Два бессмертия

Глава 1

Два старых монаха сидели за низким столом и пили чай.

—Прекрасный чай, - сказал отец Иакинф, отставив миниатюрную глиняную пиалу.

Мастер Лю соглашаясь кивнул.

—Прекрасная библиотека, - большой, толстый монах в черной рясе пригладил по-русски широкую, начавшую седеть бороду.

Мастер Лю снова кивнул. Едва заметная улыбка тронула узкие губы.

—Мой китайский далёк от совершенства, - чисто, без акцента сказал отец Иакинф, но мастер Лю в третий раз согласился. В попытке спрятать улыбку он повторил жест своего гостя: погладил жиденькую китайскую бородёнку и тонкие седые усы, делавшие его похожим на сома или Луня, мифического дракона. – Поэтому я прошу тебя, мастер Лю, прояснить некоторые трудные места из книги Пути бессмертных.

Монах поставил на циновку пиалу с ароматным чаем. В храме Совершенной Истины, когда пьют чай не разговаривают, когда разговаривают не пьют чай, ибо всякому действу своё время, всякому времени своё дело. Такова мудрость бессмертных.

—Понять Путь - значит принять Путь, - наконец сказал старый китаец удивительно чистым голосом, — ты же, мой русский друг, упорствуешь в принятии Совершенной Истины.

Отец Иакинф промолчал. Они договорились не спорить о Истине еще 15 лет назад, когда русский синолог впервые переступил порог храмовой библиотеки.

—Какое же из речений бессмертного Фу Цзы показалось тебе непостижимым?

—«Познавший Путь обретает бессмертие. Тело его подобно золоту, разум его как нефрит, воля его крепче медного топора первочеловека Паньгу, коим тот отделил небо от земли. Ходит бессмертный по дорогам Четырёх сторон света в поисках ученика, чтобы научить его познанию Пути», - процитировал отец Иакинф, подражая гудящему распеву даосских жрецов, ибо только так достойно произносить сакральные тексты. Кашлянув, он продолжил обычным голосом: - Скажи мне, мастер Лю, для чего бессмертие? Какой в нём смысл?

Китаец хитро щурил и без того узкие глаза.

—Путь бессмертных – это и есть смысл, - ответил он наконец.

—Десятки лет, - продолжал отец Иакинф, стараясь говорить медленно и бесстрастно, - многие десятки лет ищущий Путь проводит в тишине монастыря окружённый мудростью книг и пением священных текстов. Он учится разговаривать с духами земли и понимать шёпот дождя, он изучает иерархии Небес и постигает тайны внутренней алхимии. И вот он познаёт Путь.

Мастер Лю кивал, соглашаясь со всем сказанным.

—Обретя бессмертие он покидает обитель, чтобы, как сказано, ходить дорогами Четырех концов света. Уже не десятилетия – столетия, а то и тысячи лет он обречён провести в суете и шуме, что так сильно отличается от привычной ему тишины и ритуальной неспешности. О! Если бы только суета и гам многолюдных городов Поднебесной, но его ждет всё то, чего он старательно избегал все эти долгие годы: несправедливость, глупость, алчность, лживость и похоть, которыми живут люди. Тысячи лет он будет жить среди страдания миллионов людей в городах, объятых пламенем междоусобных войн, среди плача умирающих от чёрной чумы детей и воплей отчаяния их несчастных матерей, среди страдающих от засухи и голода крестьян, ослабевших настолько, что не в силах предать земле своих отцов… Он будет идти среди слёз, горя, боли и смерти в поисках тех, кому смог бы передать этот дар. Или проклятье? Проклятье бессмертия.

Мастер Лю продолжал кивать даже когда отец Иакинф замолчал.

—Да, - сказал китаец после долгой паузы, - Всё так.

В глазах хитринка, на губах полуулыбка.

—Я пятьдесят лет провёл в тишине монастыря. И знаешь, что я смог понять за эти годы? Великую ценность тишины возможно осознать только познав шум и суету. Лишь в беспросветном мраке ночи ценен крошечный огонёк свечи. А чаша простой колодезной воды по-настоящему бесценна для изнывающего от жажды.

—«В молчании – слово, а свет лишь во тьме», - процитировал отец Иакинф.

—Ты хорошо знаешь наши тексты, - мастер Лю стал медленно раскачиваться взад-вперед словно детская игрушка, - ты так же знаешь, что единство противоположностей – Инь и Ян – основа нашей философии. Вот ты говоришь «глупость», а без нее невозможна учёность. Ты говоришь «алчность», а без неё нет щедрости. Ты говоришь «лживость», но существовала бы без нее искренность?

Монах сложил руки на необъятном животе и медленно, даже несколько лениво выговаривая слова, продолжал.

—Сотни лет бессмертный путешествует по дорогам Поднебесной среди слёз и смеха, среди горя и радости, среди боли и блаженства, среди неумолимой смерти и столь же неминуемого рождения. Таков дар бессмертного, таково его проклятье. Познание этого единства – часть Пути.

Где-то в монастырском саду зазвучала китайская цитра, семиструнный цисяньцинь. Невидимый молодой послушник запел древнюю песнь. А два старых монаха сидели напротив друг друга и молчали.

—Я понял, - сказал один из них, спрятав ладони в широких рукавах шелковой русской рясы.

—Я лишь силюсь понять, - в тон ему ответил второй. И добавил, - понять Путь... и Истину, и Жизнь, о которых написано в одной древней… хорошо тебе известной книге.

И на мгновение достал из складок пурпурно-алой, расшитой фаи пачку страниц рисовой бумаги, на первой каллиграфическим почерком выведены иероглифы «Хорошая новость». Отец Иакинф сначала не понял, что это за книга, но через минуту лицо его просветлело.

—Благая весть, - сказал он по-русски и процитировал на китайском: - «Иисус сказал ему: Я есть Путь и Истина и Жизнь». Да, мастер Лю, я верю в блаженное бессмертие, где нет ни слёз, ни печали, ни воздыхания, но слава и бесконечная любовь моего Спасителя. Именно такого бессмертия я ищу и иного не желаю.