Его звали Фараон

Его звали Фараон

Его звали Фараон. Не фараон в смысле богочеловек из истории придуманного Древнего Египта, а именно Фараон. Фараон – как вид трудовой деятельности, примерно как происходили древние русские и не очень фамилии: Бочкарёв, Бондарь и Купер, который Фенимор. Конечно, его можно было величать и по всей длине титула: Меджеду, Меджед-ер-Небти, Бикуи-небу, Хнум-Хуфу. Но средний житель русской возвышенности вряд ли увидит смысл в произношении оного. Вот и звали его все по-домашнему, тепло – Фараон или Фарик, в зависимости от возраста. И только одна жительница Глуши, да и то только когда рядом не было ни души, могла назвать его «мой Хуфимчик». Но мы сейчас не об этом.

Был Фараон личностью прелюбопытнейшей. Появился он как-то внезапно и из неоткуда. В буквальном смысле. Вот была пустая пыльная дорога перед сельпо, и бац – всё ещё пыльная, но уже не пустая. На ней личность в одежде не по сезону и в странном воротнике. По-нашенски ни бельмеса не смыслил, но когда знаками ему в правлении объяснили, что от него хотят, он с улыбкой снял свой странный воротник и протянул паспортистке. Все вокруг тоже заулыбались, только улыбки продержались недолго. ИИ-паспортистка неожиданно густым басом майора Пронина произнесла: «Хуфу, сын Хетепхерес и Снофру. Трудовая деятельность около 2589—2566 годах до н.э.». Народ поудивлялся, повздыхал, да и порешил: не таким бедолагам давали приют, так и этому местечко найдётся. Именно так Фараон и появился в Глуши Заповедной. Правда, это было страшно давно, и никто точно не помнит, так ли это было.

Спустя какое-то время научился Фараон говорить и на русском, и на английском, и ещё бог знает на каком языке. Из времени от «появился» до «сегодня» он ни в чём никак себя не проявлял, кроме правильности и дотошности. И в умении держать себя в руках. За пару сот лет он сорвался только один раз, да и то на мгновение. А дело было так. Выписал он книгу из заграницы, кажется, Британику. Вот получил он её на почте, бешеные деньги отдал! Да не удержался и открыл посреди дороги. Кстати, как раз на том месте, где появился. Распахнул томище, послюнявил палец и что-то быстро-быстро начал искать. Нашёл, прочитал, шевеля губами, на мгновение замер. Так тихонечко постоял, а потом выдал. Да как выдал! Птицы в небе остановились! А книгу не выбросил. Поставил дома на полку с пометкой «хрень».

А ещё был Фараон абсолютно правильный. Был правильный настолько, что рядом порой просто страшно было находиться. Вот поэтому сход Глуши Заповедной всегда доверял именно Фараону решение наиболее заковыристых и ответственных вопросов.

Вот, например, из области пришло распоряжение. Правильное такое распоряжение, грамотное. Необходимо поменять столбы, идущие от дороги в Глухомань. А то как-то неудобно. Даже можно сказать, некрасиво получается. И источник финансирования определили, молодцы, за счёт жителей Глухомани. Не тратить же на это казённые деньги? И подрядчика нашли, чтобы глухоманцы с тендером не мучились. В общем, молодцы, поклон им и благодарность.

Так вот, собирается сход и решает – столбам быть! А в помощь чиновникам от местного сообщества делегировать, избрать и назначить Меджеду, Меджед-ер-Небти, Бикуи-небу, Хнум-Хуфу. А он и не отказался. Ради родных Глухоманей он был готов на всё.

И взялся он так бодренько. Для начала проект попросил и проинформировал подрядчика, что без проекта никак нельзя. Видите ли, он несёт ответственность за народное добро. А ещё попросил смету. А ещё попросил объяснить, почему столбы не из родной лиственницы, на которой уж поди какой век Венеция держится, а из какого-то армированного полимербетона, произведённого где-то на задворках мира, в Дании. А ещё он поинтересовался, почему труженики лопаты и тачки набираются из жителей Крайней Азии и ни одному глухоманцу не было предложено подзаработать на конфеты детишкам хотя бы за половинный оклад ценных специалистов. А ещё… В общем, от этих «а ещё» сбежал десяток подрядчиков и небольшая свора представителей юридической поддержки. Почему-то никак не могли объяснить Фараону, что дважды два – пять, ну или хотя бы четыре с половиной. Вот такой нудный и дотошный был этот Фараон.

Так и остались столбы не тронуты. Кстати, как и дорога. Хотя дорожники продержались дольше. Но глухоманцы не осерчали, а скорее даже были довольны. Не любили они суеты возле себя. Да и столбы сами умели подравниваться, если вдруг немного лишку наклонятся. И дорога сама ремонтировала колею, да так хитро, что глухомаская техника – телега или «копейка» какая – проходила, не запачкав оси, а вот гости непрошенные ну никак не могли преодолеть. Хотя я не об этом.

Фараон был счастлив. Счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек на своём месте. Но изредка, без видимой причины, он становился мрачнее тучи и мог так ходить дней по нескольку.

– Сон! Сон его не отпускает, – объявил Дед Ведун и добавил: – Не беспокойте его в такие дни понапрасну. Сложно у него на душе. И носить будет в душе, пока не выговорится…

И он был прав. Это был сон. И сон из самой что ни на есть прошлой жизни. Хотя и не сон, а так – явь-воспоминание.

Глеб нашёл Фараона в саду. Тот сидел на лавочке и смотрел вдаль, туда, где между деревьев пробивалась водная гладь и сумеречный лес. А за ними, не часто, но сегодня были видны далёкие голубые горы. А за горами было синее-синее тёплое море. Со стаями летающих пескарей. Все это знали, но никто никогда не видел. Смысла не было – летают они себе и летают, эка невидаль.

Глеб присел рядышком, но так, чтобы не беспокоить, и погрузился в созерцание дали. Сложно сказать, сколько они так сидели, пока Фараон неожиданно не заговорил. Тихо-тихо. Заговорил так, будто повествовал о чём-то далёком и заповедном. И хотя говорил он чуть ли не шёпотом, каждое слово имело вес, значимость и узнаваемость.

– Знаете, Глеб, у меня было замечательное детство, – начал он. – Счастливое, интересное и… – он немного задумался, но мысль развивать не стал.

– Я жил в потрясающем месте, где завершает свой бег Нил и берёт начало полноводный Таманрассет, прячущийся сейчас под песками Сахары. В местности, которую спустя века почему-то стали называть Египет. Отец был верховным правителем, и это накладывало определённый отпечаток на мою жизнь. Когда мои сверстники гоняли по улице или волочились за девочками, я постигал азы науки и управления государством. Я ни в чём не нуждался, кроме времени и внимания к себе как к ребёнку. Но это не было плохо. Такую жизнь прожили и мой отец, и мой дед, и мой прадед.

Между прочим, даже в Британике это время называется «золотым». Правда, выводы сделаны по отголоскам, сохранившимся в древних текстах, но суть передана верно. Мы достигли потрясающих успехов в развитии цивилизации. Представляешь: голод ушёл в прошлое, система позволяла жить честно, и мы могли всё. И каждый гражданин мог позволить себе заниматься тем, чем желает. Люди тратили всё меньше и меньше времени для того, чтобы обеспечить собственные базовые потребности в еде, одежде и крове. Появились новые виды искусств и наслаждений. Наука…

И снова Фараон не стал развивать мысль.

Наша цивилизация не была, образно говоря, материальной. Сложившаяся система ценностей не тянула человека к обладанию каким-либо материальным… даже сложно выразить чем. Просто всё, в чём нуждался человек как личность, было абсолютно доступно.

Наверное, хотя и достаточно приблизительно, это можно сравнить с понятием свободы в энгельсовском определении: «свобода есть осознанная необходимость». Ещё больше упрощая: ты свободен выйти из комнаты на десятом этаже в окно, но предпочитаешь выходить через дверь.

И всё было бы хорошо, если бы мне вдруг не пришлось стать Верховным… До этого долгое время я жил почти нормальной жизнью – учился, познавал, влюблялся, не утруждая себя мыслями о грядущем, а потом умер мой отец, Снофру… Практически в это же время не стало Хемиуна и, как бы это сейчас сказали, его команды. Манджет, Ладья Ра, на которой они срочно выдвинулись за пределы Солнечной системы, исчез, не передав не то что какой-либо информации, но даже сигнала бедствия.

Меня готовили к этому дню, долго готовили, когда я… – Фараон вздохнул, – и этот день наступил совсем не так, как я его ожидал.

Пока я, как оказалось, сибаритствовал, от меня многое скрывали, точнее, многое не говорили в силу моей, если так можно выразиться, социальной недозрелости. И вот на меня обрушился водопад информации и знаний о мире, в котором я счастливо из-за неведения проживал.

Сложно расставить приоритеты, что было страшнее и опаснее. Поэтому расскажу в случайном порядке.

Рой. Нет, это не про пчёл. Огромные космические тела, несущиеся в сторону Солнечной системы. Рой – название абсолютно условное. По земным меркам, что по времени, что по километрам, между ними были огромные расстояния. Но все они мчались строго в сторону Солнечной системы, несмотря на то, что наша система несётся в космосе со скоростью практически двести пятьдесят километров в секунду. И страшно было то, что отдельные тела Роя в конце концов достигали цели.

Несколько миллиардов лет – я же говорил, что время в данном контексте не имеет значения – межгалактический снаряд уничтожил планету, которую сейчас называют Фаэтон. Примерно в это же время такой же космический снаряд попал в Венеру, которая сейчас еле-еле вращается и то в обратную сторону. А затем – несколько больше шестидесяти миллионов лет назад – такой же снаряд практически попал в Землю, стерев почти в ноль жизнь на планете. Классическая артиллерийская вилка и пристрелка. Огромное количество таких снарядов, то побольше, то поменьше, пронизывали систему, стирая походя цивилизацию Марса, превращая спутники Юпитера в кольца… И вот такой, строго говоря, космический объект неотвратимо приближался к Земле. И то, что он врежется в неё со всей дури, к сожалению, не вызывало сомнения. И именно к нему направлялся Манджет Хемиуна.

Какое-то время посидели молча. Солнце приблизилось к тому моменту, когда диск полностью скроется за призрачными горами, и Фараон не торопясь продолжил.

– Нет, я не жалуюсь. Просто, как это сказать, констатация фактов для понимания произошедшего.

Как я говорил, власть на меня обрушилась вдруг. Никто не мог предполагать, что рядовой полёт за пределы галактики может привести к таким последствиям. Один из законов классической философии, переход количества в качество, в конечном итоге гласит: из отдельных капель складывается океан.

Я ходил в школу. У меня были друзья, и я свято верил, что во всех школах дети рвутся к знаниям, рвутся познавать мир и творить чудеса на благо человечества…

Изобилие сотворило страшную вещь: у людей пропала потребность бороться за жизнь, а вместе с этим пропала потребность в расширении своего мира. Космическая экспансия сначала ушла из умов большинства, затем ушла из науки, а затем и из искусства. Лень мозга порождает лень тела и лень души. Деградация произошла не вдруг, она тянулась поколениями и началась ещё при моём прадеде. Хотя вряд ли кто мог в то время понять, что деградация начинается с мелочей. Деградация начинается тогда, когда босоножки начинают носить с носками. И дело не в том, что само название не подразумевает носки. Просто носки можно не снимать. А значит, не обязательно мыть ноги. Да и стирать носки в таком случае – необязательно. Дело привычки.

Фараон вздохнул. Оказывается, мир захлестнула примитивизация, и это наблюдалось во всём. И в первую очередь – в искусстве. Во главу оценки произведения поставили принцип «Я так вижу», и мир человечества, всё больше упрощающийся во всех своих проявлениях, начал смотреть на себя через кривое зеркало откровенных нравственных…

Фараон не любил ругаться. Умел, Глеб как-то слышал ответ Фараона одному из хамоватых, зарывавшихся чиновников, но не любил.

– «Наши дети визуалы!» – явно кого-то то ли цитируя, то ли передразнивая, произнёс Фараон. – Какие визуалы? Визуалы – это конкретно образное мышление, которое присуще всем высшим млекопитающим…

Галлюционы. Сейчас это называется «Амфитеатр», и кто-то в кровожадные времена придумал, что в этих строениях было бы неплохо, и даже красиво, чтобы люди убивали животных. На потеху тупой толпе. И друг друга…

Фараон прикрыл глаза и неожиданно изменившимся голосом, словно читая техническую документацию, монотонно забормотал:

– Под ареной находятся резонаторы, которые способны обеспечить многократное усиление энергии… стены обладают кривизной, идеально отражающей… проёмы фильтруют частотную составляющую… импульс мозга демонстратора многократно усиливается путём наложения… резонанс…

Глеб практически ничего не понял, кроме того, что амфитеатры-галлюционы стали местом получения высшего физиологического наслаждения, что способствовало резкому снижению коэффициента интеллекта среды…

Фараон вдруг как бы очнулся и с тревогой посмотрел на Глеба. Затем ободряюще улыбнулся и продолжил.

– Как я уже говорил, наша цивилизация не была, образно говоря, материальной. Сложившаяся система ценностей не тянула человека к обладанию каким-либо материальным… даже сложно выразить чем. Просто всё, в чём нуждался человек как личность, было абсолютно доступно.

У нас был Джед. Не камень, не металл, не минерал в сегодняшнем понимании. Скорее — принцип, воплощённый в веществе. То, что Земля вырабатывала в своих глубинах как ответ на космический холод. Вы бы назвали это «аномальной кристаллической решёткой» или «квантовым конденсатом мантии». Но для нас это было просто Джед — позвоночник мира, то, что держит реальность, не давая ей рассыпаться.

Джед не добывали в шахтах, Глеб. Специальные приёмники извлекали его из мест, где биение планеты совпадает с ритмом звёзд. Там, где тонкая грань между материей и идеей становится проницаемой. Каждый элемент Джеда хранил в себе отпечаток того момента, когда он родился из недр и нёс в себе информацию с момента зарождения вселенной. Это была не просто субстанция — это была память Земли о том, как она сама себя держит. А ещё это был неисчерпаемый запас энергии.

…Но деградация затронула не только культуру и социальную сторону жизни. Она, увы, затронула Джед. Его стало сложнее добывать. И дело даже не в физическом процессе добычи. Мы разучились строить устройства по добыче Джеда, и не только строить. Пропали знания о том, что есть Джед. Просто все думали, что кто-то точно знает, а оказалось, что носителей информации, как людей, так и книг, нет, пропали за ненадобностью. И нет очень давно. Схемы устройств заменили руководства пользователей, знания о процессе заменили набором алгоритмов поиска и устранения неисправностей…

– …Наверное, пора вернуться к нашему космическому снаряду, – нарочито бодрым голосом проговорил Фараон.

Когда иссякает золотоносная жила, это не значит, что там нет золота вообще. Просто его количество становится крайне ничтожным. Я это к тому, что, несмотря на всеобщую деградацию, какой-то запас знающих и умеющих сохранился. Иначе цивилизация рухнула бы раньше…

Мы начали работать. Точнее, думать. И нашли решение. Странное, сложное и затратное. Но это было решение. Идея «подвинуть» махину на раннем подступе к Солнечной системе во всех её видах терпела крах. Для начала была проблема с доставкой энергии Джед в точку рандеву. К сожалению, её мы получали исключительно из Земли, как это сделать с другими планетами, мы просто не знали. Мы даже не знали, как оказалось, что такое Джед. Наши наблюдательные корабли, что возле Марса, что возле Венеры или Плутона, питались от Земли. И, опять же как оказалось, именно из-за дефицита Джед закрывались удалённые станции, а не потому, что «всё открыли». Кроме того, даже если всё-таки удалось бы поставить Джед-движитель, на поверхность всех запасов Джед не хватило бы для создания хоть какого-то мало-мальски значимого импульса. Попытка развалить глыбу тоже оказалась бессмысленной. Рой обломков, спаянных собственной гравитацией, как мы ни крутили, всё равно достигал бы Земли.

И всё-таки решение нашлось. В небольшой лаборатории молодого Хеха не просто изучали время, они даже поднялись до экспериментов со временем как с физической субстанцией. И у них получалось. Но пока они работали только на уровне отдельных частиц… Хотя идея была заманчивой. С чьей-то лёгкой руки объект, несущийся к Земле, получил имя Глыба Исфета. Так вот, на пути этой глыбы «всего-навсего» нужно было изменить время. За секунду Земля смещается почти на четыреста километров, и, если сместить Глыбу Исфета хотя бы на час, в любую сторону, мы гарантированно выводим Землю из-под удара.

Идея была найдена. Осталась мелочь, – Фараон усмехнулся, – воплотить это в жизнь. И мы начали воплощать. Не всегда удачно. Иногда совсем неудачно. От умозаключений и опытов в лабораториях мы перешли к натурным испытаниям.

Место было выбрано подальше от людей. Главное – широта примерно соответствовала широте столицы и крайне низкая плотность населения. Опытные пастухи за несколько недель перегнали всех пасущихся в саванне животных на безопасное расстояние. Вслед за стадами ушли стаи. На огромной территории остались только змеи, ящерицы да мыши.

Суть эксперимента была крайне проста. Длинный ровный рельс проходил сквозь арку, внутри которой был размещён прототип хроноисказителя. Мы рассчитывали прогнать тестовый вагон сквозь арку и убедиться, что выход вагона сдвинулся от расчётного по времени как минимум на десятую часть секунды. Усерхет неподвижно висел над аркой на высоте двухсот километров, мощная оптика, вмонтированная в днище, позволяла даже рассмотреть полосы, нанесённые на вагон: две фаланги чёрные, две фаланги белые. Вагон двинулся, нефритовые диски видеозаписи на борту Усерхета завертелись, и все замерли в ожидании. Вагон разогнался до расчётной скорости, прошёл кусок пути с идеально ровной скоростью, вот первые деления погрузились в арку, и… наступило ничто.

Потом, пересматривая сверхскоростную запись, на одном-единственном кадре мы рассмотрели, что нос вагона догоняет свою собственную корму… Но, возможно, это нам только казалось тогда…

Мир вокруг корабля погрузился в сплошное серое марево. Было такое чувство, что время остановилось. Глеб, ты представляешь, как звучит остановившийся звук? А я с тех пор представляю. Сколько это длилось, сказать невозможно: может, мгновение, может, вечность. Время перестало существовать. Марево исчезло неожиданно, а внизу…

Вы теперь это называете «Оком Сахары» или Структурой Ришат. Сорок километров идеальных концентрических кругов посреди мёртвой пустыни. Ваши геологи говорят, что это просто эродировавший купол. Но мы-то знаем правду. Именно здесь, в самом центре, где камень раздроблен в крошку и перемешан с вулканическим стеклом, Земля изменила время. Там, где сходятся все эти ржавые, белые и чёрные кольца, гравитационное поле планеты до сих пор искажается. А вокруг почти на сто километров выросла пустыня.

Но самым главным было даже не это. Главным открытием стало то, что меньше чем за сутки наши астрономы уловили сигнал «вагона» — короткие, ритмичные импульсы: бип… бип… бип… И он исходил из той точки пространства, где Земля находилась ровно сутки назад. Пока вагон находился в «ничто», планета продолжила свой бег. Мы поняли, что время и пространство неразрывны. И то место, откуда доносился сигнал, было чертовски, невообразимо далеко. И мы поняли, что мир можно спасти.

Фараон достал из кармана какое-то устройство, и в воздухе, прямо напротив Глеба, выросла огромная полупрозрачная пирамида, испещрённая тоннелями и залами. Внутри залов высились странные сооружения… Глеб сразу узнал грандиозное сооружение, это была пирамида великого Хеопса.

Внутри трёхмерного изображения вспыхнула маленькая зелёная звёздочка в самом начале тоненькой нити-тоннеля, пронизывающего толщу блоков.

– У нас было двадцать лет. Всего. У нас была сырая теория и ещё более сырые технологии. И, как сейчас модно говорить, кадровый дефицит. Однако дорабатывать было просто некогда. И мы приступили к возведению хронотона, временной пушки. Она должна была произвести только один «выстрел», но этот выстрел должен был спасти не только цивилизацию, но и Землю.

Одновременно со строительством мы дорабатывали теорию и оттачивали производство. Но не это было самым сложным. Самым сложным оказалось научить хоть чему-то тех, кто никогда ничему не учился. Тех, чей смысл жизни крутился вокруг тарелки с похлёбкой и галлюционов. Тех, кто жил в псевдореалиях с псевдоценностями: значёчки, таблички, поцелуйчики.

Звёздочка внутри пирамиды стала чуть ярче.

– Этот канал – точка космодезической привязки в мироздании. Она ориентирована на Тубан, звезду, игравшую в то время роль современной Полярной. К моменту начала строительства Великой Пирамиды у нас уже не было специалистов, способных пробить шахту с необходимой точностью. И упрощение, как это ни парадоксально звучит, нашлось в усложнении. В каждом блоке было проделано отверстие так, что при возведении они сложились в единый тоннель… И таких тоннелей было необходимо создать несколько: для гашения резонанса, для калибровки Джед, для…

И ещё мы учли опыт испытания на плато Андрар. Беда не ходит одна. К моменту начала строительства хронотона мы имели единственный мощный источник Джед – возле столицы. Учитывая колоссальную мощность, которую должен был выплеснуть в пространство хронотон, безопасная зона исчислялась не десятками и даже не сотнями километров. Так началось великое переселение. Хотя «переселение» — это мягко сказано. Это было бегство ради спасения единственной цели – жизни. Вдруг выяснилось, что все наши блага намертво привязаны к единственному месту – столице с её источником энергии. Виманы, легко таскавшие тысячетонные камни из карьеров в Туре, не могли поднять себя уже на удалении всего в восемьсот современных километров.

Но мир двинулся. Двинулся пешком, таща, в конце концов, на себе скарб и запасы пищи. Нам даже пришлось пожертвовать приличным запасом энергии, чтобы проложить короткий путь для бредущих толп по дну моря…

– Резонатор, – звёздочка порхнула вверх. – Его положение выверено с точностью до толщины человеческого волоса, а размеры – до десятых долей человеческого волоса…. А здесь, – звёздочка порхнула ещё выше, – устройства, выполняющие роль конденсаторов Джед.

Зелёная звёздочка порхала по призрачному изображению, и Фараон ровным голосом пояснял:

– Тоннель для негативной волны… тоннель выхода Джед… формирование стоячей волны… первый резонатор… второй резонатор…

Неожиданно он замолчал.

– И всё-таки мы её построили. Она была великолепна в окружении систем поддержки, которые имели сходную форму, только были гораздо мельче. И до точки принятия решения было ещё более чем достаточно времени… Но чего ждать? Решение было принято двадцать лет назад.

Я уже говорил, что мы продолжали научные работы в этом направлении… И, к сожалению, пришли к печальному выводу: мы не можем инициализировать хронотон дистанционно…

Опять небольшая пауза, и Фараон неожиданно печальным голосом продолжил:

– Камень за спиной задвинулся, и я понял: мы в конце пути. Сутки потребуются для того, чтобы полностью изолировать механизм хронотона от внешнего мира, и тогда в дело должен вступить я. Если вдруг не получится у меня, пробку разберут, хронотон перенастроят, и в дело вступит тот, кто пришёл к финишу испытаний после меня, а если и он… Так будет до тех пор, пока Великая Пирамида не выполнит Предназначение.

В руке у меня был небольшой кристалл, который, соприкасаясь с Джед, давал ровный зелёно-голубой свет. Стоя посреди зала, я не видел ни стен, ни потолка. Но я физически ощущал, как пространство пирамиды заполняет Джед. Спустя какое-то время стали видны элементы пола, стен и потолка. Я сначала подумал, что просто привык ко мраку, но! Кристалл в руках уже не светился, а сиял, а его грани начали обжигать ладонь. Стены и балки-конденсаторы покрылись жидким светом. Прошло ещё совсем мало времени, и свет стал капать. Крупные капли с пением неслись к полу и разбивались с тонким звоном на миллионы искр. Сначала искры хаотично носились по всей камере, но затем стали свиваться в спираль. Один конец, который был шире, словно пылесос, метался по полу, а второй опустился в резонатор… И в тот момент, когда свет начал переливаться через края, я привёл в действие балки-конденсаторы…

Я не чувствовал времени, поэтому не знаю, сколько его прошло… Балки ухнули, трубный бас заполнил пространство, знакомое серое марево поглотило меня и всё вокруг… А затем свет отделился от тьмы, и я оказался на дороге перед магазином….

Солнце уже село, и только острый зелёный луч на мгновение пронзил небо. Луч начинался там, где Солнце закончило свой сегодняшний бег, и заканчивался где-то в бесконечности.

Глеб смотрел на зелёный луч, и тысячи мыслей слились в одну, а одна мысль породила тысячу вопросов. Но он их не задал.

Расстались они возле калитки. Вечерний запах палисадника настраивал на лирический лад, и не хотелось не то что говорить, а даже думать о насущном…

– В три тысячи триста семьдесят втором году до нашей эры, именно там, где мы планировали рандеву времени, произошла вспышка сверхновой, – проговорил на прощание Фараон неузнаваемо мягким голосом.

Глеб понимающе кивнул, а про себя подумал: «Выговорился», – и про себя улыбнулся.