие вытягивали из плотного воздуха всё больше кислорода, а сердца учились прокачивать густеющую кровь.

Опираясь на крепкие плечи сыновей и задерживая дыхание от напряжения, впервые за долгий месяц попробовал встать сам Ной. Суставы шестиметрового гиганта хрустели, точно выгибаемые ветром сухие дубовые ветви. Сосуды в висках налились бешеным пульсом, когда сердце принялось проталкивать кровь на шестиметровую высоту к головному мозгу. Ной зарычал от напряжения, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и... удержал равновесие.

За ним, опираясь с одной стороны на мужа, а с другой — на Иафета, медленно поднялась и Наэма. Её шаг поначалу был валким и осторожным, словно у человека, бредущего по колено в густой, незастывшей глине. Каждое движение на верхней палубе требовало неимоверной концентрации, но радость движения и чистый, солнечный свет возвращали исполинам силы быстрее любых лекарств. Спустя пару недель вся семья уже уверенно перемещалась по Ковчегу, хотя прежней лёгкости в телах больше не было — Новое Небо навсегда прижало их к Земле.

А океан тем временем стремительно уходил.

Центробежный водяной горб, перераспределяясь вдоль новой линии экватора, стекал в образовавшиеся впадины. Зеркальная бирюзовая гладь с каждым днем опускалась всё ниже, и однажды утренний туман раздвинулся перед смотровыми щелями Ковчега, открыв нечто совершенно невероятное.

На горизонте, прорезая низкие кучевые облака, темнели исполинские зубчатые пики.

— Горы! — закричал Сим, указывая рукой на запад. — Отец, гляди! Это скалы!

Из бесскрайней пучины возвышались открывающиеся вершины древних гранитных массивов, спавших до Потопа в глубине континента. Вода уходила на глазах, обнажая широкие, умытые плато и глубокие каньоны.

На сорок пятый день дрейфа Ковчег вздрогнул.

Это не был катастрофический удар. Деревянный исполин, скользя по спадающей воде, наткнулся днищем на мягкую грязевую подушку высокогорного плато. С глухим, могучим скрежетом многотонный корпус прошёлся по скальному основанию, замедлил ход и, качнувшись пару раз с боку на бок, окончательно обрёл под собой твёрдую обитель.

Ковчег встал.

Прошло ещё несколько дней, пока ласковое, горячее солнце нового цикла окончательно высушило палубу и прогнали влагу с окрестных круч. И вот настал час, когда Ной и его сыновья подошли к главному носовому трапу. Тяжёлые затворы с гулким стуком упали, и огромная деревянная аппарель со скрежетом опустилась прямо на твёрдую землю.

Ной первым ступил на просохшую сушу. За ним, держась за руки, вышли Наэма, Сим, Хам и Иафет.

Вокруг них простирался умытый, тихий и совершенно незнакомый мир. Воздух был полон густого озона, пах свежестью и тёплым камнем. Но главное чудо ждало их прямо под ногами.

Вся земля вокруг — насколько хватало глаз — была покрыта толстым слоем тёмного, питательного донного ила, который оставил ушедший океан. И сквозь этот чёрный Бархатный покров, отогретый яркими лучами светила, уже пробивалась жизнь. Миллионы крошечных, ослепительно-изумрудных ростков пробивали сухую корку. Молодая трава, упрямый млан и нежные побеги древних плаунов тянулись к небу с невероятной, удерживаемой месяцами силой.

Наэма опустилась на колени и прикоснулась ладонью к теплой, чуть влажной земле. Сжимая в пальцах горсть плодородного ила, из которого уже пробивался первый зелёный стебель, она тихо заплакала — но это были слёзы счастья.

Ной выпрямился, глубоко вдохнул плотный, налитый жизненной силой воздух Новой Земли и посмотрел на сыновей.

— Выпускайте зверей, — пробасил он, и его голос разнёсся над горами. — Мы пришли домой.

Глава 24. Возврат

В рубке виманы царила тишина. На проекционном экране было видно, как Ковчег Ноя и судна Волотов уверенно вышли на спокойное течение и дрейфовали в сторону проступающих из-под спадающей воды горных вершин.

— Ну вот и всё... — тихо проговорила Радмила, прижимаясь к плечу Урала. — Мы сделала всё, что могли. Предупредили Ноя, помогли Волотам, выжили сами.

— Да, подруга, — вздохнула Любава, обнимая Алексея за талию. — Старый мир умер, а в новом... нам, кажется, нет места. Мы ведь здесь как призраки.

— Почему это призраки? — упрямо буркнул Урал, поправляя куртку. — Мы теперь семья. Главное — мы вместе. А уж где приткнуться — на плавучем ковчеге или на развалинах Аризоны — разберемся. Не пропадем!

И в этот самый момент пространство посреди рубки виманы беззвучно задрожало.

Воздух сверкнул синеватой электрической искрой, пахнуло сухим озоном, и из возникшего овального разлома прямо на полированный пол ступил человек.

На нем был безупречно отглаженный, темно-серый френч без знаков различия, высокотехнологичные хроно-очки и короткий планшет на поясе. Внешне он выглядел как усталый чиновник, который отработал двойную смену в архиве.

— Так-так-так... — произнес гость, спустив очки на кончик носа и строго оглядев четвёрку. — Мало того, что они вмешались в физические параметры планетарного сдвига, так еще и создали межэпохальные матримониальные союзы! Замечательно. Просто классика несанкционированного хроно-туризма.

— Ты кто еще такой, мужик? — мгновенно шагнул вперед Урал, заслоняя собой Радмилу и привычно сжимая кулаки. — Опять из караула?

— Тише, Урал, — остановил его Алексей, разглядев на отвороте френча незнакомца узнаваемый знак — замкнутую петлю Мебиуса. — Это Хронопатруль. Временная инспекция.

— Опытный глаз, — кивнул Инспектор, что-то помечая в своем планшете. — Капитан Алексей, ЗК Урал... то есть, пардон, граждане из XXI века. И их законные супруги, гражданки Любава и Радмила — из века первого, эпохи ранних славяно-арийских племен. Вы, ребятки, своим поведением тут такую временную петлю навязали, что у нас в отделе кадров три компьютера сгорело!

— И что теперь? — сурово спросила Радмила. — Разлучать нас собрался? Даже не думай, слуга временной! Мы с Уралом перед богами и землей клятву дали!

— И я с Алексеем! — горячо добавила Любава, вплотную став возле мужа. — Хоть в бездну за ним пойду!

Инспектор тяжело вздохнул и потер переносицу:

— Да кому вы нужны — вас разлучать? Вы хоть представляете, сколько бюрократии уйдет на оформление аннулирования брака через семь тысячелетий?! Мне проще вас вместе куда-нибудь списать. Короче так, нарушители. По закону Временного Континуума я обязан вернуть вас в нормальный временной поток. Но так как у вас тут образовалась... «семейная кооперация», я даю вам право выбора.

Он скрестил руки на груди и начал перечислять:

— Вариант первый: я отправляю вас всех в Первый век нашей эры. Алексей и Урал, готовитесь жить без интернета, горячего душа и электричества. Зато свежий воздух, дубовые леса и тещи с веретеном.

— Ну уж нет, — хмыкнул Урал. — Я к горячему душу и болгарке привык.

— Вариант второй, — продолжал Инспектор. — XXI век. Городская квартира, прописка, паспорта для девушек сделаем по статье «мигранты из глухих деревень Алтая». Но учтите: Любава и Радмила офигеют от ваших смартфонов, ипотеки, пробок и выхлопных газов.

Все четверо переглянулись.

— А третья альтернатива есть? — прищурился Алексей.

Инспектор неожиданно ухмыльнулся, и в его глазах блеснула ироничная искра:

— Ну... могу прикольнуться и оставить вас прямо здесь! В двадцать четвертом веке до нашей эры! Разгребать последствия Потопа! Выдам вам две лопаты, два ведра и инструкцию по осушению болот. Будете вместе с Ноем ил с пахотных земель сгребать и ловить сбежавших из ковчега динозавров. Лет через триста как раз закончите!

— Э, нет, начальник! — громко расхохотался Урал, маша руками. — Разгребать грязь после катастрофы — это мы уже плавали! Нам грязи в лагерях и на стройках за глаза хватило! Давай без приколов!

Любава и Радмила, хотя и не совсем поняли шутку про динозавров и ипотеку, дружно прижались к своим мужчинам.

— Нам туда, где наш дом, — твердо сказала Радмила, глядя на Урала. — Где мой муж будет строить настоящие, теплые дома, а не воевать с великанами.

— В XXI век, — резюмировал Алексей, улыбаясь Любаве. — Только не в тесную городскую коробку. У нас есть кое-какие задумки. Построим на Алтае или на Енисее настоящий дом. Из Дышащих стен, с конвекцией фасада и без точки росы. Как учили! И покажем новому миру, как надо жить в гармонии с природой.

— Дышащие стены — это вещь, — согласился Урал, ухмыльнувшись. — Сейсмостойкость 9 баллов, здоровый микроклимат по СанПиНу... Ни один потоп не страшен!

Инспектор покрутил стилус в руках, улыбнулся и качнул головой:

— Ну, строители... С вами не соскучишься. Да будет так! Алтайский край, XXI век, глухая тайга, чистая река и полный комплект технологий для экологичного дома. По рукам?

— По рукам! — хором ответила четвёрка.

Инспектор нажал кнопку на планшете. Овальный синий портал разросся, охватывая виману мягким, убаюкивающим светом.

Древний мир, омытый великим Потопом, затихший Ковчег Ноя и золотые диски Волотов плавно растаяли в сиянии временного прыжка.

ЭПИЛОГ

Алтайский край. Наше время.

На высокой солнечной поляне, окруженной исполинскими кедрами и чистейшей горной рекой, стоял необычный, невероятно красивый деревянный дом. У него не было привычных унылых гипрочно-пароизоляционных стенок — стены «дышали», а фасад был устроен так, что ни сырость, ни холод, ни время не могли подточить его венцы.

В просторном зимнем саду цвели редкие растения, а на открытой террасе стоял большой дубовый стол.

За столом сидели четверо. Урал с засученными рукавами доделывал резную детскую колыбель, а Радмила с улыбкой подавала ему парное молоко. Алексей разворачивал на столе свежие чертежи нового эко-поселения, а Любава заботливо подливала ему в кружку ароматный квас на лечебных травах.

Над горным хребтом вставало яркое, теплое солнце — то самое светило, что однажды дарило свет Солярной эре. Старый мир остался в легендах и сказках о Потопе.

А новый мир они строили здесь — своими руками, с любовью и навсегда.

КОНЕЦ