Древние буДДни

Какой-то день

— Ф-Ф-Финкер! — истошный вопль помощника разлетелся по лаборатории. — Оно убегает!

С хирургического стола уползал сгусток материи со скоростью неторопливого пешехода. Финкер ничего не ответил, низко склонившись над уплотнëнной биомассой и, не отвлекаясь, одной рукой притянул сгусток обратно.

— Йох, какой шустрой, — восхитился он, на секундочку обращая внимание на розоватую субстанцию, которая не сбавляла хода, но с места не сдвинулась — крепко держал.

— Так тебя и назову — Йох, — с нежностью пробухтел Финкер, напряжëнно вспоминая, что он изначально хотел сделать из розового сгустка. Память его подводила, а в это время, оставленная без внимания вторая (уплотнённая) биомасса издала невнятный звук и покатилась в другую сторону.

— А ты куда? — искренне удивился творец, но поймать свое создание не успел. Золотистый упругий шар упал на пол и, звонко пикнув, покатился дальше, неминуемо набирая скорость.

— Финкерман! — к возмущëнному возгласу его помощника добавилось еще несколько, преимущественно тех, кого разогнавшийся шар успел сбить с ног.

— Что орëте? Пусть катается, дитё же совсем, — Финкер не умел злиться. Он мог только любить и вылепливать из качественного материала живых, желательно разумных, существ.

Лаборанты заскрипели зубами, недовольные мешающий им биомассой.

— А ну не пинай кроху! — возмутился создатель и, пересадив на руку не прекращающий движение розовый сгусток, поднялся со своего рабочего места. Сгусток разлился в смачную кляксу и бодро пополз по руке вверх, исследуя новую, неизведанную поверхность.

Лаборанты враз притихли — Финкер был среди них самый большой, если не сказать, что огромный. И, даже несмотря на его добродушность, его побаивались — хотя бы за силу, которой он обладал.

Животворцев среди научных трудяг было мало, а Фин стал первым среди всех — его создания всегда оживали. Он умел наделять свои творения чем-то неосязаемым, что для прочих всегда оставалось загадкой. И за эту «искру», как называли феномен, многие сторонились создателя и уж тем более старались не обижать — мало ли, вдруг к ним во время летаргического отдыха тварь какая в капсулу заползëт? Таких рецидивов случалось уже немало. Но и слова никто против не говорил, всë-таки старания Финкера несли за собой полный успех — а это было важнее.

Тяжело протопав к столу Зильхейма — который увлеченно и чутко пристраивался над семечком между двух лепестков, с пипеткой, полной какого-то ядрëного голубого раствора — Финкер наклонился, потянувшись в угол к закатившемуся туда золотистому шару.

— Ну, иди ко мне, кроха, — поманил он, случайно задев локтем стол.

Стол немного тряхнуло. И Зиля тряхнуло. И его руку тряхнуло. Он промахнулся, попал реактивом на листочек — и всю лабораторию тряхнуло.

— Поймал, — довольно изрëк Фин, держа в руке своë второе создание, пищащее без передыху, и разворачиваясь.

— Ой, — удивился он, глядя на окружающие его заросли плотных зелëно-голубых махровых листьев.

— Ой?! — Зильхейм злиться умел, иногда даже без повода. — Ты что натворил, чудотворец?

Его голос звучал глухо, доносясь с другой стороны внепланового леса. Крышу лаборатории снесло резким ростом растения и яркое солнце высветило тотальный погром.

Лаборанты верещали, преимущественно матом, пытаясь высвободиться из тесной хватки витых стеблей.

— Ты мне всë запорол! Чтоб тебя, Финкер! Я месяц угробил на это семечко, а теперь начинать всë с начала? — не унимался расстроенный Зиль, продираясь сквозь заросли с явным намерением свести счëты с неугомонным и немного неловким коллегой. Но как оказалось, он просто хотел добраться до остатков своего рабочего места.

— Да будет тебе, все ведь живы. Все? — громко и заботливо спросил Финкерман, обнимая внезапно притихший золотистый шар. Над ухом послышалось урчание и, повернув голову, он увидел, как розовая клякса снова меняет форму, отращивая себе маленькие и длинные четыре ножки. Следом начала меняться и вся структура, тело вытягивалось, формируясь в туловище и удлинëнную тупоносую морду.

Финкер зачарованно смотрел на новорождëнное существо, которое устойчиво встало на его плече и потянулось к ближайшему листу. Но шея была коротковата и маленький Йох не мог достать призывно вкусно пахнущее растение.

Тогда он поднатужился, снова меняя форму. Но не полностью, а только шейную часть. И так растянувшись, он достал-таки желанный лист и смачно его зажевал.

Пока лаборанты выбирались на волю, Фин любовался на свое творение, ласково подбадривая его, чтобы кушал побольше и рос побыстрее.

И спустя несколько месяцев безостановочного объедания лабораторного растения в мире появился первый длинношеей динозавр.

История о философском камне

Начинающий лаборант Брован старательно обследовал пышные кусты зелени в ботаническом саду куратора Зильхейма. Он ещë был слишком молод и неопытен, чтобы сетовать на жизнь и распознать подвох в задании начальника, дословно выраженном так: «Найди этого мелкого оборванца и притащи ко мне! Живьëм, чтоб я с него шкуру содрал!»

Брован, конечно, уже знал, что у Зильхейма взрывной характер, но таким злым его ещë ни разу за десяток лет работы не видел. А остальные лаборанты видели и благоразумно разбежались в разные стороны, обязательно поближе к выходу, когда завидели в лаборатории маленькое Нечто, выделяющееся своей растрëпаной фиолетовой гривой аж до пола. Можно было подумать, что это просто волосяной передвигающийся холмик, но нет. Это был самый прославившийся за короткое время проказник Хохейм, с неизмеримой тягой тащащий в свои тайники все, что: не прибито; хорошо блестит; плохо лежит. Особенно ему нравилось совершать рейдерские набеги на лабораторию своего опекуна Зильхейма. Последний иной раз готов был позеленеть от очередной пропажи. Атмосфера к тому располагала.

Вот и нынешним часом маленький Хохейм умудрился стащить из лаборатории взлелеянный куратором необычный камешек. Камешек был небольшого размера - в детский локоть высотой - и конусовидный, с мягкими, тщательно отшлифованными краями. Насколько успел заметить Брован, работая в лаборатории, камень этот никакой ценности не представлял и даже не блестел. Оттого его крайне удивляло, почему проказник позарился на этот тривиальный объект. И ещë больше удивляло то, как сильно Зильхейм взъярился.

Но приученный не задавать лишних вопросов, Брован только стоически вынес душераздирающий скандал и добровольно вызвался поймать воришку. Так он и оказался, по свежим следам, в саду.

К слову сказать, и сад-то был условным. Скорее он напоминал обширный лес, поделëнный на девять секторов, в каждом из которых представлялись определëнные условия для жизни и роста уникальных растений, созданных их главным ботаником, то есть Зильхеймом.

Успевая восхищаться изысканностью и продуманностью растительности, Брован тщательно и усердно прочесывал сектор за сектором вдоль и поперек в своих поисках. Ведь и отказаться от поставленной задачи он не мог: начальник уже пригрозил, что выкинет незадачливого помощника вон из лаборатории, закрыв доступ к исследованиям флоры. А Брован очень любил деревья и собирался однажды продолжить дело Зильхейма, когда тот уйдет в другую сферу или на покой. Он даже успел представить, как будет звучать его имя с соответствующим суффиксом — Бровантохейм.

От этой мысли в голове лаборанта возникала идиллия.

Омрачëнная лишь знатным воришкой.

Обогнув проверенные и пустые кусты, Брован отправился вглубь седьмого сектора. Высокие хвойные деревья, перемежавшиеся с низкими и раскидистыми лиственными, создавали впечатление, что это место как бы двухъярусно. На возвышающиеся громадины можно было и не смотреть: человекообразный без когтей и крыльев Хохейм никак не смог бы туда забраться и спрятаться. Посему оставалось внимательно просматривать деревья пониже и в особенности кустарники.

— Так ты его никогда не найдëшь, — раздался голос с соседнего дерева. Голос доносился из гущи плотной листвы, что не давало зрительной возможности распознать владельца. Но, судя по тому как Бровану свело челюсть от досады, ему и не было необходимости видеть. Он знал, кто на дереве и кто со свойственной ему насмешливой нотой всегда, словно тень, следует за Хохеймом. Чуман, воспитанник Финкермана, главного ведущего создателя «душевных» тварей (в некоторых случаях зверями эксперименты сложно было назвать).

— А ты знаешь, как надо искать? — как можно ровнее спросил лаборант, поскольку считал, что какими бы эти двое ни были вредителями, они всë-таки ещë дети и с ними стоило обращаться мягко. В действительности вес имел совершенно другой аргумент: Хохейм и Чуман были пришлыми в их городе, но очень быстро прижились под опекунством ведущих ученых и на полном серьëзной ноте однажды стали провозглашены младшими (и очень любимыми) братьями Коркорасса и его змея.

— Знаю. Но тебе не скажу.

— Я так и думал. Спросил из вежливости и любопытства. Мало ли, вдруг ты изменил своим принципам и решил помогать, а не сбивать с толку.

— Изменил принципам? — голос заискрился злостью, и в кроне затрещали ветки. Вместе с ворохом осыпавшихся листьев на землю спрыгнул тощий мальчишка, взъерошенный, черноволосый, с холодным взглядом. — Я не меняю свои принципы. Особенно ради таких, как ты. Не по мне закладывать друзей, - гордо закончил он, с вызовом посмотрев на Атланта.

— И это всë, что ты услышал? О, Великие Зодиаки! Чуман, слушая только то, что хочется слышать тебе, ты пропустишь много важной информации. Это часть вашего обучения, в конце концов. Основы, на которых зиждется понимание нашего мира. Расширяй свое восприятие, слушай и анализируй всë, что ты видишь, слышишь и ощущаешь. Только так, принимая и пропуская всë через себя, ты сможешь познать этот мир и стать его частью.

Брован сам не заметил, как запрограммированное в нем чувство воспитателя взяло верх и он принялся читать нотации… пустому месту. Чуман сбежал на первой же фразе. А молодой Атлант глубоко в сердцах возненавидел своë второе поколение и их величайшего морального добродетеля Заратуса, который и настоял на том, чтобы всем последующим появившимся Атлантам привили чувства во главе с ответственностью за младших.

И добродетеля ни разу не умоляло даже то, что на его попечительстве находится восемнадцать молодых учеников. Не Атлантов, а первых удачных представителей совершенно различных и перспективных рас, созданных самими Атлантами. К справедливости взывать не было смысла, и с тяжелым вздохом преданного учителя Брован вернулся к своему заданию. Но, как он теперь понимал, абсолютно бесполезному и безрезультатному.

* * *

Тем временем, когда поучительно загудел голос атланта, Чуман проворно отскочил за ствол дерева, с которого спрыгнул, и, пригнувшись, тихонько проскочил вглубь сектора. Туда, где среди заросших игольчатыми кустарниками пробегал тонкий чистый ручей и где был один из тайников его маленького друга. Хоть Чуман и сам был ещë ребëнком, Хохейм всë равно оставался младшим. Возможно, даже самым младшим из всех не Атлантических рас.

Продравшись сквозь кусты, изрезав шипами себе руки, ноги и лицо, Чуман, скрежеща зубами от неудобства, выскочил на незаметную вытоптанную овальную полянку, через которую и пробегал ручей.

Возле воды, подтянув колени к самому лицу, сидела фиолетовая грива нечëсаных волос. Вместе со своим обладателем, безусловно. Который с безмерным очарованием смотрел на стоящий в воде конусовидный, тот самый украденный камень и, затаив дыхание, что-то слушал. Приближение Чумана он игнорировал, полностью сосредоточенный.

Только приблизившись к Хохейму и камню, Чуман расслышал тихий, но очень уверенный бубнеж. Слова разобрать он не смог, но загривком почувствовал, что голос исходит от камня. Или, если точнее, то говорил камень.

- …Что есть наше бытие? Оно лишь тлен. Меньше пыли в бесконечных поворотах вселенной и течению жизни, что оные называют временем. И что же мы? Та пыль, что абсолютно незначима для необъятного неба, пытаемся что-то сделать. Предпринимаются бесчисленные попытки воспроизведения себе подобных, продолжение родов и выведения новых видов. Для чего всë это? Чтобы постичь мудрости в изучении себя через других? Или же тщеславное желание исполнить и нарушить сокровенный запрет? Запрет приближения к Демиургам. К истинным и полноправным создателям всего и вся…

Дальше Чуман не слушал. Его передëрнуло, по спине пробежала щекотка, и он расхохотался. Негромко, чтобы ненароком не привлечь внимание блуждающего где-то неподалеку Брована.

Хохейм от неожиданного смеха подпрыгнул, запутавшись в собственных волосах и насупившись повернулся к Чуману.

— Зачем ты пришел? Надоел. Уходи, - рвано и нетерпеливо воскликнул он, замахав руками.

— Я пришëл за тобой. Наш брат за тебя переживает, ты слишком часто стал уходить в сад. Одичал совсем, — с неслыханной никем прежде теплотой и терпением отозвался Чуман, запуская исцарапанные руки в фиолетовые волосы друга и начиная распутывать пряди.

— Уходи, — вредно протянул Хохейм, отступая, — ты всегда за мной ходишь. Дай хоть здесь я побуду один.

— Так ты же не один. Теперь.

Мальчишка с подозрением сощурил яркие голубые глаза и на секунду поник, но тут же подпрыгнул от радости.

— Ты тоже его слышал? Камень. Говорящий, — последнее слово он произнес с восхищëнным трепетом, и Чуман понял, что, раз его друг обрëл такую диковинную находку, просто так он с ней в ближайшее время не расстанется. Пока та не надоест.

— Слышал. И, скажу я тебе, не для нас весь этот бред.

— Почему?

— Ну, а ты как думаешь? Смейся или плачь, но мы ещë слишком малы для таких разговоров. Мы только начали жить. А как этот камень понаслушаешься, так и жить сразу же перехочется.

— Не перехочется, — со своей врождëнной вредностью огрызнулся Хохейм, — мне нравится, что он рассказывает.

— Ты хоть знаешь, что это за камень? — Чуман, понимающий, что их взаимное несогласованность может затянуться надолго (а он обещал Коркорассу привести Хохейма до заката), решил пойти ва-банк и отвадить младшего друга от камня.

Хохейм помотал головой и с немым любопытством посмотрел на Чумана. Последний ускоренно соображал.

— Это философский камень, — брякнул Чуман и глазом не моргнув, — рассуждает о вечном и смыслах. Его Зильхейм держал у себя только для успокоения — его росянка стала хорошо засыпать под монотонный бубнëж. А вообще мне Кор рассказывал об этом камне. Он постоянно говорит одно и то же, без эмоций. Сплошная нудятина.

Выдав эту тираду, Чуман замер в ожидании. Он сделал ставку на то, что Хохейм не любит нудятину и рассуждения. Ему всегда нужно что-то короткое по своей жизни, как вспышки или щелчки. И потому он надеялся, что придуманная им ложь прозвучала крайне убедительно. Для пущего эффекта Чуман сделал вид, что прислушивается к камню, и со скучающим лицом отвернулся от ручья.

— Ну вот, завëл ту же песню: «мы все пыль на бескрайнем полотне космоса», — передразнил он, но в ответ не получил даже улыбки. Хохейм только отступил на шаг от своего любимого и единственного друга и нахмурился.

— Ну и что? Мне нравятся его разговоры. Я как-то ночью пробрался к Зилю и услышал, как кто-то рассказывает о звëздах. Я знаю, что это просто газовые скопления в вакууме, но иногда… — голос его дрогнул и притих, так что Чуману пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать, — иногда хочется, чтобы звëзды были чем-то большим. Мечтой или сказкой, которую нельзя проверить. В которую можно только верить и гадать, правда ли всë или выдумки. Иначе получается, что мы одни. Совсем одни. Особенно мы с тобой. Нас ведь не здесь создали. Другие. Нас просто привели к Отцам. Но настоящие отцы у нас другие. И остальные. Они смотрят, как на редких зверушек. Может, они правы?

Хохейм так резко вскинул голову, что лбом ударил в подбородок Чуману. Тот глухо завыл, растирая пальцами ушибленное место.

— Голова твоя чугунная, бестия. Да, мы не местные. И я тебе больше скажу, мы с тобой не просто редкие зверушки. Мы уникальные. И нам бы гордиться этим, а не забивать себя мыслями и желанием быть, как все остальные. Они тоже все разные. Разница лишь в том, кто нас породил. Подумаешь, мы не потомки атлантов, пусть. Мне больше нравится знать, что наши с тобой создатели - те силы, что существуют в бесконечности и сами себе хозяева.

Хохейм наморщил лоб, на что его друг только хмыкнул.

— Хочешь сказать, что понимаешь камень-философ, но не понимаешь меня?

— Понимаю, — хмуро ответил Хохейм, — но это сложно. Все сразу принять. И совсем недавно ты сам же сказал, что нам ещë рано в этом всëм копаться. Маленькие мы ещë.

Он развернулся и схватив за руку друга ринулся сквозь колючие заросли к выходу из сада, ровно противоположному тому, возле которого всë ещë в безрезультатных поисках бродил Брован.

— Хоть это ты понимаешь, — улыбнулся Чуман.