Этюды интербеллума

ИРОНИЯ ПАЛАЧА

Над мысом Узун-Сырт парил планёр – кому-то не спалось с утра пораньше, поднял машину, поймав свежий ветер. Голубовато-серый, планёр почти сливался с утренним небом, которое только-только начало окрашиваться на востоке в розовый цвет, наполняя лазурным светом и небо, и море, и мыс Хамелеон. Далеко в море маячил корабль – французский миноносец, вышедший вчера гонять турок-контрабандистов, возвращался в Севастополь.

Полковник (отставной полковник!) Алексей Григорьевич Смирнов потянулся, стоя у окна, прорезанного в толще розоватого ракушечника и подставляя лицо утреннему свежему бризу.

Никуда не хотелось спешить.

Да и некуда было спешить.

Разве что к завтраку. Снизу, из-под навеса, уже тянуло терпким горьковатым ароматом свежего кофе – хозяин, старый турок Кемаль Исмет-оглу, каждое утро варил кофе для гостей и для семьи, встретив сыновей с моря. Возможно, это именно его сыновей гоняли ночью французы – бесплодно, как, впрочем, и всегда. Впрочем, если бы и удачно, ничего не изменилось бы на дворе Исмет-оглу – вряд ли сыновья стали бы отстреливаться из «бульдогов» или «наганов» от пятидюймовых орудий главного калибра и сорокамиллиметровых автоматов Гочкиса. Гораздо проще сдаться и позволить конфисковать товар, а дальше всё решают деньги – продажность севастопольской портовой администрации и береговой охраны, что русской, что французской, давно уже стала притчей во языцех. Не первый раз.

Да и не гоняется миноносец за береговыми шаландами, – заметил сам себе Смирнов, криво усмехаясь. – Он фелюку в море ловит, которая товар привезла… как там, бишь, у Киплинга?

Два десятка пони Сквозь туман и мрак, Курево – Клерку, Пастору – коньяк, Кружево – Даме, Шпиону – пакет - И глазки в стену, крошка, а не Джентльменам вслед!

Впрочем, шпионы скоро будут сообщать сведения иначе. Вырос новый зверь – радио, и недолго осталось до появления небольших автономных радиопередатчиков.

Словно вспомнив что-то, Смирнов повернулся от окна, протянул руку к стоящему на резном столике радиоприёмнику, повернул ручку. В наушниках захрипело, зашипело, прорезался голос диктора.

Продолжается подсчёт результатов плебисцита в Смирне. Напоминаем, 2 июля жители Смирны и прилегающего вилайета должны были решить, должна ли Смирна вместе с вилайетом перейти к Греции, исполняя решение Севрского мирного договора, или вернуться в состав Турции. Предварительные итоги голосования говорят о том, что большая часть голосов отдана в пользу Греции. Председатель Великого национального собрания Турции генерал Кемаль Ататюрк прокомментировал это словом «Кысмет». Премьер-министр Греции Элефтериос Венизелос ответил журналистам словом «Ника!».

В Североамериканских Соединённых штатах ширится движение против сухого закона. Отмечен очередной всплеск самогоноварения и подпольной торговли алкоголем, потребление алкогольных напитков становится символом свободы и движения «мокрых». Президент страны Джон Калвин Кулидж-младший отказался комментировать эти события.

В Иркутске из тюремного заключения вышел адмирал Александр Колчак. Арестованный летом 1918 года флотоводец был обвинён Сибирской Директорией в попытке государственного переворота и шпионаже в пользу ВЧК и провёл за решёткой семь лет. Объявленная всеми воюющими сторонами летом 1919 года амнистия политическим противникам его странным образом не коснулась. Адмирал был освобождён только в этом году благодаря вмешательству посла Североамериканских Соединённых штатов. На выходе из тюрьмы адмирала встретил военный министр Директории генерал Владимир Каппель. По словам адмирала, он намерен продолжить научную работу, прерванную Великой войной.

Лидер фракции правых коммунистов Иосиф Сталин на первом заседании Двенадцатого Съезда Советов РСФСР выступил с критикой правительственной политики в области промышленности. По словам Иосифа Виссарионовича, политика иностранных концессий скорее загонит экономику страны в кабалу к иностранным монополиям, чем оздоровит её. Председатель ЦИК Мария Спиридонова поручила тщательно изучить этот вопрос экономистам.

Начал осуществляться план финансовой помощи Германии, предложенный сенатором Североамериканских Соединённых штатов Дауэсом, который позволит реструктуризовать доги Германии по репарациям.

В Берлине произведён обмен ратификационными грамотами между правительством Германской республики и делегацией РСФСР, закрепляющий договор, заключённый два года назад в Рапалло Георгием Чичериным и Вальтером Ратенау.

В Крыму проходят гастроли известного американского джазмена Фредди Кеппарда, приглашённого в Симферополь известным меценатом Марией Тенишевой.

Смирнов раздражённо повернул ручку обратно. Сколько раз зарекался – не слушать с утра новостей, не портить себе аппетит на завтрак, так нет. Тем паче, теперь, когда ты даже не в отпуске – в отставке. Dolce far niente, как написал недавно былой кумир, а ныне ренегат Брюсов.

И после долгих, сложных, трудных Лет, — блеск полуденных долин, Свод сосен, сизо-изумрудных, В чернь кипарисов, в желчь маслин;

И дали моря, зыбь цветная, Всех синих красок полукруг, Где томно тонет сонь дневная, Зовя уснуть — не вслух, не вдруг...

Наслаждайся, полковник.

Смирнов скривился. Всё-таки здесь, в Коктебеле, какая-то особая атмосфера, что ли. Богемная и сумбурная. И не хочешь, да стихами заговоришь. После того, как в прошлом году Волошин в своём доме устроил дом творчества, количество поэтов и писателей здесь явно выше нормы.

Впрочем, пора было уже идти завтракать. Нехорошо будет, если он опоздает.

И всё-таки он опоздал.

Когда Смирнов шагнул на каменную террасу, увитую плющом и диким виноградом, его ежедневный сосед по столу уже сидел на своём месте, напротив того, которое за эту неделю привык занимать и сам Смирнов.

Экс-полковник остановился перед столиком.

– Доброе утро, краснопузый.

– Привет, беляк, – бросил визави, не отрываясь от газеты, из-за которой едва-едва было видно его лицо.

Ежедневный обмен любезностями состоялся.

Смирнов мягко, чтобы не скрипнуть, опустился на плетёный из ротанга стул – французы этой экзотической мебели привозили в Крым довольно много из своих колоний. Покосился на газету в руках соседа – французская «Le Figaro». Кроме неё, на столе стопкой лежали ещё британские «The Times» и «The Guardian», и эсеровские «Дело народа» и «Воля народа», и даже коммунистические «Правда» и «L’Humanité». Видно было, что он, в отличие от Смирнова, совсем не гнушается утренним поглощением новостей.

Взгляд непроизвольно зацепил крупные заголовки передовиц.

Главком Урало-Поволжского военного округа Василий Чапаев провёл совещание с руководством округа, открывая начало военных учений.

В Москве зарегистрирована религиозная языческая община «Церковь Перуна». Главой её стал известный советский полководец командарм Михаил Тухачевский.

В Париже состоялась международная литературная выставка. Фурор произвели романы Ремарка «Гэм» и Фицджеральда «Великий Гэтсби».

На президентских выборах в Сибири убедительную победу одержал Виктор Чернов.

Премьер-министр Соединённого Королевства лидер партии лейбористов Макдональд подал в отставку.

Арестованный за попытку мятежа командарм Филипп Миронов объявил голодовку и потребовал встречи с журналистами.

Смирнов чиркнул зажигалкой, прикурил чёрную турецкую папиросу, затянулся. Крепкий табак взбодрил, но раздражение от этого только усилилось. И чтобы не разглядывать газет, экс-полковник отвёл глаза и стал глядеть через перила террасы на море.

На берегу дочка хозяина, Мумине, пятнадцатилетняя прелестная смуглянка, присела у края воды и касалась ладонью прибоя, шипящего на прибрежной гальке, смеялась, глядя вверх. Девчонка совсем ещё, – подумал Смирнов с неожиданным добродушием.

И тут же сказал сам себе: «Неврастеник ты совсем стал, Алексей Григорич». То злишься без повода, то умиляешься на пустом месте. Это в первую-то неделю после отставки? А что через год-то будет? Впору будет в жёлтый дом путёвку покупать, и – вперёд, к Наполеонам и марсианам! Слышно, в Туапсе недавно как раз новый бедлам открыли, то-то там обрадуются.

Впрочем, хватит самоедством заниматься.

В конце концов, общей медицинской комиссии ВСЮР, виднее, кого отправлять на пенсию по состоянию здоровья. Кабы война ещё шла, а так… в мирное время ему на службе делать нечего, это полковник и сам отлично знал. Сорок три года, русско-японская, германская, гражданская… газами травлён, осколками бит, пулями ранен, штыками колот, шашками рублен… да плюс четыре контузии. Спасибо надо сказать ещё, что сразу на кладбище не отправили.

Смирнов снова перевёл взгляд на сидящего напротив человека. На столе перед ним дымилась позабытая трубка – кривая бриаровая поверхность матово поблёскивала маслом и лаком, тонкий дымок подымался из раструба. Запаха полковник не чувствовал (заглушал дым его сигареты), поэтому, какой табак курил визави, понять было невозможно.

– Мумине! – послышался из-под навеса голос хозяина, зычно прокатился над пляжем.

Полковник чуть оживился. Этот зов означал, что сейчас Мумине принесёт кофе – сам Кемаль не любил ходить на террасу к «гостям», больше жил под своим навесом, чем даже в доме. Кривоногий и поросший на груди, руках и ногах чёрным полуседым волосом, смуглый турок сидел под навесом, глядел на море и напевал себе под нос какие-то свои, турецкие песни. Варил кофе, лудил посуду, жарил кебаб на обед. Встречал сыновей с моря утром и провожал их обратно в море вечером. Торговался и бил по рукам с разносчиками контрабанды – тут же, под навесом. А всем домашним хозяйством заведовали жена, две невестки и дочь.

Мумине вошла на террасу быстро, почти вбежала, вместе с тем ставя ноги мягко, так, чтобы не шелохнуть поднос, и не приведи аллах, не расплескать кофе. Поставила поднос на стол, выставила перед гостями фаянсовые чашки, исходящую умопомрачительным кофейным запахом медную джезву, медный кувшин с холодной родниковой водой, плетёную вазочку с желтоватым колотым сахаром, чуть поклонилась.

– Бон аппетит, эфенди, – прощебетала она, опустив глаза.

– Благодарю, девочка, – церемонно, как всегда, ответил полковник. В первые дни при этих словах он косился на соседа, опасаясь увидеть на его губах насмешку или издевку. Но тот почти не реагировал, каждое утро прячась за своими газетами, и постепенно полковник коситься на него перестал.

– Спасибо, Мумине, – так же приветливо ответил девочке сосед, складывая газету. За ней обнаружилось достаточно молодое лицо с густой щетинкой светло-русых усов на верхней губе – вряд ли визави полковника было больше тридцати пяти лет. Впрочем, по тонкому шраму на левой щеке было видно, что он свою молодость провёл не за письменным столом. В отличие от стриженого по-американски коротко полковника – брит наголо, льняная рубашка и жилет цвета кофе с молоком «принц Уэльский».

Девчонка цепко ухватила протянутые ей гостями чаевые и, вновь поклонившись, скрылась в дверях. Оба собеседника невольно проводили её взглядами – юность так и притягивала глаза.

Переглянулись, и молча, не сговариваясь, воздали должное кофе.

Так проходило каждое их утро. Они почти не разговаривали друг с другом, изредка ограничиваясь несколькими словами общей вежливости, да и почти не глядели друг на друга. Тем более, что они прекрасно знали друг друга с детства, на соседних улицах выросли, в один сад за яблоками в детстве лазали, по одному бульвару с девочками гуляли, в одном кадетском корпусе учились, в одних окопах вшей кормили в Великую войну. В разные окопы штабс-капитанов привёл красный семнадцатый. Алексей Смирнов пошёл в Добровольческую армию к Алексееву, а Александр Коренев – в Красную гвардию к Мишке Муравьёву.

Слава богу, что не довелось встретиться в бою. А может и плохо. Несколько раз за эти дни, после первой встречи на террасе, Смирнов пытался представить такую встречу – к примеру, летом восемнадцатого, когда самым точным словом, описывающим российскую действительность, было слово «бардак». Пытался представить – случайная встреча на лесной дороге лоб в лоб, когда пулемёты на марше завязаны в чехлы, и конский фырк во внезапно упавшей тишине, и судорога пальцев на рукояти нагана или шашки, и белые от ненависти глаза… пытался – и не мог.

И вот теперь, после войны – угораздило встретиться тут, в Коктебеле. Воистину у судьбы ирония палача.

С моря донеслось бодрое тарахтение мотора – белая яхта, остроносый пятнадцатисаженный бегун на двух моторах, ходко катился со стороны Севастополя, и на нсоу можно было разобрать золотую славянскую вязь – «Диана». По палубе ходили люди в купальных костюмах, хорошо видные с берега – Смирнов разглядел двух стройных девушек на носу, которые со смехом пили шампанское из горлышка. Война опростила нравы, отбросив в купальных костюмах лишнее и оставив лишь необходимое, позволила полюбоваться полунагими загорелыми телами. С борта томно стонал джаз, модная музыка из-за океана. Смирнов, чуть напрягая слух, опознал «Cutie Blues» Фредди Кеппарда, слышанную по радио. Но тут играло не радио… ах, да! Вспомнил утренние новости… да и яхта-то Марии Клавдиевны Тенишевой.

– Видно, не только русское искусство миллионершу привлекает, – с усмешкой сказал Коренев, подумавший о том же, – но и американское.

Смирнов хотел было ответить резкостью, но передумал – в конце концов, усмешка – не насмешка.

– Не слышали, сегодня ночью в горах что-то грохотало? – сказал против своего обыкновения, желая сменить тему. Отчего-то сегодня хотелось поговорить, но перебирать сплетни или говорить о джазе – уволь, создатель! Обращались же они оба друг к другу подчёркнуто на «вы», не желая вспоминать, как когда-то из одного котелка кашу метали да к одной девке вскладчину ходили.

– Да, – кивнул задумчиво красный командир. – На рынке говорили, что французы тянут чугунку и шоссе от Керчи до Севастополя через Коктебель и Ялту и взрывают в горах утёсы. Скоро здесь побегут экспрессы и таксомоторы.

– И дачные поезда, – криво улыбнулся Смирнов. – Но почему – французы?

– А что вас не устраивает? – вот теперь усмешка на губах Коренева точно перешла в насмешку.

– То, что не русские! – резко ответил Смирнов, наконец, озлясь. – Небось адмирал Нахимов в гробу переворачивается, когда на Малаховом кургане французы караулы разводят!

Коренев флегматично пожал плечами.

– Возможно.

– Возможно! – передразнил его Смирнов, не в силах больше сдерживаться. – Всё вы Россию довели! Ррреволюция…

– Не мы (Коренев ощутимо надавил на слово «мы») позвали их сюда. Не по нашей милости они до сих пор здесь. Не так ли?

В голосе его звякнул металл, но Смирнов уже сник – гнев, наконец, вышел в короткой вспышке. Пар спущен.

Экс-полковник молча отвёл глаза.

Напряжение сняли быстрые шаги по гальке. Оба собеседника одновременно повернулись к пляжу.

Вдоль кромки прибоя шёл высокий мужчина в канотье и летнем парусиновом костюме, щурился на солнце и то и дело останавливался, чтобы вдохнуть ветер. Видно было, что он здесь – дома, что давно здесь не бывал.

Лицо его показалось Смирнову знакомым, но не более.

Оказавшись рядом с террасой, незнакомец повернулся к ним, чуть приподнял канотье. Остановил взгляд на груди полковника, на значке первопоходника.

– Доброе утро, господа! – бросил он приветливо, потом присмотрелся внимательнее к Кореневу и, заметив орден Красного знамени, уверенно добавил. – И товарищи!

– Доброе утро, – хором ответили они, переглянувшись. Потом полковник, словно по наитию, спросил. – Не желаете ли присоединиться? Кофе ещё горячий.

– Благодарю.

Лицо незнакомца, длинное и худое, казалось вырезанным из камня, но на щеках его отчётливо выделялись пятна неровного чахоточного румянца – следы нездорового климата. Сделав глоток кофе, он блаженно откинулся на спинку стула и прижмурил глаза. Но почти тут же спохватился.

– Прошу простить мне мою невежливость, господа и товарищи. Александр Гриневский, литератор.

– Алексей Смирнов, полковник Вооружённых сил Юга России. В отставке.

– Александр Коренев, комполка Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В отпуске.

Гриневский печально улыбнулся:

– Отрадно видеть вас за одним столом. Я уж и отчаялся надеяться на такое.

Его собеседники молча посмотрели друг на друга. Посмотрели оценивающе, словно прицеливаясь. Гриневский засмеялся.

– Надеюсь, это скоро пройдёт.

И в этот миг Коренев наконец, его узнал:

– Позвольте, но… вы же… Александр Грин?!

– Ну да, – Гриневский вздохнул. – Моя настоящая фамилия – Гриневский, а издаюсь я под именем Грин. Вы читали что-то из моих книг?

– Ну разумеется, – Коренев прищурился, вспоминая. – Вот буквально перед отпуском… про девочку Ассоль… а! «Алые паруса»!

Грин кивнул.

– Слышал, что вы новую книгу издали, – продолжал Коренев. – У меня жена служит в издательстве переводчиком, она говорила.

– Да, «Блистающий мир», – Гриневский допил кофе. – Вот приехал в родные места гонорар прогуливать. Живу в Старом Крыму, хожу к Волошину в гости, загораю, пью вино. Скорее всего, переберусь сюда насовсем, у жены здоровье шалит, да и моё – тоже не праздник. Питер всё-таки не для нас, южных жителей.

Помолчали несколько мгновений, и чтобы преодолеть возникшее вдруг отчего-то чувство неловкости, Смирнов спросил:

– А о чём ваша новая книга?

– О разном… о счастье человеческом… не знаю, станут ли печатать.

– Почему? – с лёгким испугом спросил Смирнов.

– Я слышал, про неё говорят, что она не вписывается в эпоху, – сумрачно бросил Коренев, словно извиняясь перед писателем.

– Да, – Гриневский печально вздохнул. – Видимо, так и есть. Эпоха мчится мимо. Я не нужен ей – такой, какой я есть. А другим я быть не могу. И не хочу.

Он поднялся, полупоклоном поблагодарил за кофе и побрёл по пляжу дальше, в сторону волошинского дома.

– Хороший писатель? – негромко спросил полковник у Коренева.

– Алексей Толстой считает, что он лучший среди современных, – Александр с усилием оторвал взгляд от нескладной фигуры Гриневского, исчезающей в зарослях бирючины. И вдруг спросил, отодвигая опустевшую кофейную чашку. – – А не выпить ли нам, Алёша? У хозяина в погребе болгарская ракия есть, думаю, что и цыплята жарены найдутся, и сыр. А нет – Мумине на рынок пошлём за цыплятами и сыром. А там и кебаб обеденный доспеет…

И впрямь, может уже хватит друг на друга дуться? Война уже шесть лет как закончилась, хоть и мир ещё не заключён, амнистия давно объявлена и границы открыты.

– А давай, – вяло махнул рукой Алексей Григорьевич. И позволил себе ответную насмешку. – А тебя ГПУ ваше не накажет? Под монастырь не подведу? С белым офицером как-никак пьёшь.

О деятельности ГПУ, как, впрочем, и родной "Азбуки", экс-полковник имел представления достаточно туманные. Знал только, что во главе этой красной богадельни уже почти восемь лет стоит поляк Дзержинский.

– Не накажет, – уверенно ответил Коренев. – Не такие уж у них длинные руки, как в английских да французских газетах пишут.

Ракия оказалась крепкой, цыплята и сыр – холодными. Кемаль под навесом захлопотал вокруг мангала, потянуло дымом грушевого дерева.

– Ну… за нас? – Коренев вопросительно глянул на полковник, цепко ухватив пальцами рюмку.

– За то, что мы живы, – хмуро ответил Смирнов.

Оба чувствовали, что в них что-то изменилось. Словно сломалась ледяная глыба, и тёплая вода, наконец, хлынула на пересохшее поле.

О тебе, моя Африка, шёпотом

Всё-таки англичане лучше остальных понимают, в какой одежде следует ходить по джунглям, – подумал штабс-капитан, просунув указательный палец под пробковую каску и почесав коротко стриженый затылок. – Да оно и неудивительно, впрочем. У них колоний в самых разных местах планеты – как у дурака махорки. Африка, Индия… Вот и наловчились за двести-то без малого лет.

Штабс-капитан покосился в сторону идущего рядом с ним пластуна Куйбиды и мысленно ему посочувствовал – казаку в кубанке и черкеске было жарко. А попробуй-ка сними… на службе, чать. Это им офицерам, вольно, что ему, что старшему конвоя, капитану Авксентьеву. Над ними начальства нет. А он, штабс, и вовсе что-то вроде вольноопределяющегося, почти и не под погонами.

Словно подслушав мысли штабс-капитана, Авксентьев остановился и коротко свистнул. Сиплый визг жестяного свистка, хоть и негромкий, был слышен очень хорошо. И недалеко. В джунглях – благо.

Привал!

Конвой с облегчением остановился. Носильщики тут же сбросили тяжёлую поклажу и присели, поводя затёкшими плечами и косясь чёрными навыкате глазами на белых, словно ожидая чего-то важного. Может, награды, может, наказания.

Впрочем, награждать их (да и наказывать тоже), если заслужат, будет её чернокожее императорское величество Заудиту, либо её кузен, рас Тэфэри Мэконнын, как из Европы вернётся. А от белых сахибов, которые крестятся одинаково с Мэконныном, можно ждать только поощрений, а не наград.

Трое кубанских пластунов тоже растянулись на траве, получив разрешающий взгляд командира, задымили турецкими папиросами. Куйбида, примостясь рядом со штабс-капитаном, вытащил кинжал и принялся резать ложку из куска дерева. Ещё вчера он сказал в ответ на насмешки сослуживцев: «Липовые ложки резал, и едал ими, а вот пальмовой пока что не доводилось. Попробовать хочу».

Сидящий рядом с Куйбидой седоусый кубанец Лыбатько посунулся ближе к штабс-капитану и негромок произнёс:

– Вашбродь, дозвольте спросить?

Штабс оторвался от фляжки, утёр лицо цветастым шёлковым шарфом, поморщился (шёлк скользил по поту, хотелось утереться русским льняным рушником) и только потом ответил пластуну:

– Чего тебе, братец?

И вновь поморщился. Сколько себя помнил, и на фронтах Великой войны, и раньше, здесь, в Абиссинии, его коробило это нарочито-снисходительное «братец». И повторил, не дожидаясь, пока казак подаст голос:

– Чего тебе, Лыбатько?

– Вашбродь, а правда, что вы в этих краях не впервой.

– Правда, Лыбатько, – усмехнулся штабс, завинчивая пробку на фляжке. – Доводилось мне и ранее здесь бывать, ещё до войны.

– И с самим Булатовичем встречались? – жадно спросил казак. Штабс-капитан поднял голову, встретился с пластуном глазами и усмехнулся – седой уже совсем, а смотрит, как мальчишка, который впервой про дальние страны услышал. Впрочем, не таков ли они и сам был, когда ему сказали, что он опять нужен здесь, в Африке. Оглушённая рёвом и топотом, облачённая в пламя и дымы, о тебе, моя Африка, шёпотом, говорят в небесах серафимы… только так.

– Нет, Лыбатько, не довелось, – покачал головой штабс. – Ни с ним, ни с Леонтьевым. Они из Абиссинии ещё в японскую войну уехали, а я впервые приехал после неё, в девятом году.

Он посмотрел на казака уже внимательнее и вдруг спросил:

– Да ты никак знал кого из них, Лыбатько?

– С господином Булатовичем были знакомы, – степенно ответил пластун, разглаживая усы. – Доводилось встречаться… в Маньчжурии, как раз в японскую войну. Он мне про здешние места рассказывал… я потому сюда и напросился, как про экспедицию узнал. Думал, может встретимся с ним… а нет. Не смог видно Александр Ксаверьевич поехать.

– Убили Булатовича, – нехотя обронил штабс-капитан. – В девятнадцатом ещё.

– Красные, небось? – хмуро спросил пластун.

– Да нет, казак… разбойники какие-то.

Разговор как-то сам собой угас. А вскоре капитан Авксентьев вновь свистнул в свой свисток, подымая людей на ноги.

– Нижним чинам разрешается снять верхнюю одежду!

Пластуны с облегчением загудели, стаскивая суконные черкески. Давно бы так! А то жарься тут, когда вон, господа вольноперы в одних полотняных рубахах щеголяют. Носильщики, по-прежнему равнодушно глядя на белых, подхватили с земли тюки, взвалили на плечи и двинулись дальше.

Идти всё время приходилось пешком. Дальше к северу, там, откуда они пришли – саванна и горы, там можно было на конях ехать, а когда начался тропический лес – шалишь. Только пешком.

По слухам, англичане собираются в этих местах железную дорогу прокладывать, через весь континент. Впрочем, штабс-капитан слышал об этом проекте ещё до войны, будто бы Сесиль Родс предложил протянуть дорогу от Каира до Кейптауна, соединив две британские столицы Африки. Вспомнились виденные в газетах карикатуры на Родса, стоящего одной ногой в Египте, а другой – на мысе Доброй Надежды. Десять тысяч вёрст. Титанический труд.

Но не успели.

Жаль, – подумал штабс-капитан. Может, их экспедиция и облегчилась бы. Впрочем, сейчас, когда война закончилась, возможно, англичане и возобновят строительство. Сейчас им будет легче – не осталось в Африке немецких владений, которые могли бы им помешать, и цепь земель британской короны пронизала Африку насквозь, с юга на север.

Куйбида вновь оказался рядом со штабс-капитаном. На ходу повертев в руках уже готовую пальмовую ложку, он довольно усмехнулся, спрятал её, поправил висящее за спиной странное короткое ружьё с толстым дырчатым стволом.

– А что это у тебя за гармата, Куйбида? – обратил внимание штабс-капитан и, протянув руку, коснулся пальцем нагретого солнцем металла.

– Автомат, вашбродь, – охотно пояснил казак, снимая оружие с плеча и протягивая офицеру. – Вот сюда, в горловину, магазин ставится, круглый, на тридцать два патрона. Патроны немецкие, парабеллумовские. Ну и шпарит очередями, как пулемёт.

Штабс покивал, рассматривая автомат, но в руки не взял. Ни к чему.

– Ты, Куйбида, ещё пулемёт Максима бы с собой взял, – весело сказал, возникая рядом, капитан Авксентьев. – Эта дура патроны жрёт как утка траву … где ты тут, в джунглях, боеприпасы-то потом найдёшь к нему?

– А чего ж, – не согласился Куйбида. – И пулемёт бы не помешал… как в ледяном походе, помнится…

– Я тебе что, Стэнли, что ли, чтобы пулемёт с собой по Африке таскать? – расхохотался капитан, сдвигая пробковый шлем на затылок. – Здешние чёрные молодчики – это тебе не наши красные да зелёные пейзане… и винтовками управимся, если что случится.

– Будем надеяться, что не случится, – хмуро бросил штабс, вновь утирая пот со лба.

В этот миг из зарослей папоротника показался чернокожий с длинным ружьём наперевес – один из двух отправленных вперёд на разведку абиссинских воинов, приданных конвою расом Мэконныном. Он молча сделал приглашающий жест рукой – по-русски абиссинцы не говорили совсем, но понимали отдаваемые Авксентьевым команды.

– Что это там? – чуть встревоженно спросил штабс-капитан, но Авксентьев только махнул рукой.

– Нашли что-нибудь. Если бы какая опасность была, он бы себя иначе вёл.

Нагляделись на опасности за всю-то дорогу – сначала от Джибути до Аддис-Абебы, потом сюда – без малого тысячу вёрст прошли. А может и больше.

Штабс-капитан за всю дорогу ни разу не задался вопросом, чего стоило выбить пропуск во французские и английские колониальные владения. Незачем думать о таких сложностях. От того, что ты получишь ответ (к тому же наверняка уклончивый, а то и вовсе ложный) дорога легче не станет. Не его это дело. Хотя он прекрасно помнил, какими глазами смотрел на них английский офицер в Кампале.

Вытянутая с востока на запад могила была почти не заметна со стороны – поросшая густой травой, она скрывалась в тени густых кустов, поросших лианами. Скорее всего, её бы никто и не заметил, но над ней высился прилежно вытесанный из тёмно-красного, незнакомого русским дерева крест. Высокий, четырёхконечный, он тоже был обвит лианами.

Краем уха штабс-капитан слышал, как перешёптываются пластуны:

– Ишь, и не побоялись, что местные могилу разорят, оставили на виду, да и крест поставили бесскверный…

И верно, – подумал штабс-капитан. И в тот же миг понял – тот, кто ставил этот крест, сделал это нарочно, словно указывая, утверждая свою власть над этой землёй, чтобы каждый, кто здесь остановится, понял это сразу.

Бесстрастно замершие уаруари Мэконнына стояли поодаль – им и дела не было до этой могилы, в которой кто-то из белых схоронил своего единоплеменника. Носильщики же, радуясь внезапной передышке, и вовсе уселись прямо на тропе, среди тюков.

Куйбида шагнул к могиле. Короткий взмах кинжалом. Повалились срубленные зелёные побеги лиан, открывая крест, и сразу же бросились в глаза выжженные калёным железом чёрные на красном готические буквы.

Richard von Keyserlingk, Hauptmann, 1886 – 1920.

Ровесник, – машинально отметил штабс-капитан, и только потом до него дошла несуразица надписи. Двадцатый год?

И почти тут же недоумённо спросил неизвестно у кого Куйбида:

– По-немецки написано. Откуда здесь немцы-то?

– Знаешь немецкий? – отрывисто спросил у него Авксентьев, безотрывно глядя на крест, словно на какое откровение. Штабс-капитан тут же шарахнулся от дурной мысли, а Куйбида, меж тем, спокойно ответил:

– Доводилось встречаться, вашбродь… и в войну, и до войны… батрачил в экономии немецкой. Так откуда здесь немцы-то, вашбродь, не пойму?

– Значит, мы уже добрались до Танзании или Руанды, – спокойно ответил Авксентьев. – До войны здесь были немецкие владения, Куйбида.

– Так война-то та уж три года как закончилась, – возразил пластун. – А крест в прошлом году ставлен. Офицерский крест.

Никто не обратил внимания на нарушение дисциплины, – все были так же удивлены, как и Куйбида.

Авксентьев прикоснулся к кресту кончиками пальцев и негромко произнёс:

Он стонал и хрипел, он хватался за сердце И на утро, почудилось мне, задремал; Но когда я его разбудить, попытался, Я увидел, что мухи ползли по глазам.

Я его закопал у подножия пальмы, Крест поставил над грудой тяжелых камней, И простые слова написал на дощечке – Христианин зарыт здесь, молитесь о нем.

Штабс-капитан скривился, но ничего не сказал – Авксентьев повернулся к нему и спросил негромко, словно бы ни к кому отдельно обращаясь:

– Должно быть, так всё и было, Николай Степанович?

– Должно быть, – бросил в ответ штабс-капитан.

Авксентьев обошёл могилу кругом, разглядывая крест, потом сказал с сожалением:

– Жаль, фотографического аппарата нет… заснять бы эту могилу.

– Родным сообщить надо будет, как воротимся, – сказал Куйбида, и тут же прикусил язык, получив подзатыльник от Лыбатько – нет приметы хуже, как загадывать вперёд.

– Сообщим, Куйбида, сообщим, – пообещал Авксентьев, словно ничего и не заметив. – А что за дерево, Николай Степанович?

– Кайя, – ответил штабс-капитан, глядя в сторону. – Махогон ещё зовут его. Вон, их полно тут в джунглях.

От могилы тропа подымалась в гору, по склону каменистого холма. Носильщики ступили на возвышение, и в этот миг гулко бахнул выстрел, и пуля рванула кору ближнего махогона, брызнув красной щепой над головами. С визгом ринулись прочь по верхним ярусам деревьев обезьяны, заорали птицы на разные голоса. Прыгнули в стороны, укрываясь в кустах, уаруари; носильщики, бросив поклажу, скрылись за кустом, скалили оттуда зубы. Пластуны залегли у тропы, хватаясь за оружие.

Штабс-капитан прижался к стволу дерева, заметил, как с другой стороны тропы к такой же кайе прижимается Авксентьев. Неосторожно шевельнулся, и тут же новая пуля оторвала длинную щепу у него над головой.

– Halt! Schwarzvieh! (Стоять! Черномазая скотина).

– А вот и разгадка, должно быть, – флегматично заметил Авксентьев, вприщур разглядывая пригорок. Смотреть приходилось против солнца, и видно было только то, что там, на пригорке, в небольшом прогале между деревьев – прикрытое пальмовыми листьями бунгало.

Маузер, подарок начоперота штаба Черноморской эскадры Сергея Колбасьева, любимое оружие красных комиссаров и чекистов, словно сам собой выпрыгнул из деревянной кобуры и крепко засел в сплетении пальцев, металлическим холодком успокаивая ходящие ходуном нервы. Штабс нервно хихикнул и прошептал: «Дрожишь, проклятый скелет?».

Он покосился на пластунов. Куйбида левой рукой перехватывал автомат, а в правой нежно баюкал рубчатое чугунное яблоко осколочной гранаты Миллса, «ананаски». Штабс-капитан подавился нервным смехом… да он, похоже, настоящую войну устроить хочет… впрочем, лучше уж стрелять здесь, в неизвестно кого, кричащего по-немецки, чем в русских на Дону или Каме, не так ли, ваше благородие?

Приливом нахлынула злость, и штабс-капитан рывком отделился от ствола махогона.

– Старый бродяга в Аддис-Абебе… – процедил он, стреляя навскидку и бросаясь через тропу наискось. Посыпались сорванные пулей ветки, но немец не выстрелил в ответ – должно быть, оторопел от его выходки.

– Куда? – сдавленно крикнул капитан за спиной, но штабс не обратил внимания. – Прекратить!

– Покоривший многие племена…

Две пули в ствол дерева – там наверху! В ответ – неуверенно бабахнула винтовка. Ну да, немецкий маузер девяносто восьмого года.

– Прислал ко мне чёрного копьеносца…

Снова пулю в ствол дерева и перебежка. За спиной шипяще застучал автомат Куйбиды. Ай, молодца, пластун!

– С приветом, составленным из моих стихов…

Обидно будет, если это немец меня сейчас зацепит, – мелькнула шалая мысль. На миг ясно представилось серьёзное лицо Лёвки с морщинами поперёк лба (тринадцать лет уже сорванцу, книги читает запоями – таков ли я был в тринадцать-то?), и как в комнату входит Она, останавливается посреди, страдальчески искриви рот, и Лёвка, отложив Тита Ливия, внимательно смотрит на мать, начиная понимать уже, а Она, с истерическим надрывом, который у него давно навяз в зубах (не от него ли он опять сюда, в Африку сбежал?!) восклицает…

– Лейтенант, водивший канонерки… – сквозь зубы. Ещё две пули рвут кору махогона, маузер бахает гулко, перекрывая стрёкот автомата, ноги сами несут через тропу наискось.

– Лих штабс, – глухо сказал сзади Лыбатько, выцеливая того, на горе – да разве ж увидишь его, когда солнце в глаза. Ответный выстрел сносит разлапистый папоротник у самой головы Лыбатько.

– Под огнем неприятельских батарей… – он отлично помнит, КАК это было тогда, в ноябре четырнадцатого, когда он впервой окровавил саблю, с одного удара расколов австрийскую каску. И как Она не ценила его храбрости, кривила губы…

Бах!

Бах!

И бегом!

– Целую ночь над южным морем… – нога скользит по густой траве (только бы не перелом!), и немецкая тупоконечная пуля взвизгнула прямо над макушкой. И, лёжа на спине, вскинув над головой маузер, считай, что вниз головой – бах! Пуля со сверлящим визгом уходит к бунгало.

– Читал мне на память мои стихи… – до пригорка осталось всего десяток сажен. Штабс-капитан рывком вскочил на ноги, вновь укрылся за кустом и крикнул:

– Hey, deutsche Pfefferwurst! – вряд ли немец поймёт русское «немец-перец-колбаса», но этой сейчас неважно. – Zeig es mir, скотина!

На несколько мгновений воцарилась тишина, прерываемая только испуганным скулением обезьян на верхушках деревьев, а потом неуверенный голос хрипло спросил:

– Русские, что ли?!

По-русски спросил.

Куйбида опустил ствол автомата, сплюнул и процедил сквозь зубы:

– Анекдот… встретились посреди Африки двое русских – и ну друг в друга шмалять из чего попало…

Лесной робинзон, заросший бородой, в обрывках немецкого офицерского мундира, нервно смеялся, сжимая руками жестяную кружку с густым чаем, жался к костру. Густая короткая борода, неровно откромсанная внизу (видимо, у него даже и бритвы-то не было), тряслась, по ней катились крупные капли – слёзы и чай вперемешку.

Они сидели у костра на верхушке холма, у самого бунгало, тяп-ляп сооружённого из чего попало – пальмовые листья и стволы, тростник и лианы. В одной из стен зияла большая дыра, словно окно, кровля провалилась. На трёх скрещённых копьях над костром висел котелок, из которого тянуло чаем. На углях подрумянивались куски вяленого мяса – у экспедиции давно не было свежатинки.

– Позвольте представиться, господа – Петер фон Кейзерлинг, обер-лейтенант!

Кейзерлинг!

И штабс-капитан, и капитан – оба невольно покосились назад, туда, где за поворотом тропы всё высился крест с памятной надписью. Обер-лейтенант, поняв их взгляды не то рассмеялся, не то всхлипнул:

– Рихард – мой брат, господа. Этот крест поставил я, конечно же. Он умер. Умер давно. Мы с ним были вдвоём в отряде, который послал на северную границу Танзании полковник фон Леттов-Форбек, командующий немецкими колониальными силами в Танзании в четырнадцатом году.

Семь лет, – с ужасом подумал штабс-капитан. – Семь лет, как его послали сюда, и самое меньшее год он сидит тут один, в этих джунглях. Так ведь и с ума сойти недолго.

– Наши аскари погибли все, уже давно, белых нас было только двое. А теперь вот остался я один…

Немец смолк.

– Впрочем, мы не представились до сих пор, хотя знаем ваше имя, обер-лейтенант, – сказал Авксентьев. Немец поднял голову, глядел на него слезящимися глазами. – Капитан Вооружённых сил Юга России Авксентьев. Сергей Юрьевич.

– Штабс-капитан Вооружённых сил Юга России Гумилёв, – нехотя сказал штабс. – Николай Степанович.

– Ник… – остзеец подавился слюной. – Николай Степанович?! Это… это вы?

Штабс-капитан хмуро кивнул.

– А… вы здесь откуда?

– Прямиком из Питера, – криво усмехнулся штабс. – Ну, через Екатеринодар, Одессу, Стамбул, Каир и Аддис-Абебу, разумеется.

Немец прекрасно говорил по-русски, что, впрочем, было неудивительно: Кейзерлинги – выходцы из остзейских немцев, часто бывало так, что один сын в семье служил русскому царю, а другой – германскому кайзеру.

– Вы из остзейцев? – Гумилёв подбросил дров в костёр, багровые густым роем искры взвились в медленно темнеющее небо. Невдалеке носильщики и уаруари тоже развели костёр, пекли ямс и маниок, грызли вяленое мясо и вскрывали консервы.

– Да… – нехотя сказал Кейзерлинг. – Мы, курляндцы, привыкли к двойному подданству… Когда этот бешеный сербский гимназист пальнул в Сараево, мы с братом посоветовались… в немцев стрелять мы не хотели, в русских тоже. Наша мать русская… урождённая Бахтина. А тут нас фон Леттов-Форбек пригласил с собой в Танзанию… ну мы и согласились.

Куйбида кинжалом вспорол крышки шести банок с американским корнбифом:

– Прошу, вашбродь.

– Ого, у нас сегодня пир, – с лёгкой насмешкой сказал Гумилёв, уже оправившийсяя от недавнего нервного возбуждения. Он старался не замечать угрожающих взглядов Авксентьева. Тот только криво улыбнулся и сказал:

– Ну да. Всё равно мы дошли уже до тех пределов, до которых нам разрешено было идти британской колониальной администрацией. Денёк отдохнём – и назад, в Абиссинию…

При упоминании о британской администрации остзеец вздрогнул, словно его ударили.

– А вы… вы, русские, здесь – зачем?! – спросил он неуверенно.

– Этнографическая экспедиция, – саркастически бросил в ответ штабс-капитан. Он давно уже понял, что у них за этнографическая экспедиция и зачем она нужна Генштабу ВСЮР и «Азбуке».

– Какая? – шало переспросил Кейзерлинг и недоумевающее оглядел офицеров, пластунов и чернокожих. – Что, кто-то сейчас занимается наукой? Мне кажется, что весь мир уже только и делает, что воюет…

Похоже, у остзейца действительно не все дома, – грубо подумал про себя штабс-капитан. – Хотя ничего удивительного… столько лет-то.

– А вот вы что здесь делаете, обер-лейтенант? – штабс-капитан грыз каменно-твёрдый сухарь, чуть размоченный в воде, разбавленной вином.

– Охраняю границу Восточной Африки, разумеется! – Кейзерлинг гордо вскинул голову. Потом вдруг дико глянул на них, словно собираясь что-то спросить, но не решаясь. Гумилёв понял.

– Война закончилась, Петер, – тихо сказал он по-немецки.

– Давно?

– Уже почти три года как. В ноябре восемнадцатого.

– Три года, – ошалело пробормотал Кейзерлинг, схватившись за голову. – Целых три года … господа, ведь я даже счёт дням потерял… в этом проклятом климате не поймёшь, когда зима, когда лето… все дни похожи друг на друга… Так значит, сейчас двадцать первый год?

– Да, – Гумилёв задумчиво кивнул. – Двадцать шестое августа.

При этих словах он поморщился – что-то вдруг остро кольнуло в сердце.

– А полковник фон Леттов-Форбек?

– Капитулировал, – безжалостно сказал Авксентьев. – Тогда же, в ноябре восемнадцатого, когда узнал о перемирии. Он сейчас в отставке, я читал в немецких газетах.

– И кто сейчас хозяин в Танзании? – подавленно пробормотал Кейзерлинг.

– Англичане, – Гумилёв плеснул в кружку с чаем рома. На несколько мгновений воцарилась тишина, потом Кейзерлинг сипло сказал:

– Я предполагал… да и кому ж тут ещё быть, не бельгийцам же…

Он поднял голову, глянул на них безумными глазами.

– Германия проиграла?

– Да, Петер… – грустно сказал Авксентьев. – Впрочем, Россия проиграла тоже… В марте восемнадцатого года был заключён сепаратный мир.

– Не могу сказать, что я не рад этому, – усмехнулся Кейзерлинг. – Я всегда считал, что Россия и Германия должны дружить, а не воевать… кто больше всех выиграл в этой войне? Англо-американцы?

– Да, – хмуро сказал Авсентьев, не вдаваясь в особые подробности. Гумилёв и вовсе промолчал – он не любил разговоров о политике.

– А знаете, господа, ещё не всё потеряно! – воскликнул Кейзерлинг, вновь оживляясь. – Я предвидел, что англичане смогут захватить Танзанию, и у меня готов план, как поднять против них негров, чтобы сбросить англичан в море. Мне нужен только сигнал из метрополии!

Штабс-капитан отвёл глаза и промолчал.

Высоко в сумеречном небе медленно плыла с востока на запад длинная серебристая сигара – словно огромная рыбина.

Дирижабль.

Англичане налаживали трансафриканское сообщение.

Экспедиция отправлялась назад через два дня. Отдохнувшие носильщики бодро взвалили тюки с поклажей на плечи (впрочем, поклажи этой изрядно поубавилось).

Кейзерлинг стоял на пригорке, опираясь на карабин.

– Значит, не надумали? – вздохнул Гумилёв, задержав на мгновение его руку в своей при прощании.

– Я на посту, – коротко ответил Кейзерлинг. И, помолчав, добавил. – Снять меня с этого поста может только тот, кто меня на него поставил.

Русские в ответ только промолчали и дружно отдали честь.

Кейзерлинг поправил на голове драную фуражку и отсалютовал уходящему конвою. Дождался мгновения, пока последний носильщик не скроется за кустами и, сгорбясь, побрёл к бунгало, волоча за собой винтовку. Расстроенные чувства сыграли с ним злую шутку – он ничего не видел вокруг себя, шёл, не глядя под ноги.

Разъярённое шипение пригвоздило его к месту, словно удар грома, и тут же ногу пронзила острая боль. Серо-коричневое тело стремительно скользнуло в высокую траву.

Чёрная мамба!

Чувствуя, как судороги стискивают дыхание, Кейзерлинг упал на колени, а потом и лицом в траву.

– По возвращении, – сказал Авксентьев. – Даю вам слово, Гумилёв, по возвращении я немедленно свяжусь с немецким послом в Аддис-Абебе и сообщу об этом несчастном. Надеюсь, полковник фон Леттов-Форбек не замедлит с приездом…

Штабс-капитан подавленно молчал.

Этюд в красной позолоте

На колокольне проснулся «Эмманюэль». Гулкий фа-диез растёкся по паперти Нотр-Дам, заметался по улицам Ситэ и разбился о стены Консьержери. А следом за главным колоколом подхватили перезвон подголоски: «Анжелик Франсуаз», «Антуанет Шарлот», «Иасан Жанн» и «Дениз Давид». Звонили к заутрене.

Подполковник вдохнул утренний воздух, насыщенный лёгким, едва заметным морозцем (весна в этом году, по уверениям парижан, выдалась холодная), запахами фиалок, свежих круассанов и кофе, плотнее застегнул пальто, поправил кашне и зашагал по набережной. По счастью, генерал назначил свидание не очень далеко с отелем Нотр-Дам, в котором остановился подполковник, можно было пройтись пешком. Тем более, что если миссия увенчается успехом, с Парижем ему придётся распроститься уже завтра.

Подполковник усмехнулся.

Когда-то ему и присниться не могло, что он окажется в этом городе, золотой и голубой мечте русских аристократов и интеллигентов. Мечте, которую он, сын кондуктора железной дороги, всегда искренне считал придурью. Однако ж случилось, да…

По набережной, треща и стреляя выхлопами, пронеслась стайка мотоциклистов. Подполковник проводил их взглядом. У переднего мотоциклиста развевались длинные белокурые волосы, выбившись из-под шлема. Девушка.

Война изменила нравы, – повторил подполковник навязшую в зубах сентенцию, поворачивая на бульвар Сен-Мишель. Ещё десять лет назад вряд ли кто мог бы представить, что девушка из приличного общества будет гонять по Парижу на мотоциклете. А то, что девушка эта из приличной семьи, сомневаться не приходилось – четырнадцатисильный мотоциклет-скутеретта «Megola» стоил вполне приличных денег и клошары не смогли бы себе его позволить. Впрочем, после Версаля во Франции по репарациям появилось много немецкой техники, которая продавалась по не очень высоким ценам.

И не спится им, – невольно подумал подполковник и почти тут же усмехнулся своим мыслям. В двадцать семь лет глупо недовольничать развлечениями молодёжи. – Небось, завидуешь? – поддел подполковник сам себя. – И сам бы не прочь с этой блондинкой сгонять до Отейля или Булонского леса, выжимая скорость из дрожащего «Харли-Дэвидсона» и чувствуя, как стягивает кожу на лице холодный утренний воздух и слезятся глаза под очками-консервами.

Подполковник без нужды поправил твидовую кепку, надвинул её чуть глубже, чем следовало. А чего ж, и не прочь. Сам перед собой он не лукавил никогда. Ни сейчас, ни тогда, в таврических степях, прокалённых солнцем, под пулями «зелёных». Благо, с красными ему схлестнуться не пришлось. Пока шли военные действия на фронтах, подполковник, тогда ещё поручик, уже был при штабе, в адъютантах, терпел на себе полупрезрительные взгляды фронтовых офицеров, дроздовцев и марковцев. А потом американский посол Буллит озвучил свою знаменитую инициативу, а воюющие стороны внезапно для всех её приняли. А после заключения перемирия военные действия прекратились почти везде, кроме тех мест, где действовали совсем уж неуправляемые атаманы из «зелёных». Вот против них бывшие враги и повернули оружие.

С красными офицерами (красные говорят не «офицерами», а «командирами», изо всех сил избегая «старорежимной» терминологии – впрочем, перед самым отъездом подполковника из Новороссийска в Париж среди офицерства пронеслись слухи, будто у красных намечается компания за возвращение знаков отличия и воинских званий) подполковнику приходилось видеться вблизи несколько раз – на переговорах по разграничению и работах по проведению демаркационной линии, во время совместных военных действий против «чёрных» и «зелёных». И он отлично знал, что если их переодеть в форму Добровольческой армии, то ни один, даже самый придирчивый взгляд, не отличит их от дроздовцев или марковцев. Те же пронзительные глаза, привычные к кровопролитию и огню из сотен и тысяч стволов, те же повадки фронтовика, стремительные и порывистые движения, та же немногословность. Разве что некоторым из них недоставало воспитания, но звероподобных убийц среди них подполковник не видел ни разу. Что впрочем, ещё вовсе не означало, что их нет, как сказал его приятель Сашка Быков, тоже подполковник-дроздовец в ответ на выраженное недоумение.

Подполковник зябко повёл плечами. Давно уже не было в живых Сашки Быкова, застреленного террористом-махновцем ещё весной двадцатого года, во время Гуляйпольского кризиса, когда анархическая республика возжелала примкнуть к красному Киеву, пообещавшему её автономию, и на демаркационной линии возникла первая за время окончания войны напряжённость, обе стороны стягивали войска, к Днепру и Дону. Казалось, вот-вот, – и притушенное пламя гражданской войны полыхнёт вновь. Недоставало только искры. Тут и там реяли над демаркационной линией аэропланы, и лётчики в очках-консервах вглядывались друг в друга, до боли сжимая покрытые каучуком рукояти штурвалов, нащупывали гашетки. А солдаты кричали друг другу через Днепр что-то, то оскорбительное, то весёлое, и подполковнику не верилось, что вот-вот вместо слов полетят снаряды и бомбы, и пулемётные трассы выстелят кровавые дороги для наступающих.

Обошлось.

Обошлось, и Сашка Быков стал чуть ли не единственной жертвой кризиса. Он, да ещё тот, кто его убил. Стрелял-то махновец, конечно, не в обычного офицера, в генерала Май-Маевского метил, но Сашка успел раньше, и короткая очередь новомодного оружия, немецкого пистолет-пулемёта «Шмайссер» пришлась прямо ему в грудь. А в следующий миг генеральский конвой изрешетил террориста из восьми стволов сразу.

А потом как-то сразу всё пошло на убыль, и на переговорах в Киеве Деникин и Мария Спиридонова пришли-таки к согласию. Зелёную Гуляйпольскую республику переподчинили РСФСР, а взамен красные согласились на подчинение области Войска Донского Югу России, чего прежде не признавали.

Остался позади притаившийся в глубине парка Музей Средневековья, в котором при иных обстоятельствах подполковник побывал бы не раз. Сейчас он шёл вдоль Люксембургского сада. Из английских скверов доносился лай собак – ранние пташки, парижане выгуливали своих питомцев. В окнах Люксембургского дворца уже горел свет – для Сената пасха не существует, он работает всегда.

Бульвар Сен-Мишель протёк мимо Сада Гран Эксплоратёр и влился в проспект Обсерватуар. Подполковник пересёк несколько улочек и повернув на бульвар Монпарнас, оказался рядом с кафе «Клозери-де-Лила», которое генерал назначил для встречи.

Почему именно тут – подполковник отчаялся понять. Кафе это было довольно известным среди литературной богемы и живописцев, а не среди военных, и подполковник понял бы ещё, если бы свидание у него было скажем, с Гийомом Аполлинером, Полем Сезанном или Амедео Модильяни… впрочем, выпускник Генерального штаба Российской империи вряд ли что-то делает зря. Кто станет искать блестящего офицера и дипломата среди писателей, поэтов и художников, кому придёт это в голову?

В кафе по утреннему времени было ещё пусто, только за крайним столиком у окна сидел коренастый крепыш в гольфе плотной вязки под рубашкой. Перед ним на столике стыла полупустая чашка кофе со сливками, а сам он что-то быстро писал карандашом в большом блокноте. Писатель, должно быть, – подумал подполковник, мельком глянув на бородача, и тут же безошибочно определил. – Мой ровесник, скорее всего, может года на два моложе или старше.

Подполковник сел поодаль от писателя, через два столика. По своему знакомству с писателями (оно, правда, было невеликим, знаком подполковник был только с казачьим писателем Фёдором Крюковым, который сейчас возглавлял газету «Вольный Дон» Юга России) он знал, что писатели во время работы терпеть не могут, когда им мешают. Изящная словесность – штука пугливая и тонкая.

Пальто, кашне и кепка нашли приют на вешалке, подполковник сел за столик и бросил мгновенно оказавшемуся рядом с ним официанту (французский он хорошо знал ещё с прогимназии, куда всеми правдами и неправдами сумели-таки протолкнуть его родители):

– Кофе по-турецки и свежую газету, пожалуйста.

Газета оказалась перед ним почти мгновенно (утренний «Le Figaro»), а кофе пришлось ждать некоторое время. Подполковник понимающе кивнул и погрузился в газетные статьи.

Всю передовицу занимала большая статья о только что заключённом Ангорском мире. Турецкая армия, загнанная греками и французами в каменистые холмы Каппадокии, агонизировала, осаждённая Ангора капитулировала, и турецкое правительство, наконец, согласилось на подписание мира, дополнившего уже заключённый четырьмя годами раньше Севрский мир, отменённый было в прошлом году в Лозанне. В статье с достойным лучшего применения тщанием перечислялись отличия Ангорского мира от Севрского: расширение греческих владений с двадцати девяти до ста тысяч квадратных километров из-за передачи Греции не только округа Смирны, но и всей Ионии и Карии, островов Додеканес и острова Родос; демилитаризация Турции по германскому образцу, с дозволением содержать только пятьдесят тысяч сухопутной армии и сторожевой прибрежной флот. Генерал Кемаль-паша уже заявил о своём несогласии с условиями мира, был объявлен мятежником и бежал в приграничные области с небольшим отрядом, где, по мнению автора статьи, должен был получить кучу неприятностей со стороны курдов. Греческая мечта Екатерины Великой и Потёмкина сбывалась, но приводили её в жизнь не русские, не Россия. Да и самой России-то больше не было после подписания Уфимского перемирия.

Подполковник в досаде сложил газету и бросил её на стол. Официант уже принёс кофе, и офицер сразу сделал крупный глоток.

Рядом раздались голоса. Говорили по-французски, но с неистребимым и сразу заметным акцентом. Один – с незнакомым, кажется, испанским, а другой – с хорошо знакомым американским (после прекращения военных действий на Юге России часто можно было встретить дельцов из САСШ, которые высматривали возможности потеснить французов в концессиях и вложениях). Он покосился на голоса – разговаривал тот самый писатель и подсевший к его столику смуглый мужчина в сером, видавшем виды костюме.

– Я же просил тебя, Гильермо, – раздражённо бросил писатель (это он говорил с американским акцентом). – Не мешай мне работать! Когда меня отвлекают, я каждую строчку вымучиваю! А потом ты обижаешься, что я тебе не отвечаю!

– Прости, Эрнесто, – смуглый криво усмехнулся. – Я только хотел узнать, не возьмёшься ли ты написать для нашей газеты большой материал о том. Что закончилась война? Твои интервью и очерки были очень хороши…

– Нет, Гильермо, – по-прежнему раздражённо ответил Эрнесто, дёргая усами. Подполковник почувствовал, что невольно проникается симпатией к его открытому мужественному лицу. – Ты же знаешь, я бросил журналистику. Я хочу писать книги и только книги, это ты тоже знаешь.

– Но тебя почти не печатают, – возразил Гильермо. – На что ты живёшь?

Эрнесто сжал зубы и на его челюсти выступили рифлёные желваки. На миг подполковнику показалось, что сейчас он не сдержится и ударит своего визави, настолько характерной стала его пластика, словно у боксёра перед ударом. Ближняя дистанция, джеб левой в корпус и хук справа. Но американец сдержался, только выпятил челюсть вперёд.

– Не твоё дело, – высокомерно ответил он, и Гильермо увял. – Проваливай и не мешай мне писать!

Разговор прервался, Гильермо ушёл, а Эрнесто снова уткнулся в свой блокнот, быстро работая цанговым карандашом. Иногда он на мгновение замедлялся, словно задумываясь о чём-то, подыскивая слова, потом принимался писать снова.

Подполковник отвернулся к окну, снова глотнул кофе и закурил крепкую турецкую сигарету, к которым пристрастился в Крыму и на Кавказе – там этого контрабандного добра было хоть отбавляй. Местный парижский «Житан» от которого таяла и млела разнообразная богема, подполковнику по вкусу не пришёлся, но турецкие сигареты он находил и здесь – французская армия проливала кровь вместе с греческой в Анатолии, и контрабандного товара хватало и здесь.

За окном просыпался бульвар Монпарнас, высился в рассветном солнце своими причудливыми колоннами ар-нуво и буквально какой-то год назад появившегося нового стиля ар-деко. Над причудливо изломанными кровлями Парижа медленно плыл на восток дирижабль – подполковник невольно вспомнил слухи о только что открытом трансъевропейском воздушном сообщении, о строительстве в крупнейших городах причальных башен для дирижаблей и аэродромов для пассажирских аэропланов.

Звякнул колокольчик, подполковник невольно повернулся к двери и с трудом подавил позыв встать из-за столика.

Пришёл генерал.

Правда, никто из тех, кто сейчас был в кафе, скорее всего, не смог бы сказать, что это именно генерал. Твидовый охотничий костюм английского покроя, с рыжими кожаными заплатами на локтях, сразу бросавшимися в глаза на тёмно-сером неброском сукне, плотная широкополая шляпа… его можно было принять за кого угодно – путешественника, богатого бездельника, писателя из преуспевающих. Только не бывшего военного атташе Российской империи, сейчас отошедшего от дел и сидящего на золоте, словно царь Кощей. И только военная выправка да гвардейские усы выдавали в нём офицера.

Генерал окинул кафе быстрым взглядом, на мгновение задержал его на американском писателе, но Эрнесто даже и ухом не повёл, – продолжал строчить в блокноте. И генерал обратил взгляд к тому, кто его действительно ждал.

Он остановился у самого столика, и подполковник, наконец, поднялся.

– Ваше… – начал было он, но генерал остановил его коротким движением руки:

– Не стоит называть званий и фамилий, – сказал он негромко. – Достаточно будет имён.

– Алексей Алексеевич, – послушно склонил голову подполковник. – Я прибыл к вам от имени правительства Юга России.

– Я понял это, – едва заметная усмешка чуть тронула губы генерала, шевельнула его усы. – Как позволите именовать вас?

– Павел Васильевич, – опомнился, наконец, подполковник. – Присядем?

Собеседник не понравился Игнатьеву сразу.

Светло-коричневый костюм тонкой шерсти сидел безукоризненно, но сквозь него ясно было видно военную выправку, такую же, как и у самого Игнатьева, неестественно бледное молодое лицо застыло жёстко, словно высеченное из камня, а глаза смотрели словно сквозь собеседника. Молод, а видно, что повидал немало. И что там у него в голове, ему, генералу, выпускнику Генерального штаба, пока что было не понять.

И где у визави пистолет, генерал определить не смог, а это было плохо и неправильно. Что пистолета у него с собой нет, Игнатьев не верил ни на мгновение, а раз определить нельзя, то ждать можно всего, чего угодно, это генерал научился понимать за свою долгую военную, дипломатическую и шпионскую жизнь.

– Я так понимаю, что речь пойдёт о… – начал Игнатьев, и собеседник тут же закончил, поняв его с полуслова:

– О тех средствах, которые, по всем известным несчастливым событиям, оказались в вашем распоряжении, и которыми вы пока что никак не распорядились.

Обтекаемо и без обиняков, – усмехнулся про себя генерал, но внешне никак этого не показал. Со стороны могло бы показаться (если, конечно, подслушивающий смог бы понять русский язык, каковых специалистов среди парижан было мало), что разговаривают два маклера, что речь идёт о наследстве или денежном вкладе в банк.

– Павел Васильевич, – устало вздохнул Игнатьев. – Я же уже отвечал вашему правительству (он неощутимо надавил голосом на последнее слово, чтобы стало понятно, что никакой правительство он всерьёз не воспринимает), что золото русского посольства хранится в надёжном месте и будет в нём храниться до тех пор, пока я не сочту убедительной победу одной из сил.

– Алексей Алексеевич, – возразил визави спокойно, – но вы же не можете не понимать, что так дальше продолжаться не может. Вы просто обязаны что-то сделать, чтобы… да хотя бы, чтобы разрядить ситуацию.

– Верно, – генерал согласно склонил голову. – Я в общем-то предполагал ранее, что мне придётся рано или поздно что-то решить. Но согласитесь, что после заключения Уфимского перемирия единой России эти надежды стали призрачными, и всё-таки и оказать предпочтение одной из сторон было бы несправедливо.

– Почему же? – немедленно возразил Павел Васильевич. – Разделить эти средства между всеми сторонами было бы ещё более несправедливо, не так ли?

– Так, так, – задумчиво покивал Игнатьев, пристально разглядывая лежащих на тарелке устриц.

Семь лет назад, когда донеслись новости о революции, сначала первой, а затем и второй, он понял, что без большой крови дело не обойдётся. И тогда сделал то, что сделал. Иного выхода не было – в России не стало твёрдой власти, и золото так и притягивало загребущие руки самых разных людей, от генералов Жилинского и Жибера до адьютанта Панчулидзева.

Хабар! – вспомнил Игнатьев выкрик Панчулидзева и едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами от ненависти.

Хабар.

Двести двадцать пять миллионно рублей золотом были надёжно заперты в банках Парижа, и доступ к счетам был только у него, Игнатьева, – он бесконтрольно распоряжался средствами посольства. Семь лет его вынуждали вернуть эти деньги, и семь лет он не соглашался. Ещё тогда, в семнадцатом году, он решил, что будет на стороне революционной, новой России. Но и передать деньги красному правительству был пока что не в силах – военная и экономическая блокада красной России закончилась три года назад, когда стало ясно, что война не возобновится, а планы мировой революции красными отодвинуты на далёкое будущее. Но именно заключение Уфимского перемирия, когда каждой воюющей стороне предписывалось остановиться на достигнутом status quo, остановило намерение Игнатьева передать деньги Совнаркому. Теперь он не мог понять, кого именно ему следует предпочесть.

А вот теперь…

Пожалуй, этот странный молодой человек по имени Павел Васильевич прав – время решать пришло.

И остро вспомнился вдруг вчерашний вечер, когда он только сошёл с поезда на перрон вокзала Сен-Лазар.

В полутёмном переулке около вокзала ему вдруг преградили путь трое.

– Этот? – спросил кто-то.

– Этот, – ответил кто-то.

Говорили по-французски, конечно, но в одном из голосов вдруг прорезался знакомый русский акцент.

Обошли с трёх сторон, и Алексей Алексеевич вдруг остро пожалел, что взял привычку бывать на людях без оружия. Беззаботный Париж вдруг оборачивался к нему своей совсем иной стороной. И ведь нельзя сказать, чтобы Игнатьев был наивным восторженным юнцом, экзальтированным интеллигентиком. Непростительно расслабился генерал, забыл науку Генерального штаба.

Один вдруг ловко прошёлся ладонями по бокам генерала (Игнатьев не успел даже шевельнуться) и удовлетворённо кивнул:

– Пустой.

Остальные двое, до того державшиеся чуть в стороне, шагнули ближе, не вынимая рук из карманов.

– Ну что, генерал? – тяжело дыша чесноком и вином, придвинулся тот, что говорил с русским акцентом. – Не доходят до тебя добрые речи?

– Вы кто такие? – холодно бросил Игнатьев, прикидывая, сможет ли обломать их в одиночку всех троих. Выходило, что нет, даже если у тех двоих в карманах только ножи или кастеты. Не успеть. А у них наверняка не только – вон у того, справа, карман характерно топырится, словно там револьвер лежит. – Чего надо?

– Прикидываешься, золотопогонник, – прошипел говоривший на сей раз по-русски, потом, словно спохватившись, опять перешёл на французский. – Тебя сколько раз предупреждали про золото? Его ждут. Дома ждут. Понял ли?

– Понял, – по-прежнему спокойно ответил Игнатьев, понимая, что убивать его сейчас не будут. «Но из дому без оружия я больше не ходок», – сказал он сам себе на будущее.

– Вот и помни, генерал, – апаш вновь дыхнул на него вином и чесноком. – И про то помни, что не ты один на свете живёшь, у тебя и жена есть.

Игнатьев мгновенно вскипел, но апаши уже отскочили от него на безопасное расстояние, а тот, что справа выдернул руку из кармана и в тусклом свете фонарей в неё и вправду поблёскивал револьвер. Не то родной наган (вряд ли, впрочем, русак, скорее бельгиец), не то абориген «лебель», они схожи и по очертаниям, и по весу, и по боевым свойствам.

– Помни, генерал, – повторил тот, что с русским акцентом, и они пошли прочь, беззаботно повернувшись к генералу спиной.

Позже, когда генерал уже спустился в метро и трясся в душном вагоне, пришло удивление.

Почему?!

Ведь он же и так на стороне красных, зачем им его запугивать?! Да и как-то грубовато-прямолинейно.

Значит?!

Значит, это совсем не красные, тем паче, что они вряд ли технически смогут такую акцию организовать здесь, в Париже, не под силу пока что ЧК такое. Блокаду недавно только сняли, через границу пока только единицы едут, агенты-то ЧК в Париже наверняка есть, но чтобы ТАКОЕ организовать. Это под них играет какая-то белая разведка, скорее всего деникинская «Азбука», у них самые сильные позиции из всех послеуфимских сил. Напоминают ему, что его решения ждут, и одновременно решили пугнуть его злыми красными чекистами.

Или всё-таки красные? Рассудили так же, как он, и решили сыграть прямо, чтобы он подумал на «Азбуку».

Но зачем?!

Думай, голова, картуз куплю…

Интересно, а где у Игнатьева пистолет? – думал между делом подполковник, наблюдая, как генерал аккуратно вскрывает устрицу. Скорее всего, сзади за ремнём, из-под охотничьего пиджака так будет выхватывать очень удобно при внезапной опасности.

– Но почему я должен выбрать именно вашу сторону? – Игнатьев вдруг поднял глаза от устриц и глянул пронзительно-остро.

Подполковник едва не поперхнулся вином от неожиданности. Расслабился. Не ждал от генерала такой резкости, всё время приходится себе напоминать, что это генштабист, это не милейший выпивоха Владимир Зенонович. Впрочем, тот тоже генштабист. Но этот – разведчик, дипломат!

– А почему нет? – пожал плечами подполковник, аккуратно поставил бокал на салфетку и посмотрел на генерала максимально прямо и честно. – Я думаю, вы не будете отрицать, что именно наша область России наиболее перспективна для экономического развития. С этим золотом мы сможем подняться так, что станем привлекательными для всех остальных. В том числе и для беглецов из красного рая.

– Область красных не менее привлекательна, если вы именно об экономике, – немедленно возразил генштабист. – Они занимают центр России, в их руках обе столицы, Урал и Поволжье, у них есть сообщение с Туркестаном. И согласитесь, Павел Васильевич, именно вы, белые, привлекли на свои территории чужие войска, разве нет? Англичан, французов, американцев, японцев…

– Но красные привели немцев! – воскликнул подполковник. – Вы не считаете этого, генерал?! Они же цареубийцы! Поэтому золото следует передать домой, на Юг России.

Игнатьев вдруг вздрогнул и его взгляд изменился так, словно он гадюку увидел, словно ему напомнили о какой-то опасности, о каком-то неприятном событии. Медленно отодвинул тарелку и встал.

– Благодарю за приятно проведённое время, – процедил он, явно сдерживаясь, чтобы не сплюнуть на чисто вымытый пол кафе. – Не беспокойтесь, я принял правильное решение. Давно. Ещё в семнадцатом году. Можете больше не тратить казённых денег… это относится и к вам лично, и ко всей вашей… богадельне.

Резко повернулся (подполковник удовлетворённо кивнул, увидев, как характерно вздыбился на спине генерала твидовый пиджак прямо у самого пояса – похоже, армейский кольт сорок пятого калибра, любит генерал мощные стволы), нахлобучил шляпу и, не попрощавшись, двинулся к выходу.

Павел Васильевич спешить не стал.

Аккуратно дожевал устриц, запивая их шампанским. Посидел, задумчиво постукивая по столу костяшками пальцев. Встретился глазами с американцем-писателем – тот уже закончил писать и сейчас сидел расслабленно, потягивая ром с видом человека, сделавшего тяжёлую, но нужную работу. Улыбнулся ему глазами и поднялся.

В отель он не спешил.

Игнатьев дал ясный ответ, не допускающий двойного толкования, стало быть его миссия исчерпана, оставалось только откланяться городу каштанов и поэтов и уехать обратно в Новороссийск, с докладом Антону Ивановичу Деникину об очередной неудаче. Но это будет не сейчас. А пока у него было ещё время, чтобы прогуляться по городу.

Официант с поклоном принял деньги.

– У вас есть в кафе телефон?

– Есть, конечно.

– Свяжитесь с отелем Нотр-Дам, попросите портье от моего имени заказать билет на трансъевропейский дирижабль до Константинополя. На сегодняшний рейс.

Выйдя из кафе, подполковник несколько мгновений постоял на тротуаре, словно раздумывая, в какую сторону пойти, потом всё так же задумчиво и медленно побрёл через бульвар на другую сторону. Спустился вниз по проспекту, обогнул монастырь Визитанток и оказался в парке.

За густой стеной акаций он уселся на скамейку, подставил лицо солнцу.

Через некоторое время он услышал, как на соседнюю скамейку за спиной кто-то сел, но даже не повернул головы. Какая разница, кто там сидит, какое ему до этого дело. Но вновь пришедший несмело кашлянул, и подполковник открыл глаза. Повернулся.

За спиной сидел оборванец-апаш и разглядывал его вприщур.

– Ну? – отрывисто бросил подполковник.

– Всё сделали, как договаривались, – почтительно, но без лишнего заискивания сказал апаш. – Обыскали, припугнули. Оружия у него не было, а то нарубил бы нас в капусту. Рисковый он, не испугался.

– Того и не надо было, – коротко кивнул подполковник. – Что велел, сказали?

– А то как же, – подтвердил апаш. – Николя у нас русский, он и сделал вид, что проговорился. Думаю, подействовало, как надо.

Подполковник усмехнулся, вспомнив, как изменилось лицо Игнатьева. Ещё как подействовало.

– Ладно, – сказал он, вставая. На скамейке остался туго набитый кошелёк. – Вот ваша награда. Я своё слово держу. Погуляй со своими людьми, повеселись. Прощай, апаш…

– Прощай, офицер, – отозвался тот, и не подумав подняться с места. А чего ему с места подыматься, кто ему подполковник такой?

Но уйти просто так не удалось.

Подполковник уже прошёл было мимо густых зарослей акации, как услышал вдруг удивлённый вскрик. Замедлил шаг на мгновение, сам не понимая зачем, а в следующий миг уходить стало поздно. Из куста вывалился другой апаш.

– Ты! – выкрикнул он по-русски. Похоже, это и был тот самый русский Николя. – Это ты?!

Вообще, подполковник был в Париже отнюдь не инкогнито, с легальными документами корреспондента ОСВАГ и потому замедлил шаг – мало ли, вдруг и вправду кто-нибудь знакомый из России.

Вгляделся и похолодел.

Мыкола Потапчук!

Адъютант батьки Ангела!

– Узнал? – почти утвердительно бросил он, подходя вплотную и поигрывая наганом. – И я тебя тоже узнал, сволочь красная. Или белая?! Мы тогда так и не поняли, на кого ты работал, гнида.

После марта девятнадцатого нашлись люди, которые не согласились с прекращением военных действий. Нашлись и у красных, и у белых, и у зелёных. Тогда, в девятнадцатом, Павла и заслали в штаб Ангела – подполковник был его советником, и Мыколу видел почти каждый день. И это хорошо, что Мыкола так и не понял, на кого именно работал «советник» Ангела, приведший его «армию» под пули и шашки красных.

– Кидай зброю, – велел Мыкола, перестав улыбаться и положив большой палец на курок нагана. – Ну?!

– У меня нет оружия, – ответил подполковник, слыша, как за спиной приближаются шаги первого апаша.

Нет оружия, это верно. В карманах нет. Только «эсерик» в рукаве, для всякого неожиданного случая. Вроде вот этого.

– Что случилось, Николя? – недовольно спросил апаш, подойдя вплотную.

– Обыщи-ка его, Поль, – сказал Мыкола, по-прежнему держась чуть поодаль. Похоже, он был отнюдь не рядовым бандитом даже среди апашей. – Говорит, что оружия нет у него, да только мне что-то не верится.

– Но зачем?

– Счёт у меня к нему, – туманно пояснил бывший адъютант Ангела, и апашу этого хватило. Он быстро и привычно прошёлся ладонями по карманам подполковника и отступил.

– Нет оружия.

– Это хорошо, – Мыкола удовлетворённо крякнул, шагнул поближе. – Так значит, это мы на тебя работали вчера вечером… опять какие-то ваши шпионские штучки…

Наган в его руке чуть опустился вниз.

Сейчас!

Подполковник крутнулся на месте, чтобы охватить как можно больший сектор обстрела, успел увидеть только как изменились лица обоих апашей, выбросил руку вперёд, резинка щёлкнула по предплечью, и браунинг номер два сам прыгнул в руку из рукава.

Бах! Бах! Бах!

Мыкола рухнул прямо в клумбу, захлёбываясь кровью, она щедро хлестала из двух ран в груди, заливая фиалки. Поль отлетел назад, отброшенный ударом пули и свернулся, словно зародыш в материнской утробе. Оба были мертвы, можно было не проверять – подполковник знал свою меткость.

Кофе уже горчил, и подполковник сердито отставил чашку.

Его миссия провалилась. И вместе с тем – была выполнена так, что лучше некуда. Игнатьев не даст денег белому Югу России. Игнатьев передаст деньги красному Совнаркому, как и планировал изначально, только не большевистскому, а эсеровскому.

Павел невольно прикрыл глаза и ясно увидел перед собой худое и усталое лицо Дзержинского.

«Многие после заключения перемирия в Уфе посчитали, что всё пропало, – задумчиво говорил председатель ГПУ. – Другие посчитали, что можно расслабиться, ведь война окончена. Но она не окончена, она продолжается, пусть и в иных формах».

Объявили посадку на дирижабль, и бывший адъютант генерала Май-Маевского, агент ГПУ подполковник Павел Васильевич Макаров подхватил лёгкий чемодан из крокодиловой кожи.

Ядрань

И дёрнул же чёрт короля Александра назначить конференцию именно сейчас, в самый разгар лета! И именно здесь, в этой древней обители славянских пиратов, где когда-то предки нынешних Ковачевичей, Драгошей и Кватерников гнали на рабские рынки череды скованных цепями невольников и пировали на политых кровью шелках, а венецианские дожи прикидывали, во что им встанет выкуп своих матросов и откуп за то, чтобы славяне не разграбили окрестности королевы морей. Времена те давным-давно миновали, но память о них жила. Жила в вымощенных брусчаткой площадях, в вырезных жестяных фонарях на горбатых улицах, в крытых яркой черепицей кровлях и водосточных трубах из гремучей жести, в фигурных кованых решётках и увитых плющом каменных заборах, в могучих каменных стенах и башнях, построенных когда-то против турецкой угрозы, в сложенных пирамидами пушечных ядрах.

Солнце висело над морем, проливая потоки жара, и генерал-майор, выйдя из-под галереи княжеского дворца, поспешил перейти площадь и укрыться в тени. Июль на средиземном море – месяц жары и полуденной сиесты. Испанцы в этом отношении очень мудрые люди, в отличие от нас, славян и православных, – эта мысль не раз приходила в голову генерал-майору за время его службы в Сербии и Греции, даже и во время Великой войны. Но тем не менее, его продолжало отчаянно тянуть на эти гористые жаркие берега, даже когда ему пришлось вернуться ненадолго во время гражданской войны обратно в Россию. Когда весной девятнадцатого года военные действия на всех фронтах внезапно прекратились, он уже начал было думать с тоской, что никогда не вернётся на эти мглистые, покрытые лесом и виноградниками горы, тающие в дымке над винноцветным морем, воспетым ещё Гомером. Но уже осенью его вызвал к себе командующий ВСЮР и предложил вернуться на прежнюю должность военного атташе в Белграде, только представлять ему теперь предполагалось уже не всю Россию (России не стало!), а Югороссию, временным правителем которой предстояло стать командующему. И генерал-майор, уже считавший, что наконец, вернулся домой, сразу согласился. Не раздумывая.

Он любил эту землю, и настоящий его дом, пожалуй, был здесь. Тем более, что после окончания Великой войны, кажется сбывалась мечта многих южных славян, и создавалось новое (совсем новое!) королевство. То, о чём они мечтали перед войной, то, из-за которого, собственно, эта самая Великая война и началась!

Они мечтали, да.

Апис.

Королевич Александр.

Гаврила Принцип.

Ну и он тоже, конечно. И многие другие.

Впрочем, иных уж нет, а те далече…

Как и их мечты.

Генерал передёрнул плечами и зашагал быстрее, словно стараясь прогнать знобкое ощущение, охватившее его, несмотря на июльский зной – словно въяве вспомнилась та страшная весна семнадцатого, кровавый фарс в Салониках и лицо Аписа, страшное в своём спокойствии, уже понявшего, к чему идёт дело. Когда прозвучал приговор, он остался всё так же непоколебимо спокоен, только длинный ус его чуть дёрнулся да на бритой голове выступила едва заметная мелкая испарина, тут же, впрочем, и высохшая. Полковник тогда только покосился в сторону королевича, прямого и бледного, как смерть, едва заметно усмехнулся и смолчал. Генерал видел Аписа потом, уже после того… огромное тело полковника лежало недвижно у кирпичной стены, выщербленной пулями, и штыковые раны багровели на белой рубахе и распахнутом потёртом мундире. Это долго потом снились генералу в кошмарах.

Сзади пронзительно взвыл клаксон, и генерал негромко выругался. В последние пять лет жизнь словно взбесилась и понеслась семимильными шагами – повсюду автомобили и мотоциклеты, радио и аэропланы, жизнь мчится, словно куда-то спешит. Американцы, слышно, зовут это время ревущими двадцатыми, и они, пожалуй, правы.

Снова взвыл клаксон. От церкви Святого Влаха катился автомобиль – именно катился. Колёса с ярко-красными резиновыми шинами вертелись медленно, и авто чуть подпрыгивало на брусчатке. Да, здесь не автобаны Франции или Германии, здесь – Хорватия, и приходится пока соразмерять желания и возможности и сбавлять скорости. И даже вот это могучее чудо американской промышленности, жестяная Лиззи, с двадцатисильным двигателем, способный выдать до сорока пяти миль в час, должен здесь тащиться еле-еле. И поделом, – злорадно подумал генерал, с неприязнью относившийся к техническим новинкам.

На капоте форда вился небольшой звёздно-полосатый флажок – авто американского консульства. Консул торопился встретиться с королём Александром, и генерал вновь испытал приступ лёгкого, совершено мальчишеского злорадства – его, военного атташе Югороссии король всё-таки принял раньше, чем американского консула. Впрочем и неудивительно – предстоящая конференция в очень малой степени касалась САСШ, хотя американские дипломаты после Великой войны и старались делать вид, что европейские дела зависят только и исключительно от них.

Около часовой башни генерал повернул направо, в порт – в гостиницу идти совершенно не хотелось. Прошёл под аркой и оказался на набережной Старого порта, бросил туда-сюда цепкий и привычный взгляд и мгновенно нашёл то, что искал – небольшой винный погребок. И уже поворачивая к нему, зацепил краем глаза чей-то недобрый взгляд. Замер на месте (наработанное годами дипломатической службы в сочетании с неистребимым шпионством чутьё выло и стонало, рвалось звонить в колокола), медленно повернулся, словно бы рассматривая Старую гавань от Локрума до крепости Святого Иоанна и покосился влево, туда, откуда ему показался взгляд.

Ничего.

И никого.

И взгляд больше не чуется.

Но ведь не померещилось же ему!

Жара донимала уже всерьёз – дипломатический этикет требовал от него на приёме у короля быть в строгом костюме, а средиземное море в июле шерстяной одежды не терпит, поэтому генералу уже хотелось как можно скорее нырнуть в тень. Хорошо ещё, что встреча была полуофициальная, и от него не требовалось быть в мундире, а то парился бы сейчас в сукне, а не в лёгком джерси.

В погребке было полутемно, высились в глубине под сводчатым каменным потолком огромные дубовые бочки, потемнелые от старости, за несколькими маленькими столиками было по дневному времени пусто, что было генералу только на руку – он не среди людей потереться сюда зашёл.

– Zdravo.

– Zdravo, zdravo!

Хозяин, приземистый толстячок, словно сошёл со страниц какой-нибудь детской наставительной книжки, – добрый приветливый трактирщик из портовой таверны, и одет по-матросски, в форму боцмана австро-венгерского флота. Тот флот давно стал хорватским, а его адмирал стал регентом в стране, лишённой моря. Впрочем, моря у них нет, так хоть Дунай остался. И витязь Надьбаньяи, вынужденный обходиться без моря при адмиральских эполетах, содержит на Дунае канонерские лодки и мониторы.

Цилиндр повис на стояке рядом со столиком. Отполированная тысячами касаний поверхность стола желтовато поблёскивала в свете керосиновых ламп. Рубиновое вино темнело в высоком бокале, терпко сохло на губах, холодило нёбо – в погребах, где стояли бочки, было холодно. Генерал присел за столик в углу, вытянул ноги. Ещё раз глотнул, прикрыв глаза, и словно въяве увидел перед собой присыпанные тонкой полупрозрачной пылью тёмно-розовые гроздья винограда, облитые ярким солнцем. Открыл – и вновь окунулся в полутёмный погребок.

– Господин желает только выпить или закусить?

– И закусить тоже, – во дворце генерала угостили обедом, но с этого прошло уже достаточно времени, к тому же вино он привык закусывать. – На ваше усмотрение. И газеты, пожалуйста.

Широкий разворот Le Figaro отгородил генерала от погребка и от неторопливой возни хозяина, накрывавшего на стол. Взгляд генштабиста, привыкшего мгновенно вылущивать информацию из мешанины заголовков и анонсов, читать между строк, а то и вовсе на полях, стремительно скользил по колонкам, выхватывая нужное и важное:

Народный комиссар иностранных дел РСФСР Георгий Чичерин заявил, что он лично возглавит делегацию Советской России на предстоящей конференции в Дубровнике. Французский и британский кабинеты иностранных дел отреагировали сдержанным молчанием, памятуя провал переговоров в Лозанне двухлетней давности.

Глава временного правительства Югороссии Антон Иванович Деникин с сожалением отозвался о провалившейся попытке военного переворота в Ростове-на-Дону, возглавляемого генералом Шкуро, назвав заговорщиков неразумными патриотами.

Президент Польской республики Станислав Войцеховский вынужденно согласился с резолюцией сейма о недопустимости каких-либо соглашений с любой из частей бывшей российской империи, возглавляемых русскими. Бывший начальник польского государства и верховный вождь польского народа Юзеф Пилсудский от комментариев отказался, сказав, что он уже два года как частное лицо.

Великобритания продаст Греции океанский лайнер Мавритания для организации круизных рейсов по Средиземному морю сразу после окончания греко-турецкой войны и умиротворения Анатолии. Премьер-министр Греции Элефтериос Венизелос заявил, что главной базой для этих круизов будет Смирна, а вовсе не афины, как предполагалось изначально, а лайнер будет дообородован причальной вышкой для пассажирских дирижаблей, которые сейчас проектируются в бюро графа Цеппелина в Германии под патронажем Лиги наций.

Генерал раздражённо сложил газету и отбросил её на угол стола у стены, из которой выпукло выступал клёпками торец огромной бочки. На столе уже возникла большая плоская тарелка, на которой громоздились тонкие ломтики пршута и овечьего сыра, горками лежали оливки. А из невысокого кувшина тянуло пряным винным запахом.

Звякнул колокольчик у двери, кто-то прошёл к стойке, негромко заговорил с хозяином, и генерал мгновенно различил русский акцент. Не успев удивиться, он только поднял голову, а соотечественник уже был рядом, у самого столика.

Ба!

Красный граф!

– Алексей Николаевич! – и после мгновенной заминки генерал повёл рукой. – Прошу!

Угловатое вытянутое лицо Толстого на мгновение стало огорчённым – похоже, красному графу не очень хотелось, чтобы его узнавали, но лицо его тут же стало обычным, знакомым по фотографиям в газетах.

– А не откажусь, – Толстой как-то размашисто сел за столик, бросил на соседний троножец шляпу – мягкую серую федору.

Правила приличия требовали представиться и генерал, чуть привстав, склонил голову:

– Артамонов. Виктор Алексеевич. Военный атташе Югороссии при белградском дворе.

– О, – граф округлил глаза. – Артамонов. Простите… эээ?

– Тот самый, – не дожидаясь вопроса, подтвердил генерал. – Да, это именно я был военным атташе в Белграде, когда Гаврила Принцип бабахнул в эрцгерцога, и история Европы понеслась закоулками, как взбесившаяся тройка.

Вышло несколько вульгарно, и Артамонов поморщился – вульгарности он не любил и не терпел ни в ком, тем более – в себе.

– А сейчас вы значит, военный атташе Деникина, – подытожил Толстой, и генерал кивнул.

– А вы здесь какими судьбами?

– Воздух здесь хороший, а в Питере сыро, – уклончиво сказал писатель. – Вот мне от Главлита и организовали поездку. Сергея Александровича звал с собой, да тот в какие-то политические игры ввязался, и невыездной теперь…

Толстой безнадёжно махнул рукой и глотнул вина из принесённого хозяином бокала.

Сергей Александрович… это Есенин, что ли?

– Пишете что-то сейчас? – поинтересовался Артамонов, прожевав ломтик пршута. Писатели любят, когда у них интересуются их творческими делами? Или – не любят? Артамонов не знал. Прикинул про себя и пришёл к выводу, что она сам, будь писателем, не любил бы. Но отступать было поздно. – Я читал ваш последний роман… Аэлита, кажется. Сильно…

– Это не последний, – вздохнул писатель, лицо его вдруг осунулось и стало походжим на старый, выщербленный колун. Или древний каменный топор, Артамонову приходилось видеть такие в музеях. – Последний – Похождения Невзорова.

– О, – генерал чуть приподнял брови.

– Следите за литературой? – красный граф вымученно улыбнулся, – его что-то угнетало.

– Ну а как же, – Артмонов вновь отхлебнул вина, бросил в рот кусочек солёного овечьего сыра. – Знаете, как здесь говорят… правда это сербы говорят, в Белграде… – если в трамвае кто-то читает книгу, то это обычно русский, – помедлив, он зачем-то повторил это по-сербски. – Када у Београду неко у трамвају чита књигу, то је обично рус. Так о чём же ваша книга… – он повторил, помедлив, – Похождения Невзорова?

– О том, как живётся в эмиграции… жилось, – поправился граф. – Сейчас, после окончания войны, эмигранты могут вернуться… правда, не все хотят. Особенно те, кто уехал из Центральной России, оттуда, где власть красных.

– Но вы-то вернулись.

– Я – вернулся, – подтвердил Толстой. Видно было, что ему не очень хочется об этом говорить. Артамонов его понимал – многим русским не по душе было Принцевское перемирие, которое разделило Россию на части, оставив самый центр страны во власти красных. Ему самому тоже, но Артамонов, будучи на службе, придерживал мнение при себе. Поэтому он перевёл разговор снова на литературу:

– А новое?

Толстой понял и склонил голову.

– Пишу сейчас, да… авантюрный роман… изобретение, дающее силу и власть… изобретатель-злодей… – Алексей Николаевич скривился, словно досадуя на себя за что-то такое, чего сам в себе не любил. Артамонов вдруг понял – писатель досадует на себя за общие фразы и косноязычность. – Первая книга, Угольные пирамидки, уже вышла, в журнале Красная новь.

– Расскажете? Хотя бы в общих чертах? А то здесь этот журнал не выходит, – усмехнулся Артамонов, чиркая зажигалкой и раскуривая румынскую пахитосу.

– Извольте, – Толстой оживился, тоже вытащил из кармана плоскую папиросную коробку – по жёлтой этикетке генерал угадал французский «Житан» любимые папиросы богемы, должно быть, красный граф пристрастился к ним во время своей жизни в Париже. – Вам доводилось читать роман «Война миров» американского писателя Герберта Уэлса?

Артамонов сморщил лоб, припоминая, потом кивнул:

– Да, было дело.

– Тогда вы должны помнить, что марсиане в этом романе применили сверхоружие – разрушительный тепловой луч, – генерал кивнул. Писатель продолжил. – Так вот, в моём новом романе, злодей-изобретатель создаёт аппарат, позволяющий генерировать такие лучи и использует его для получения власти над миром…

– Гений и злодейство, – понятливо кивнул Артамонов. – Понятно.

Он на мгновение скосил глаза в сторону стойки – непонятно для чего, и заметил, что хозяин, склонившись к стойке, торопливо говорит с кем-то по телефону – эбонитовая трубка у уха, полированная деревянная ручка, от столика генерал мог даже разглядеть, из какого именно дерева выделана ручка – бук, пожалуй. Небедно живёт хозяин винного погребка. И почти тут же хозяин глянул в его сторону, и генерал, вдруг встретившись с ним глазами, ощутил всё тот же ненавидящий взгляд, что и на набережной. Вздрогнул, на миг зажмурившись и ощущая, как оттягивает карман тяжёлый браунинг номер два, и, открыв глаза, снова встретился с хозяином – тот смотрел дружелюбно, так же, как и тогда, когда генерал только вошёл в погребок.

Показалось?

Не похоже.

Отвлекшись, Артамонов упустил нить рассказа писателя, и вздрогнул, только когда граф закончил:

– Старый знакомый, Оленин, рассказал мне действительную историю постройки такого двойного гиперболоида; инженер, сделавший это открытие, погиб в 1918 году в Сибири.

Генерал покивал, потом, перехватив внимательный взгляд Толстого, признался:

– Прошу меня простить, Алексей Николаевич, но мне пора идти – срочное дело, которое я совсем упустил было из памяти, а сейчас вот вспомнил. Служба, увы…

Уже в дверях Артамонов обернулся, встретился взглядом с писателем и чуть поклонился – лицо Толстого было в тени от выступающего торца бочки, в полумраке погребка угадывалась лишь фигура, и только редкие вспышки «Житана» выхватывали из тени резко очерченный подбородок. Поправив на голове цилиндр, генерал торопливо взбежал по лестнице, едва касаясь носками ботинок выщербленных каменных ступенек, провожаемый всё тем же взглядом – могли бы взгляды ранить, ему бы сейчас не выжить, так и подох бы на дубовых толстых досках около винной бочки. Неплохая смерть, если подумать, с лёгким цинизмом подумал генерал, выходя на жаркую улицу. Ослеп на мгновение от яркого солнца и каменной белизны стен, а проморгавшись, увидел его. И почти тут же понял, что накликал.

Он стоял прямо напротив входа, в обычно крестьянской одежде, такую носят и сербы, и хорваты, и местные далматинцы, и усы, старательно натёртые воском, на этой жаре ужа дали лёгкие потёки. Именно по этим усам генерал его и узнал.

Мийо Бзик! «Молодая Хорватия»! Верный пёс Павелича и Кватерника!

А в следующий миг генерал увидел, что Мийо держит в руке – тяжёлый испанский кольт «стар, модело А» с удлинённым стволом. Память стремительно и привычно выдала справку – испанская адаптация «Кольта М1911А1», длина ствола 169 мм, патрон 7,63 «маузер», вес больше килограмма, курковый, прицельная дальность стрельбы до километра, начальная скорость пули триста пятьдесят метров в секунду, магазина на восемь патронов, поступил в продажу три года назад.

Невыразимо медленно Мийо поднял руку. Генерал шагнул назад, бросая руку к карману с браунингом (не стоять же истуканом, когда тебя убивают), но в этот миг «стар» в руке Мийо загрохотал, у дула заплясали бледны огоньки. Тяжеленный удар, словно кувалдой в грудь, отшвырнул Артамонова к двери погребка, грудь рвануло болью, кровь закипела в разорванных лёгких, генерал ощутил, как она течёт из уголка рта и понял, что умирает. Мийо стоял над ним в ярких лучах солнца, почему-то кривой и косой, загораживая от него ярко-синее небо Старого порта, губы его шевелились, он что-то говорил. А в следующий миг генерал расслышал, что именно он говорит:

– Старая сволочь, – Мийо очень чисто говорил по-русски, видимо, хотел зачем-то, чтобы у Артамонова даже перед смертью не осталось сомнений, что убить хотели именно его. – Это вы с Аписом и Принципом заварили эту кашу, из-за которой мы теперь должны жить под властью сербов и их хамоватого короля Александра, выкормыша вашего петербургского Певческого моста. До Аписа и Принципа нам уже не добраться, их уже черти на том свете на сковороде жарят, ну так хоть тебя на тот свет отправлю.

«Стар» снова сверкнул ослепительной вспышкой.

Услышав выстрелы, Толстой вскочил, едва не опрокинув стол, бросился наружу. Поздно! Артамонов уже едва дышал, цепляясь скрюченным пальцами за каменную кладку угла и суставчатую водосточную трубу, народ с криками сбегался к погребку, а вдоль набережной с пронзительным треском уносился, стреляя синим дымом, американский мотоциклет.

– Виктор Алексеевич! Виктор Алексеевич! – затормошил генерала Толстой, но тот только кашлянул кровью в ответ и вдруг отчётливо выговорил:

– Подожди, Драгутин… я иду. Они убили меня… значит, мы всё сделали правильно.

И стих, оставив Толстого гадать над смыслом его слов.

Вальронд

1

Длинная серо-голубая сигара цеппелина неподвижно висела в хмуром сером небе Маркизовой Лужи, и вокруг неё густо роились едва заметные мошки, почти полтора десятка – истребители. С такого расстояния невозможно было рассмотреть марку и модель. Впрочем, скорее всего, это были ньюпоры или «потэ» – других на вооружении республики было мало, это бомбардировочная авиация в основном немецкая, цеппелины и «гота», выкупленные у Германии после Версаля. Если прислушаться, то можно было расслышать даже прерывистый шелест пулемётных очередей – вокруг цеппелина шёл самый настоящий воздушный бой. Но это не волновало никого из пассажиров рейса «Кронштадт – Ораниенбаум – Петроград». Военные манёвры РККФ были объявлены ещё неделю назад, и все зрители, праздно глядящие сейчас в небо с палубы винтового парохода «Бель-Бек» (когда-то фирма «Заря» гг. Тейха, Мейнарда и Брандта, а сейчас – «Народная пароходная компания Маркизовой Лужи») прекрасно знали, что пулемёты истребителей бьют холостыми патронами. Но смотрели с любопытством и даже с жадностью, словно четыре года Великой войны и год гражданской не насытили людское любопытство.

Молодой мужчина в военно-морской форе ещё старого образца, дореволюционной без погон, петлиц и выпушек (чёрный мундир с остатками серебряного шитья), но со знаками различия начальника дивизиона судов четвёртого ранга флота Республики оторвал взгляд от самолётов, аккуратно разгладил тонкие, едва заметные усы и чуть заметно улыбнулся. В отличие от остальной публики, которая глядела только в небо, едва не роняя с голов котелки, канотье и клоши, он видел на широкой глади залива и приземистую длинную тень авиаматки «Совет» – далеко на юге, у самого ораниенбаумского берега – силы флота тренировали высадку десанта около любимого Петром Великим Монплезира. Основная часть операции должна была начаться завтра в пять утра.

Начдив-4 только коротко вздохнул. Ему и самому полагалось бы быть сейчас там, у петергофского берега, вместе со своим дивизионом эскадренных миноносцев, под грохот четырёхдюймовых плутонгов, как когда-то в пятнадцатом, во время прорыва в Дарданеллы. Тогда он был всего лишь плутонговым на крейсере «Аскольд»… времена меняются.

Но иногда всё меняется мгновенно. В самый последний момент командование флота совершило почти шахматную рокировку, и пятый дивизион эсминцев («Капитан Белли», «Гавриил» и «Азард») был заменён на шестой («Капитан Изылметьев», «Самсон» и «Забияка»). Начдив-4 не вдавался в подробности, отчего у адмирала («Пардон, наморси* Балтийского моря!» – новые звания красных, несмотря на пятилетнюю службу, у начдива-4 по-прежнему порой вызывали саркастическую усмешку) Сергея Зарубаева возникла такая идея. С одной стороны, эта рокировка его огорчала – не доведётся поучаствовать в любимом деле, с другой – возник формальный повод настаивать на поданном недавно прошении об отпуске. Женька и так, небось, ждёт не дождётся, когда папа приедет в отпуск.

При мысли о сыне начдив-4 прерывисто вздохнул.

Служба.

Уже несколько месяцев не видел мальчишку, который скоро, небось, и забудет, как родители-то выглядят, при их беспокойной жизни. И няньку мамой звать будет. Или бабушку.

Губы начдива тронула горькая усмешка, он щелчком открыл посеребрённый портсигар с монограммой, сунул в ставшие вдруг непослушными губы тонкую палочку «Житана», щёлкнул зажигалкой. Горький дымок швырнуло ему в лицо лёгким ветерком с юга, от Ораниенбаума. Офицер («Да командир же, командир!») опёрся локтем о высокий сетчатый фальшборт парохода и бездумно уставился в бегущую за бортом серую вспененную воду.

Это было три месяца назад, в марте. Да, так…

2

Похожий на карету громоздкий «фиат»-тройка грузно повернул за угол, ломая грязный лёд на луже колесом и вскоре притормозил около парадного, гулко рявкнув гуттаперчевой грушей клаксона. Любопытные мальчишки брызнули по сторонам. Впрочем, они не особо и глазели на такси – не такая уж и диковинка для петроградских мальчишек 1924 года автомобиль. Тем более, настолько не новый. Это ж не «citroёn type C» и не «Alfa Romeo RL», которых тоже на питерских улицах было уже немало.

Начдив-4 сошёл с подножки прямо на тротуар, привычно кивнул в ответ на вежливое «До свиданья, товарищ командир» и, брезгливо стряхивая с начищенных штиблет едва заметные комочки привычной питерской весенней грязи, нырнул в парадное. Поднялся по широкой лестнице, на мгновение приостановился перед дверью в квартиру.

В квартиру, да.

Право на отдельную жилплощадь в три комнаты с трудом удалось отстоять только благодаря мандатам – флотскому его и чекистскому жены. Иначе грозный зверь по имени «уплотнение» не миновал бы и их. Да и мандаты вряд ли помогли бы – больше-то помогла помощь старого знакомого – комиссара Самохина, с лёгкой руки которого они и познакомились по-настоящему в девятнадцатом году в Вологде. Первое знакомство в поезде за год до того начдив не считал, хотя именно оно и было решающим.

Внутри было тихо. Начдив сбросил пальто и штиблеты, сунул ноги в привычные домашние туфли. Навстречу с кухни вынырнула лёгкая фигурка горничной – она чуть поколебалась, сдержала привычное движение – присесть в книксене, только чуть склонила голову.

– Добрый день, Евгений Максимович.

– Добрый, Васса, добрый, – рассеянно отозвался начдив. – Дарья Викторовна дома?

– Пока нет, – горничная широко повела рукой в сторону комнат. – Клава и Женя спят. Вас ожидает г… (она помедлила мгновение, споткнувшись, должно быть на привычном, но предосудительном сейчас слове «господин») товарищ.

– Что за товарищ? – начдив чуть приподнял брови. И только тут заметил висящие на вешалке чёрный котелок и полированную трость, а у порога – калоши «Треугольник» у порога.

– Я не знаю, – развела руками горничная. – Он спросил вас, потом Дарью Викторовну, потом изъявил желание подождать. Он в гостиной.

Из гостиной тянуло сладковатым запахом табака, и начдив мгновенно опознал привычный «Житан». Он слегка нахмурился – курить в комнатах он не позволял ни себе, ни жене, несмотря на её неистребимую привычку – и шагнул к двери.

Гость был странноват.

Безукоризненно пошитый костюм чёрного шевиота, яркий пластроновый галстук, белоснежная сорочка. Короткая стрижка, модная и в Европе, и в пролетарской столице, и в Токио, должно быть. Из-под густых чёрных бровей выпукло глянули на начдива еврейские карие глаза, длинный нос уныло, совершенно по-хасидски, нависла над толстыми мясистыми губами.

Молодой, вряд ли больше четверти века.

Моложе начдива.

– Начдив Вальронд? – в голосе его звякнула интонация почти начальственная, человек привык приказывать.

– Точно так, Евгений Максимович, – начдив едва заметно поморщился (привык, что и друзья и сослуживцы чаще всего именуют его просто Женькой, да…), постаравшись, впрочем, чтобы это прошло незамеченным гостем. Тщетная попытка. – С кем имею честь?

Лексикон начдива вызвал у гостя невнятную улыбку, вновь утверждая бывшего офицера в мысли, что это человек не из простых и не из последних в нынешних кругах власти.

– Яков Григорьевич, – представился он, протягивая руку. Экий невежа, отметил про себя Вальронд, но руку, тем не менее, пожал. – Я, собственно, хотел бы повидаться с Дарьей Викторовной.

– Она скоро будет, – сухо ответил Вальронд, начиная догадываться что за человека он видит, и по какому делу этот еврей хочет видеть жену начдива. От внешности и манеры поведения гостя у него на душе постепенно сгущался странно-неприязненный осадок, из которого, словно угорь из ила, выглядывало неприятное предчувствие. Пока что только краем глаза выглядывало, но начдив Вальронд привык верить предчувствиям.

– Кофе? Чай? – предложил, между тем, начдив.

Светского разговора не получалось. От кофе и чая гость отказался, зажёг новую сигарету, не удосужившись спросить позволения хозяина. Пауза затягивалась, Яков Григорьевич молча курил в кресле, глядя на носок штиблета, которым он чуть покачивал, перекинув ногу на ногу и изредка с непонятным выражением (то ли ироническая насмешка, то ли просто любопытство) поглядывая на хозяина. Начдив демонстративно курить не стал, тоже сел в кресло напротив, покосился на дверь в детскую (слава богу, закрыто).

Тоже молчал.

Ждать пришлось недолго.

Хлопнула входная дверь, простучали каблучки, в прихожей раздался Голос – чуть хрипловатое сопрано, которое, невзирая на прожитые вместе пять лет, до сих пор сводило начдива-4 с ума. Что-то негромко бубнила, отвечая на вопросы хозяйки, горничная, потом дверь распахнулась – и вступила ОНА.

Английский брючный костюм жёлтого сукна, столь модный в среде питерской интеллигенции, высокие сапоги на острых каблуках, шляпа-таблетка на голове – от удивления (к ним мало и редко кто заходил, в основном либо сослуживцы мужа, либо жены) Даша не сняла ни сапог, ни шляпы.

И – с порога широко распахнулись ресницы, глянуло изумрудное море:

– Симха?!

По этому возгласу Вальронд мгновенно понял – он не ошибся, этот человек – из прошлой жизни Даши, той, которую она оставила ради него. И тут же душа заныла от тревожного предчувствия. Вон как глаза вспыхнули – конечно, что её нынешняя служба пишмащинисткой, пусть даже и в Смольном, по сравнению с тем, что было – опасность на каждом шагу, хождение по лезвию бритвы. Бриллианты и шелка, кокаин и французские вина – и сон со взведённым наганом под подушкой. Было дело, рассказывала, не вдаваясь в подробности, конечно.

Не бывает в этом мире бывших шпионов.

Яков в ответ на восклицание Даши поморщился, словно она напомнила ему о чём-то давнем и неприятном (наверняка, так оно и было), и она тут же поправилась:

– Яша!

– Пусть так, – откликнулся он, подымаясь из кресла, и она чуть качнулась навстречу. Вальронд сжал зубы – на миг показалось, что Даша сейчас обнимет этого проходимца (а в том, что перед ним – проходимец, у начдива не оставалось уже ни малейших сомнений).

– Познакомься, дорогой, – опомнившись и снимая шляпку, сказала Даша. – Это Яков Григорьевич Блюмкин, мой бывший сослуживец. Мы знакомы с ним с семнадцатого года.

– Мы знакомы, – процедил Вальронд. Чем-то странно знакомым повеяло от названной Дашей фамилии, но он не мог вспомнить. Что-то тон когда-то слышал об этом человеке.

– Яша, а это мой муж, Евгений Вальронд, краснофлотский командир, в прошлом офицер царского флота.

– Я знаю, Даша, – вежливо склонил голову Симха, но в голосе его явственно прозвучали нагловато-насмешливые нотки.

– Я сказала Вассе, чтобы она поставила самовар, мы будем пить чай, – рассеянно сказала Даша и вдруг повернулась к Блюмкину так резко, что коротко стриженные по новой советской моде волосы колыхнулись вокруг головы. – Ты кстати, каким ветром у нас? По делу или…

– По делу, конечно, Стрела, как же иначе… – чуть замедленно произнёс Блюмкин, не отрывая взгляда от Даши, которая замерла в углу у бюро в полуобороте. Стрела, – отметил про себя Вальронд, – вот, стало быть, какое у тебя было секретное имя, дорогая. – Кто ж в наше время и при нашей профессии ходит в гости просто так?

– У меня сейчас другая профессия, – возразила Даша резко. Возможно, даже излишне резко.

– Не бывает бывших чекистов, – погано улыбаясь, возразил Блюмкин. Если он улыбнётся так ещё раз, – мгновенно пообещал себе Вальронд, – и будет считать своей носатой мордой ступеньки в парадном. – А ты была из лучших в нашем деле. Глеб хочет, чтобы ты вернулась.

– Глеб? – переспросила Даша, и в глазах её метнулось что-то похожее на восхищение. – Бокий?!

– Ну да, – Яков пожал плечами. – Он сейчас главный на нашем направлении. Мы работаем против ближнего зарубежья – Архангельск, так тебе знакомый, Мурманск, Сибирь, Кавказ, Крым, Украина… в общем, ты поняла.

– Я поняла, – медленно ответила она, поднимая голову, и теперь начдив-4 понял, что именно было в её глазах.

Она хотела этого. Хотела возвращения на прежнюю службу. В глубине души – всегда.

На челюсти вспухли желваки.

Он ответил на её взгляд прямым и беспощадным взглядом.

– Женька, – жалобно сказала она.

– Даша, – он постарался вложить в голос как можно больше холода.

– Женька, не будь домостроевцем, – умоляюще сказала Даша. – Я нге могу больше стучать целыми днями по клавишам, мне это опротивело.

– Разумеется, подставлять голову под пули и лезть в петлю намного веселее, – ровным голосом ответил он. – Ты б хоть о детях подумала, если тебе на моё мнение наплевать.

– Евгений Максимович, – в тон начдиву сказал вдруг Блюмкин. – Я бы не советовал вам мешать вашей жене. Иначе у нас, ЧК, к вам могут и вопросы возникнуть. Мы ведь прекрасно помним, что это вы командовали тем караулом в Тулоне, который расстрелял четверых большевиков. И если вы думаете, что обороной Мудьюга вы это искупили…

Он осёкся – во взгляде начдива горело бешенство. Бледный как смерть, он поднимался из кресла, а под скрюченными побелелыми пальцами лопалась шёлковая обивка. Тень Главнмура кавторанга Кетлинского отчётливо встала за его спиной – того, кто этот смертный приговор четырём большевикам утвердил, и которого в Мурманске в семнадцатом году убили из-за угла.

– Тыыы… – процедил Вальронд, резко подаваясь вперёд. К чести Блюмкина, он не дрогнул лицом ни на мгновение, только чуть шевельнулся, располагая руку удобнее. Пожалуй, под пиджаком у него кобура. Или пистолет в кармане, – холодно отстранённо (откуда и силы-то взялись думать так спокойно в бешеной сумятице чувств?) подумал начдив, но ему уже было плевать на любое оружие, которое могло найтись у этого мерзавца, осмелившегося попрекать его прошлым.

– Женька! – умоляюще вскрикнула Даша. – Симха! Прекратите!

– Ну уж нет, Стрела, – прошипел Блюмкин. – Пусть знает…

– Замолкни, Сынок! – хлестнула его Даша голосом. «Сынок» она произнесла так, что сразу было понятно – это тоже агентурное прозвище. – И убирайся! Мы сами разберёмся. Ну?!

Несколько мгновений Блюмкин и Даша (Дарья Коноплицкая, агент Стрела, резидент ЧК в Архангельске в 1918 – 1919 годах!) мерили друг друга взглядами, потом чекист вскочил с места и выбежал за дверь. Было слышно, как он возился в прихожей, одеваясь, потом хлопнула входная дверь. И только после этого Вальронд ощутил, как он напряжён и с удивлением посмотрел на свои пальцы, из-под которых клочьями торчала мягкая набивка подлокотника.

– В льва превращаюсь, – процедил он, – когти растут…

Но шутка не подействовала так, как это обычно бывало. Даша не улыбнулась даже на мгновение.

– Женька, – сказала она, и в её голосе больше не было ни на мгновение никакой мольбы. – Теперь ты понимаешь, что я обязана вернуться.

– Не понимаю, – сказал Вальронд по-прежнему ровным голосом.

– Они тебя расстреляют, – покачала Даша головой. – Ты не знаешь… этот Блюмкин… да и Бокий. Они не знают жалости ради дела.

И в этот миг Женька вспомнил.

Блюмкин.

Мирбах.

Восемнадцатый год, июль. Достопамятный мятеж… до сих пор точно не ясно, кто тогда был и с кем, но после того, как Блюмкин застрелил германского посла Мирбаха, закрутилось – почти одновременно восстали Ярославль, Муром, Рыбинск, московский гарнизон ЧК, командарм Муравьёв… он сам тогда ещё служил у англичан на Мурмане, офицером связи. Правда, той службы его, как и до знакомства с Дашей, оставалось считанные дни.

– Да ничего они мне не сделают, – чужим голосом сказал он, каменея. – С Тулона восемь лет прошло, небось, и свидетелей-то нет ни одного. Да и не мы расстреляли тогда тех большевиков, а французские стрелки-сенегальцы.

Но все возражения были бесполезны. Даша уже получила в свои руки беспроигрышный аргумент.

В полутёмной спальне колыхались тени – отсветы уличных фонарей в окнах, задёрнутых шторами, тусклый свет ночника, два сплетённых нагих тела на простыни, ритмичные вздохи и стоны.

– Да, Женька, да!

Даша откинулась назад, выгибаясь, замерла на миг (груди её под Женькиными руками отвердели, упираясь острыми сосками в ладони) и упала на подушки, бурно переводя дыхание.

– Спасибо тебе, милый, – обессилено прошептала она. – Это то, что было нужно сейчас.

– Даша, – прошептал он, приподымаясь на локте и глядя в её разгорячённое лицо, почти не видя его, только блестели в свете ночника изумрудные глаза.

– Женька, не начинай сначала, – сказала она спокойным тоном, хотя голос её ещё подрагивал от пережитого порыва страсти. – Мы уже обо всём договорились.

Договорились, да.

Вальронд криво усмехнулся.

За три с половиной десятка лет он пришёл к убеждению, что человека (а женщину – в особенности) невозможно заставить что-то сделать, если он сам этого не хочет. И все эти жеманные женские «ах, не отпускай меня» и «ах, он меня отпустил, значит, ему на меня наплевать» действительны только тогда, когда женщина сама не хочет никуда уходить, и только работает напоказ. А если она в самом деле решила – тут не помогут ни уговоры, ни приказы, ни ещё что-то, будет только хуже. Ну что, в самом деле – на цепь её посадить или на кронштадтскую гауптвахту?

Договорились.

– Ты б хоть Николашу Дрейера вспомнила, – сказал он обречённо. – Как ты из Архангельска бежала, когда его расстреляли. Думаешь, тебя помилуют, если что?

– Женька, не превращайся в нытика, – резко сказала Даша, садясь, и по её обнажённой спине с цепочкой позвонков шаловливо заскользили блики уличных фонарей и автомобильных фар. – Ты изменился. Когда мы познакомились с тобой, ты был весёлым неунывающим…

– Сосунком, – закончил за неё Вальронд. – А стал…

– Брюзгой, – закончила в свою очередь она за него. – Я не хочу, чтобы ты был таким. И я не ухожу от тебя, это всего лишь командировка на несколько месяцев. Я вернусь, и всё будет хорошо.

– Сплюнь и постучи по дереву, – как и все моряки, Вальронд был суеверен.

– Брось, – Даша коротко рассмеялась. – Все приметы – это мещанский пережиток феодализма. Обними меня лучше…

Она снова упала ему на грудь, прижалась всё ещё горячим телом и скользнула губами по шее.

– Не будем сегодня спать совсем…

С той ночи прошло три месяца.

3

Дел в Питере у него было совсем немного – отпуск есть отпуск. В штабе флота, узнав, что начдив едет в Петербург, поручили передать пакет документов для архангельского военно-морского атташе. Женька не протестовал, только скривил губы. После уфимского перемирия на территории бывшей Российской империи возникло сразу несколько государств, все они завели друг у друга дипломатические представительства (не посольства, потому что официальных дипломатических отношений между ними установлено не было, и все они считали друг друга узурпаторами и врагами, а представительства и миссии), при которых быстро возникли атташаты и прочая шушера. Всех их начдив-4 Вальронд презирал, но поручение наморси следовало выполнить.

Миссия архангельского правительства располагалась на Мойке у Певческого моста, прямо напротив бывшего министерства иностранных дел. Вальронд остановил извозчика (свободного такси в Галерной гавани не нашлось), сунул ему гривенник на чай, и, помедлив мгновение, поднялся по широким ступеням парадного. Начдиву было не по себе – в этом здании он в любой миг мог встретить кого-то из своих старых знакомых по Мурману, царскому флоту или Морскому корпусу. Впрочем, он давно отвык стесняться таким встречам, хотя лёгкое зудение под ложечкой всё равно присутствовало.

Резная дубовая дверь с медной табличкой. Вальронд не стал читать фамилию – не всё ли равно? Постучал.

– Войдите.

Распахнул дверь и вошёл.

И остолбенел.

– Женька, – выговорил сидящий за столом офицер, поднимаясь на ноги.

– Мишель, – прошептал одними губами Вальронд, по-прежнему столбенея на пороге.

Мишель Басалаго (чёрный мундир с позолотой, эполеты капитан-лейтенанта, короткий пробор с заметной проседью, крупный прямой нос, чёрные глаза), улыбаясь, быстро обогнул стол.

– Женька! – повторил он, останавливаясь напротив начдива. – Вот кого не ждал увидеть. Хотя хотел, да…

Он словно бы хотел обнять Вальронда, но не решался.

– Здравствуй, Мишель, – выговорил, наконец, начдив в голос.

Сели.

Басалаго подвинул по столу портсигар с «Данхиллом»:

– Угощайся, Эжен. В вашей Совдепии таких, небось, нет.

Вальронд только повёл плечом в ответ и вытащил свой портсигар, задымил «Житаном». На мгновение подосадовал на себя – куришь «Житан» как парижский сутенёр или мятущийся русский интеллигент. Ни тем, ни другим он, естественно, никогда не был. Но «Житан» нравился.

– Ладно, не будем пикироваться, – рассмеялся Басалаго. – Какими судьбами?

– Наморси поручил тебе документы какие-то передать, – пожал плечами Вальронд. – Кто бы знал, что ты здесь…

– Отказался бы? – насмешливо спросил Басалаго.

– Да нет, почему же, – Вальронд пожал плечами. – Готов был бы. Не стоял бы посреди комнаты как лошадь в галантерейной лавке…

Мишель бегло глянул на документы и тут же убрал их в сейф.

– Манёвры, стало быть, проводите… – сказал он с лёгкой тоской в голосе.

Вальронд только вновь шевельнул плечом – манёвры секретными не были, о них загодя писали в газетах, но и говорить о них желания не было. За то вот эта лёгкая тоска вдруг стала ему понятна. Тоскует Мишель по большому флоту – мурманская-то флотилия ещё в восемнадцатом разорена англичанами, и он, Мишель, к этому делу причастен в первую очередь, он ведь тогда, на Мурмане, чуть ли не народным трибуном был.

Что у них там от флота осталось-то? Пара миноносцев германской постройки ещё до русско-японской войны, тонн по триста, с трёхдюймовками? И всё, пожалуй.

– А ты, я смотрю, уже и начдивом?

– Четвёртого ранга, – сухо подтвердил Женька. – Пятый минный дивизион. Брейд-вымпел на «Капитане Белли».

– Как дома дела? – глядя в сторону, спросил Басалаго. – Как... Гл… Дарья Викторовна?

Уголок рта Вальронда непроизвольно дёрнулся. Басалаго по привычке чуть не назвал его жену тем именем, под которым она работала в Архангельске в восемнадцатом-девятнадцатом годах – Глафира. Княгиня Вадбольская. Этот псевдоним Женька ей сам и придумал чисто для смеху. А вышло удачно.

А Басалаго-то похоже, так и не перегорел за эти пять лет, – отметил про себя Женька. Доходили до него смутные слухи, что Мишель в Архангельске долго, навязчиво и неудачно волочился за Дашей. Стало быть, и Басалаго знает, кто такая на самом деле «княгиня Вадбольская».

Женьку вдруг охватила смутная тревога.

Если об этом знает Басалаго, то… кто ещё??

Кавторанг Чаплин?

Полковник Дилакторский?

Кто?

– Хорошо всё, – чужим голосом отозвался он, лихорадочно соображая, а не надо ли сразу после миссии зайти на Гороховую, два, в ЧК и рассказать всё, как есть? Пусть немедленно отзывают Дашу. Куда там её забросили? В Томск? В Новороссийск? В Львов? Только б не снова в Архангельск. – У нас сын, тоже Женька. Уже четыре года. Даша пишмашинисткой в Смольном…

– Не умеешь ты врать, Женька, – скучным голосом ответил Басалаго. Лицо его словно смёрзлось, окаменело. – Не умеешь.

Вальронд сжал зубы.

А атташе уже выложил перед ним потёртую газету – серая бумага, дореволюционный шрифт с «ятями». «Сибирская речь».

– Прочти, – холодно сказал он. Сам поднялся на ноги и принялся хлопать дверцами шкафа, чем-то звякать.

Взгляд начдива стремительно рванулся по страницам газеты.

«Всемирная выставка технических достижений в Париже». Не то.

«Переговоры турецкой республики с Антантой в Константинополе увенчались успехом – международный статус Проливов будет утверждён, Смирна и Кипр станут греческими» – не то.

«Брожение в Сирии может привести к восстанию против французских мандатных властей» – тоже не то.

«Сухой закон в САСШ может привести к взрывному росту организованной преступности» – да и плевать на янки!

«Первые опыты говорящего кино» – совсем не то!

– Пятая страница, – сухо сказал Басалаго, угадав Женькино замешательство.

«Разоблачено гнездо большевистского шпионажа в Томске» – бросилось в глаза. Как он не заметил сразу?! Вальронд впился взглядом в строчки – и они заплясали перед глазами.

25 июня… кавторанг Чаплин… изобличена шпионская ячейка московского узурпационного правительства, именуемого Совнаркомом… арестовано 12 человек во главе с резидентом… небезызвестная Дарья Коноплицкая… также известная как княгиня Вадбольская… сотрудник ЧК с декабря 1917 года… трибунал 1 июля… все участники ячейки приговорены к смерти через повешение… приговор приведён в исполнение в Томском централе 3 июля сего года…

Газета выпала из рук.

Перед Вальрондом оказался стакан, наполненный на три четверти виски.

– Выпей, Женька, – хмуро и участливо сказал Басалаго. – Тебе надо сейчас…