Эксперимент

Глава 1

В ночной тьме мыслей и сомнений, в бесконечно долгих раздумиях об ограниченности, человеку, порой, приходят в голову странные мысли. Одна такая мысль уже неделю мучала Сергея Павловича. Расскажем немного о нём: химик, человек просвещённый, интеллигентный, родом из Югославии, о чём не любит упоминать, и одевается всегда в серое, по причине отсутствия иной одежды.

Вот уже пошёл третий месяц, как ему задерживают зарплату, в связи с чем питается он скромно, и всё больше худеет. Несмотря на столь поздний час, он бодрствовал, и расхаживал по комнате, щёлкая по половицам. В дверь постучали. Он проигнорировал звук. В дверь постучали. Он подошёл к двери. За ней была крайне недовольная соседка.

— Здравствуйте, Сергей Палыч, скажите, не слишком ли уже темно, чтобы резать морковку? Или что вы там делаете?!

— Я думаю.

Соседку такой ответ позабавил.

— Неужели? Ну так думайте же молча!

После чего она сама захлопнула дверь. Но мысли учёного были заняты совершенно другим. Он размышлял, стоя у двери, ещё около двух часов, а затем решил пойти спать.

Утром поднимающееся солнце обрело красный оттенок, вновь пробуждая те же мысли.

— Нет. Здесь определённо есть фундаментальная проблема с... а впрочем...

Он оделся и вышел к лифту. На потёртой кнопке загорелась лампочка. Двери со скрипом открылись. Зайдя в лифт, можно было увидеть несколько бумаг, приклеенных к стенам. В особенности, его заинтересовала одна — на ней была реклама каких-то апельсиновых конфет. Павлович сорвал бумажку и, вдумчиво помяв её в руках, положил в карман, едва успев выскочить из кабины, пока двери не закрылись. По дороге к метро повсюду были лужи разных форм: облаковидная, шестерёночная, бесформенная, без чётких берегов и почти идеально круглая — "Как апельсин..." — подумал он. Ему с трудом удавалось себя останавливать, хотя он знал, что эта поездка — изначально ошибка. Но на входе в метро, как назло, он опять увидел его, и уже смирился.

Колёса стучали в такт мыслям, а он смотрел на гипнотизирующие, несущиеся противоположно вагону, провода, которые ползли по стенкам туннеля, как черви. Наконец, он был на месте. И, толкаясь в толпе, вышел на свежий воздух. Хотя время яркой природы уже прошло, и небо было тускло-серое, Кремль сиял своими яркими цветами. Стены красные — опять пришла та мысль, но он уже не противился ей, он был согласен.

К Мавзолею была немалая очередь, не радовала и температура. А тонкое серое пальто мало помогало. Но ему было всё равно — это были лишь насущные неприятности.

И вот, он перед ним, а он — перед ним. Складки на лице, лысина и бородка. Всё это повергало Павловича в какое-то космическое состояние. Он стоял перед Лениным в окружении долгих посетителей. Кто-то просто смотрел с грустью, кто-то тихо говорил, а кто-то крестился — постмодерн никого не щадит. Когда группу повели к выходу, к Сергею отдельно подошёл человек, выглядящий также интеллигентно и бедновато. Это был его друг — Олег Абрамович, местный работник, которому Павлович уже проговорился о своей идее.

— Серёж, не надо. Пойдём отсюда.

Он прихватил его за плечо и вывел на улицу. Павлович наконец закончил думать.

— Абрам! Я всё придумал, говорю же тебе! Это возможно! Нужен только...

— Что нужно? Деньги? Откуда ж их взять? Кому-то расскажешь — или засмеют, или в лечебницу направят! И, прошу, говори тише.

— Да нет же... Нужен... апельсин...

— Апельсин?

— Да. Апельсин.

— Но...

— Я всё рассчитал. Если правильно вживить гифы — должно получиться.

— Допустим, но... Серёжа, как ты предлагаешь..."добыть" его?

— Очень просто. Ты же тут работаешь.

— Нет.... нет! Я не могу...

— Но это же для блага!

— А если не получится?

— Не всё гриб, что апельсин.

— Что?

— Ничего. Если не получится, то вселенная неверна.

— Что ж... Надо попытаться!

К ним подошёл милиционер.

— Граждане, что вы здесь делаете?

Абрамович достал документы.

— Я здесь работаю, а это, товарищ, мой товарищ.

— Гм. Ну что же. Тогда всего хорошего.

Глубокой ночью, когда в подземной лаборатории слышался лишь шелест крыльев мух, а по Лубянке разгуливали пьяницы, в Мавзолее слышалось кряхтение и возгласы: "Ноги тащи!", "Не оторви ему руку!", "Нос помнёшь!". Да, друзья тащили Ленина вниз, туда, где его обычно мыли и повторно консервировали. Разложив Ильича на столе, Павлович сменил перчатки и достал из пакета апельсин, спелый, купленный на последние деньги.

— Абрам, ты ездил в лес?

— Конечно! Вот, как просил, несколько штук.

Абрамович разложил на столе штук десять различных мухоморов. С презрительным взглядом Павлович начал их перебирать: "Не годится.", "Старый.", "Не зрелый.", "Помятый.", "Надкусанный! Абрам, ты с ума сошёл?", "Вот, этот подойдёт". Он взял в руки апельсин и ножом вырезал в нём круглое отверстие в сердцевине, а затем воткнул туда выбранный мухомор.

— Теперь ваш черёд, товарищ. Где ваш прибор?

Абрамович вытащил из сейфа приспособление, напоминающее телевизор, гладильную доску и устройство для пыток, и подключил его рожки ко лбу Ленина. После этого апельсин с воткнутым мухомором был помещён в рот Ильичу.

— Ну-с, давайте.

Вспышка была яркой, как луна, гифы росли, словно щупальца, цитрусовый аромат распространялся по всему помещению. И вот — он. Голова Ильича, с торчащей из ушей грибницей, смотрела сонным взглядом на двух учёных. Её поскорее завернули в тряпку, дали воды, и унесли в дом к Павловичу, пока Абрамович поехал за восковым муляжом головы для отвлечения внимания.

Было темно. Совсем темно. А потом светло, и гадская боль в шее, как будто того, что ты уже умер, недостаточно. Впрочем, факт смерти по ощущениям уже мог быть оспорен, ведь он, почему-то, опять чувствовал язык, глаза, челюсть, но... не чувствовал ничего ниже шеи. Открыв глаза, Ленин увидел молодого человека в белом халате, и сразу решил, что не умер, а упал в обморок, следовательно, сейчас перед ним доктор. Но эти мысли быстро развеялись, когда он вспомнил другое: связь с грибницей, рост, поглощение, как висел на дереве, и пил его сок, как по нему ползали гусеницы, как его сорвали, и долго трясли, и как во время этого постоянно менялся воздух и температура. Павлович наклонился к нему.

— Владимир Ильич, как вы себя чувствуете?

— Что со мной?

— Вы, в некотором смысле, снова живы!

— Снова?

— Именно так.

— Вот как...

С этими словами, Ильич начал прорастать. В умы общества, в фундамент дома, где находился, в самого Павловича и сквозь всю планету. В конечном итоге, остался лишь апельсин, но, в каком-то смысле, апельсин был всегда.