Фенечка из чужих ниток

Глава 1

... Она вытерла слезы и пожала плечами. В этом вся соль. Добавить нечего. Она ведь тоже была еще ребенком - такая непосредственная. Еще не умела врать, как взрослые дамы - по-настоящему.

Это нас и спасло. Я учуял, не знаю как, но не умом и не даром - что она поверила в ворох сплетен обо мне, как дети верят в привидения. Тем легче, что вблизи я соответствовал, чего уж. Но привидения - это не только страшно. Я знал, как фрейлины и служанки, пажи и поварята одинаково любят страшные истории.

Мне казалось, что терять нечего, хуже уже не станет, и я решил попробовать.

Самое удивительное, что мы в ту ночь легли в постель вместе.

Я сидел на краешке ложа, ел конфеты и думал, думал, как вытянуть нитку из этого клубка.

Почти младенческое воспоминание: я сижу на низкой скамейке в покоях матушки, она вышивает что-то на пяльцах, а пожилая фрейлина разбирает для нее спутанный клубок золотой канители, сползший с катушки. Про меня забыли, наверное, а может, просто доброе расположение духа было. С тех пор эта канитель мне вспоминается, когда над чем-нибудь голову ломаю.

А Розамунда сидела с другой стороны и тоже ела конфеты. Пьяные вишни нам поставили и лесные орехи калёные. Всхлипывала и хрустела. Я понимаю, что это глупо выглядело - но на самом деле я чувствовал так, что нас просто заставили быть вдвоем в одной спальне, железными крюками стянули. Чтобы с крюка сорваться - нужно не в обратную сторону тянуть, а сделать рывок туда, куда тянут. Понадобилось время, чтобы до этого додуматься.

Мы ужасно долго так сидели. Часы на башне пробили четверть одиннадцатого, потом - половину, а мы все ели орехи и не могли больше ничего сделать.

В конце концов я сказал:

- Сударыня, я спать хочу. Я тут лягу на краю, ладно?

А Розамунда посмотрела на меня презрительно и говорит, еще холоднее и ядовитее, чем раньше:

- Вы, значит, совсем не мужчина? Да?

Я говорю:

- Вы решите для себя, сударыня, кто я - похотливая скотина или вообще не мужчина. А то нелогично.

И Розамунда ответила:

- А, так значит, это вы решили надо мной поиздеваться? Показываете, что я вам не нужна? Так вот, не подумайте, что я желаю ваших ласк, сударь! Просто все должно делаться по обычаю, если вы не помните. И иначе - я не знаю, какими глазами буду смотреть завтра на вашу мать.

- У вас что, - говорю, - несколько пар глаз?

Розамунда вздохнула устало, и глаза - единственная пара - у нее наполнились слезами, а я подумал, что можно было сарказм и приберечь для другого случая.

- Да я ничего такого не имел в виду, - говорю. - Я же не слепой, вижу ваши неземные совершенства... и это... запредельное изящество.

Из нее на мгновение радость полыхнула, этакой вспышкой - р-раз и нет. Я подумал, что надо попытаться что-то сделать ради этой искры, иначе потом буду жалеть. И продолжил:

- Только мне вас мучать нет никакой охоты. Не припомню такого междугорского обычая.

Взял со столика вилку для вишен, двузубую. Потом покрывало с брачного ложа откинул и вилку в руку себе воткнул над самой серединой простыни. Быстро, чтоб не передумать. Перестарался: кровь брызнула. А Розамунда вдохнула, будто для крика, да так и осталась - на лице едва уместились её чувства. И отвращение, и страх, и изумление - больше всего изумление, просто-таки до донышка души - и снова эта радость - р-раз! - и опять пропала. И крохотная, не искра даже, а восьмушка искры - догадка. Она её и не почувствовала наверное. Но я заметил.

- Я не понимаю, зачем... - растерянно начала она и замолчала. Зажмурилась на секунду, а когда глаза открыла, в них снова была эта девчачья блажь... но и любопытство. - Вы колдуете, Дольф? Пытаетесь приворожить меня, лишить воли?

Я вздохнул.

- Да, - говорю, - страшное колдовство. И ещё вовлечение принцессы в обман.

Розамунда непроизвольно хихикнула. До того мило и по-детски, что я вздрогнул.

- А где я в таком случае возьму наследника? Его ты тоже наколдуешь? - поинтересовалась она с какой-то даже деловитостью. И спохватилась, поправилась: - Вы. Наколдуете.

Подчеркнула дистанцию.

- Мне кажется, что какое-то время с этим можно погодить. - сказал я. - По крайней мере, пока вы не убедитесь, что я не палач и не гиена.

Испортил всё. Она будто опомнилась, заледенела лицом, а я проклял свой язык. Но продолжил из какого-то странного упрямства. Простолюдины говорят в таких случаях: сгорел сарай - гори и хата.

- Я не буду вас переубеждать. Но вы меня чрезвычайно обяжете, если составите обо мне свое собственное мнение. - Розамунда сморщила носик, а я уточнил: - Попытаетесь составить. Вы не похожи на канарейку, чтобы повторять слова за всяким болтуном. - договорив это, я почувствовал смертельную усталость, сильнее, чем если бы несколько дней и ночей читал и сопоставлял тёмные трактаты. Розамунда же снова не могла совладать с лицом. Пыталась, как пологом, укрыть неприступностью слишком много чувств: усталость, недоверие, облегчение и озадаченность.

К тому же, ей было не раздеться без камеристки, а я не смел предложить помощь, уверенный, что это будет истолковано не в мою пользу. В конце концов она распустила свадебную прическу, и, так и не справившись с нарядом, зло прошептала:

- Помогите мне распустить эту сбрую!

Я молча приблизился - она, кажется даже дышать перестала, - и постарался как можно быстрее расстегнуть крючки у нее на роброне, корсет ей расшнуровать, и думал, что камеристкам нелегко живется. А Розамунда передергивалась, если я случайно дотрагивался до ее голого тела. Но молчала.

И мы легли спать, раздвинувшись так, как только ложе позволило. Я слышал, как Розамунда ворочается и всхлипывает, мне ужасно хотелось подать ей руку или сказать что-нибудь доброе, вроде "Не берите близко к сердцу, сударыня", но я израсходовал слов на три недели вперёд. И, к тому же, мне мерещилось, что она приняла к сведению мои слова. Насчёт составить свое мнение.

Край Девяти Озёр всегда считался чем-то вроде вассала Междугорья. Маленькая страна, вся чуть побольше Винной долины, которую мой дорогой отец сдал Перелесью. Я слышал даже, как говорят: у Святой Земли - Златолесье, у Междугорья - Край Девяти Озёр. В том смысле, что этакие государства - старший и младший братья. Злые языки переиначивали: как дама и ее болонка. Что ж, всякое бывало.

Девять их озёр - чудо света, знамненитые серебряные королевские карпы, озёрный жемчуг с голубиное яйцо из чудны́х двустворчатых раковин, треугольных. Сами эти раковины ярко-синие и очень крепкие. Нигде больше такие не водятся. Из них делают обереги, вешают над кроватью. У Розамунды была целая связка, как нелепые великанские бусы - память о доме. Железное дерево, из которого сделаны девятиозёрские доспехи, очень недурные. Богатый золотой рудник в предместьях столицы - чуть не под троном у И́варна, отца Розамунды. И силачи-девятиозерцы. Их лесорубов и каменщиков не перепутать ни с кем, разве что с их же першеронами, которых покупают не торгуясь в любой стране.

Прекрасная Розамунда из Края Девяти Озёр...

Шестая дочь короля. Последняя дочь - мать умерла, производя ее на свет. Уж как Розамунда любила своего батюшку, мечтала, чтобы он ею гордился - из кожи вон лезла, чтобы он хоть как-то выделил ее среди сестёр. Доводила до совершенства все умения, необходимые принцессе. Манеры - на высоте, вышивка - на высоте, клавесин - на высоте. Всё - на высоте, чтобы только порадовать батюшку. В детстве она часами караулила его у дверей зала совета, чтоб попасться на глаза, уговаривала дуэний лишний раз пройтись мимо его покоев. А батюшка не слишком-то снисходил до бесед и ласки - дочери сыты, приемлемо одеты-причесаны - и чудненько. Спал и видел, как рассовать своих девчонок замуж и сосредоточиться на племяннике, в котором видел наследника. Старшую, Ардею, отдал за принца Заболотья. Треть девятиозёрского золотого запаса она увезла в качестве приданого, но И́варн рассудил, что её перспектива стать королевой Заболотья того стоит. Четверых средних, не мудрствуя лукаво, выдал за своих приближённых, чтоб сэкономить на приданом. Собирался и Розамунду также пристроить, но тут её портрет глянулся Людвигу. Король Края Девяти Озёр на радостях, верно, чуть не сплясал. Не тут-то было...

Дни после свадьбы не принесли ничего доброго, только тоску и позор.

Но, слава Господу, я выяснил, что мне можно не спать в спальне Розамунды каждую ночь - и мы разошлись жить по разным углам. Это было очень славно, потому что иначе мы бы довели друг друга до сумасшествия. А я в тайне даже от самого себя надеялся, что мои слова дадут побег в ее голове.

Так все и пошло. Розамунда жила в кабинете для рукоделий, там у нее ее свита, камеристки, песельница, которая ей пела девятиозёрские баллады, а она тем временем вышивала гладью. А я жил в библиотеке. Или на башне. Или шлялся по дворцу, подглядывал и подслушивал. Очень внимательно. И сопоставлял, анализировал, делал выводы.

Два или три раза в месяц меня ловил личный лекарь Розамунды, чтобы сообщить, что сегодня сударыня будет ожидать меня в своей опочивальне. Это были какие-то ее особые дни, которые вся эта компания рассчитывала по звездам или еще по чему-то - когда мы могли, наконец, подарить Междугорью продолжение династии. Эти дни я сначала встречал как приступы мигрени. Розамунда разрывалась между отвращением и долгом, нервничала сама и нервировала меня.

- Я повторяю вам, что не собираюсь вас неволить, - говорил я, когда она, с лицом ведомого на казнь, вставала мне навстречу из кресла стоящего рядом с ложем.

- Ваш отец решит, что я бесплодна! Это опозорит меня и мой дом. - отвечала она, обхватывая себя руками, будто мёрзла.

Ну что вы будете делать...

- Вы что же, хотите, чтобы я взял вас силой? - не выдержал я наконец, - чтобы потом с полным правом ненавидеть? И выполнить долг, и... - я запнулся, увидев отчаяние злость в её глазах. И слезы, которые она старалась загнать обратно под веки, вздернув вверх острый подбородок.

- Ваш дом теперь Междугорье, сударыня. И родите вы или нет - вы уже принадлежите к королевской семье. - закончил я на пол тона ниже. - И я не демон, каких бы слухов вы не наслушались - я не прикоснусь к вам, пока вы сами того не захотите.

- Я никогда не захочу! - выпалила она.

- Значит, никогда не прикоснусь. - спокойно ответил я.

И она усмехнулась! Прямо сквозь свои злые слёзы фыркнула, как девчонка, как фрейлинка, которой паж шепнул какой-то забавный пустяк. Утерла глаза ладонью, посмотрела на меня прямо и спросила ехидно:

- А как же престолонаследие?

- Придумаем что-нибудь. - ответил я и позволил себе улыбнуться. Это "придумаем" вышло само собой, ей-богу! И она не ощетинилась. Подумала немного, снова смерила меня взглядом, а потом медленно, будто нехотя, рассказала, как ее отец собирается посадить на свой трон племянника. Видимо, как вариант.

Я кивал, боялся вставить слово, чтоб не спугнуть этот ее приступ разговорчивости, не напомнить ей, что она разговаривает со всеобщим пугалом.

Она скучала по дому, и главным образом, по отцу, хотя и была на него глубоко обижена. На поверхности - за то, что сбыл ее с рук и забыл. В глубине души - за годы безразличия и равнодушия, за свою детскую привязанность. Она замолчала, и я осторожно заметил, что понимаю её. Она наморщила нос и спросила, как такое может быть.

- Я не умею рассказывать, как вы. Негде было научиться, - сказал я. - и не с кем.

- Не могу осудить тех, кто не горит желанием беседовать о мертвецах и путях Тех Самых. - язвительно заметила она.

- А как насчёт поговорить о чем угодно кроме этого? - резче, чем собирался, спросил я.

- Разве... - подняла она брови, а я перебил:

- Да, представьте. Меня интересуют не только мертвецы. Непостижимо, не правда ли?

- Но мертвецы всё-таки интересуют?

Я пристально посмотрел на Розамунду, не веря глазам: это была подначка! Должно быть, физиономия у меня была здорово удивлённая, потому что она хихикнула, а я снова вздрогнул, как в ночь после свадьбы.

- Ну и о чем же может беседовать некромант, кроме богопротивных вещей? - спросила она.

Тогда-то я и спросил ее про эту гирлянду из раковин над ее ложем. Она удивилась, но рассказала.

С этих ракушек, медленно, безумно медленно дело пошло. Если один глаз прищурить, а второй закрыть, то можно даже сказать, что пошло на лад.

Оказалось, что это плохо - что мы живём врозь. Каждый раз, как я приходил к ней после нескольких недель, по зову лекаря - она принимала меня как некроманта, проклятое пугало, только что вазами не бросалась. Я это понимал так, что пока меня не было на глазах, она успевала вновь наслушаться обо мне сплетен и ужасов. Справедливости ради, сплетни эти отнюдь не всегда были беспочвенны. Я долго думал, как с этим быть и в конце концов, решил с ней же и посоветоваться. В момент когда она снова ко мне чуточку привыкнет. Когда такой момент наступил, она задумалась тоже.

- Вы думаете, что мое общество днём и вне спальни скомпрометирует вас в глазах особенно благочестивой части двора? - попытался пошутить я.

- И об этом тоже. - ответила она без улыбки. - Но, вероятно, сильнее, чем наш брак, меня уже ничто не скомпроментирует.

Это снова была подначка и она снова хихикала с того, как вытянулась моя физиономия.

После этого мы стали иногда гулять с ней вместе. Немедленно поползли слухи, что я околдовал её, поработил её волю или вообще вселил в ее тело демона. Бывали, мол, такие случаи. Она приняла это довольно близко к сердцу, хотя я предупредил, что это обязательно так будет. Помню, плакала, после того, как две девицы из ее свиты, пряча бегающие глаза, попросили позволения вернуться в Край Девяти Озёр. Моя тень действительно очернила её в глазах двора. Для кого-то больше, для кого-то меньше; но двор принял к сведению, что моя жена меня не ненавидит. Но эта тень помогла ей понять, что не нужно есть живых младенцев, чтоб от тебя бежали сломя голову. Достаточно, чтобы про тебя говорили, что ты их ешь.