Доктор наук из первого "а". Часть 2

Глава 1

Прошёл примерно месяц после катастрофы, вернувшей Землю в 1962-й год и превратившей меня из доктора физико-математических наук снова в первоклассника. Сначала я был в шоке, в ужасе от случившегося, но это потому, что я оказался на уроке в школе, и мне некогда было осмыслить ситуации, в которой я оказался. Уже после школы, когда было время обо всём подумать, я понял, что приобрёл больше, чем потерял. Да, я потерял учёную степень доктора наук, я теперь вообще считаюсь необразованным, но на самом деле все знания остались при мне, и я теперь не одинокий «молодой старик». У меня снова есть мама, бабушка, дед, старший брат — оболтус и чуть ли не двоечник.

Потом было ещё круче. Когда я узнал, что вся созданная мной аппаратура каким-то чудом уцелела, не исчезла вместе со всей реальностью после мая 1962-го, а перенеслась в это время из 2024-го года, я почувствовал себя чуть ли не богом. Именно эта аппаратура помогла мне пресечь чудовищное преступление хрущёвцев против бастующих рабочих в Новочеркасске, и это сработало, как известный из фантастики «эффект бабочки». Только если в фантастическом рассказа этот эффект имел катастрофические последствия, то в моём случае всё было наоборот.

Всего десять дней прошло после событий в Новочеркасске, а мне те события уже казались далёким прошлым. Время для меня теперь шло неторопливо, как и должно идти в детстве. Зато в стране поток событий просто зашкаливал. За эти десять дней произошло столько всего, что до этого и за десять лет не произошло бы. Вслед за «кукурузником» с постов полетели такие крупные шишки, что раньше и представить никто не мог бы: члены политбюро, работники министерств, руководители крупных предприятий… Мало того, многие не просто «полетели», а пошли под суд по статьям за коррупцию, за хищения, даже за убийства. Ну, по убойным статьям пошли некоторые работники милиции, даже три начальника отделений милиции.

Пошли разговоры, что вот, мол, вернулись сталинские времена, что снова начались политические репрессии… Ничего подобного. За дело эти «нетоварищи» загремели. Многие из них в старом варианте истории поспособствовали уничтожению СССР. Уж мне ли этого не знать.

Ну ладно, я своё дело сделал, и теперь у меня впереди почти всё лето. Одно было плохо: в сентябре мне придётся идти в школу. Это абсурд, но ничего с этим не поделаешь. Обо мне уже знали и в Академии Наук, и в новом правительстве, пришедшем на смену хрущёвцам и Славе Капээсэсу, но что они могли сделать? Как они могли мне помочь? Никак не могли. Я так тогда думал. Ведь не могли же они ради меня одного отменить закон об обязательном всеобщем образовании. Формально-то я с точки зрения «бюрокретинов» был необразованным. Что им с того, что я знаю и умею немерено больше самых продвинутых учёных шестидесятых годов двадцатого века? Где документ, подтверждающий это? Вообще, документы у меня есть: и аттестат о среднем образовании, и университетский диплом, и диплом доктора наук. Все эти документы, как и аппаратура, почему-то не исчезли, а вместе со всем барахлом, оказались в нашем деревенском доме в Кошелихе. Вот только даты их выдачи указаны из «будущего». А ведь я сам мог бы преподавать хоть в школе, хоть в том же университете, если бы только не моя «несолидная» для преподавателя внешность.

Был, правда, вариант: сдать экзамены экстерном. Неплохой вариант, казалось бы, но это требовало соблюсти столько бюрократических формальностей, что даже подумать страшно. Так что придётся терпеть бесполезную трату времени минимум ещё семь лет, или все девять. Девять — это если я надумаю снова поступать в университет и там тоже бесполезно терять время. Об аспирантуре и диссертациях я вообще молчу.

Ну ладно. До сентября есть ещё время. Почти всё лето впереди. Я решил заняться обычными для своего официального возраста делами. Но нет, полностью переключиться на это не получалось. Дело в том, что я до сих пор ощущал себя одновременно и восьмилетним пацаном, помнящим «старое будущее», и взрослым доктором физико-математических наук, неожиданно попавшим в своё детство. Во мне будто жили два человека. Мне иногда казалось, что я от этого схожу с ума. Трудно было определиться, кем мне правильнее себя считать. Да и продолжать свои «будущие» в прошлом исследования тоже хотелось. Короче, я решил попеременно быть и тем, и другим.

Итак, дни шли неторопливо, но, несмотря на это, событий хватало. Первое «яркое событие» произошло около злосчастной станции Гороховец. Нет, милиционер Липин, отдыхавший в пристанционной деревне Великово, в тот раз не был «фигурантом» того происшествия. Это «ходячее недоразумение» уже позже попало в до неприятности неприятную переделку.

Итак, в понедельник одиннадцатого июня мы с бабушкой пошли в магазин, который находится позади здания вокзала станции Гороховец. Позади — это с «точек зрения» железнодорожных путей и самого вокзала. С нашей же «точки зрения», это вокзал находится сразу за магазином, а уже за вокзалом — железнодорожные пути, за которыми через двенадцать километров на горе расположен сам город Гороховец. Магазин расположен в середине деревни Великово и называется «сельпо».

Бабушке нужно было купить в магазине гречку, которой почему-то не оказалось в магазине соседней с Кошелихой деревни Юрово. Бабушка просто обожает всё гречневое, можно сказать, что жить без этого не может. Я, кстати, гречневую еду терпеть не могу.

Если бы дело было только в гречке, бабушка и одна донесла бы покупку. Но кроме крупы надо было ещё кое-что прикупить. Вот мы и пошли вдвоём. Вообще-то, правильнее было пойти с бабушкой Вове, но эта «редиска» — в смысле «нехороший человек» — предчувствуя этот поход, успел куда-то вовремя смыться из лома.

Когда мы подошли к сельпо, народа около магазина не было. В самом магазине покупателей было мало. Зато чуть в стороне, около деревенского дома, в песочнице, копались трое малышей то ли ясельного, то ли младшего детсадовского возраста. Точнее, копались двое — мальчик и девочка. Третий малыш с угрюмым видом сидел на деревянном бортике песочницы и грустно озирал окрестности. Он сразу показался мне странным. Уж очень осмысленный для малыша трёх или четырёх лет был его взгляд.

К вокзалу подошла электричка на Горький, а к магазину неопределённого возраста потрёпанное и перепачканное «существо», отдалённо напоминающее высокого и тощего бандитского вида мужика. Из магазина вышла пожилая тётка. В одной руке у неё была авоська с наавоськанными в неё продуктами, в другой руке — кошелёк, который она безуспешно пыталась затолкать во внутренний карман кофты. «Существо» неожиданно подскочило к тётке, ударило её по голове, схватило кошелёк и бросилось на перрон. Тётка беззвучно повалилась на крыльцо магазина. Электричка укатила. Тот гад успел, видимо, заскочить в вагон поезда.

Вот когда я пожалел, что не захватил с собой энцефалофон. Ну и «обрадовал» бы я грабителя — на всю жизнь этот гад запомнил бы. Тем более что забулдыги долго не живут.

Пока я соображал, что делать, тётка сменила положение с лежачего на сидячее и заголосила. Я не успел разобрать, что она кричала, потому что меня кто-то толкнул в бок, и я услышал тонюсенький детский голосок:

— Беги к участковому! Скажи ему, что тут случилось!

Я обернулся на голос и обалдел. Нет, это невозможно… Трёхлетний малыш не может так чисто и толково говорить. А это был именно малыш. Тот самый угрюмый малыш, который только что сидел на краю песочницы. Я, от неожиданности, даже ответил ему как взрослому. Сказал, что не знаю, где находится участковый.

— Как не знаешь?! — удивился малыш, но тут же понял. — А, ясно, ты не местный. Кабинет участкового сразу за вокзальной столовкой. Ну, там сначала зал ожидания с кассой, за ним столовая, а следующая дверь уже в милицию. Да там написано, что милиция.

Услыхав столь толковое объяснение, я чуть не потерял чувство реальности. Спросил его, почему он сам не может сходить и рассказать, но тут же понял, что ляпнул глупость. Кто же будет слушать такую малявку? Да и на перрон ему выходить как-то… не очень. В общем, я побежал на перрон.

Вход в милицию оказался там, где и говорил малыш. И табличка «МИЛИЦИЯ» на двери тоже была. И почему я раньше не обращал внимания на эту табличку?

Я, миновав небольшой коридорчик, ворвался в кабинет. За столом в кабинете сидел пожилой капитан милиции, который оказался до нереальности похож на знаменитого милиционера Анискина из известных всем фильмов… Ой, забыл, что пока ещё эти фильмы не вышли... Ну, всё равно.

«Анискин» воспринял моё стремительное вторжение неестественно спокойно. Сказал только:

— Ну? Как это понимать?

Я на одном дыхании выдал, как это понимать:

— Около сельпо дядька уголовной породы оглушил по голове пожилую женщину, отобрал у неё кошелёк и сбежал на электричке!

Я удивился спокойствию милиционера.

— Идём. Покажешь, — сказал он, и встал из-за стола. И мы пошли. Я — показывать, милиционер — смотреть и «принимать меры».

Около магазина уже собралась небольшая толпа. Даже не толпа, а «толпенька». Видимо, это были покупательницы из магазина, тем более что одной из «покупательниц» была продавщица. Но во главе той толпы-толпеньки была не продавщица, а моя бабушка. Это и понятно: бабушка всегда и везде самая главная. Ограбленная тётка вытирала краем платка слёзы и причитала, что это были последние деньги, что как теперь дожить до пенсии…

— Так! Тихо! — сказал «Анискин», который оказался не Анискиным, а Потапкиным, хотя и Фёдором Ивановичем. — Есть свидетели нападения?!

— Какие свидетели? — сквозь слёзы причитала тётка. — Тутась никого рядом не было. Да и я не разглядела, кто меня ударил.

— Я был, — сказал я.

— И я всё видел, раздался писклявый голосок того странного малыша. Он тоже стоял рядом.

— Так, — сказал Фёдор Иванович, — это плохо. Вряд ли этот несовершеннолетний сможет описать внешность преступника. Но надо попробовать.

Да уж, и правда. Надо. Про «попробовать» Фёдор Иванович имел в виду меня. Малыша он в расчёт не брал. И правда, какие приметы и как может описать эта малявка. Хотя… До меня сейчас что-то стало доходить. Да, меня сразу удивила неестественно чёткая взрослая речь малыша, но только в этот момент меня словно пронзило током. Я даже не сразу сообразил, что Фёдор Иванович ко мне обращается. Услышал только тогда, когда Потапкин повторил вопрос:

— Мальчик, ответь, наконец. Как тебя зовут?

Ответили мы с бабушкой одновременно, то есть «хором», называемым дуэтом:

— Саша Огнёв.

— Саша, ты можешь рассказать, как выглядел грабитель? Во что был одет, какого роста?

— Могу, — ответил я. — Высокий и худой. Выше вас на голову. Серые мятые штаны. То ли брюки, то ли не поймёшь что, потому что мятые и грязные. Кстати, у него вся одежда такая, будто он поросячился в грязи в состоянии «ни в одном глазу». Майка грязно-зелёного выгоревшего цвета и порванная на животе. Поверх майки застёгнутая на нижнюю пуговицу грязно-синяя рубаха с длинным рукавом. Похоже, что других пуговиц на рубашке нет. Вот и всё. Лицо запомнил, но как описать, не знаю, но опознать смогу.

— Я знаю, как вписать — подал голос малыш.

— Алёшка, не путайся под ногами, — сказал ему Фёдор Иванович.

— Я не путаюсь, — сказал Алёшка. — Или вы не хотите узнать отличительные черты его бандитской физиономии?

Все просто остолбенели, услыхав такое от «несмышлёныша». Оправившись от удивления, участковый, чуть не заикаясь, произнёс:

— Алёшка, ты… когда так… говорить научился?

— Знаете, дядя Фёдор, я говорить сравнительно давно уже научился. Так вот, слушайте и запоминайте. Лучше записывайте. Физиономия у этого существа бандитской наружности вытянутая, узкая и тощая, в профиль похожая на лошадиную морду из-за выступающей вперёд челюсти и сильно скошенного назад лба. Щёки сильно впалые, небритые. Рот перекошен: левый край сантиметра на два выше правого. Губы тонкие, бесцветные и растрескавшиеся…

Алёшка продолжал красочно описывать морду лица бандита. Звучало это до дикости нереально из-за его «до несмышлености» младенческого голоска. Окружающие были в состоянии крайнего до шока недоумения от такой небывальщины. Никто не понимал, как этот малыш может так подробно и толково, совершенно взрослым языком так красочно, да ещё и издёвкой, описывать внешность бандита. Именно благодаря этому описанию бандита задержали, когда он не успел проехать и трёх перегонов между станциями. То есть сразу, как только участковый передал всем постам ориентировку на грабителя. К сожалению, кошелька при нём не оказалось, но отобранные у тётки деньги оказались при нём: пятёрка, трёшка и какая-то мелочь. Тётка узнала эти деньги по слегка надорванной и мятой трёшке.

***

В тот день больше никаких ярких событий не было. Мы с бабушкой вернулись из магазина в Кошелиху. Дед к тому времени ещё не вернулся из города, куда уехал по каким-то своим «дедушковым» делам. Не было дома и Вовы. Брат, я думал, умотал с друзьями с дальнего конца деревни на пляж на Клязьме. Купаться, или по каким-то другим, ещё более тёмным делам. Кто ж его, оболтуса, знает.

Я пошёл к Беловым. То есть к Ваське Белову, поскольку другие Беловы меня не интересовали: ни дядя Миша, ни тётя Шура, ни Васькина сестрёнка Вера. Вот только они, как назло, были дома, а Васьки не было. Тётя Шура — Васькина мама — сказала, что «этот окаянный неслух» ушёл, наверно, купаться. Она ещё попросила передать ему, если увижу, что если утонет, домой пусть не возвращается, а то ремня получит. Дядя Миша — Васькин папа — сказал тёте Шуре:

— Шура, ну зачем сразу ремень?

— А чтобы больше не утанывал, — поддержала маму Васькина сестрёнка. Вот ведь вредина.

Я не стал дальше слушать этот бред, и отправился на пляж за плотиной на нашей речке Суворощь. Не тонуть, разумеется, а купаться. Да и Ваську надо предупредить, что ему будет, если вернётся домой утонувшим.

На пляже Васьки не было. «Эх, лютики одуванчики… Всё, утонул», — с ехидством вспомнил я фразу из какого-то мультика, и «утопленник» тут же явился. Он пришёл вместе с моим братом Вовой. Я передал Ваське слова тёти Шуры, и Васька сказал, что если утонет, домой не придёт. Я не стал уточнять, как можно прийти домой, утонув. Я тонуть не собирался, и технология прихода домой утонувшим меня не интересовала. Может, у Васьки такое уже было, а может и не раз? Я разделся и полез в воду. Васька тоже — не тонуть, а купаться. И не утонул ведь «окаянный неслух». Это милиционер Паша Липин через несколько дней чуть не утонул на мелководье.

Глава 2

Утром двенадцатого июня к нам в дверь кто-то постучал. Дед пошёл открывать. Из сеней раздался женский голос. Мне показалось, что спросили что-то про Огнёвых. Что-то ответил дед, что-то снова сказала пришедшая визитёрша. Это я уже не разобрал, потому что дверь в кухню-прихожую была закрыта. Потом дед и визитёрша вошли в дом.

Визитёрша оказалась женщиной педагогическо-воспитательской внешности. В общем, вылитая «Мэри Поппинс» из одного будущего фильма про Мэри Поппинс.

— Здравствуйте, — поздоровалась «Мэри Поппинс». — Участковый из железнодорожного отделения милиции просит, чтобы ваш внук Саша пришёл в отделение с кем-нибудь из взрослых для опознания задержанного и дачи показаний.

— Я и один могу опознать и дать показания, — сказал я этой «Поппинсе», но «Поппинса» возразила:

— Я это понимаю, но по закону должен быть ещё кто-нибудь из взрослых. Лучше, кто-нибудь из родственников.

— Ага, во время дачи показаний нужны «законные представители или лица, морды, хари или другие физиономии их заменяющие? Ну и маразм.

— Ну что поделаешь, раз по закону положено? — еле сдерживая смех, ответила «Поппинс». — Иначе показания не будут иметь законной силы. То есть будут, конечно, но могут возникнуть юридические нюансы.

— Ладно, когда прийти? — спросила бабушка.

— Часам к двенадцати. Да вы не беспокойтесь. За вами пришлют машину, а потом вас отвезут обратно.

— А одной бабушки достаточно для усиления законной силы показаний и устранения юридических нюансов? — спросил я с издёвкой. — Может, нужно двух или трёх бабушек привести?

— Вполне хватит и одной, — засмеялись сразу и «Мэри», и «Поппинс».

***

Машина прибыла примерно полдвенадцатого. Когда нас с бабушкой подвезли к отделению милиции, там был только Фёдор Иванович и «Мери», которая по совместительству ещё и «Поппинс». Потом подошла молодая мамаша с малышом Алёшкой, а ещё минут через десять подошёл Автобус. Из автобуса вывели семерых мужчин, среди которых был и вчерашний грабитель. Кроме них из автобуса вышли ещё трое мужчин и женщина.

Всех прибывших автобусом провели в кабинет участкового, а нас попросили подождать в коридоре. Через несколько минут в кабинет вызвали нас с бабушкой. Когда мы вошли, семеро мужчин, среди которых был и грабитель, стояли шеренгой вдоль одной из стен кабинета. Нам, точнее бабушке, хотя логично было мне, объяснили, что вот эти двое — дама и дядька — понятые, а ещё двое: один — следователь, другой — адвокат задержанного.

«Мэри Поппинс» на самом деле оказалась не Мэрей и не Поппинсой, а педагогом Еленой Сергеевной. У неё была очень важная миссия. Она должна была переводить задаваемые нам с Алёшкой вопросы заинтересованных официальных лиц и других физиономий с русского на «детско-младенческий». Со мной она уже познакомилась ещё утром. Её педагогический опыт подсказал ей, что мне перевод не нужен. Тем более, это даже «опасно» для психического здоровья вышеупомянутых лиц… и так далее. Зато с Алёшкой получился хохот, а одно официальное лицо даже получило травму. Нет, не физическую травму морды лица, а ещё хуже — психологическо-психическую травму.

Ладно, расскажу всё по порядку. Итак, меня попросили опознать бандита. Ну что его опознавать? Его лошадиную харю любой бы запомнил. Ну, я так и сказал:

— Вон та гнида вонючая с лошадиной харей, которая третья от двери.

Гнида, конечно, может и вонючая. Не нюхал, и нюхать не собираюсь, но зато адвокат завонял на весь кабинет сильнее любой самой вонючей в мире вонючки:

— Безобразие!!! Это беспредел!!! Оскорбление моего подзащитного!!! Я протестую!!!

Я его поставил на место:

— На суде будешь протестовать, гражданин адвокат, когда этому ублюдку вынесут справедливый приговор.

Тишина. Потом голос следователя:

— Так, прошу понятых засвидетельствовать показание первого свидетеля.

Понятые согласно закивали.

— Я вас попрошу ещё ненадолго задержаться, — обратился следователь к нам с бабушкой. Это хорошо, что мы остались, потому что дальше было то ещё кино.

В кабинет пригласили женщину, которая привела Алёшку. Вместе с Алёшкой, конечно. Это, как я и думал, оказалась Алёшкина мама. Елена Сергеевна подошла к Алёшке, наклонилась к нему, и лилейным голоском спросила:

— Алёшенька, ты узнаёшь того нехорошего дяденьку, который вчера обидел тётеньку?

Мне от одного только такого обращения к «Алёшеньке» стало смешно. Я-то уже слышал его речь, и то, как он описал рожу преступника, а Елена Сергеевна этого не слышала.

— Сю-сю-сюю тётеньку? Сю-сю-сёй дяденька? — ответил «Алёшенька».

В кабинете поднялся смех. Особенно радовался адвокат:

— Не получилось! Не получилось! Не вышло оклеветать моего подзащитного Поларпуткина!

— Не радуйтесь раньше времени, Матвей Данилович, — поубавил его радость следователь. — Один свидетель опознал задержанного. С купюр сняли отпечатки пальцев и, надеюсь, установят, что они были до этого у пострадавшей. Погодите.

— Во! Точно! — выдал Алёшка. — Не радуйся, гражданин нетоварищ адвокат! Думаешь, что я не понял вопроса? Понял, только не надо было его переводить с русского на сюсюнглиш.

После этого «гражданина нетоварища» и «сюсюнглиша» с полминуты в кабинете стоял хохот. Не смешно было только «нетоварищу адвокату». Даже гражданин Поларпуткин» ржал как лошадь. Ну, Поларпуткину с его лошадиной харей ржать было очень даже к роже… Ну, то есть к лицу.

Всё! Хватит ржать! — крикнул Алёшка. Повеселились, и будет! Третий слева в строю тот урод, который ударил по голове тётю Нюру, отобрал у неё кошелёк и сбежал на электричке!

Сначала все остолбенели от такой тирады, без труда выданной «младенцем». Потом следователь опомнился:

— Понятые, вы слышали ответ второго свидетеля?

— Я протестую! — закричал адвокат. — Ребёнка подучили! Откуда ребёнок знает, что значит третий?! Откуда он знает, что такое лево или право?!

Наступила тишина, которую прорезал тонюсенький Алёшкин голосок:

— Гражданин нетоварищ адвокат, если у тебя проблемы со счётом и ориентацией в пространстве, это твоя проблема. Не нужно думать, что этой болезнью мозга страдают и все остальные.

Смеялись все, кроме «нетоварища адвоката». И «третий слева в строю» снова ржал как лошадь. Ну, лошадиное ржание очень подходит к лошадиной харе гражданина Поларпуткина. «Нетоварищ адвокат» готов был сквозь землю провалиться. Ведь все присутствующие фактически смеялись над ним. И ведь унизил его перед всеми трёхлетний ребёнок, к которому не предъявишь за это иск. Алёшка ещё предложил:

— Гражданин нетоварищ адвокат, хочешь, я научу тебя считать. Хотя бы… Нет, до десяти тебе будет трудно. Хотя бы до трёх? Хочешь?

Снова смех в кабинете. Потом следователь говорит:

Ладно, повеселились, и хватит. Понятые, вы слышали показания второго свидетеля?

Понятые утвердительно кивнули.

— Тогда прошу вас поставить подписи в протоколе опознания, — попросил следователь.

Понятые подписали протокол, Грабителя увели, «подсадных» дядек тоже отпустили. Ушёл со своей мамой и Алёшка. В кабинете остались мы с бабушкой, участковый, следователь с адвокатом, Елена Сергеевна и понятые.

Я дал показания, подробно описав вчерашнее происшествие. Следователь всё это записывал. Потом он дал прочитать протокол сначала мне, потом бабушке, «педагогине» и понятым. Бабушку, понятых и «педагогиню» следователь попросил расписаться в протоколе. Адвокат от подписи отказался и сказал, что будет жаловаться. Я его огорчил. Объяснил ему, что жаловаться бесполезно, потому что процессуальных нарушений при опознании и даче показаний не было, что всё прошло без нарушений процессуальных норм. Адвокат снова взвился. Кричал, что и меня «науськали профессиональными терминами», но его уже никто не слушал.

Неожиданно, дверь приоткрылась. Чуть-чуть и с трудом, потому что была на пружине. В кабинет протиснулся Алёшка. У него в руке был кошелёк. Он его держал за самый краешек.

— Вот, — сказал он своим тонким голоском. — Я это только что нашёл. Это кошелёк тёти Нюры. На нём есть, наверно, пальчики этого мерзавца Поларпуткина. Ой, простите. Я забыл, что с вами положено разговаривать на сюсюнглише. Я имел в виду отпечаточки пальчиков нехорошенького дяденьки.

— Вот спасибо тебе, Лёша, — обрадовался следователь. — Ну, что теперь скажете, товарищ адвокат?

Адвокат не ответил, ответил Алёшка:

— Нетоварищ адвокат скажет на суде, что это вы меня научили оставлять на уликах отпечатки пальцев преступников.

***

Уходя, бабушка вежливо со всеми попрощалась. Я тоже вежливо со всеми, кроме «нетоварища адвоката», которому посоветовал поступить в первый класс нашей школы. Сказал, что там его уж как-нибудь, да научат считать до трёх или четырёх, а если проявит усердие, то, может быть, даже до десяти. А ещё, чтобы научиться ориентироваться в пространстве и не путать левое с правым и правое с левым, я ему посоветовал обратиться в больничку в посёлке Ляхово. Есть там такая больничка — «длядурачковая». Адвокат, грязно ругаясь, выбежал из кабинета, показав, что кое-как ориентироваться в пространстве он умеет. Бабушка недовольно заворчала, остальные дружно хохотнули. «Педагогине» я пожелал на прощание «сю-сю хорошего» и добавил:

— До свидания, Елена Сергеевна.

— До свидания, — засмеявшись, ответила она.

Мы с бабушкой и Алёшкой вышли из отделения милиции. К нам подошёл водитель, который довёз нас до отделения милиции:

— Идёмте в машину. Я вас отвезу до дому.

Я сказал бабушке, чтобы она ехала домой без меня, что мне надо переговорить с Алёшкой. Она не стала ни о чём спрашивать. Наверное, сама уже до всего догадалась.

Когда бабушка ушла, я сказал Алёшке:

— Ну, здравствуй, Алексей Филиппович. Вот мы и встретились. Не думал я, что нам с тобой посчастливится свидеться.

Глава 3

Алексей Филиппович Орехов до планетарной катастрофы был учителем рисования и черчения в школе пристанционного посёлка Великово. Алексей в 1980-м году окончил горьковское художественное училище (ГХУ). Когда я в 2022-м году устроился в ту школу, Алексей уже имел почти сорокалетний педагогический стаж. И вот, на тебе. Планетарная катастрофа, которую помешали остановить «оборотни в погонах», подосланные местным олигархом и олигофреном Яковом Шакалевичем. Снова 1962-й год, Алексею три года и десять месяцев.

Мы сидели на краю песочницы. Кроме нас двоих, там никого не было. Алёшка уже был не таким угрюмым, каким я его видел днём раньше. Он ведь раньше думал, что он единственный, помнящий исчезнувшее «будущее». Я, кстати, в первое время тоже думал, что я такой один. Когда он узнал о том, что есть ещё двое, то есть я и бывший в «будущем» генералом Саша Лебедь, ему и правда стало немного легче. Тем более что один из тех, кто помнит, то есть я, оказался его старым приятелем.

И всё равно мне было легче, чем Алёшке. Я ведь так и не создал свою семью. Так уж получилось. Но зато я, в отличие от Орехова, никого и не потерял. Даже приобрёл, потому что у меня снова есть мама, бабушка дед и брат. А в деревне Плосково, что в Борском районе, есть и отец Иван Ульянович. А вот от Алёшкиной будущей семьи осталась только его жена. Она, в отличие от Орехова, не помнит будущего. Это та трёхлетняя малышка, которую я вчера видел в песочнице. Ни сына, ни двух дочерей, ни внуков не существует в этом, в вернувшемся, 1962-м году. Вот главная причина, из-за которой Алёшка был таким не по-детски печальным. Память об исчезнувших родных ему людях тяжёлым грузом лежала у него ла на душе.

Я после всего случившегося уже начинал кое-что понимать в природе сознания. Понимал, хоть и не очень чётко, почему, как и на каком этапе возникает то самой уникальное «Я», то ощущение себя. Понимать это я стал недавно, и лишь потому, что мой мозг не забит ни религиозными догмами о душах, ни «теорией сознания», придуманной диалектикнутыми на всю голову диалектическими материалистами. Вот я, как мог, и объяснил Алёшке, что его родные не погибли, не умерли, а просто пока ещё не появились на свет. Они обязательно родятся в своё время и станут теми, кем и были в старом варианте будущего. Их рождение неотвратимо. Вот только помнить исчезнувшее «будущее» они, скорее всего, не будут.

Алёшка рассказал, что с ним происходило, когда время планеты откатывалось с 2024-го года в 1962-й. Я сам ничего подобного не успел ощутить, потому что был уже мёртв. Алексея Филипповича никто не убивал. Он в момент катастрофы находился в Горьком, на выставке своих картин. Неожиданно, всё исчезло, а через мгновение Алексея окутал светящийся фиолетовый туман. Несколько секунд он ощущал себя в двух «экземплярах» разного возраста в двух разных местах. Потом туман пропал, и он ощутил себя в единственном числе, в старом деревенском доме своих родителей.

Он сначала не мог понять, что происходит. Он видел мать, отца, бабушку… — всех, кого давно похоронил в «будущем». Он даже боялся заговорить с ними, потому что не знал, как они отреагируют на его изменившуюся речь. Он же теперь не смог бы говорить детским лепетом. То есть смог бы, конечно, но это всё равно выглядело бы неестественно. Его долгое молчание вызвало тревогу у родителей, поэтому он перестал «играть в молчанку». Когда же он заговорил, его взрослая речь и правда вызвала у всех шок.

Постепенно Алексей начинал понимать, что происходит. Отчасти, из передач новостей по радио. Но главное, было очень необычно ощущать себя одновременно и взрослым, в годах, художником и учителем, и трёхлетним малышом. Это ощущение знакомо и мне.

Я снова задумался над тем, почему одни помнят своё бывшее «будущее», а другие нет. В чём разница? Почему так получается? У меня не было ответа на этот вопрос. Ясно было другое: могут быть ещё «попаданцы» из уничтоженного будущего».

Вообще, у меня было много вопросов, но я решил отложить их на потом. А в этот раз наш разговор перешёл на другие темы.

— Лёха, почему ты так не любишь адвокатов? Так унизил его на опознании «нехорошего дяденьки».

— Ты их обожаешь, можно подумать, — ответил Алёшка и напомнил, куда я посоветовал обратиться адвокату, чтобы перестать путать левое и правое.

— Тут особый случай, — говорю. — Этот тип знает, что его подзащитный совершил преступление, но хочет его отмазать.

— Это задача всех адвокатов.

— Их задача в другом. Адвокат должен следить, чтобы не было нарушений в доказательной базе, чтобы случайно или по злому умыслу не осудили невиновного.

— Ага, если бы так, — возразил Алёшка. — И невиновных сажают, и матёрых преступников, даже убийц, оправдывают с помощью адвокатов. Помнишь, как в 2023-м оправдали серийного убийцу, который, выйдя из зала суда, на радостях сразу приступил к любимому делу?

Я помнил. Было такое. Племянник олигарха Шакалевича буквально через час после оправдательного решения суда прикончил жену адвоката, отмазавшего его от пожизненного заключения. Над этим люди долго потешались, хотя ничего смешного в этом нет.

— Это бывает, — сказал я, — но ведь не все адвокаты стараются выгородить преступника.

— Нет, все. Это их работа. А этот даже не скрывает своих намерений. У них же чем больше оправдательных приговоров, тем выше рейтинг. Их совсем не интересует, виновен подсудимый, или невиновен. Это надо же было придраться к тому, что на опознании я обозначил словами «место дислокации» того гада в «строю», а не показал на него пальцем.

— Ничего. Ты его здорово осадил. Опозорил перед всеми. А что ты перед Еленой Сергеевной так выделывался?

— Что-что… А вот то. Терпеть не могу сюсюкающих дураков и дур.

— Зря ты так. Она ведь не знала, что ты в недавнем «будущем» уже был взрослым, отцом, дедом, учителем.

— А ты, Александр Иванович? Ты же сам поиздевался. Или уже забыл? Кто пожелал ей «сю-сю хорошего», когда мы уходили?

— Это никакая не издёвка. Я же просто пошутил. Без злобы. Она не глупая как этот тупой адвокатишка. Она же не обиделась, Даже засмеялась. Ты сам видел. А тот дурак заслужил. Скверный типчик. Нам, Алексей Филиппыч, пока придётся смириться с тем, что нас считают несмышлёнышами. Но это пока, а дальше будет видно. Есть люди среди учёных и в правительстве, которые уже в курсе случившегося. В Академии Наук, например, да и в правительстве. Просто пока об этом не говорят. Вот и мне придётся в сентябре идти в школу, хотя даже Кириллин знает, что фактически я доктор физико-математических наук. И не только Кириллин это знает.

К станции подошла электричка. С перрона повалил народ. Вообще, «повалил» — это громко сказано. Чтобы повалить, количества «повалиловцев» было недостаточным.

С электрички шли четыре тётки и три парня-алкозоида. Две тётки сразу зашли в сельпо. Наверное, за продуктами. Парни тоже зашли в магазин. Я заподозрил, что не за продуктами, а чтобы «сообразить на троих». До кондиции им не хватало самую малость. Я не ошибся. Парни вышли из магазина уже в состоянии, которое на языке алкозоидов называется «ни в одном глазу». Сначала «ниводноглазники» виляли по дороге, обнявшись, чтобы совсем не в «одноглазиться» на дорогу. Алексей тут же дал название этой троице:

— Видал, Александр, что такое симбиоз? Зашли трое, а вышел один.

— Как это один? — не понял я. — Все трое вышли.

— А вот и нет. Вышла особь биологического вида «тришатай подорожный». Тришатаи как раз и получаются методом симбиоза трёх моношатаев.

Но тришатай недолго оставался тришатаем. Дойдя до калитки одного из домов, тришатай не устоял на своих шести жиденьких ножках и превратился в триваляя подзаборного.

— Сейчас она им всем троим даст жару, — сказал Алёшка.

— Кто даст жару? — не понял я.

— Электричка, — объяснил Алёшка.

— Какая ещё электричка?

— Ясно какая. Глафира Мартыновна. Жёнушка этого недоделанного электрика.

И точно. Из калитки выдвинулась тётя необъятных размеров. Теперь я понял, для чего в этом заборе нужна была калитка таких гигантских размеров, а в доме широкая, как гаражные ворота, дверь.

— Вот это локомотив… — удивился я. — Повезло Поларпуткину, что напал он не на эту тётещу.

— На эту нападать ни один дурак не решится, если он не дурак, — сказал Алёшка. — Да если даже дурак, то всё равно не посмеет её задеть. Обкакается, как увидит.

Итак, эта громадина, словно котят, подняла за шкирки двух собутыльников электрика Виталия, отнесла их туда, где недавно была лужа, и швырнула их в грязь с расстояния метра в три, превратив их в двух валяев грязеползающих. Потом она вернулась к калитке и чуть ли не пинками загнала электрика Виталия в дом.

— Ничего себе… — проговорил я. — Вдруг она его убила?

— Ерунда, — спокойно ответил Алёшка, — он привычный. Глафира Мартыновна его не первый раз так воспитывает. ­Слушай, а твои родители ничего странного в тебе не заметили, когда случилась эта катастрофа со временем?

— Дед заметил, что изменилась речь, потом брат десятиклассник, когда я его подловил на неграмотности в геометрии… Много кто заметил. Особенно учительница, когда я стал для прикола решать в уме задачки для старших классов. В общем, физик в школе и мои домашние уже всё знают.

— А мне не верят, — со вздохом сказал Алёшка.

— Понимаешь, в это непросто поверить. Мне дома долго не верили, хотя я и предсказывал события. Бабушка поверила только тогда, когда объявили о повышении цен на мясную и молочную продукцию. Я ей с самого начала говорил, что объявят тридцать первого мая, но она не верила. Там другое сыграло. Понимаешь, сохранилась вся аппаратура из 2024-го года.

Правда?! Так ты же теперь с той аппаратурой как какой-нибудь бог!

— Ага. Вот я и устроил облом негодяям в Новочеркасске, и кукурузнику в Москве. Ты ведь знаешь, чем всё закончилось в старом варианте истории?

— Ещё бы не знать. Расстрелом демонстрации там закончилось. Значит, трансляцию по телевидению ты устроил?

— Ага, моя работа. Это ещё повезло тем служивым, что их вовремя остановили. Я ведь уже приготовился их уничтожить, если станут стрелять по демонстрантам.

— Так это… это, что ли… это всё… правда, что ли?! — раздался позади нас удивлённый женский возглас. Мы оба, от неожиданности, вздрогнули, обернусь на голос. Позади нас стояла Алёшкина мама. Она, видимо, стояла около песочницы давно, и слышала наш разговор. Не весь, конечно. До неё тоже дошло, кто мы такие и что с нами произошло.

Глава 4

Теперь родители Алёшки, который Алексей Филиппович, всё знали. И Филипп Иванович — отец Алексея, и Антонина Григорьевна — Алёшкина мама. Вдвоём — я и Алексей — сумели привести веские доводы. Это, не считая взрослой речи, неизвестно откуда появившихся знаний и профессиональных навыков: Алёшка сделал карандашный рисунок, профессионально изобразив на листе бумаги портреты своих родителей; я продемонстрировал некоторые «чудеса» с помощью аппаратуры управления пространством и временем, а Алёшка — своё умение плавать и нырять.

Алексей Филиппович в нашем недавнем «отдалённом будущем» был мастером спорта по плаванью. Как и в моём случае, всё наработанное тренировками у Алексея сохранилось.

Я тоже неплохо плаваю, но это не мой спортивный профиль. Моя специализация» — самбо, включая и боевое. Нырять же я вообще не могу. Не переношу погружения в воду с головой. Сразу появляются неприятные ощущения из-за контакта глаз с водой, из-за давления воды на уши, из-за попадания воды в нос… А ведь в тот злополучный день, в пятницу пятнадцатого июня, кому-то надо было нырять. Поднырнуть туда, в узкий промежуток между дном и деревянным мостком, никто из взрослых не смог.

Итак, пятнадцатого июня, в пятницу, на Клязьме недалеко от берега тонул хронический неудачник, а по совместительству ещё и милиционер, Паша Липин. И правда, чем ещё заняться милиционеру в отпуске, как не тонуть? Нет, можно, конечно, просто купаться, ходить в лес за ягодами, рыбачить… Кстати, не знаю, как там дела с рыбой и прочими раками-моллюсками, но вот земляники, костяники, черники в этом голу уродилось целое бруснично-клюквенное море. Но нет, всё это было не для Липина. Липин просто обожает попадать во всякие до неприятности неприятные неприятности. Он жить без этого не может. Хотя, конечно, вообще непонятно, как он при такой невезучести до сих пор жив, а не погиб через день после того, как родился.

Итак, в тот до злополучности злополучный день нам пришлось спасать тонущего Пашу Липина. Весь абсурд был в том, что Липин тонул там, где воды было по пояс. Нет, вы не поняли. Не Паше Липину там было по пояс. Что? Думаете мне? Нет, не угадали. По пояс там было Алёшке. В общем, утонуть в трезвом состоянии там мог бы только в стельку пьяный.

Итак, мы с Алёшкой и его мамой Антониной Григорьевной отправились на пляж. День начинался спокойно, ничто не предвещало каких-либо неожиданных неожиданностей, поэтому мы тех неожиданностей и не ожидали. Их, тех неожиданностей, и не было бы, если бы мы пошли купаться и загорать на наш пляж, на речке Суворощь. На тот пляж, что находится за плотиной, оставшейся от бывшей колхозной ГЭС. Мне туда рукой подать, а Ореховым идти туда меньше двух с половиной километров. До Клязьмы топать гораздо дальше, а потому и дольше. Не только мне дальше и дольше, но и Ореховым тоже. Но нет, понесла нас нелёгкая именно туда, на Клязьму.

Мы искупались и улеглись на прогретый солнцем песок. В реке искрились солнечные блики, слышался плеск воды, гвалт малышни и сволочение слепней.

Из воды вышел Фёдор Иванович. Увидав нас, участковый подошёл, поздоровался:

— Приветствую Антонину Григорьевну и адвокатоненавистников!

— Здравствуйте, дядя Федя, — ответил Алёшка. Его мама тоже поздоровалась с участковым. Я перевернулся с живота на спину, поздоровался и сообщил, что я никакой не адвокатоненавистник, что просто тот, конкретный, адвокат мне не понравился. потому что он слишком адвокатистый. На это Потапкин сообщил нам, что адвокат Недосурепкин вчера угодил в психиатрическую больницу. Меня удивила не столько новость о том, что адвокат стал «попаданцем» в дурку, сколько его «недофамилия». Что у адвоката не всё в порядке с головой, я «опознал» ещё во время опознания грабителя.

— Ничего себе фамилии! — сказал я. — Один — Поларпуткин, другой — Недосурепкин. Я ещё понимаю, если бы он был просто Сурепкин, но Недосурепкин — это что-то странное. Может, ещё и Пересурепкин где-нибудь водится?

— Про Пересурепкина не слышал, — сказал Фёдор Иванович, присаживаясь на песок, — а вот Переделкин проходил по одному вонючему хулиганскому делу. Это в Гороховце было в прошлом году. Тот тип гражданской наружности почти месяц гадил в подъездах около дверей квартир. За день до десяти полноценных куч умудрялся навалять. Сначала думали, что хулиганит целая шайка говнюков, а оказалось, что один.

— Неправильная у этого Переделкина фамилия, — заметил Алёшка. — Там лишняя буква «е» между «эр» и «дэ».

Пока мы после этих слов хохотали, на нас оглядывались другие пляжующиеся. Потапкин перестал смеяться первым. Причём, как-то резко. И вид у него стал такой такой, будто он перестал быть невозмутимым Потапкиным. Я ведь видел уже, как спокойно он реагирует на всякие неожиданные неожиданности. Я не сразу понял, что на него так подействовало. Понял, когда он заговорил:

— Антонина Григорьевна, это что же получается? Это Алёшка не только стал разговаривать по-взрослому, так ещё и грамматику знает?

— Не знаю, как это объяснить, — растерялась от неожиданного вопроса Алёшкина мама, хотя она всё уже знала. Зато Алёшка не растерялся. Говорит:

— Что такого? Меня Саша научил читать. Я уже столько всяких книг прочёл, что много всего знаю. Я каждый день по книжке прочитываю.

Я не знаю, как описать реакцию Потапкина на это Алёшкой сообщение. У него было такое выражение лица… Нет, я не знаю, какими словами это можно описать. Цензурными и другими допустимыми к употреблению в приличном обществе словами это не опишешь. Описать это можно лишь полуцензурным глаголом или прилагательным, образованным от названия огородного растения.

Знаете, почему я так часто упоминаю Приличное общество? Дело в том, что моя бабушка относится как раз к тому обществу. Она же выпускница последнего, уже послереволюционного, выпуска института благородных девиц.

Итак, Потапкин на какое-то время превратился в Недопотапкина. Когда же Недопотапкин снова стал Потапкиным, я спросил у него:

— Фёдор Иванович, а что было этому Переделкину за его «художества»?

— Эх! Ничего ему не было, — с горечью ответил участковый.

— Как это ничего не было?!

— А вот так. Его отмазал от наказания как раз этот Недосурепкин.

— Как это?! — удивились мы хором под названием «трио». Прямо все трое удивились: и я, и Алёшка, и Антонина Григорьевна. Здорово так получилось. Прямо как у хора русской народной песни и такой же хоровой пляски. А что, Алёшка, с его голосом, в том хоре запросто мог бы работать взвизгивалкой. Даже ещё «задорнее» получалось бы с его тонюсеньким голоском. Надо будет как-нибудь попробовать.

Ну вот, спросили мы, как это так, и Фёдор Иванович объяснил про это «как это так». Оказывается, всё очень просто. Недосурепкин привлёк к делу медиков — специалистов по калу и прочим экскрементам. Есть, оказывается, такие специалисты среди медицинских и не очень медицинских специалистов. Они все в один многоголосый голос хором написали официальное заключение, что организм «хомы сапиенсы» не в состоянии выработать за сутки такое количество стула. Так и написали, дословно: «хомы сапиенсы». Ну а раз не в состоянии, значит, не Переделкин наваливал в подъездах все эти «стулья».

Меня всегда забавляло то, что медики называют гов… то есть кал стулом. Может, это для того, чтобы можно было упоминать его в приличном обществе? Ведь в приличном обществе слово «стул» вполне допустимо. Надо будет спросить у бабушки. А вот интересно, кстати, что у медиков называется столом? Гигантская куча «стула», или что-то другое? Ладно, вечером спрошу у деда. Он же врач, причём не просто врач, а главврач.

— Это что же получается, — спрашиваю участкового. — Этот Недосурепкин мог и Поларпуткина отмазать?

— Так он и пытался это сделать, — ответил Потапкин. — Он и в психбольницу из-за этого угодил.

— Это как так? — удивилась Алёшкина мама.

— А вот так. Когда экспертиза нашла на кошельке отпечатки пальцев Поларпуткина, у Недосурепкина окончательно что-то случилось с головой. Он с пеной у рта стал доказывать, что отпечатки пальцев его подзащитного нанёс на кошелёк Алёшка. Кричал: «этого микроба подучили взрослые». Когда эксперт сгоряча сказал Недосурепкину, всё что он об этом думает, Недосурепкин набросился на него и покусал, а потом стал в истерике хохотать и бросаться на всех присутствовавших.Пришлось вызывать бригаду психиатрической скорой помощи. Он ещё и санитара сумел укусить за то место, что… В общем, за «нижнее полушарие».

Если говорить честно, то мне жалко стало адвоката, а вот у Алёшки жалости к нему не было:

— Так ему и надо, этому Недосурепкину. И вообще, это ему же на пользу. Его там с помощью успокоительных уколов научат, может быть, различать левое и правое. Вот только жалко тех, кого он покусал. Им теперь придётся делать сорок уколов от бешенства.

На наш дружный хохот снова заоглядывались все пляжующиеся на пляже. Некоторые даже стали менять место своей дислокации. Вокруг нас образовался довольно большой безлюдный участок пляжа. И как раз в этот момент раздался душераздирающий крик:

— Помогите!!! Спасите!!! Тону!!! Буль-буль-буль-буль… Тону!!! Помогите!!! Буль-буль-буль…

***

Никто не мог понять, что происходит. Сам Липин не отвечал на вопросы, а только кричал «спасите» да «помогите» в перерывах между бульканьями. Он лежал на брюхе полностью погружённый в воду за непонятно для чего сооружённым деревянным мостком. То есть не весь Липин был за мостком. Часть Липина, та что ниже места, название которого не принято произносить в приличном обществе, находилась под мостком. Периодически над водой появлялась голова Липина, которая выкрикивала мольбу о спасении, и тут же снова скрывалась под водой, выпуская булькающие пузыри.

Мужики пытались вытянуть бедолагу из-под мостка, но его что-то там крепко держало. Казалось, что помочь может только мощный тягач. Правда тогда Липин мог стать безногим. В общем, все попытки вытянуть оттуда Липина не увенчались успехом. Рассмотреть, что его там держит, никому не удавалось.

Липина придерживали, чтобы его голова оставалась над водой, чтобы он мог дышать. Дышать-то он теперь дышал, но объяснить ничего не мог. Он вращал обезумевшими глазами и что-то мычал в ответ на вопросы.

Взрослые парни пытались что-то разглядеть в воде, под мостком, но у них ничего не получалось. Если бы доски были хоть чуть-чуть приподняты над водой, тогда, может быть, и можно было бы хоть что-то там увидеть. Но нет, толстенные доски не просто касались воды, а были наполовину толщины погружены в воду.

Пробовали и разломать это сооружение, но сделано оно было «на совесть», и без мощных инструментов разломать этот мосток не получалось.

Время шло, а нужно было торопиться. И тут неожиданно в воду вбежал Алёшка. Он, как заправский пловец, подплыл к Липину и нырнул под мосток. Народ зашумел: «Ещё этого не хватало!»; «Утонет ведь!»; «Да уже утонул!»; «Куда родители смотрят?!» Уже чуть ли не бросились его «спасать». Я крикнул во всю глотку, чтобы остановились и не мешали. Как раз в это время Алёшка вынырнул и встал по пояс в воде. Крикнул:

— Ну-ка, отвалили все! Лучше найдите где-нибудь лопату! Лучше небольшую, игрушечную! Или, на крайний случай, совок!

Я сказал участковому:

— Фёдор Иваныч, скажите хоть вы, чтобы не мешали и делали всё, что он просит. Он не утонет. Он плавает лучше любого, кто тут присутствует.

Стоящая на берегу перепуганная Алёшкина мама уже не была такой перепуганной. Это было хорошо. Хотя бы не мешала. А то ведь сама чуть не бросилась в воду, хоть уже и знала, как её сын здорово плавает.

Как ни странно, Потапкин меня послушался, и вскоре суматоха улеглась. Алёшкина мама тоже успокоилась. Совок тоже нашли. Не очень большой, игрушечный. Алёшка взял совок, покрутил в руках. Недовольно спрашивает:

— А покрупнее ничего не нашлось?

Нет, покрупнее ничего не было. Алёшка снова нырнул под мосток.

Будучи взрослым, даже дедом, он мог долго находиться под водой. Теперь же ему приходилось высовываться из воды чуть ли не через каждую минуту, чтобы сделать два или три глубоких вдоха-выдоха.

Собравшиеся зрители-спасатели с нескрываемым удивлением наблюдали за небывальщиной. Наконец, «главный небывальщик», то есть Алёшка, вынырнул из воды, подошёл к Липину спереди и спросил его:

— Ты дурак?

Липин утвердительно закивал, а Алёшка велел найти где-нибудь нетолстый канат. Нетолстый канат не нашли, но вскоре принесли с пристани толстую верёвку. По мне, так эта толстая верёвка и была нетолстым канатом. Хотя, конечно, профессиональным специалистам, всю жизнь занимающимся канатно-верёвочным делом, виднее, одно это и тоже, или и тоже не одно.

Верёвку, как велел Алёшка, положили на мосток. Просто удивительно, что его слушались и выполняли все его требования. Впрочем, это ещё и потому, что эти требования поддерживал участковый, который уже был неоднократным свидетелем необычных Алёшкиных способностей. Потапкин, пользуясь своими милицейско-участковыми полномочиями, превращал Алёшкины веления в милицейско-участковые распоряжения. Это выглядело как перевод с сюсюнглиша на русский, но на самом деле было переводом с русского на повелительно-милицейский.

Итак, Алёшка взял конец верёвки и снова нырнул под мосток. Что он там делал, видно не было. Он три раза выныривал оттуда, чтобы подышать, и снова скрывался под водой.

Наконец, он выбрался оттуда на берег и сказа:

— Теперь вытягивайте идиота в сторону от берега. Только лучше вдвоём или втроём. Один не справится.

Тянули впятером, да и то с трудом. Сначала из-под мостка показался… Нет, вы не поверите. Лодочный мотор, который вытянули из воды раньше переломившейся широкой охотничьей лыжи, привязанной к ногам Липина, был не самым мощным, но достаточно тяжёлым, чтобы отправить на дно пятерых Липиных, решивших заняться воднолыжным сёрфингом с помощью лыжи и лодочного мотора.

Хохот стоял на весть пляж. Кстати, стоял не только хохот, но и Паша. Он стоял на берегу и с обречённым видом смертника, держал в руках обломки от лыжи. Он их не просто держал, а приставил их друг к другу, будто пытался склеить. Вид у него был такой несчастный, что мне его стало жалко. Он еле слышно проговорил, что дед убьёт его за лыжу.

Оказалось, что Паша успел даже прокатиться метра три после того, как завёл мотор. Нет, не «по волне», а по дну вдоль берега. Потом всю конструкцию развернуло и затащило под мосток. Пашу, видимо, несколько раз тоже крутнуло вокруг Пашиной «оси», и ноги закрутило чуть ли не винтом, после чего мотор выкопал лопастями яму, провалился в неё и, утянув туда лыжу вместе с привязанными к ней Пашиными ногами, и заглох, «захлебнувшись» водой.

Узнав всё это, народ на пляже долго не мог отойти от смеха. Кому-то даже стало плохо, но, к счастью, обошлось без летального исхода. Нам смеяться не хотелось. Ни мне, ни Алёшке с его мамой, ни Потапкину. Почему-то даже расхотелось купаться.

Когда вчетвером — я, Алёшка, Антонина Григорьевна, Фёдор Иванович — уходили с пляжа, я заметил, как на нас, поглядывают отдыхающие. Скорее, даже не на всех нас, а на Алёшку. Ещё бы. Где это видано, чтобы такой мелкий малыш сумел спасти утопающего милиционеристого идиота? К тому же его речь, умение так здорово плавать, нырять… Да, тут любой, кто не знает про «попадание из будущего» будет недоумённо недоумевать.

***

Нам пришлось рассказать участковому всё. Удивительно, но он сразу поверил. Да и не было у него другого объяснения всему, чему он был свидетелем. А в субботу шестнадцатого июня закончился мой «беззаботный отдых». Прямо с утра мне принесли срочное «секретное» послание «оттуда».

Глава 5

Итак, суббота. Мама обещала приехать на десятичасовой электричке, но уже в девятом часу к нам постучали в дверь.

— Кого это принесло в такую рань? — проворчала бабушка, которая только что приготовила завтрак. Открывать дверь как всегда пошёл дед. Из сеней послышались мужские голоса. Сначала голос, очень напоминающий голос почтальона Печкина из ещё не вышедшего мультика про кота Матроскина, дядю Фёдора, который до дяди недотянул по возрасту лет шесть, если не больше. Короче про жителей деревни Простоквашино. А ля Печкин спросил:

— Это дом Александра Ивановича Огнёва?

— Ну… можно сказать и так, — ответил дед.

— Мне нужно не «можно сказать». Мне нужен Александр Иванович.

— Да здесь он проживает, здесь, — послышался другой голос, очень похожий на голос участкового Потапкина.

Когда прибывшие утренние визитёры, вместе с дедом, вошли в дом, я просто обалдел. Нет, Фёдор Иванович, который сопровождал почтальона, был тем самым Фёдором Ивановичем, а вот почтальон…

Я не знаю. Может быть, почтальона Печкина из мультика «срисовали» с этого почтальона, а может все сельские почтальоны мужского пола превращаются в «Печкиных», когда становятся почтальонами. Так или иначе, но пришедший почтальон был почти точной копией Печкина из мультика.

— Где я могу видеть Александра Ивановича Огнёва? — спросил почтальон. — Ему срочная и очень секретная телеграмма из самой Москвы от самого товарища Кириллина.

Вот это была неожиданность! Что Кириллину от меня нужно? Ну, я подошёл, и говорю:

— Давайте. Где телеграмма?

— Отойди, не мешай, — ответил «Печки» — Так где жа Александр Иванович?

— Он перед вами, — сказал дед, — вы же попросили его отойти и не мешать.

— Вот не надо так! Что за шутки!? Тута дело сурьёзное. Совсем секретное дело. От самого Кириллина послание.

— Так никто и не шутит, — сказал дед. — Перед вами стоит тот самый Александр Иванович.

— Да-да, — подтвердил я, — я и есть Александр Иванович.

— Слишком мелкий ты для Александра Ивановича.

— А вам сообщили габаритные размеры?

— Не знаю, какие там размеры, только Александров Ивановичев таких мелких размеров не быват! Бывают Саньки да Ваньки, а не Александры Ивановичи.

А участковый Потапкин, вот ведь редиска, нет бы угомонить этого «Печкина», чтобы тот перестал выёживаться и отдал мне телеграмму, а он только стоит позади него и ехидно так ухмыляется. Нет, всё-таки сказал ему:

— Егорыч, хватит тебе придираться к габаритам Александра. Отдай ему конверт, и пошли.

— Мне велено не кому попало его отдать, а лично в руки Александра Ивановича Огнёва.

— А кто перед тобой стоит?

— Пацан какой-то мелкий, а мне нужен Александр Иванович Огнёв.

— Этот пацан, как ты выразился, и есть тот самый Александр Иванович.

— Фёдор Иваныч, тебе всё шутки, а мне отвечать?

— Отвечать нам обоим придётся, если не отдашь конверт. Там же сказано, что срочно.

Бабушка и дед молча наблюдали за словесной перепалкой между участковым и почтальоном, дед — с ехидной ухмылкой, бабушка — с каким-то непонятным выражением лица.

Наконец, после пятиминутного спора Егорыч, который, как я и думал, никакой не Печкин, сдался, но оставался «Печкиным»:

— А документ имеется?! Без документа не положено!

— Извините, товарищ Печкин, — сказал я, — но свидетельство о рождении я оставил в Горьком, по месту прописки.

— Я Свечкин, а не Печкин! А без документа всё равно не полагается!

Терпение участкового закончилось. Он заорал во всю глотку, напугав бабушку:

— Егор Егорыч!!! Кончай дурака из себя корчить!!! Тебе сказано, срочно доставить правительственную телеграмму!!! Немедленно отдай Саше конверт!!!

Дважды егористого Свечкина от этого крика чуть не сдуло. Он сдался, но не совсем:

— А кто роспись поставит?!

— Давай конверт! — сказа я. — Мне телеграмма, я и поставлю! Только не роспись, а подпись! А роспись можете купить в Хохломе или в Городце! Там этой росписи до фига и больше!

Наконец, конверт был у меня. Я поставил свою привычную «будущую» подпись в бланке, и отдал бланк Егорычу, который тут же, недовольно ворча, убрался восвояси. Участковый извинился:

— Извини нас, Саша. Я не знаю, как перевоспитать Егорыча. Он, похоже, родился уже бюрократом.

— Да ладно, — говорю. — Вам-то, Фёдор Иваныч, что извиняться. А Печ… то есть Свечкин, в какой-то степени прав.

— Ой, Александр, давай по-простому не на «вы».

— Ладно, договорились.

— Да, кстати, почему ты назвал Егорыча Печкиным?

— Да так… В «будущем» вышел такой мультик. «Трое из Простоквашино». Был там такой персонаж — почтальон Печкин. Его будто срисовали с Егорыча.

***

Участковый ушёл. Я взял конверт. Да, там было написано «СРОЧНО» и «ПЕРЕДАТЬ ЛИЧНО В РУКИ». Никакого грифа «СЕКРЕТНО» или «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» на конверте не было. Это и понятно. Секретное послание не стали бы передавать через простого почтальона. Для этого есть специальные курьеры.

Я вскрыл конверт, достал из него телеграфную ленту. Стал читать. Настроение сразу испортилось. Я понял, что каникулы закончились, едва успев начаться. В телеграмме была просьба в кратчайшие сроки прибыть в Москву, в Кремль. Не требование, а именно просьба, но было ясно, что это не просто так. Видимо, случилось что-то серьёзное.

Вообще, у меня были смутные догадки, зачем я понадобился в Москве. Только вот помочь я навряд ли мог. Это уже не Новочеркасск, где я и так справился с ситуацией с большим трудом. Скорее всего, дело было в международной конфронтации, угрожающей ядерной войной. Да, не напрасно Леонид Ильич был против попыток академика Сахарова, используя связи в научных кругах США, склонить власти Соединённых Штатов прекратить холодную войну и перейти к мирному сотрудничеству. Ситуация лишь ухудшилась. Военные, производители вооружений и прочие «заинтересованные лица» и другие морды в США не захотели расставаться с барышами от производства оружия, а власти от параноидальной идеи превосходства США над другими, неполноценными, странами. Более того, в США после этого начались массовые протесты против агрессивной политики правительства. Что делать фактически фашистскому правительству США в такой ситуации? Правильно, свалить всё на главного противника, на СССР. Короче говоря, началось размещение американских ракет в станах западной Европы. Это создало ещё большую угрозу для СССР, имеющим на вооружении всего около трёхсот ракет с ядерными боеголовками против нескольких тысяч у США. Не знаю, на что рассчитывал Кириллин, вызывая меня в Москву.

Прежде чем куда-то отправляться, я решил дождаться маму. Вообще-то, помня, как на меня действует телепортация, пользоваться этим способом «путешествия» не очень-то хотелось. К сожалению, легально воспользоваться обычным транспортом не было возможности. Без паспорта мне не продадут билет на поезд дальнего следования, а уж тем более на самолёт. Да и деньги выпрашивать на это не хотелось.

***

Мама появилась в половине одиннадцатого вместе с моим старшим братом Вовой. Оказывается, брат специально пошёл на станцию встречать маму. Да уж, удивил он меня. Обычно, помощи от него не допросишься, а тут ему пришлось тащить две тяжёлые сумки с продуктами целых три километра. Маме было бы трудно их дотащить. И почему меня не предупредили? Мне не так уж и трудно было бы переместить эти сумки от станции Гороховец в Кошелиху с помощью аппаратуры управления пространством и временем. Это же проще того, что мне пришлось проделать в Новочеркасске, чтобы предотвратить преступление Хрущёвцев против народа. Там да, от огромного количества принимаемой и передаваемой через энцефалофон информации я сильно уставал, а тут нужна была бы просто команда на телепортацию сумок из пункта «А» в пункт «Б».

Ну ладно. Вове не помешает физическая нагрузка. А то хилый он какой-то для своих семнадцати лет. Я попробовал поднять обе сумки, и они не показались мне очень уж тяжёлыми, а Вовик их еле дотащил. Сказал, что у него после этого руки удлинились на десять сантиметров. Я пригляделся, и не заметил никакого удлинения рук брата. Уж что-что, а целых десять сантиметров я сразу бы заметил. Врал он, наверное, про удлинение.

***

Мама рассказала, что нового произошло в городе. В общем-то, ничего необычного, кроме одного. Это «одно» оказалось «потрясающим событием». Оказывается, наш управдом Егор Иванович после исключения из партии главного её члена Вячеслава Съездовича Капээсэса повредился умом. Он ходил по квартирам и истошно орал что-то вроде «Кака! эмзэ! У вэха! энзэ!» Кончилось всё тем, что пришлось отправить Егора Иваныча в дурку.

Я напомнил маме, что это я посоветовал Егору Ивановичу использовать во время проведения партийной пропаганды аббревиатуру «ККНЗ УВХМЗ» вместо полного текста, утверждённого Славой Капээсэсом. Произнесение несокращённого варианта «к кому не загляни, у всех холодильники мясом забиты», как мне тогда показалось, сильно утомляло Егора Ивановича. Вот только что-то он в этом сокращённом варианте немного перепутал, если только мама правильно запомнила, что кричал этот «крепкий» на всю голову человек.

Ну ладно. Леший с ним, с этим Егором, который Иванович. Вылечат бедолагу успокоительными укольчиками. Ну и что с того, что после традиционного способа «лечения» дураков они становятся ещё «дуракастее»? Егору Ивановичу это не страшно, потому что дуракастее, чем он есть сейчас, «подуракаститься» просто невозможно.

Хорошо подкрепившись, я сказал своим, что отбываю в Москву неизвестно на сколько. Что, может быть, появлюсь вечером, чтобы поужинать. Я поднялся к себе на чердак, надел на шею энцефалофон, спрятал аппаратуру, которая на чердаке, во времени, чтобы до неё не добрался бестолковый брат-радиолюбитель, и через мгновение был в Москве.

В этот раз, не было гула в голове, как это было после телепортации в прошлый раз. Было только лёгкое головокружение. Тоже не есть хорошо, но это прошло минут через десять.

***

Как и было предписано в телеграмме, я подошёл к Боровицким воротам. Путь мне сразу преградил один из стоящих на посту работников милиции:

— Стоять! Куда прёшься?!

— А спросить повежливее нельзя? — поинтересовался я. Я понимал, конечно, что охрана стоит не ради развлечений. Охрана крайне необходима. Особенно теперь, когда лишившиеся привилегий бывшие высшие чиновники собирались устроить бунт и госпереворот. Но хамить-то зачем? Я сдержался, а то охране не поздоровилось бы. Но на невинное замечание насчёт вежливости этот придурок отреагировал матом, и велел мне катиться ко всем чертям. Но я всё равно не стал обострять назревающий конфликт. Сказал этому хаму:

— Я мог бы, конечно, покатиться к чертям, но я должен встретиться с Кириллиным. Он меня ждёт.

Дружный смех милицейской охраны прервал строгий голос:

— Что тут происходит?! Что за смех?!

— Да вот, товарищ майор, — начал объяснять хамоватый грубиян, — этот мелкий пацан хотел прорваться в Кремль. Говорит, что его ждёт сам Кириллин.

Снова смех, вернее, уже хохот.

— Отставить смех! Вам что велено?! Вызвать в таком случае меня, или другого старшего по караулу!

— Так это же, если придёт кто-нибудь из…

Майор не дал договорить, из какого «из» придёт этот «кто-нибудь». Перебил:

— А разве пришёл не кто-нибудь?! Почему меня не вызвали?! Может, пришло что-нибудь?!

Майор подошёл ко мне:

— Огнёв? Я правильно понял?

— Правильно. Я тот самый Александр Огнёв.

— Идёмте, Александр Иванович. Я вас провожу.

Мы под обалдевшие взгляды караульных прошли в Кремль.

Глава 6

— Придётся подождать полчасика, — сказала секретарша. — Товарищу Кириллину доложили о твоё… э-э-э… вашем прибытии. Он уже в пути.

Ну что делать? Пришлось сидеть в приёмной в ожидании Владимира Алексеевича. Старший по караулу, майор милиции Максим Викторович Галкин, тоже не торопился уходить. Он рассказал, что был очень удивлён, когда ему рассказали обо мне:

— Вы знаете, даже не верилось вначале. Да и сегодня, когда я вас увидал, было странное ощущение нереальности происходящего.

— Это ещё что, — сказал я. — Вы не видели ещё одного товарища, помнящего будущее. Он был учителем в той же школе, где два года преподавал и я. Ему сейчас нет ещё и четырёх лет, но у него рассудок взрослого. Я недавно о нём узнал. Случайно.

— Да… дела… Наделала небывальщин эта космическая пертурбация.

— А знаете, Максим Викторович, может это и к лучшему. Теперь есть хотя бы те, кто знает, что было в так сказать «будущем». Может быть, это шанс спасти страну от того краха, который нам устроили внедрённые к нам вражеские агенты вместе со старыми маразматиками в бывшем политбюро и в бывшем правительстве. Одна трагедия уже предотвращена, и те изменения, которые последовали, обнадёживают. И ещё один нюанс. Многие даже не задумываются, что их могло уже не быть в живых, если бы не эта катастрофа. Многих из тех, кто снова жив, не было в 2024-м году, многин=е умерли ещё раньше.

— Да, и правда. Я об этом тоже как-то не подумал… Кстати, того дурня на посту накажем за грубость по отношению к вам.

— А вот этого не надо.

За дверью послышались шаги. Шли, как мне показалось, двое. Нет, именно показалось. Зашли не двое, а трое. С Кириллиным были ещё два мужчины. Один из них точно был маршалом, другой — гражданский.

Майор попрощался и пошёл продолжать нести службу. Кириллин поздоровался со мной и представил своих спутников:

— Знакомьтесь Александр. Это маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский, а это Главный Конструктор ракетной и космической техники Сергей Павлович Королёв. Пройдёмте в кабинет, товарищи.

Кабинет больше походил не на кабинет, а на небольшой зал. Длинный стол, кресла по обе стороны стола.

— Присаживайтесь, товарищи, — сказал Кириллин и уселся «во главе стола», то есть у дальнего его края. Надел очки, а я подумал, что надо будет, при случае, поправить ему зрение с помощью биокорректора, а заодно и всё остальное.

Мы расселись по бокам от стола. Малиновский с Королёвым по одну сторону, а я, чтобы видеть их перед собой, с другой стороны. Я с интересом наблюдал за выражениями лиц маршала и Главного Конструктора. Да, непросто им было всерьёз воспринимать меня в качестве компетентного специалиста. Кирилин, наблюдая немую сцену, вдруг рассмеялся, от чего у него слетели и чуть не разбились очки. Он снова надел очки и сказал:

— Я понимаю всю необычность ситуации, но ничего не поделаешь. Александр Иванович и в самом деле является доктором физико-математических наук из будущего. Вы же в курсе того, что произошло с планетой.

— Не совсем так, — поправил я Владимира Алексеевича. — Дело в том, что на самом деле не из будущего, а из очень недавнего прошлого. Время же не повернулось вспять, и сейчас, на самом деле, 2024-й год Вы это уже знаете. Только Земля перескочила в состояние, в котором была в 1962-м году. Как это случилось, я не знаю. Пока не знаю. Но я в этом всё равно когда-нибудь разберусь.

—Да, конечно, Александр Иванович. Я это знаю. Ну, не только я. А дело вот в чём. Ситуация, я думаю, вам знакома. Пусть не из личного опыта, но из истории так сказать будущего. Несмотря на все дипломатические усилия, нам так и не удалось переубедить наших американских противников, перестать быть противниками. Не удалось убедить их убрать ядерные ракеты из Турции. Более того, все наши усилия воспринялись американцами как проявление слабости в военном плане перед США. Американские ядерные ракеты продолжают прибывать в Европу. Продолжаются провокационные полёты военной авиации США над территорией Кубы. Фидель Кастро обратился к нам с просьбой увеличить наш воинский контингент на Кубе. Мы договорились с товарищем Кастро о размещении на территории Кубы наших ядерных ракет. Каково ваше мнение? Заставит ли это американских политиков пойти на ослабление противостояния?

Ну что ж, я рассказал присутствующим о том, как президент США Джон Кеннеди во время карибского кризиса пошёл на уступки из-за угрозы нанесения ядерного удара по территории США, и как его в шестьдесят третьем году за это застрелил террорист. Я добавил:

— Правящая элита в США понимает только язык силы. Мирное сосуществование с другими странами для них противоестественно. Вы же знаете, кто основал ту страну. Большинство там проживающих являются потомками захватчиков, совершавших изощрённые садистские убийства коренного населения. Так что другим способом на них не удастся воздействовать. На них подействует только страх.

— Значит, размещение ядерных ракет помогло разрядить обстановку? — задал вопрос маршал.

— Да, но только после того, как мир оказался в пяти минутах от ядерной войны. Но это нужно повторить, иначе СССР исчезнет ещё раньше, чем это было в несуществующей теперь будущей реальности.

— Да, — согласился со мной Кириллин. — Александр Иванович прав. Товарищи Семичастный и Брежнев тоже считают, что словесный диалог с агрессором окончен, и остаётся только язык устрашения. Тем более что мы не вправе бросить на произвол агрессора дружественную социалистическую страну.

— Да, это так, — согласился Родион Яковлевич. — Вот только у США огромное преимущество по числу ядерных боеголовок. Но, несмотря на это, наличие наших ядерных ракет на Кубе, даст нам преимущество и образумить американцев. Только есть проблема. Вряд ли удастся скрытно доставить ракеты и военных на Кубу. Если это было бы рядом, то это можно было бы сделать ночью, а так в дневное время наши суда будут как на ладони.

— Это и в старом варианте не получилось сделать скрытно, — сказал я, — но это не помешало напугать их. Не захотелось им превращения США в ядерную пустыню.

— А вот по поводу скрытной доставки я и просил вас прибыть в Москву, — сказал мне Кириллин. — У вас, Александр, есть ведь технология внепространственного перемещения материальных тел. Как я догадываюсь, вы ведь и в Москву прибыли не поездом? Поедом у вас ушло бы больше времени.

— Да, вы правильно догадываетесь, Владимир Алексеевич. Поездом у меня вообще бы не получилось.

— Это почему же?

— На междугородный рейс мне просто не продали бы билет.

— Да… Я что-то об этом не подумал… Ладно, этот вопрос мы сумеем решить. Ну, так как же насчёт телепортации наших ракет?

— Насчёт телепортации плохо. С помощью имеющегося у меня хронозонда я не смогу за короткое время переместить на такое расстояние большое количество ракет и боеголовок. У меня просто взорвётся мозг. В Новочеркасске задача была проще, но и там я пару раз чуть не терял контроль над ситуацией. Возможно, мозг взрослого это перенесёт легче. В общем, есть выход. Я могу собрать несколько вот таких устройств, — я снял энцефалофон и показал его всем. — Владимир Алексеевич знает, что это такое. Каждое устройство надо будет настроить на каждого конкретного оператора. Неплохо было бы изготовить пару-тройку десятков более мощных хронозондов. Я могу завтра же передать чертежи и подробное описание технологии изготовления. Думаю, на предприятиях Сергея Павловича найдутся необходимые материалы для изготовления таких вот штуковин, — я надел на шею энцефалофон и вывел хронозонд в пространство текущего времени. «Летающая тарелка» повисла над столом.

***

Как я и думал, хронозонд больше всех заинтересовал Королёва. Ещё бы. Ведь такая штука может служить двигателем космического корабля. А когда Сергей Павлович узнал, что для простого перемещения хронозонду не требуется энергия!.. Ведь энергия расходуется только тогда, когда материальному телу сообщается ускорение или торможение. Или когда ракете требуется преодолеть притяжение Земли. Принцип перемещения хронозонда совсем другой. В общем-то, как я понял, Кириллин и пригласил Главного Конструктора для того, чтобы продемонстрировать ему хронозонд.

***

Перед тем, как разойтись, я предложил Кириллину попросить Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева переговорить с Фиделем Кастро, чтобы тот предъявил Штатам ультиматум: «В течение недели вывести воинский контингент с военной базы в Гуантанамо», которая находится на суверенной кубинской территории, и прекратить полёты американских военных самолётов над территорией Кубы. А иначе…

— Какой в этом смысл? — спросил Малиновский. — Они даже слушать это не станут.

— И не надо, чтобы слушали. Главное, до них это донести. А смысл простой. От Кубы до Вашингтона расстояние небольшое. Просто однажды, жители Вашингтона увидят эту базу в полном комплекте в центре города. Это я смогу и один провернуть. Это проще того, что было в Новочеркасске. Это надолго отобьёт желание агрессора продолжать провокации против Кубы.

В общем, я изложил свой план. После недолгого обсуждения Малиновский и Кириллин согласились с моим предложением.

***

Время подходило к четырём часам дня. Я уже собирался отправиться домой, но Владимир Алексеевич меня тормознул:

— Давай-ка сходим в нашу столовую. Заправишь желудок, а то мне как-то неловко.

— Я же не взял с собой денег, — сказал я.

— Какие деньги? У нас же есть фонды для важных гостей столицы.

— А я, значит, важный гость?

?

— Не просто важный, а важный чрезвычайно. Да, ещё тебе надо сфотографироваться на документ.

— На какой документ? — удивился я.

— На паспорт.

— Кто же мне выдаст паспорт до шестнадцати лет?

— Выдадут. Будет постановление правительства — не смогут не выдать. И ещё будет справка с гербовой печатью от Верховного Совета и Совета Министров. Так, на всякий случай. Я понял. Что телепортация небезвредна и даже небезопасна для организма, а встречаться нам придётся, наверное, ещё не один раз. Я сейчас организую. Спец рейс, чтобы тебя доставили в Горький самолётом, а потом, если надо, довезли до вокзала.

— Да нет, зачем? Я уж ещё раз воспользуюсь телепортацией.

— Ни в коем случае! Не надо лишний раз рисковать.

***

В аэропорту в Горьком Меня встретил… Михаил Иванович — майор из нашего райотдела милиции, а по совместительству ещё и начальник милиционера Липина. Он и старший сержант Перевёртышев на милицейском «бобике» с включённой сиреной довезли меня до вокзала, где я сел в электричку на Гороховец. В Кошелиху я вернулся в девятом часу вечера. Вот это я понимаю, скорость! Меня пытались расспрашивать, что да как было в Москве. Я сказал, что не могу ничего рассказать из-за секретности. Это было правдой. Мама ещё проворчала:

— Не жилось тебе спокойно. Ходил бы спокойно в школу, так нет, надо было высунуться.

Не знаю, откуда я «высунулся», но вот «ходить спокойно в школу» мне было бессмысленно и поэтому очень не хотелось.

Глава 7

Мама приехала в Кошелиху неожиданно. После работы в пятницу двадцать второго июня в семь часов вечера. Как же плохо без мобильной связи. В моё недавнее «будущее» время у каждого, включая чуть ли не младенцев, был мобильный телефон, который просто носили в кармане, в сумке… — в общем, кому как удобно. Теперь, вместо того, чтобы позвонить, Нужно писать письма, а если срочно, то идти на почту и отправлять телеграммы. А если очень срочно, то приходится ехать за сотню километров.

Прямо с порога мама начала говорить. Она сообщила:

— Я ничего не понимаю. Позавчера зашёл участковый, сказал, что Саше нужно срочно зайти в паспортный отдел милиции со свидетельством о рождении и с моим паспортом. Я зашла к ним вчера, и получила от ворот поворот. Мне сказали, что вызывали не меня, а Сашу. Не знаю, что и думать.

Я сразу всё понял. Говорю маме, спускаясь с чердака:

— Ничего и не думай, Всё просто. Кириллин… ну, не он один распорядился. В общем, есть распоряжение, приказ, постановление… Не знаю, как это правильно назвать. Короче, мне должны оформить паспорт. У меня уже и фотографии для него есть.

— Что за чушь?! Какое может быть постановление?! Паспорт выдают в шестнадцать лет!

— Ну да, в шестнадцать. Только мне уже семьдесят лет. В общем, Кириллин это ещё раньше знал, как и некоторые члены Академии наук. Теперь знают ещё другие. В правительстве и даже в ЦК КПСС, куда не успел нажаловаться наш управдом.

Слушали мою речь молча. Все четверо. Мама, бабушка дед, брат. Никто не мог возразить на мои железобетонные аргументы.

— Ещё вот это, — показал я бумагу с «водяными знаками», в которой было прописано, что «Александр Иванович Огнёв, рождения 10 июня 1954-го года постановлением Верховного Совета и Совета Министров СССР, признан полностью дееспособным со всеми вытекающими последствиями». Стояли подписи до ужаса официальных лиц и гербовая печать.

— Вот достукался, — сказала мама.

— Я никуда не стучался, — возразил я. — Это катастрофа, уничтожившая часть времени, меня до этого достукала. И хорошо, что достукала, потому что вы снова живы. И ты, и бубушка с дедушкой, и Вова. Причём, теперь уже живы навсегда.

— Что же теперь будет? — встревоженно спросила бабушка.

— Всё то же, что и было, — ответил ей дед, — но намного лучше.

— Конечно, — подтвердил я, — всё будет даже лучше, чем уже было в «будущем». А ещё, — съязвил я, глядя на брата, — я устроюсь в нашу школу учителем физики и не буду ставить троечки двоечникам. Ну ладно, Вову как-нибудь за уши вытяну в троечники с минусом.

— Да пошёл ты знаешь куда! — обиделся брат и выбежал из дома на улицу.

— Ну зачем ты так? — упрекнула меня мама. — Всё-таки он, хоть и немного бестолковый, но твой брат.

— А что, думаешь, он поверил в такой ужас? Что я буду преподавать у них физику?

— При чём тут это?

— Правильно, — сказал дед, — так ему и надо, этому бестолковому лбу. Семнадцать лет, а мозги как у дошкольника.

— Кстати, — напомнил я, — он мой брат, а я ему кто? Не брат, разве? Ему можно было надо мной прикалываться, а мне нельзя?

***

Все ушли в переднюю комнату, а я снова полез к себе на чердак. Надо было собрать ещё один энцефалофон — двадцать третий по счёту и последний, не считая моего. Но тут снизу послышался возбуждённый голос деда:

— Ничего себе! Что-то будет! Там ведь и наши военные есть!

Я снова спустился вниз и застал всех четверых сгрудившимися вокруг радиоприёмника. Передавали «Последние известия»:

«…после предъявления американской стороне этого ультиматума, военный контингент в Гуантанамо приведён в состояние боевой готовности. Два американских военных корабля и подводная лодка уже на подходе к порту Гаваны…»

Дальше я не стал слушать. Ситуация была самая, что надо. Наивные амеры. Я думал, больше пошлют. Ладно. Мне же легче.

Я буквально взлетел на чердак, включил аппаратуру управления пространством и временем, надел энцефалофон и переместил хронозонд к Флоридскому проливу. Поднял хронозонд на высоту триста километров. Теперь ситуация была у меня как на ладони.

«Интересно, как переживут Штаты свой национальный позор? — размышлял я. — Как вообще объяснят произошедшее?» Впрочем, ладно. Об этом будут вещать радиостанции и телевидение всего Мира.

Итак, я приготовился. Американские военные корабли были уже на полпути к берегу Кубы, а подводная лодка — почти на подходе. А ещё несколько американских бомбардировщиков нагло кружили над территорией Кубы. Ну что ж, доигрались, голубчики.

Самым сложным делом было убрать из воздушного пространства Кубы американские самолёты. Вообще-то, просто сделать грандиозную авиакатастрофу было просто, но я не хотел, чтобы погибли члены экипажей самолётов. В общем, количество каналов информации, поступающей в мозг, пришлось довести почти до сорока. Но ничего, это ненадолго. Итак, первое, что я сделал, устроил грандиозную авиакатастрофу. Все самолёты врезались в воду в порту Майами, устроив там чудовищный взрыв находившихся на борту боеприпасов. Экипажи самолётов пятью секундами раньше «приземлились» в зале ожидания порта.

Я пять минут передохнул. Всё-таки, нагрузка на мозг оказалось не хилой. Отдохнув, я быстро просканировал всю территорию Вашингтона. Довольно большая площадь была перед Белым Домом. Это было очень кстати. Вот только народа там было многовато, потому что там был полдень. Но ничего, я не стал перемещать подводную лодку сразу на площадь. Я опускал её медленно, чтобы народ успел разбежаться. И народ в панике разбегался, видя опускающуюся с неба громадину. Когда площадь опустела, я мгновенно опустил судно прямо перед резиденцией Кеннеди. Обошлось без жертв, если не считать поломанных насаждений.

Найдя огромный то ли парк, то ли лес, я точно такой же фокус проделал и с двумя десантными судами. Оба «летучих корабля», сначала приплыли туда по воздуху, как в фильме «Золотой ключик», а затем медленно совершили посадку, поломав кучу деревьев.

Дело осталось за военной базой Гуантанамо. Я не стал убирать оттуда технику и строения. Это всё пригодится Фиделю. Я просто переместил на площадь перед Белым Домом весь личный состав теперь уже бывшей военной базы. Ведь надо же кому-то охранять чудо техники — первую в мире летающую подводную лодку.

Всё! Дело сделано! Я выключил и снял с шеи энцефалофон и спустился с чердака вниз. По радио всё ещё передавали новости об обстановке вокруг Кубы. Видимо, это был экстренный и затянувшийся по времени выпуск новостей. Никто ещё не знал, что там всё уже закончилось, что вся эта обстановка перенеслась в Вашингтон и в порт Майями. Мама, бабушка, дед, а ещё и Вова, продолжали слушать новости о том, что уже было не новостями, а старостями. Я им сказал, что информация, которую они слушают, только что устарела, и что в ближайшее время ни одна сволочь на Кубу не сунется. Не поверили. Ладно, завтра они всё узнают из утреннего выпуска «Последних известий».

Я сова отправился к себе на чердак. Пользоваться энцефалофоном я не стал, а использовал для связи с хронозондом компьютер. Ведь хронозонд так и продолжал висеть над Америкой.

Было уже восемь часов вечера. Это у нас, в Кошелихе. В Москве тоже было восемь. А вот в Вашингтоне был час дня. На площади перед Белым Домом и на месте «приземления» двух летучих кораблей» в парке «кипела жизнь». Военные, полицейские, люди в гражданском бегали взад-вперёд и не знали, что делать. В общем, была паника.

Было ясно, что никто не понимает, что произошло. Точнее, не что, а как такое могло произойти. Каким образом какой-то там Фидель смог всё это сотворить? Ужас! Такого позора и унижения «самая главная страна мира» ещё не знала. И хотя не было ни одного погибшего, но количество, мягко говоря, обкакавшихся бравых американских солдат и матросов просто зашкаливало. Нет, не в переносном смысле, а в буквальном. Это я видел. Те матросы, что во время перемещения субмарины из подводного в летучее а затем в наземное положение были не на вахте, а в спячке, «сходили на берег» перед Белым Домом в одних портках. Больше чем у половины «портканавтов» эти самые портки в местах с неприличным для приличного общества названием были насквозь пропитаны неприличной для того общества субстанцией столь же неприличного поносного цвета. Вот оно — действенное средство от запоров. И не надо никаких пургенящих средств.

Всё происходящее вокруг «сухопутной субмарины» я записывал на накопитель компьютера, чтобы потом переписать на магнитную ленту для студийного видеомагнитофона. Это для того, чтобы потом всё это показали по телевидению. Америкосы ведь этого точно не покажут. Засекретят, потому что не нужен «самой зазнающейся в мире нации» такой позор.

На чердак поднялся Вова, а следом за ним мама.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Нет, — отвечаю. — Вон, смотри, что творится в Вашингтоне. Это на главной площади приземлилась подводная лодка, которая не доплыла до порта Гаваны. Видишь, какая там суматоха? А вы всё «Последние известия» слушаете. Устаревшие это известия.

Я перевёл вещание в парк, где такая же суматоха была вокруг не доплывших до Кубы десантных кораблей. Я постараюсь передать эти записи Кириллину. Это надо показать по телевиденью. Только завтра с утра надо будет зайти в паспортный стол, насчёт паспорта.

***

На следующий день, в субботу двадцать третьего июня я проснулся рано, когда не было ещё и шести утра. Почему-то спать больше не хотелось. Ради интереса я включил компьютер, связался с висевшим над Вашингтоном невидимым хронозондом, вывел изображение на экран. Там была ночь. Субмарина была на месте. Вокруг расположилась охрана. Зачем? Кто и как утащит оттуда такую махину?

Мне не понравилось, что судно стоит далеко от «причала». Я надел энцефалофон, мысленно указал новое место стоянки судна, и медленно двинул его к «пристани». Я со злорадством наблюдал, как разбегается охрана, как медленно, чтобы никто не пострадал, та громадина движется к Белому дому, чтобы остановиться вплотную к главному входу здания. Наконец, вход был перекрыт субмариной. Для большего эффекта я немного вдавил субмарину в здание. Стену перекосило и по ней пошли трещины. Я, довольный результатом хулиганства, выключил аппаратуру.

Глава 8

После завтрака мы с мамой отправились домой, в Горький. Зная, теперь, как влияет телепортация на организм, я старался пользоваться транспортом. Мы успели на электричку, отправляющуюся от станции Гороховец в восемь тридцать, и около одиннадцати были дома.

Взяв мамин паспорт и своё свидетельство о рождении, я отправился в паспортный стол. Вход в паспортный стол был со двора здания райотдела милиции, то есть с противоположной от главного входа стороны. Подойдя туда, я обнаружил, что этот вход закрыт. Но это бы ладно. Я чуть не подавился от смеха, прочитав объявление. Оно гласило: «Ввиду ремонта заднего прохода, вход в паспортное подразделение через передний проход». Я даже не сразу обратил внимание на «паспортное подразделение», потому что, дочитав до этого «заднего прохода», от смеха на время потерял «читабелеспособность». Что касается «задних проходов», то я вспомнил другой случай. Тогда, по малолетству, я не понял, почему все пассажиры трамвая, на котором мы с мамой куда-то ехали, буквально «угорали от хохота». А дело было так. Народа в трамвае было битком. Трамвай остановился на остановке около рынка. На задней площадке создалась пробка. Кода трамвай снова двинулся, с задней площадки послышался крик какого-то деда:

— Кондуктор! Нажми на тормоза! У меня старуха в заднем проходе застряла!

Ну ладно, чёрт с ним — с «задним проходом». Я обошёл здание райотдела милиции и зашёл в «передний проход». На дежурном посту сидели два знакомых сержанта. Один младший сержант, а другой сержант старший. Я так и не запомнил, который из «однофамильцев» Гаврин, а который Гаврилов. Но дело не в этом, а в том, что раньше я появлялся в отделении милиции только для того, чтобы сообщить, где влип в очередную неприятность хронический неудачник милиционер Паша Липин. Вот они и вскрикнули двумя глотками в один дуэтный голос:

— Опять Липин?!

— Нет, — говорю, — сегодня не опять, а если опять, то всё равно ничего об этом не знаю. Вот совсем недавно это самое «опять» было.

Ну, я рассказал им, как Паша чуть не утонул там, где утонуть было просто невозможно. Рассказал, как его спасали. А что, надо же повеселить вахтенных, чтобы совсем на посту не умерли от скуки. Потом я спросил, как пройти в паспортный отдел.

— Там же написано как, — удивился младший сержант. Ну, я им рассказал, что там написано. Ржач был такой, что на шум прибежал майор Михал Иваныч из тринадцатого кабинета — начальник Паши Липина:

— Что такое? Что за смех?

Я объяснил ему, от чего стало смешно «однофамильцам». Михал Иваныч не поверил:

— Не могли там написать такую глупость.

— А вы сходите и гляньте, если не верите, — предложил я.

Короче, мы сходили вместе. Проверили. Текст объявления не изменился.

Ну ладно, мы повеселились, и Михал Иваныч вдруг словно проснулся. Вспомнил:

— Огнёв! Ты насчёт паспорта пришёл?

— Да. Насчёт.

— А можешь объяснить, что происходит? Мы тут все просто в шоке. Приходит правительственное послание. Так, мол, и так. Срочно оформить паспорт такому-то. Подпись, печать. Можешь объяснить, зачем тебе вообще потребовался паспорт и при чём тут Верховный Совет и Совет Министров?

— Зачем паспорт могу объяснить, Как раз для того, чтобы никто не мог отказать в продаже билетов на междугородние рейсы. Например, в Москву к товарищу Кириллину или ещё к кому-то. А при чём тут Верховный Совет, рассказать не могу. Не имею права, потому что это секретно. Да вы же сами недавно подвозили меня из аэропорта к вокзалу.

— Да… Подвозил. Это по звонку из Москвы по линии правительственной связи. Что-то в последнее время творится много непонятного. Ладно, идём. Провожу тебя, чтобы не заплутал.

***

Вообще-то, я и так не заплутал бы. Не первый рас посещаю паспортный стол. Правда я всегда заходил туда через дверь со двора, которую какой-то «умник» назвал «задним проходом», но и войдя через центральный вход в отделение, не заплутался бы. Если что, спросил бы у дежурных на входе.

Итак, мы зашли в комнату паспортного стола — в ту, где заполняют бланки заявлений на оформление паспортов. В паспортном столе, как и раньше в «будущем», стояло несколько столов. Вот ведь тавтология: столы в столе. За перегородкой… сидела знакомая из недалёкого «будущего», но заметно помолодевшая паспортистка.

— Вот, Анна Германовна, это тот самый Александр Огнёв, — обратился к ней Михал Иваныч. — Прошу любить и жаловать.

Анна Германовна взглянула на меня и произнесла, со вдохом:

— О, боже. Что происходит, не понимаю. Давай сюда свидетельство о рождении. Я заполню заявление, а тебе надо буде поставить подпись.

— Я сам заполню, — сказал я, — давайте бланк.

— Да не сможешь ты сам заполнить, — засомневалась паспортистка.

— Почему это не смогу? Первый раз, что ли? — ляпнул я, не подумав. К счастью, Анна Германовна не обратила внимания на это моё «первый раз что ли», а Михал Иваныч пообещал присмотреть, чтобы я не наделал ошибок.

Ошибок я, конечно, не наделал. Быстро заполнил все графы и отдал заполненный бланк Анне Германовне вместе со свидетельством о рождении, фотографиями и маминым паспортом. Паспорт она не взяла, сказала, что и так всё ясно. Сверила данные в заявлении со свидетельством о рождении. Отдала мне свидетельство, и сказала, чтобы двадцать седьмого числа я пришёл за паспортом. Потом говорит Михал Иванычу:

— Знаете, Михал Иваныч, сначала ведь никто не поверил. Думали, что дурацкая шутка. Только потом пришло подтверждение из администрации и требование из управления КГБ не затягивать оформление паспорта.

— Это не шутка, — сказал я. — Вот там, на двери висит объявление о ремонте входа в паспортный отдел. Вот это та ещё «шутка». Дурацкая, кстати. Вы не читали? Прочитайте — весело будет.

— Да уж, — сказал Михал Иваныч, — весело. И кто только это написал?

— Как кто? — удивилась Анна Германовна. — Мы вашего сотрудника Перевёртышева просили написать. Он же ещё и художник. А что?

— Прочитайте сами. Гарантирую, что настроение сразу поднимется. А вот от Перевёртышева я такого не ожидал. Вроде толковый парень, не дурак, а такое написал.

***

Прежде чем отправиться в Кошелиху, я зашёл домой, чтобы вернуть на место мамин паспорт и своё свидетельство о рождении. Вовремя зашёл. Как раз по телевидению шёл выпуск новостей. Вот я порадовался. Диктор рассказывал о панике, охватившей правящую элиту в Штатах. Как ни пытались власти США скрыть информацию о «приземлении» в Вашингтоне военных судов шедших к берегам Кубы явно не с дружеским визитом, сделать это не удалось. Слишком много было свидетелей. И, тем не менее, власти США пытались выкручиваться из столь неприятной ситуации.

Итак, диктор программы теленовостей Игорь Кириллов (не путать с «однофамильцем» Владимиром Кириллиным) рассказывал:

«… и это, несмотря на то, что два надводных корабля и подводная лодка ВМФ США бесследно исчезли, так и не доплыв до берега Кубы. Президент Джон Кеннеди заявил, что никаких судов и самолётов к границам Кубы не отправляли. Он утверждает, что это просто нагнетание напряжённости Фиделем Кастро и руководством Советского Союза. Он, также, заявил, что США не отнеслись серьёзно к угрозе кубинской стороны в отношении базы США в Гуантанамо. Военная база продолжает оставаться на суверенной американской территории Кубы…»

— Да, трудно же им будет выкручиваться, когда по телевиденью будет показано то, что я записал.

— Так что там всё-каки произошло? — поинтересовалась мама. — Ты что-то знаешь?

— Ещё бы мне не знать, если это я сам и устроил. Просто взял, и сделал три их военных судна сухоплавающими.

— Что-то не верится.

— Ну да. И про Новочеркасск не верилось.

— Неужели такое возможно?! Ужас!

— Никакой не ужас, а наоборот. Ну как? Ты в Кошелиху? Сейчас ещё не вечер, а завтра только ещё воскресенье.

— В Кошелиху, — немного подумав, ответила мама.

Глава 9

Уже в среду, двадцать седьмого июня, в тот день, когда я получил паспорт, телевидение Советского Союза и других стран показывало видеозапись суматохи вокруг американской «сухопутно-летучей» субмарины около Белого Дома в Вашингтоне. Я не стану рассказывать о том, как это видео попало на телевидение. Скажу лишь, что я передал эту запись, как это и было оговорено во время последней встрече с Кириллиным, через областное управление КГБ, в котором обо мне уже знали и ждали моего визита.

Интересно было другое: на какое-то время прекратила вонять радиостанция «Голос Америки». Потому, наверное, что всякие злобные сплетни, которые они обычно нам рассказывали о нас же, затмились страшным позором, свалившимся на «самую главную страну мира».

Я, конечно, не в курсе, но мне казалось, что никаких официальных заявлений или протестов по поводу инцидента с военными судами руководству СССР от руководства США не поступало, как и Фиделю Кастро. И ещё, провокации вокруг Кубы тоже прекратились, потому что агрессора впервые обуял жуткий страх. Вот только знать бы, надолго ли.

Но это были ещё цветочки. О ягодках мы узнали из вечерних выпусков новостей. Оказалось, что из-за этого события в США вспыхнула грандиозная забастовка, парализовавшая экономику страны. В разных городах США внезапно вспыхнули митинги и демонстрации протеста против агрессивной политики властей. Были даже, погромы. Передавали, что полиция не в состоянии справится с этими выступлениями. Власти «самой демократичной в мире страны» вынуждены были задействовать против своего народа армию. Я даже подумал, не приведёт ли это к гражданской войне в США. А вообще, мне было начхать на то, что там у них будет. Ничего. Через неделю даже возобновила вещание главная помойка мира — радиостанция «Голос Америки».

***

Тридцатого июня, в субботу, в Кошелиху приехала мама. Мы ждали, что она появится как всегда пол-одиннадцатого, но она приехала раньше. Прямо с порога она сообщила, что на моё имя пришло письмо из университета, и передала мне конверт.

«При чём тут университет?» — подумал я и взял у мамы письмо. Когда я раскрыл конверт и прочитал послание, то, как говорится, выпал в осадок. В письме было сказано, что мне необходимо в срок до тридцатого июня подойти в деканат физического факультета ГГУ с девяти до семнадцати часов за документом, пришедшим на моё имя из Академии Наук СССР, и по вопросу оформления трудового соглашения.

— Что за чертовщина? — произнёс я, чуть слышно. — Какой документ? Какое, к чертям собачьим, трудовое соглашение? Что за бред?

У бабушки хороший слух. От «чертовщины» и «чертей собачьих» у неё чуть заметно «подвяли уши». Ещё бы им не подвянуть. Она же из приличного общества.

— Что там такое? — спросила мама. — Какие черти собачьи?

После маминого вопроса о собачьих чертях уши у бабушки ещё немного подвяли. Снова от чертей. Я сказа маме, чтобы она больше не произносила ничего про собачьих чертей, а то уши у бабушки совсем завянут, и дал маме письмо:

— На, сама прочитай.

Видимо, бабушкины уши после третьего упоминания о собачьих чертях совсем завяли. Она ушла из «кухни-прихожей» в заднюю комнату. Наверное, поливать завянувшие уши, чтобы снова сделать их не завядшими.

— Да, странно, — согласилась мама.

— Ага, и сегодня как раз тридцатое. Придётся ехать и разбираться какого чёрта им от меня надо.

Как раз во время произнесения моего «какого чёрта» в кухню вышла бабушка. После этого уши завяли уже у нас с мамой. На шум пришёл со двора дед, а за ним Вова. Они там пилили дрова, но бабушку они услышали, несмотря на шум от бензопилы «Дружба».

— Что случилось? — спросил дед. Бабушка, используя речевые обороты, не принятые в приличном обществе, но, видимо, употреблявшиеся в среде воспитанниц института благородных девиц, объяснила, что случилось. Уши, в этот раз, завяли у брата с дедом.

Ну ладно, чёрт с ними, с ушами. Я взял у мамы денег на проезд, и отправился на станцию, прихватив с собой письмо и, на всякий случай, паспорт.

Доехав на электричке до вокзала Горький-Московский, я пытался узнать у пассажиров на вокзале, а потом просто у прохожих, на чём можно доехать до улицы Свердлова. Я ведь ездил туда на учёбу из Автозаводского района, а от вокзала никогда туда не ездил. Всё было бесполезно. Одни просто отмахивались или проходили мимо, другие сами не знали, как туда добираться. Наконец, одна расфуфыренная до высшей степени стиляжести девица посоветовала спросить об этом в железнодорожном отделении милиции.

До отделения идти не пришлось. Я не успел пройти пяти шагов в направлении милиции, как навстречу попался младший милицейский лейтенант. Он без лишних вопросов объяснил мне, на каком автобусе доехать до улицы Свердлова. Даже показал рукой, где находится остановка. Хорошо, что это не девяностые годы из «бывшей будущей», ещё не изменённой, реальности. Если бы я с таким вопросом обратился к работнику милиции в те времена, будучи в своём теперешнем возрасте, проблем поимел бы выше крыши.

***

Я вошёл в знакомое из «будущего времени» здание физфака, поднялся по широкой лестнице на третий этаж и, свернув налево, подошёл к двери деканата. Открыв дверь, я зашёл внутрь. В приёмной было пусто. Странно, конечно, но ладно. Я подошёл к двери с левой стороны приёмной. Там, на двери, как и в годы моей учёбы, была табличка с надписью «ДЕКАН». Хорошо ещё, что какой-то «умник», как во время моей учёбы на физфаке, не наклеил сверху химическую формулу предельного углеводорода С10Н22, имеющего аналогичное название — декан.

Я постучал в дверь.

— Да-да, войдите, — послышался из-за двери очень знакомый голос.

Я открыл дверь и вошёл в кабинет. Там за столом сидел… Я сразу его узнал, хотя это и было почти невозможно. Он сильно изменился… То есть нет, не так. Он как раз ещё не измелился. Ему было лет пятьдесят, как и Кириллину, а когда я первый раз увидел Носкова, ему было далеко за шестьдесят.

— Здравствуйте, Борис Михайлович, — поздоровался я с деканом.

— Откуда вы меня знаете, молодой человек? — удивился Носков.

— В семьдесят третьем вы у нас читали лекции по атомной физике, — сказал я.

— Я?! В семьдесят третьем?! У вас?! Ничего не понимаю…

— Наверно потому не понимаете, что то время ещё не пришло. То есть пришло, но в прошлом семьдесят третьем. Но оно снова придёт, и вы, наверное, будете преподавать атомную физику, а Василий Леонтьевич Коньков — ядерную физику.

Борис Михайлович глядел на меня, непонимающе. Я достал из-за пазухи письмо и подал ему:

— Вот, я получил это непонятное послание от ректора. Не могу понять, что это значит. Что за документ? Что за трудовое соглашение?

— А, так это вы, Александр Иванович? — сказал Борис Михайлович. — Просто не верится, что такое возможно…

— Так что от меня нужно университету или физфаку?

— Погодите, Александр Иванович, я сейчас всё объясню.

Носков встал и подошёл к сейфу. Достал оттуда какую-то бумагу и что-то знакомое, напоминающее диплом:

— Что же вы тянули столько времени? — спросил Носков. — Письмо было отправлено как срочное ещё двадцать седьмого числа.

— Мне только сегодня утром его передали, — объяснил я. — Но что, всё-таки…

— Подождите, я всё сейчас объясню. Кстати, вы паспорт получили?

— Получил. Но откуда…

— Сейчас всё узнаете.

Носков уселся за стол. Говорит:

— Принесите из приёмной стул и присядьте.

Я, что делать, вышел, принёс стул и уселся.

— Во-первых, — сказал Борис Михайлович, — хочу вас поздравить. Высшая аттестационная комиссия, по ходатайству Академии Наук и Верховного Совета, восстановила вам учёную степень доктора физико-математических наук. Вот возьмите, — протянул он мне диплом.

Моё удивление не описать словами. Я взял диплом, открыл, стал читать. Там всё было как полагается:

«Решением

Высшей Аттестационной Комиссии

При Совете Министров СССР

от 20 июня 1962г. (протокол № 500/517)

Александру Ивановичу Огнёву

ПРИСУЖДЕНА УЧЁНАЯ СТЕПЕНЬ ДОКТОРА

ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК»

Дальше всё как положено: Председатель Высшей Аттестационной Комиссии — подпись, Учёный Секретарь — подпись, печать.

Я не верил своим глазам. Это было ещё более неожиданно, чем получение паспорта, который я вообще не понимал, зачем мне сейчас нужен. Хотя нет, с паспортом как раз всё понятно. Паспорт нужен, чтобы иметь возможность пользоваться транспортом дальнего следования. Но, оказалось, и прямо сейчас мне понабился паспорт. То есть не мне, а Борису Михайловичу. Хотя, может быть, и мне.

***.

— Надеюсь, вы не откажетесь от предложения, — сказал Борис Михайлович. — Об этом очень настоятельно просит товарищ Кириллин и кое-кто ещё, чьи имена называть не принято. Думаю, что профессорский оклад в четыреста рублей вам не будет лишним. Особенно, учитывая тот факт, что вам придётся часто ездить и в Москву, и…

— Мне надо подумать, — сказал я.

— А что тут думать? Не так уж и много от вас требуется… здесь. Два занятия в неделю. Спецкурс у теоретиков по общей теории относительности вряд ли вас сильно обременит. А то так получилось, что вести его стало некому. Ну, хотя бы два семестра, а там будет видно. Попробуйте.

— Не обременит и большая нагрузка, но представьте себе, как это будет выглядеть. Студенты четвёртого курса, а преподаёт им «младший школьник». Как студенты воспримут мою несолидную внешность? И потом, если мне надо будет часто ездить в Москву, то как быть с расписанием занятий?

— Внешность тут ни при чём, а с расписанием вопрос как-нибудь решим. Ну так как? Согласны?

***

Дальше было то ещё «ну так как». Нутаккакнутее не бывает. Я согласился попробовать. Поход в отдел кадров в первый корпус университета, что на проспекте Гагарина, встреча с ректором Ильёй Александровичем Коршуновым, возвращение оттуда на физфак, ещё всякие мелочи. В общем, в Кошелиху я вернулся в седьмом часу вечера голодный как волк. Съел за один раз и обед, и полдник, и ужин.

Глава 10

Наконец выдалось несколько свободных от приключений дней. То есть мне казалось, что выдалось. Я отснять две фотоплёнки. В основном, снимал местные пейзажи. Это для «истории». Особенно, в деревне, вокруг нашего дома. Я ведь знал, как всё изменится в будущем. Тогда можно будет хотя бы на фотографиях увидеть, как всё было, вспомнить эти времена. В «прошлой жизни» я очень жалел о том, что не оставил памяти о теперешнем времени.

У меня оставалась ещё одна не отснятая фотоплёнка, и я решил съездить в город, чтобы поснимать виды нашей улицы, нашей школы. Я помнил, что через десять или чуть больше лет старые щитковые дома на нашей улице Метельной снесут и построят один большой девятиэтажный дом — элемент будущих «каменных джунглей», в которые превратится со временем весь наш район. Да что там район. Все улицы города превратятся из уютных малоэтажных улочек в улицы из гигантских безликих домищ-человейников. Хотя… в новом варианте истории этого может и не произойти, но как знать. Лучше уж сохранить всё на фото. Вот в понедельник второго июля я и отправился в город. Сложил в школьный ранец всё необходимое и пошёл на станцию.

Я уже почти подходил к станции. Шёл мимо дома деда Егора, где проживал электрик Виталий с женой «электричкой», и где отдыхал его брат — милиционер-неудачник Паша Липин. Вот там я увидел Виталия.

Теперь электрик Виталий был не электриком Виталием, а электромонтёром Виталием. Он был в полной амуниции, с «когтями-кошками» на ногах, со страховочным поясом. Видимо, он зачем-то собирался лезть на столб, от которого к его дому шли провода.

Неожиданно откуда-то появилась беспородная, но довольно крупная собака. Собаку чем-то заинтересовал стоящий посреди улицы Виталий Липин. Она без каких-либо злых помыслов направилась к Виталию. Видимо, Виталий страдал канинофобией, или, по-простому, собакобоязнью. Мне раньше, в «будущем», приходилось лазить с помощью «когтей» на столбы.

Уж поверьте, бегать в «когтях» невозможно. Даже медленно переступать в них не так просто. В этот раз я увидел чудо. Этот Виталий так не хотел «расставаться с жизнью», что пять метров до столба он пробежал со скоростью безкогтёвого спринтера. Если бы где-нибудь проводились соревнования по бегу в когтях, Виталий установил бы первый в мире мировой рекорд по драпанью в когтях от собак.

Но это было ещё не всё. Виталий умудрился буквально взлететь на столб без помощи рук. Так как он не был пристёгнут, то на самом верху завалился назад и повис на «когтях».

Я стоял, чуть не задыхаясь от хохота. Собака, буквально обалдев, переводила взгляд то на меня, то на висящего на столбе и орущего электрика. Я раньше не мог себе представить, что собачья морда может выражать такое удивление или растерянность.

Из дома выдвинулась жена Виталия Глафира Мартыновна. Собака, увидав эту тяжеловесную тётю, заскулила и, поджав хвост, в ужасе убежала. Я тоже не стал наблюдать, что будет происходить дальше. Времени до электрички оставалось мало, а мне надо было ещё успеть купить билет. Да и помогать придурку я всё равно не решился бы, хоть и захватил на всякий случай энцефалофон. Я ведь мог не рассчитать и уронить бестолкового электрика головой вниз.

Ну и ладно. Ничего с этим дурнем не случится. Если, конечно, его не прибьёт его жёнушка «электричка». Ремни на «когтях» сами расстегнуться не могут, а выдернуть намертво впившиеся в деревянный столб железные шипы этих «когтей» в таком положении просто нереально. Пусть дурень повисит до прибытия «спецов по снятию электромонтёров со столбов».

Я пошёл на перрон, а там… Повезло Липину, что он пришёл туда раньше, чем его братец повис на «когтях». Я не стал сообщать ему об этом, а просто поздоровался с ним:

— Привет доблестным работникам нашей славной милиции.

— И тебе не болеть, — угрюмо ответил Липин и поспешил скрыться в зале ожидания. Но он и подумать не мог, что мне тоже надо зайти туда, чтобы купить в кассе билет.

— Ты чего меня преследуешь?! — закричал Паша, когда я тоже зашёл в зал ожидания. Ожидавшие поезд ожидающие обернулись на крик, и в зале ожидания поднялся смех. Там, в основном, были местные, которые уже знали о происшествии на пляже.

— Привет лыжнику с мотором! — крикнул какой-то парень, и Паша Липин, под хохот «публики», пулей вылетел из зала ожидания.

Я купил в кассе билет и тоже вышел на перрон. Паша, увидав меня, отвернулся. Как раз в это время на перрон вбежала запыхавшаяся бабка. Увидав Липина, она заголосила:

— Паша! Скорей! Я к участковому. Там Глафира сейчас убьёт Витю!

Бабка скрылась за дверью с табличкой «МИЛИЦИЯ», а Паша ломанулся с перрона в деревню. Несмотря на то, что электричка уже подходила к вокзалу, я побежал следом за ним. Ладно, уеду на следующей, которая будет через час.

Выбежав на деревенскую улицу, я увидел чудо. Такого не могло быть, но оно было. Оборванные провода валялись на земле, а столб…

Вывернутый из земли столб с висящим на нём электриком Глафира Мартыновна держала за середину столба. То есть, не так. Она его не просто держала, а махала им из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с него Виталия. Судя по разнесённым в хлам двум соседним заборам, она неоднократно их задевала. Не знаю, каким концом, но задевала. Может, «комлем» задевала, а может, и Виталием.

От здания вокзала уже бежал участковый Потапкин, а я доставал из снятого ранца энцефалофон.

— Прекратить!!! — кричал Потапкин. — Глафира Мартыновна!!! Ты же его сейчас убьёшь на хрен!!! Положь столб!!!

Глафира Мартыновна то ли не слышала участкового, то ли ей вообще было наплевать на него. Она продолжала размахивать столбом, а я уже надел энцефалофон и переместил к себе из Кошелихи хронозонд, хотя его можно было оставить и там. Я пытался подловить момент, когда скорость движения столба будет минимальной. Не получилось. Когда «когти» ушли в недалёкое прошлое, исчезнув из созерцаемого нами мира, скорость движения Виталия Липина была нехилая. Мало того, противоположный от Виталия конец столба зацепился за забор, снеся его напрочь, а другой конец подбросило вверх, и Виталий птицей полетел к зданию вокзала. Ничего, я успел его тормознуть и плавно приземлить недалеко от сельпо. Паша и участковый побежали туда, а тяжеловесная Глафира, бросив столб в сторону своего дома, пошла туда, неспешно переступая своими слоновьими ножищами. Брошенный столб снёс калитку и влетел «комлем» в окно, выбив вместе со стеклом раму. Паша — ну как же иначе? — на бегу запутался в оборванных проводах и растянулся на дороге.

Потом, когда тяжеловесная жёнушка унесла своего муженька в дом, мы вместе с участковым полчаса распутывали провода, в которых запутался Липин. И как они могли его так опутать и завязаться узлами? Меня всегда интересовала эта загадка: каким образом оставленные без присмотра верёвки, провода и прочие нитки самостоятельно запутываются так, что их потом фиг распутаешь.

Наконец, мы освободили милиционера-неудачника. Я спросил, которыйчас. Участковый посмотрел на часы и назвал время.

— Ёлы-палы! — воскликнул я. — Паша, побежали! Электричка через три минуты отходит.

И мы побежали. Еле успели заскочить в вагон перед закрывающимися дверями. Уселись. Кстати, напротив друг друга, потому что свободных мест больше нигде не оказалось. Липин вдруг говорит. Нормально, а не как всегда:

— Видал? Чуть не убила ведь.

— Видал. Впечатляет, если сказать мягко.

— Никогда больше не женюсь, и тебе не советую, — сказал Паша.

— А что, — спрашиваю, — уже был женат?

— С чего ты взял?

— Как это с чего? Ты же сказал, что никогда больше, а не просто никогда.

— Это я так, оговорился.

Я спросил:

— Паша, скажи, где Виталий откопал такую Шварценеггершу?

— Что? Кого откапал? — не понял Липин.

— Ну, Глафиру эту, которая Мартыновна. — Это же прямо Арнольд Шварценеггер, только в юбке. Хотя… Нет, Шварценеггеру до неё далеко. Это десять Шварценеггеров.

— А что это такое? Какие швартэнэгери?

— Ну ты что? Не знаешь, что ли? Актёр такой. Американский. Арнольд Шварценеггер.

— Не знаю. Я вообще не знаю американских актёров. Мне и без них тошно. За что ни возьмусь, всё неприятностью кончается. Судьба такая.

— А может, Паша, дело не в судьбе, а в тебе самом? Просто, прежде чем что-то делать, стоит подумать?

—Ага, подумать. Сам часто думаешь? Помнишь, как ты ночью шлялся? Чуть к нам в отделение не угодил. Думал о последствиях ночных прогулок.

— Помню. Только у меня не было выхода. Но и в тот раз «безобразие нарушал» я, а неприятность была у тебя. Разве не так?

Липин не ответил. Он отвернулся и стал смотреть в окно.

***

Доехав до станции Горький-Московский, мы сошли с поезда. Точнее, сошёл я один, а Паша куда-то пропал. Понятно. Боится находиться рядом со мной. Но нет, я был не совсем один. За мной увязался тип гражданской наружности. Тот, что сидел в электричке позади меня. Я это сразу заметил, и включил энцефалофон, который так и не снял после происшествия в пристанционной деревне. «Ну, погоди, гражданин нетрадиционной ориентации, — подумал я со злорадством. — Сейчас тебе, любитель мальчиков, будет так "весело", как никогда не было».

Я специально свернул в малолюдный переулок и стал ждать, когда этот тип начнёт приставать. И он начал «приставать», только не так, как я ожидал. То есть, «извращенцем» оказался не он, а я.

— Подожди, мальчик, — услышал я позади голос «извращенца», — постой, можно кое-что спросить?

Я остановился и обернулся:

— Ну, спрашивайте.

— Извините, конечно, но я слышал ваш разговор с попутчиком. У вас зашла речь об актёре Арнольде Шварценеггере.

— Ну и что? — спросил я.

— Я… А откуда вы знаете о нём?

Меня начало забавлять это его обращение на «Вы». «Ну, — думаю, — сейчас он начнёт заманивать меня к себе домой. Ладно, сыграем в эту игру». Я ответил:

— Его же все знают по фильмам.

— Но это невозможно! — ответил «маньяк».

—Почему?

— Потому, что фильмы с его участием ещё не вышли. Они выйдут лет через десять.

Меня будто в ледяную воду окунули: «Точно! Как же я так лопухнулся?!» Но в следующее мгновение сообразил, что и этот «подозрительный гражданин» не может ничего знать о Шварценеггере. Не может, если только…

Не могу сказать, сколько бесконечных мгновений мы молча смотрели друг на друга. Я первым нарушил молчание:

— Я всё понял. Скажите, вам сколько лет было, когда произошла катастрофа с откатом времени?

Мужчина молчал, не решаясь ответить. Тогда, я сказал первым:

— Мне было ровно семьдесят.

Тогда он решился:

— Мне было девяносто три. Я как раз отмечал день рождения. Ко мне пришли сын, дочь, внуки, и даже один правнук, и вдруг… В общем, теперь их нет… никого, кроме дочки. Зато жива жена, которая умерла в возрасте семидесяти семи лет.

— Их нет не теперь. Их пока ещё нет, — сказал я.

Глава 11

Теперь нас — «попаданцев», как это называлось в фантастике будущего — было четверо. Четвёртый, Валерий Александрович Рыбаков, которого я сначала принял за маньяка, оказался работником горьковского завода аппаратуры связи — ГЗАС. Но не это главное, а то, что он проживает недалеко от нас. На нашей же улице, через два дома от нашего. Он отец моей одноклассницы Инны Рыбаковой.

***

В Кошелиху я вернулся в третьем часу дня. Бабушка была в доме, а не копалась, как обычно, в огороде. Дед, ещё не приехал с работы из города, а брат где-то шлялся с приятелями.

Я поднялся на чердак проявлять отснятую фотоплёнку. Завесил окно, чтобы на чердак не проникал свет, Заправил плёнку в проявочный бачок, Залил проявитель, засёк время. В течение семи минут, которые оставались до промывки и заливки фиксажа, я решил посмотреть, что делается поблизости от Кубы и около Белого дома в Вашингтоне. И я посмотрел.

Итак, «сухопутная субмарина» оставалась намертво «пришвартованной» к главному входу в главный мировой гадюшник, но её начали разбирать на металлолом. В общем, там кипела работа. Вокруг Кубы кружили четыре американских бомбардировщика. Просто так, чтобы попугать. Нарушать границу они не решались. После «непонятного происшествия» с судами, самолётами и военной базой, янки не меньше месяца будут пытаться понять, что произошло, и не решатся на серьёзные провокации.

Ну ладно, чёрт с ними, с этими янки. Мне тоже было, о чём подумать. А именно, я заметил одну деталь. Я родился десятого июня, Алёшка — четырнадцатого августа. Валерий Александрович — девятого июня. При откате времени у нас троих сохранилась память о «бывшем будущем». Не с этим ли промежутком дней рождений связана наша память?

Неожиданно пришло озарение. Мне показалось (или не показалось), что я что-то начинаю понимать в этом феномене с памятью. Да, точно.

После проявки плёнки я бросился просматривать свои рабочие тетради. Вот она — система интегро-дифференциальных уравнений, которые я же и вывел в году, так, 2010-м или чуть позже.

До вечера я просидел над математическими выкладками. Даже в башке гудело от перенапряжения не хуже, чем после телепортации. Наконец, я получил конкретные условия, при которых было возможно такое «попаданство». Да, жаль, что это пока нежелательно публиковать в открытых журналах.

Итак, стало ясно, что помнить «будущее» могут лишь некоторые из тех, что родились в промежутке календарных дат от третьего мая до двадцать восьмого августа, да и то, вероятность настолько низкая, что таких помнящих может быть не больше двух-трёх десятков. Зато хорошо то, что они могут быть только среди тех, кто в момент катастрофы находился в радиусе тысячи километров от точки пространства, с которой началась эта катастрофа, то есть от точки между деревней Великово и городом Гороховцом. Значит, за «бугрежом», в том числе и в Штатах, таких людей нет.

***

Утром я решил съездить в город, чтобы напечатать фотографии. Да, жаль, что я не захватил увеличитель в Кошелиху. А, впрочем, в нашем Кошелихинском дому всё равно трудно найти место, где его можно печатать снимки. Разве что на чердаке. Нет у нас там кладовки, такой, как в нашей городской квартире, где дед оборудовал «фотолабораторию».

Итак, я отправился в город. Без приключений доехал до стации Горький-Московский, сел в трамвай, взял билет, поехал. Уже на следующей остановке в трамвай зашла знакомая слегка, а может и не слегка, пожилая, а может, и не совсем пожилая тётка. Та самая, которая однажды придралась ко мне, что я «катаюсь в трамвае один, без взрослых». Нет, в этот раз она принялась не за меня. Нашла более достойного клиента. Точнее, двух клиентов, один… одно… в общем, одна из них была не клиентом, а клиенткой. На сиденье, ближайшем к двери, через которую зашла в трамвай скандалистка, сидели и никого не задевали парень, похожий из-за причёски на девушку, и настоящая девушка. Вот с них и начала эта больная на всю башку тётка:

— Это что такое?! Почему в таком виде?!

«Клиенты» не сразу поняли, что она клиентит их, а я не понял, чем дуру не устраивает их вид. А она нависла над ними, и орёт:

— Оглохли?! Почему в таком виде, спрашиваю?!

— В каком виде? — удивился «девушкообразный» парень, а девушка во все глаза смотрела на тётку.

— А в таком! — продолжала наезд скандалистка. — Не прикидывайся дурачком, стиляга! Мало того, что неправильная причёска и у рубашки рукава короче нормы, так ещё и верхняя пуговица расстёгнута! И у девицы декольте больше утверждённой нормы.

— Слушайте, гражданка, — говорит «девица», — вам же никто не говорит, почему вы в такую жару напялили тёплую кофту?

— Моё дело, что я напялила! Не я, а вы двое тут стриптиз устроили!

—Какой стриптиз?! — заорал на неё парень. — Ты думай, что языкам ляпаешь, дура!

Ну и пошло-поехало. Вскоре к ругани подключились почти все пассажиры. Тётка храбро выдерживала коллективный натиск и находила что ответить. Сразу виден огромный скандалистский опыт.

Но вот остановка. Парень с девушкой вышли, и скандалистке потребовался новый объект. Она его нашла. Увидала меня. Заорала:

— Вот вы все на меня набросились, а вон едет щенок! Мало того, что без взрослых, так ещё и без билета! Я достал из кармана билет и сунул его ей под нос:

— Ну как? Есть ещё к чему придраться?

—Ты деньги в кассу не опустил, а билет оторвал!

— Ты видела?

— Я видела, — подала голос бабушка, которая до этого одна из немногих не принимала участия в скандале. — Заплатил он за проезд, в отличие от тебя дуры. Он от самого вокзала едет. Вам уже придраться не к кому?

— Я не придираюсь! Почему он катается в трамвае один, без сопровождения взрослых?!

Ну, я этой дуре и выдал. Говорю ей:

— У нас в доме одна тётенька с такой же, как у вас, болезнью. Она покупает в аптеке лекарство.

Весь вагон притих. Вслушиваются в наш диалог.

— Какое ещё лекарство?! — орёт скандалистка. — Какая болезнь?! Ты почему катаешься один?!

— Я не катаюсь, а еду, куда надо. А лекарство называется фенолфталеин. Без рецепта отпускается. Одна таблеточка заменяет десять часов полноценного омолаживающего скандала. Можно даже не кататься в трамваях.

Это вызвало «смех в зале», то есть в вагоне. Мужской голос сзади:

— Молодец, пацан, хорошо выдал.

Смех в вагоне уже стихал, тётка стояла и хлопала глазами. Остановка. В трамвай заходят контролёры:

— Граждане пассажиры, предъявляем билетики!

Вот ведь интересная фраза. «Предъявляем билетики».То есть контролёры сообщают пассажирам, что они (контролёры, а не пассажиры) уже предъявляют билетики пассажирам. Ну ладно, не будем придираться к «профессиональным словооборотам». Главное, что «граждане пассажиры», привычные к подобным словесным выкрутасам, поняли, что от них требуют контролёры и стали предъявлять билеты. До меня контролёры не дошли, потому что до скандалистки добрались раньше. Под общий смех, эта дура объясняла контролёрам, что не успела взять билет из-за того, что пыталась навести порядок среди «нарушающих безобразие» пассажиров. Не помогло. Штрафной рубль эта дура вынуждена была заплатить, чтобы не угодить в милицию. Сгорая от стыда, она вышла на остановке и поплелась пешком по тротуару.

***

Напечатав фотографии и высушив их на фотоглянцевателе, я сложил их в ящик стола. Потом, когда получу зарплату, куплю фотоальбом и помещу их туда. Да, кстати, надо будет сменить фотоаппарат «Смена» на более продвинутый «Зенит».

Итак, сделав дело, я вышел из дома и направился к трамвайной остановке. Было около двух часов дня. Небо затягивалось тучами, но дождём и не пахло. Неожиданно я услыхал знакомый голос:

— Сань, привет.

Я поднял взгляд. Липин стоял в полном милицейском обмундировании.

— Ну, привет, если не шутишь, — сказал я. — Что, отпуск закончился?

— Да, закончился, — со вздохом ответил Липин.

— Сочувствую.

— Ага. А я тебе завидую. Ещё целых два месяца каникул.

— Уже не целых. Да и не было у меня настоящих каникул, если по правде. И, похоже, не будет.

— Да ладно тебе. Слушай Сань, а кто такой этот Швацнегр? Ты его придумал, что ли? Я кого только не спрашивал. Никто не знает.

— Не парься. Лет через десять узнаешь. Когда он начнёт сниматься в кино. Только не Швацнегр, а Шварценеггер.

— А ты откуда знаешь?

— Да так. Не смогу объяснить. Мне надо ехать. Пока. — И я пошёл к остановке.

***

На ту электричку, на которой я собирался ехать, я не попал. Не из-за того, что опоздал, а из-за того, что возникли неожиданные обстоятельства. Стоило мне только выйти из трамвая около вокзала, как прямо к остановке подкатила чёрная «Волга». Следили они, что ли, за всеми моими передвижениями? Из «волги» выбрался мужчина в чёрном костюме. Он подошёл ко мне и спросил:

— Огнёв Александр Иванович?

— Ну, он самый, — отвечаю.

Мужчина предъявил удостоверение старшего лейтенанта КГБ:

— Вас срочно ожидает полковник Капустин.

***

— Вот такие, значит, дела,— закончил полковник. Я его заверил, что к этим делам как раз и готовился, хотя и не ожидал, что готово всё будет так скоро.

— Думал, что на подготовку уйдёт где-то месяц, — сказал я.

— Получилось раньше.

— Это даже лучше, — сказал я. — вот только ехать придётся поездом или лететь самолётом. Использовать телепортацию нежелательно.

— Нет проблем, — заверил Станислав Львович. — Получите командировочные, и можете сами выбрать вид транспорта. Билеты зарезервируем. Кстати, зарплату уже получили?

— Какую зарплату? Я же только оформился.

— Вы что, не читали бумаги, которые подписывали при оформлении? Вы же числитесь в штате университета с мая. Должны были получить аванс и подсчёт. Сейчас позвоню, погодите.

Станислав Львович набрал номер и стал разговаривать. Оказалось, что в бухгалтерии «давно ждут», когда я приеду за зарплатой за май. Ну да, «давно», хотя я оформился всего несколько дней назад.

— Давайте, я вас подвезу, — сказал полковник.

***

Итак, получив нежданную зарплату, триста пятьдесят девять рублей, и командировочные, я вернулся в Кошелиху. Оставив себе сто рублей и командировочные, остальные двести пятьдесят девять отдал бабушке, которая долго выпытывала у меня, где я украл деньги. Только вмешательство деда, прочитавшего копию трудового договора, зарплатный листок и командировочное удостоверение с большим трудом помогло убедить бабушку, что эти деньги не краденые.

Глава 12

Пятое июля. Четверг. Я собрал всё необходимое в школьный ранец и отправился на станцию, чтобы успеть на восьмичасовую электричку. Мне нужно было купить билет на московский поезд. Хотя поезд отправляется от станции Горький-Московский вечером, а место на моё имя было забронировано, я всё равно решил отправиться за билетом пораньше. Дело в том, что я предчувствовал, что, несмотря на наличие паспорта и справки о дееспособности, из-за моей «несолидной» внешности могут возникнуть проблемы при покупке билета. Предчувствие меня не обмануло.

До Горького я доехал без приключений, а вот как только я сунулся в кассу, возникли проблемы. Они возникли даже раньше, чем я дошёл до кассы. Фокусы начались, когда я занял очередь в кассу. Те, «Очередисты», что подходили после меня, никак не желали занимать очередь за мной. Они все лезли в очередь без очереди передо мной. В пригородных кассах такого безобразия не было. Когда я попытался по-хорошему призвать их к порядку, они меня, мягко говоря, послали: «Что ты вообще тут делаешь?»; «Не мешался под ногами»; «Шёл бы ты отсюда (иногда уточняли, куда мне надо идти)».

Долго терпеть это безобразие я не стал. После того, как передо мной в очередь влез пятый, а точнее пятая, я не выдержал. Энцефалофон был при мне, а включался и выключался он теперь с помощью мысленных команд. Вот и оказались все пятеро — три женщины и два мужчины — за дверью кассового зала. Я со злорадством наблюдал через открытую дверь за их обалделыми лицами, как все пятеро суматошно озираются по сторонам, не веря в случившееся. В самой очереди этого происшествия не заметили, но в зале некоторые видели, как внезапно исчезли пятеро «очередистов». Возникла небольшая сумятица.

Потом выкинутые из очереди стали о чём-то переговариваться между собой, пожимать плечами. Наконец, они снова пошли к кассе. Снова попытались оттеснить меня. Тогда я им сказал:

— Второе и последнее предупреждение. Если и после этого попытаетесь влезть без очереди, окажетесь в десяти километрах от города, — и я снова переместил за дверь зала, уже шестерых, потому что передо мной попыталась влезть без очереди ещё одна дама.

Когда они вернулись, теперь с опаской на меня поглядывая, то встали в очередь позади меня, причём боялись даже близко подойти. Передо мной к тому моменту оставался всего один «билетопокупатель».

Какая неописуемая радость была на лицах тех шестерых, когда кассирша наотрез отказалась продавать мне билет. Ничего не помогло, ни паспорт, ни справка о дееспособности, ни командировочное удостоверение, которое, кстати, было от управления КГБ. Про паспорт она вообще сказала, что не знает, где я его взял. Я на это сказал:

— Там написано, где он выдан. Или вы читать разучились?

— Ты тут не хами! — взвилась кассирша. — Щас милицию вызову!

— Не утруждайтесь. Я сам сейчас туда схожу. Будет вам за попытку сорвать командировку государственной важности.

— Вот и иди, «важный такой»!

Я забрал документы и пошёл. Но топать до железнодорожного отделения не пришлось. На одной из дверей кассового зала я увидел табличку, на которой чёрным по серо-буро-малиновому было написано: «ПУНКТ ОХРАНЫ ПРАВОПОРЯДКА». Я постучал в дверь «пункта» и слегка приоткрыл её.

— Да, пожалуйста, заходите, — послышалось оттуда.

Я зашёл, и увидел знакомого уже младшего лейтенанта. Того, что несколько дней назад подсказал мне, как доехать от вокзала до улицы Свердлова. Он, меня вряд ли узнал. Перед ним за день мелькает столько лиц, что всех запомнить просто нереально.

— Извините, — обратился я к нему, — можно от вас позвонить? Очень срочное дело.

— Хм… Вообще-то не положено… Ладно, только недолго.

— Я быстро.

Полковник Капустин оказался на месте. Я в двух словах описал ему ситуацию.

— Ждите, Александр Иванович, — сказал полковник. — Сейчас подойдут наши люди и всё уладят.

Я поблагодарил милиционера и вышел. Не успел я закрыть за собой дверь пункта охраны правопорядка, как они уже подошли. Точнее, не подошли, а уже стояли и ждали меня. Оперативно работают. Я вспомни анекдот по этому поводу:

«подвыпивший мужик звонит в КГБ:

— Это КГБ?

— Да, КГБ.

— Хреново работаете.

Вешает трубку, выходит из телефонной будки. К нему навстречу тут же шагнули двое в штатском:

— Изложите конкретнее ваши претензии к нашей работе».

Ну, так вот меня уже ждали «двое в штатском». Один из них говорит мне:

— Идёмте, Александр Иванович. Сейчас всё уладим, — и мы пошли к кассе. Подходим без очереди. Сначала все стоящие за билетами завозмущались, но когда те двое предъявили удостоверения и сказали, что я уже отстоял очередь, народ притих. Один из моих сопровождающих, предъявив удостоверение кассирше, говорит:

— На каком основании вы отказались продавать билет нашему сотруднику?

Кассирша испуганно залебезила:

— Сотруднику?.. Как…кому со… со… труднику? Он сот… сотрудник? Я не отказала… Я же просто…

— Немедленно оформите билет! И чтобы впредь без таких фокусов!

***

Итак, билет был у меня на руках. Точнее, в ранце. Я поблагодарил служивых и отправился домой. Не поехал в Кошелиху, а решил побыть дома, чтобы не мотаться лишний раз взад-вперёд. Всё необходимое было уже со мной.

Я дождался трамвая, зашёл во второй вагон, купил билет, поехал. И это надо же! На следующей остановке в трамвай заходит та же самая тётка-скандалистка. Видимо её уже знают те, кто ездит этим маршрутом постоянно. Это я понял по репликам сидящих недалеко от меня пассажиров.

— Ну, сейчас начнётся. Опять эта дура явилась не запылилась.

— А её тогда тот мелкий пацан здорово опустил.

— Это с пургеном, что ли?

— Ну да. Только он не пургеном его назвал, а по-химически, фенолфталеином.

— Да вон он, пацан тот.

У тётки со слухом, наверное, так себе, или она не слышала потому, что далеко от говорунов находилась. Искала в кошельке трёхкопеечную монету, чтобы заплатить за проезд, прежде чем начать скандалить. Но тут она вдруг увидала меня. Ей сразу стало не до билетов. Лицо сделалось красным от злости, и она заорала на весь вагон:

— Ах ты паршивец! Фашист проклятый! Ты мне нарочно вчера наврал про фенолфталеин?!

Послышались смешки, а тётка продолжает орать:

— Я-то, дура, поверила! Купила в аптеке десять упаковок фенолфталеина…

Смех в вагоне усилился, а дура никак не остановится:

— Я приняла четыре таблетки, чтобы на дольше хватило! Смотрю — не действуют, всё равно скандалить хочется! Пошла в магазин, чтобы там поскандалить и купить продуктов! А там со мной такой конфуз приключился! В очереди, прямо у прилавка! Просто срам! Всё из-за тебя, гадёныш!

Пассажиры в вагон уже чуть не лежал от хохота. Тётка продолжала орать, но что она орала, уже никто не мог разобрать. И в этот момент на остановке в вагон снова вошли контролёры… В общем, всё повторилось, как и в прошлый раз.

***

Правильно говорят о пользе смеха и о великой миссии дураков (и дур тоже) в жизни общества. Несмотря на испорченное при покупке билета настроение, домой от трамвайной остановки я шёл в отличном расположении духа. Испортившая было погода снова наладилась. Сияло солнце, в ветвях клёнов около управления жилищно-коммунальным хозяйством (УЖКХ) резвились мелкие пташки, около райотдела милиции сослуживцы освобождали застрявшую между реек скамейки руку Липина, в песочнице во дворе нашего дома что-то мастерили из песка малыши… — в общем, всё было так, как и должно быть в хороший летний день.

Когда я пришёл домой, мамы дома ещё не было. Она приходит с работы в четыре часа дня.

Я включил телевизор. Жаль, что чуть опоздал, но ничего, этот фильм я уже видел в «прошлой жизни». По телику шёл фильм «Дикая собака Динго». Посмотрю ещё раз, пусть и не с самого начала. Потом была программа новостей. В ней, в частности, показали видео с площади перед Белым домом в Вашингтоне, тайно снятым каким-то американским студентом. В общем работа там шла полным ходом. От субмарины оставался практически лишь каркас, который уже начали разбирать. Ещё пара дней — и Белый дом будет сиять во всей красе, ничем не заслонённый.

В четыре часа пришла с работы мама. Очень удивилась, застав меня дома. Ещё больше удивилась и заволновалась, когда узнала о том, что я уезжаю в командировку по линии КГБ и министерства обороны.

— Вот видишь, до чего ты достукался, — сказала она. — Не высовывался бы, просто ходил бы в школу. Никто ничего не узнал бы. Жили бы мы спокойно.

Я возразил:

— Мы жили бы, а вот многих уже не было бы в живых. Я про Новочеркасск. И вообще, что мне делать в школе?

— Учиться.

— Чему учиться?

— Как это чему? Всему, чему там учат.

— Всё, чему там учат, я могу сам преподавать. И не только в школе. Вот и на физфаке в университете скоро буду преподавать спецкурс.

— В университете?! Преподавать?! Ты о чём?

— О том, что я уже оформился туда на профессорскую должность с окладом четыреста рублей.

Мама не поверила. Тогда я сказал:

— Завтра ведь ты поедешь в деревню? спроси у бабушки или у деда. Я уже получил зарплату за май. Двести шестьдесят рублей оставил им, а себе взял сто и командировочные.

***

На вокзале я был за час до отправления поезда. Посадка началась минут через десять. Снова вышла заминка. Проводница на входе в вагон, рассматривая билет, спросила, с кем я еду.

— Сам с собой, — отвечаю.

— Как это?..

— Да вот так. Вот документ, — показал я ей паспорт, — а вот бумага с гербовой печатью и подписями членов правительства, в том числе и Кириллина. Вот ещё. Это командировочное удостоверение. Есть ещё вопросы?

— Ой, не знаю. Как бы взыскание не получить.

— Получите, если сорвёте командировку государственной важности. И потом, билет у меня имеется, документы — тоже. Какие ещё могут быть вопросы?

В общем, на посадку ушло минут двадцать. Сначала проводница позвала начальника поезда. Тот пошёл куда-то кому-то звонить потом он пришёл с каким-то дядькой, который долго разглядывал билет и документы. Наконец, появился ещё один мужчина, который предъявил удостоверение служащего КГБ и велел всем от меня отстать и немедленно пропустить в вагон.

Глава 13

Когда я зашёл в купе, там было ещё пусто. Мне досталось место на нижней полке. Впрочем, это было не так важно. Что я, на верхнюю, что ли, не заберусь? Впрочем, спать было ещё рано.

Я снял ранец и уселся около окна и стал созерцать, что делается на перроне. Минут за пятнадцать до отправления поезда в купе зашёл ещё один пассажир. Я мысленно назвал его «интеллигентом». Это был солидный мужчина лет сорока в шикарном сером костюме, и с таким же шикарным галстуком, только чуть более тёмным, чем сам костюм. Он поздоровался, я ответил ему тем же. Он посмотрел на свой билет, потом на одну из верхних полок. Положил туда портфель, снял и повесил на крючок пиджак и полез наверх. Видимо, хотел получше выспаться до прибытия в Москву. Я пару минут понаблюдал за его мучениями и, наконец, предложил ему поменяться местами. Он с радостью согласился. Я пересел на другую сторону, а он, переложив портфель на нижнюю полку, улёгся. Хоть бы дождался, когда принесут постельное бельё. Он спросил, с кем я еду, и когда я ответил, что ни с кем, хмыкнул и отвернулся к стенке.

До отправления поезда оставалось три минуты. Я забрался на верхнюю полку и тоже улёгся на ней. В это время в купе буквально влетела запыхавшаяся тётка с двумя огромными сумками в руках. Я её сразу узнал. Это была одна из тех тёток, что пытались влезть передо мной без очереди, когда я стоял за билетом в кассу. Не знаю почему, но я назвал её про себя «мамзелью». В общем, было в её облике что-то такое, «мамзелистое». Следом за ней в купе зашла ещё одна «мамзель». Тоже из тех, что лезли без очереди. Эту «мамзель» я мысленно назвал её «мадам». Меня они не сразу узнали, так как полка, на которой я лежал, была над той, где уселись они. Зато они друг друга узнали.

— Ой! И вы здесь! — обрадовалась «мадам».

— Ой! Это вы?! — тоже радостно воскликнула «мамзель». — Вы тоже до Москвы, или выходите раньше?

— До Москвы, голубушка, до Москвы.

— Вот и хорошо. Будет с кем поболтать в дороге, — сказала «мамзель».

— Ну да, ну да. Я вот так и не поняла, что с нами было, когда мы покупали билеты.

— Ой, да уж. То ли наваждение, то ли мистика какая.

— Да уж. Но это же точно, не тот паршивец сделал, который хотел билет купить?

— Нет. Конечно, нет. Просто совпадение. Он просто хотел из дому сбежать.

— А как хорошо его кассирша пугнула милицией. Сразу убежал негодник, — со смаком в голосе проговорила «мамзель».

— И куда только родители смотрят? — дополнила «мадам» «мысль» стандартной фразой.

Поезд давно уже тронулся и набрал ход, а тётки продолжали традиционный во все времена разговор на вечные темы «что за молодёжь пошла» и «куда смотрят родители». Я, свесившись с полки, сказал этим тёткам:

— Приветствую вас, уважаемые дамы. Примите мои искренние извинения за то, что помешал вам влезть в очередь за билетами без очереди.

Обе — и «мадам», и «мамзель» — синхронно подняли вверх свои «ясны очи», которые тут же стали не такими уж и ясными. За все свои семьдесят лет я ни разу не видел таких до крайности глупых выражений на мордах и физиономиях лиц. «Мадам» и «мамзель» глядели на меня огромными, на выкате, глазищами и с открытыми до полного отвисания нижних челюстей ртами.

Наступившая после болтовни тишина привлекла внимание «интеллигента». Он перегруппировался из лежачего в сидячее положение и, увидав обалдевшие взгляды тёток, поздоровался с ними, назвав их «прелестными дамами», и спросил, что случилось.

Обе «прелестные дамы» — и «мадам», и «мамзель» — синхронно показали пальцами на меня и сдуэтили хором:

— Он с вами едет?

— Нет, не со мной, — ответил «интеллигент». — А что?

— А то, что он сбежал из дома и поехал беспризорничать, — сказала «мадам».

— И без билета, — уточнила «мамзель». — Ему в кассе билет не продали, а он всё равно как-то в вагон пролез.

— Как же он без билета прошёл? — спросил «интеллигент».

— А вот это, «прелестные дамы», разве не билет? — показал я им билет, который мне «не продали». — Продали, как видите, когда я вернулся с милиционером. Кассирша сегодня последний день работает, потому что её увольняют за отказ продать мне билет.

«Прелестные дамы», грубо говоря, заткнулись, а я им говорю:

— Ну, продолжайте бухтеть про современную молодёжь, которая куда-то пошла, и про непонятно куда смотрящих родителей, а то скучно ехать в тишине.

В это время проводник — мужичок лет пятидесяти — принёс четыре комплекта постельного белья. Спросил, нужно ли ещё чего-нибудь.

— Можно попросить чайку? — спросил «интеллигент»

— Сейчас будет. Кому ещё чай?

Дамы продолжали молчать — были в шоке. Тогда я попросил принести чай на всех. «Объяснил» проводнику, что дамы глухонемые, сами говорить не могут и ничего не слышат.

— Как? Правда? Глухонемые? — удивился проводник.

— Да-да, правда, — хором сдуэтили глухонемые, — нам тоже чаю.

На самом деле конец фразы получился у них не совсем дуэтным. Мадам сказала про чай в дательном падеже — «чаю», а мамзель в родительном —«чая». Ф то я уж было подумал, что и «мамзель» проблема с грамматикой русского языка. Ну что ж, зря так подумал.

После чая, я расстелил постель и улёгся спать. Когда я уже засыпал, услышал голоса. Голос «мамзели»:

— Ну давайте я снизу, а вы сверху. Вы же мужчина.

— Да не получается у меня, — отвечает «интеллигент». — Я уже пробовал. Не получается.

Я просто прифигел. Они что, совсем спятили?! Нашли место, где этим заняться. Я открыл глаза и взглянул на идиотов. Нет, идиотом оказался я. Даже стыдно стало. Надо же было в восемь лет оказаться таким развратником, чтобы такое пришло в голову. Оказывается, «мамзель» и «интеллигент» спорили о том, кому из них спать на верхней полке, а кому на нижней. Я не стал вмешиваться. Пусть сами решают возникшую проблему. Я отвернулся к стенке, накрылся с головой одеялом и быстро заснул.

***

В Москву поезд прибыл с опозданием на целых три часа. Что-то случилось на путях в десяти километрах от станции Серп и Молот. Хорошо ещё, что работал вагон-ресторан, и мне удалось немного перекусить. Не только мне, но и «интеллигенту», который оказался не только «интеллигентом», но ещё, по совместительству, и Игорем Евгеньевичем Сальниковым. Вот кем по совместительству были «мадам» и «мамзель», я так в тот раз и не узнал. Ну и леший с ними.

Когда поезд прибыл в Москву, и мы вышли на перрон, Игорь Евгеньевич поинтересовался, куда мне идти или ехать дальше. Ещё поинтересовался, почему я так далеко поехал один. Предлагал, даже, проводить. Я сказал, что провожать меня не надо, что и так не заплутаюсь, что только пережду, пока броуны с броунессами рассосутся, чтобы не лавировать между ними.

— Какие ещё броуны и броунессы? — удивился Игорь Евгеньевич.

— Да вот все эти, которые хаотично двигаются в танце под названием «броуновское движение».

Ну у тебя и словечки! — засмеялся «интеллигент». — И откуда только про броуновское движение узнал?

— А что тут узнавать? Это даже в школе проходят по физике.

— Ты в каком классе учишься, физик?

— Должен был в сентябре пойти во второй, но теперь не пойду. Ладно, я пошёл на автобус, счастливо вам добраться до места назначения.

— Ну, бывай, юморист. Счастливо доехать.

***

Я проморгал момент, когда Игорь Евгеньевич забрался в тот же автобус, что и я. Столкнулись мы с ним уже на выходе из автобуса на Боровицкой площади.

— Вот те раз! — удивился Сальников. — Я и не думал, что нам по пути.

— Я тоже не ожидал, — признался я.

— Ну а теперь-то тебе куда?

— Вон туда, показал я на Боровицкую башню.

— Туда тебя не пустят.

— Думаете? Пустят. Никуда не денутся, — и я направился к Боровицким воротам. Сальников пошёл следом, продолжая убеждать меня, что я иду туда напрасно. Я подошёл к стражам первым. Предъявил командировочное удостоверение. В этот раз никаких проблем не возникло. На удивление Игоря Евгеньевича, меня пропустили сразу. Правда, старший из постовых хотел меня проводить, но я сказал, что знаю, куда идти.

Следом за мной прошёл через постовых Игорь Евгеньевич. Он догнал меня, и сказал:

— Мне на посту сказали, что ты знаешь, куда идти. Я не понял, что за бумагу ты им показал.

— Как это, что за бумага? Командировочное удостоверение.

— Командировочное?! У тебя?! Не понимаю. Кто же тебя послал? Зачем?

— Подозреваю, что за тем же, зачем и вас. А то как-то нехорошо «беспризорничать» без командировочного удостоверения. Вам ведь к Кириллину?

— Да… Но я специалист в области физики, который пока не знаю, зачем потребовался. А зачем там учащийся второго класса?

— Не учащийся, а который должен быть учащимся по возрасту. Я доктор физико-математических наук, вышедший из первого класса. Вот такие дела, дорогой коллега. Идёмте.

Глава 14

Мы прошли через охрану на входе, предъявив документы. Странно, что мне достаточно было показать только командировочное удостоверение. «Выдрессировали» стражей после моего первого посещения этого «заведения». Сальникову пришлось предъявить ещё и паспорт. Нас записали в журнал, и мы прошли в приёмную. Кроме нас, там оказались ещё трое военных в генеральских чинах. Они тоже ожидали Кириллина, который, по словам сидящего на месте секретарши так называемого «ночного директора», должен появиться с минуты на минуту.

«С минуты на минуту» появилась секретарша, которая сменила «ночного о директора». Это примерно через полчаса с того «с минуты на минуту». Время шло, а главы Верховного Совета всё не было.

Появился Владимир Алексеевич в начале десятого. Не один. Как и в первую нашу встречу, с ним пришли Главный Конструктор Сергей Павлович Королёв и маршал Родион Яковлевич Малиновский. Кроме того, с ними пришёл председатель комитета госбезопасности Владимир Ефимович Семичастный. Я узнал его по голосу, потому что уже пришлось с ним разговаривать по перехваченной мной линии правительственной спецсвязи во время событий в Новочеркасске.

Прибывшие поздоровались с присутствующими, и Владимир Алексеевич пригласил всех в свой огромный кабинет. Там на отдельной подставке, как мы и договаривались во время моего прошлого визита к Кириллину, стоял телевизор «Рекорд». Он был нужен для того, чтобы кое-что показать сегодня.

— Рассаживайтесь, товарищи, — сказал Владимир Алексеевич, когда все мы оказались в кабинете.

Мы расселись. Генералы, Семичастный и маршал Малиновский — с правой стороны длинного стола, а я с Игорем Евгеньевичем и Королёвым — с левой.

— Ну, давайте начнём, — сказал Кириллин. — Хотя пока присутствуют не все, кто был приглашён, мы начнём в таком составе. Я кратко расскажу о возникшей ситуации.

И Владимир Алексеевич рассказал о том, о чём вы уже знаете. В конце он напомнил о том, что случилось с американскими военными судами, которые шли к берегам Кубы, и о судьбе американской военной базы на Гуантанамо.

— А как вообще это произошло, кто-нибудь пытался объяснить? — задал вопрос Игорь Евгеньевич. — Я имею в виду случай с подводной лодкой и десантными кораблями. Как кубинцы смогли такое сотворить?

— Это сделали не кубинцы, — ответил Кириллин. — А как это сделано, вам лучше, чем кто-либо другой, объяснит ваш сосед, сидящий рядом с вами.

— Он?! — обернулся ко мне Сальников. — Не понимаю… Откуда он знает? Я вообще не понимаю, зачем его сюда… пригласили.

— Я вам потом всё объясню очень подробно, — сказал я, — когда начнём обучение.

— Обучение? А откуда…

— Да, именно он, — подтвердил мои слова Кириллин. — Скажу по секрету, что именно он всё это и устроил.

Последние слова Кириллина вызвали чуть ли не шок у присутствующих военных и у моего соседа. Что касается Малиновского, Королёва и Семичастного, то они уже знали, кто я на самом деле.

***

— Что ж, перейдём к следующему этапу, — сказал Владимир Алексеевич Кириллин, надев очки. — По просьбе Александра Ивановича Огнёва, здесь установлен телевизор, чтобы все могли видеть происходящее. Прошу вас, Александр Иванович.

«Младший школьник» и, по совместительству, доктор наук из первого класса Александр Иванович, точнее я, выбрался из-за стола, прихватив с собой ранец, и подошёл к телевизору. Достав из ранца приставку, собранную два дня назад в мыльнице, я подключил её к антенному разъёму. Включил телевизор, предварительно переключив его на первый канал. На экране появилось изображение чердака нашего кошелихинского дома.

— Вы видите на экране мою, так сказать, лабораторию, — начал я объяснять присутствующим. — Изображение передаётся с помощью устройства, которое я назвал хронозондом. Название «хронозонд» связано с тем, что он может в небольших пределах, а именно в пределах квантовой неопределённости времени и энергии, смещаться во времени. Потом я расскажу об этом более подробно. Сейчас же важно только то, что сместив его всего на несколько пикосекунд можно сделать его невидимым и перемещать в пространстве со сверхсветовой скоростью. Нет, это не нарушает принципы теории относительности. Дело в том, что это перемещение не является движением в обычном смысле. Просто хронозонд как бы физически исчезает, перестаёт существовать в одной области пространства, и возникает в заранее заданной другой области.

В общем-то, «лекция» получилась минут на тридцать. Не факт, что все всё поняли. Ну, Кириллин и Сальников поняли, наверное. Похоже, что понял и Сергей Павлович.

Закончив вводную часть, я перешёл к наглядной демонстрации:

— Для того чтобы отмести все сомнения, я сейчас перемещу хронозонд прямо в этот кабинет. Посмотрите, что будет на экране телевизора.

Через мгновенье на экране появилось изображение кабинета со всеми в нём присутствующими — вид сверху. Это вызвало бурную реакцию. Участники сходки махали сами себе руками, наблюдали, как изображения на экране повторяют все их жесты. Сомнений ни у кого больше не было.

— А где же сам хронозонд? — спросил один из военных, генерал-лейтенант. Я объяснил:

— Помните, я говорил, что смещение во времени делает предметы невидимыми? Так вот, они не только невидимы, но и неосязаемы. Вы можете пройти сквозь них, и ничего, при этом, не ощутите. Сейчас я уберу сдвиг по времени, и хронозонд станет видимым.

«Летающая тарелка» под названием «хронозонд» «материализовалась» под потолком кабинета, вызвав очередной фурор. Я опустил хронозонд на высоту полутора метра от пола. Предложил попробовать сдвинуть его с места, а потом долго наблюдал за потугами желающих «побороть» упрямую штуку. Сначала желающие сдвинуть хронозонд с места пытались сделать это поодиночке, потом парами, потом все скопом. Все их усилия оказались тщетными.

Потом я продемонстрировал перемещение, а также «дематериализацию» и «материализацию» предметов, синхронизировав их с хронозондом. Предметами были стулья в кабинете.

— Вот так же я переместил и пришвартовал к Белому дому американскую субмарину и закинул в парк ещё два корабля, — пояснил я. — Так же организовал и авиакатастрофу, и «эвакуацию» американских военных из Гуантанамо.

— Колоссально! — восхитился Королёв. — И какую же массу может осилить такой хронозонд?

— Я пока не проверял, — ответил я, — Но нв подводную лодку его силы хватило. Хватило бы и на две, а более точно я могу просчитать позже, после обучения тех, кто будет участвовать в операции. А сейчас, Сергей Павлович, специально для вас. Я ещё ни разу не выводил хронозонд в космос. Сейчас проделаю это.

Я снова сместил хронозонд в прошлое. С этот раз не на пять, а на десять пикосекунд. После этого я кинул его в космос на два миллиона километров, сориентировав его так, чтобы было видно Землю и Луну. Изображение далёкой Земли и Луны появилось перед моим внутренним взором и на экране телевизора. К телевизору все буквально прилипли. Королёв проговорил, чуть слышно:

— Это же меняет всю космическую программу. Теперь не потребуется ракет, сложных стартовых комплексов.

Я, тем временем, определив местоположение Луны, «прилунил» хронозонд сначала на видимую сторону Луны, а потом на обратную.

— Пока всё, — сказал я и вернул хронозонд в Кошелиху, на чердак нашего деревенского дома.

Ну что ж, — сказал Кириллин, — тогда закончим на сегодня. Товарищ генерал-лейтенант, вы отведёте вновь прибывших товарищей в гостиницу? Им надо хорошо отдохнуть. Особенно Александру Ивановичу. Послезавтра начнёте обучение и тренировки. Да, ещё не помешает привлечь к этому делу медиков, чтобы они оценили состояние обучаемых до и после тренировок.

— Давайте я провожу, — вызвался Семичастный. — Мне нужно переговорить с Александром Ивановичем по поводу его безопасности. Дело в том, что наши люди заметили странную активность некоторых подозрительных лиц на железной дороге.

Глава 15

Итак, мы с Сальниковым, по настоянию Семичастного, поселились в одном номере гостиницы. Я теперь «официально» считался его сыном Максимом. Просто повезло, что у него был сын Максим, и не пришлось ничего выдумывать с паспортом. Максим, правда, был почти на два года старше меня, но и я выглядел пусть не на десять лет, но уж на девять — это точно. Не знаю, для чего это было нужно. Ведь, будучи «вооружённым» энцефалофоном, я был неуязвим. При желании, я мог отправить злоумышленника куда угодно. Хоть к его хозяевам в штаты, хоть на Луну или, даже, на Марс. Хотя нет, вернуть с Марса хронозонд я не смог бы. Вряд ли на таком расстоянии сохранится гравитационноволновая связь между хронозондом и энцефалофоном.

Уже на следующий день я кое-то заметил. Похоже, что Семичастный был прав. Утром, когда я пошёл в столовую, около администратора ошивался подозрительный мужичок. Он пытался что-то выведать, явно обо мне. Увидав меня, он что-то тихо спросил у администратора. Администратор, то есть администраторша, ему ответила, уже не так тихо:

— Нет-нет, вы ошибаетесь. Это не Огнёв. Это сын поселившегося вчера Сальникова. Он с отцом приехал.

Когда я возвращался из столовой в номер, я снова увидел того мужичка. Он околачивался около центрального входа в гостиницу. Когда я приблизился, он окликнул меня:

— Саша.

Я не отреагировал. Тогда он догнал меня, положил руку мне на плечо и снова обратился ко мне, назвав Сашей. Я повернулся к нему, а он снова:

— Саша, можно кое о чём спросить?

— Вообще-то, я не Саша, — отвечаю, — а спросить можно, если знаю.

— Как не Саша?

— А вот так, потому что я Максим.

— А… ну… тогда ладно… тогда… странно…

Я зашёл в вестибюль, подошёл к администраторше, задаю вопрос:

— Что этот тип про меня спрашивал?

— Какой тип?

— Да вот который тощий в клетчатом пиджаке.

— А тебе-то что?

— Как что? Он про меня спрашивал, значит, мне есть до этого дело. Отца позвать? Может, ему расскажете, что ему нужно было?

— Ой, отстань. Во-первых, он не про тебя спрашивал, а про какого-то Огнёва, во-вторых, он удостоверение показывал.

— Какое удостоверение?

— Милицейское удостоверение.

— И что в том удостоверении написано?

— Не знаю. Он его не открывал. И вообще, нечего тебе совать свой нос куда не следует.

— Ладно.

Я вышел из гостиницы, чтобы разобраться с тем типом, но его и след простыл.

***

Прошло два часа, после первого появления «нетоварища» с непонятным удостоверением. Игорь Евгеньевич, наконец, проснулся. Ну и засоня. Он глянул на часы, как-то непонятно выругался, спросил:

— Александр, который час? У меня часы почему-то встали.

— Одиннадцатый, — ответил я, глянув на свои часы «Ракета», которые чуть ли не со скандалом купил перед отъездом в Москву. — А если точнее, то десять часов двадцать две минуты.

— Пойду завтракать, — сказал Игорь Евгеньевич. — Пойдёшь?

В смысле обедать? — уточнил я. — Ещё рано обедать, а позавтракать я уже успел.

— Когда успел? — удивился Игорь Евгеньевич.

— Как это когда? Не все же дрыхнут чуть ли не до обеда.

Похоже, он обиделся, но ничего не сказал. Встал, умылся и отправился в столовую. Я, на всякий случай, запер дверь в номер и спустился на первый этаж. Решил, от нечего делать, посмотреть телевизор, установленный в отдельном зале гостиницы. Там было почти пусто, были только двое малышей — мальчик и девочка — явно под присмотром девчушки лет двенадцати или чуть старше. По телеку шла какая-то воскресная хрень. Я уселся в дальнем углу зала и стал смотреть эту чепуху. Просто так, даже не вникая в смысл.

Через полчаса мне надоело смотреть эту муть. Ну, не муть, вообще-то, но после встречи с непонятным типом было не очень спокойно,

Я вышел в вестибюль… у стола администраторши стояли двое. Однимиз них был тот самый тощий. Тот, что уже интересовался мной. Второй — намного крупнее, но всё равно какой-то «рыхлый» на вид. Тощий махал какими-то нераскрытыми корочками, а «рыхлый» спрашивает у администраторши:

— Ну и в каком они номере?

— В двадцать седьмом, только они не Огнёвы, а Сальниковы, — отвечает администраторша.

— Разберёмся, — сказал «Рыхлый» — Идём, Гриша, — и они пошли на второй этаж.

Я дождался, когда администраторша отвлечётся на оформление очередного постояльца, и незаметно проскользнул на лестничный марш. Поднявшись на второй этаж, стал из-за двери лестничной площадки наблюдать, что там происходит.

Сначала «рыхлый» бешено колотил по двери и орал:

— Немедленно отрывайте! Милиция!

Тощий стоял рядом и махал красными корочкам перед лицами тех, кто выходил на шум из соседних номеров.

Да, жаль, что нежелательно, что бы эти двое исчезли на глазах у случайных свидетелей. А то можно было бы их закинуть, куда подальше. Нет, закидывать их тоже было нежелательно. С ними следовало разобраться. Я, конечно, разбираться не стал бы. Для этого есть специалисты по разбирательствам. Хоть в милиции, хоть в КГБ.

Но ничего. Я уже убедился, что навыки, полученные мной взрослым во время службы в армии, перешли ко мне теперешнему. Наверное, и навыки мастера боевого самбо тоже остались при мне. Не такие уж эти два типа и крепкие, чтобы я не смог с ними справится даже в своём теперешнем облике. Главное ведь не сила, а точность удара. Главное, знать, куда и как бить. Ну а с координацией движений у меня всё в порядке. В этом я уже убеждался не раз.

«Рыхлый» начал ковыряться в замке ножом, больше похожим на кинжал. Я вышел из укрытия. Спросил так громко, что они оба вздрогнули от неожиданности:

— Ну и какого же ..ра вам, вонючкам, тут надо?!

— Вот, это он! — заверещал тощий. И кинулся ко мне. «Рыхлый» тоже бросил своё бесполезное занятие и направился в мою сторону.

— Да, навыки боевого самбо у меня остались. Тощий успел «схватить меня, проскочив за спину. Точнее, я ему позволил это сделать, чтобы не упустить из вида «рыхлого». Удар пяткой по месту с неприличным для приличного общества названием, истошный вопль тощего, мой шаг в сторону и удар коленом по почкам тощего. Тощий со стоном повалился на пол и закричал:

— Грабля! Только без ножа! Босс велел его живым доставить!

Но «Грабля» не хотел расставаться с ножом, и мне пришлось заставить его с ним расстаться. После этого его правая рука повисла плетью, и он, согнувшись и схватившись за неё левой рукой, истошно заорал от боли. Дальше всё было просто, потому что «Грабля» на время потерял способность двигаться. Я увеличил ему это время прямым ударом ногой в солнечное сплетение. Он ещё не успел повалиться на пол, когда я для более продолжительного эффекта двумя руками вделал ему по почкам.

«Рыхлый» лежал без движения, а «тощий корчился от боли. Раздался женский визг, потом кто-то кричал «милиция!», кто-то ещё что-то. Как раз в это время вернулся из столовой Игорь Евгеньевич. Что-то долго он та заправлял желудок. Или не там?

— Что такое? Что тут случилось?! — испуганно спросил он.

— Вы что, не видите? — сказала какая-то дама. — Ваш сынок убил работника милиции, а другого покалечил.

— Во-первых, не убил, — сказал я, — во-вторых, даже если бы и убил, право на необходимую оборону никто пока ещё не отменял, в-третьих, сейчас узнаем что это за работники милиции.

Я поднял с пола красные корочки, которым махал «тощий», раскрыл их, прочитал. Это был пропуск на какое-то животноводческое предприятие. Я отдал его той даме, которая сообщила, что я убил милиционера. Говорю ей:

— Читайте. Только вслух, чтобы все слышали.

Она стала читать:

— Пропуск. Скотоплеменная ферма имени Мартына Свинюшникова. Вислоушкин Григорий Морданович. Должность — ветеринар.

— Какое интересное милицейское звание у гражданина Вислоушкина, — сказал я. — Гриша, с каких это пор в милиции появилось звание «ветеринар»? А? Ты уже можешь говорить? Ну ладно, в КГБ загоришь, там мёртвого говорить заставят.

Похоже, народ, собравшийся в коридоре, начал что-то понимать. Я спросил у Игоря Евгеньевича:

— Папа, у тебя где номер записан, по которому в КГБ звонить?

— Здесь, в записной книжке, — ответил Игорь Евгеньевич.

— Позвони, а я пока попробую с ними сам побеседовать.

Игорь Евгеньевич побежал к телефону. В это время «ожил» рыхлый. Застонал, открыл глаза. Я подошёл к нему, говорю:

— Ну что, грабля, скажешь, какие гады подослали тебя и ветеринара? Да, у тебя в милиции какое звание? Старший ветеринар? Или, может, вообще зоотехник? Ну? Что молчишь? Ну ладно, сейчас прибудут специалисты из КГБ. Они вас обоих разговорят.

***

«Специалисты из КГБ» прибыли быстро. В количестве пяти штук. Даже раньше, чем вернулся Игорь Евгеньевич.

— Неужели это ты в одиночку их уложил? — спросил меня один из «специалистов», наверное, старший из прибывшей группы захвата.

— Ага, — признался я.

— Как ты сумел?

— А что тут уметь? Я в десантуре отслужил, и хорошо владею боевым самбо, — ляпнул я, не подумав. Мои слова вызвали дружный хохот и кагэбэшников, и «зрителей».

— Шутка, — сказал я, поняв, что ляпнул лишнего. — Только их всё равно нужно свозить к доктору и проверить, на месте ли почки. Если что, то нужно их подлечить до суда, а то адвокат их отмажет. Скажет, что расстрел его подзащитным противопоказан по состоянию здоровья, — и снова «смех в зале», то есть в коридоре.

Давайте спустимся к администратору, — позвал нас старший прибывшей по вызову группы захвата. Мы спустились в вестибюль. Подошли к администраторше. Кагэбэшник задаёт вопрос:

— Зачем вы рассказали тем двоим, которые подходили к вам, номер помещения, в котором поселили вот их двоих?

— Ну как это зачем? — удивилась администраторша. — Они же тоже из милиции, как и вы.

— Откуда знаете, что из милиции?

— У них документ был.

— Вы читали, что в том документе написано?

— Нет. Зачем читать? Они просто показали. Даже не раскрыли.

— Тогда читайте, — показал он ей раскрытый «документ».

Администраторша прочитала и побледнела, а кагэбэшник говорит ей:

— Вот и на будущее возьмите за правило читать. А если просто машут красными или другого цвета книжечками, посылайте подальше, а лучше ещё и милицию вызывайте.

Повернувшись к нам, он позвал нас наверх. По пути сказал:

— Правильно говорят, что дурак опаснее врага.

Я спросил:

— Это вы про администраторшу?

— Про кого же ещё?

— Да ладно, что взять с доверчивой бабушки?

На «доверчивую бабушку» он ничего не ответил, а сказал:

— Вам лучше перебраться в общежитие восемьдесят восьмого НИИ, где будет проходить обучение. И ездить никуда каждый день не придётся, и безопасно.

— Вы печётесь о безопасности вот таких типов? — показал я на уже немного оклемавшихся «ветеринаров», когда мы поднялись на наш этаж. — Ну прибью парочку-другую отбросов, вам же от этого легче будет.

— Вам, Максим, просто повезло в этот раз.

— Не мне, а им повезло. Хотя бы живые остались. Захотел бы убить — убил бы.

«Зрителей» в коридоре второго этажа уже не было. То ли сами разошлись, то ли кагэбисты их «разошли». Рыхлый грабля, услыхав мои слова, злобно сверкнул глазами. Я ему и выдал:

— Что глазками сверкаешь, товарищ старший ветеринар милиции грабля? Почки на месте? Хочешь, совсем отобью?

— Мы с тобой ещё встретимся, щенок, — пробурчал грабля и получил пинка под зад от одного из кагэбистов.

— А, ну тогда ладно. Когда встретимся, тогда и отобью, — пообещал я.

***

В НИИ-88 в подмосковном Калининграде (не путайте с другим Калининградом в Калининградской области) мы были уже в три часа дня, а в понедельник утром девятого июля я начал обучение операторов хронозондов. Подготовка к операции по принуждению США и НАТО к миру началась. Операторов было двадцать три человека, как и количество изготовленных хронозондов.

Глава 16

Итак, в понедельник девятого июля началось обучение управлению хронозондами. Теперь, после усовершенствования технологии сопряжения изготовленных мной новых энцефалофонов, сопряжение устройства с мозгом оператора не требовало огромного времени. На сопряжение теперь, по моим расчётам, требовалось не более десяти минут.

Хронозонды, изготовленные по моим чертежам на одном из заводов, работающих на космос, были сложены в аудитории института. Ещё за час до начала обучения, я вставил в них устройства управления и связи с энцефалофонами. Включил хронозонды и проверил их работоспособность. Да, хорошо сработали спецы на предприятиях главного конструктора космической техники. Все устройства, разработки будущего века и изготовленные в середине века текущего работали отлично.

Я уже представлял себе реакцию тех, кто увидит висящие в разных местах зала и на разных уровнях от пола метрового диаметра «летающие тарелки». Да, именно такая реакция и была у тех, кто заходил в зал. Как под копирку. Сначала остановка и хлопанье глазами. Минута неподвижного стояния в дверях, потом осторожное, с опаской и оглядкой на небывальщину, следование в зал. Я для интереса считал, кто сколько раз хлопнет глазами. Оказалось, что мужчины, все как один, моргали по девять раз, а женщины — всего по пять. Впрочем, женщин было всего шесть, а этого недостаточно для статистики.

Следующий этап начинался, когда новый прибывший(шая) замечал(а) меня. А именно обалделое смотрение в мою сторону с выражением морды лица под названием «а что это он тут делает?»

Некоторое время я, стоя около окна аудитории, с ехидством наблюдал за этим. Но когда всё то же самое повторил уже десятый вошедший, я не смог сдержать смех. На меня снова все недоумённо обернулись. Но следующим недоумевающе ошарашенным стал я сам, потому что в дверях показалась… Я не поверил глазам. Это была «мамзель» из поезда. В строгом «профессорском» одеянии и без своих огромных сумок.

С минуту мы ошарашенно смотрели друг на друга. «Мамзель», при этом, не забыло положенное число раз похлопать глазами, а потом удивлённым голосом удивлённо спросила:

— Ты?.. Ты как тут оказался? Что вообще тут делаешь?

Я, всё-таки, нашёлся, что ей ответить:

— Да вот, решил здесь побеспризорничать, а между делом ещё и научить телепортировать за дверь кассовых залов тех, кто хочет влезть в очередь за билетами без очереди.

— Ты?! Научать?!

— Ну да, я. Что делать, если кроме меня никто этого пока не умеет?

И как раз в этот момент появился Игорь Евгеньевич. Вот так встреча! Кто бы мог подумать?! Короче, в «осадок выпали» оба — и «мамзель», и Сальников. Кстати, Сальников начал хлопать глазами ещё не выпав в осадок, а закончил, уже находясь в осаждённом состоянии. Я сосчитал — в сумме равно девять раз.

— Вы проходите, — сказал я им, когда они «отхлопались», — скоро начнём.

— Что начнём? — всё ещё не врубалась «мамзел». То есть не врубалась в то, что что-то начнётся с моей «руководящей ролью». Я тогда попытался втолковать, что сейчас придёт товарищ Королёв Сергей Павлович и генерал-лейтенант Рудольф Георгиевич Казаков, и мы начнём занятия, а точнее, тренировки. Но «мамзель» всё равно не врубалась, при чём тут я. Игорь Евгеньевич попробовал ей объяснить, но она всё равно не врубилась. Ну ладно. Главное, что прошла и уселась, подозрительно косясь то на висящие в воздухе хронозонды, то на меня.

***

Королёв и генерал-лейтенант Казаков пришли с группой медиков, как и просил Кириллин. Медики тоже похлопали глазами положенное число раз, и тоже расселись по своим местам около медицинской аппаратуры.

Почти сразу воцарилась деловая обстановка. Именно почти, потому что сначала, когда Королёв объявил, что занятие будет вести какой-то «первоклашка», возникли недоумённые шепотки и даже реплики в полголоса.

Итак, сначала генерал-лейтенант изложил проблемы, связанные с международной обстановкой. Это и желание руководства США вернуть под свой контроль Кубу, и размещение ракет с ядерными боеголовками в Турции и западной Европе, и ещё много чего. Он сообщил, что по просьбе Фиделя Кастро решено разместить наши ракеты на Кубе, и что сделать это надо скрытно, и поставить США уже перед свершившимся фактом, чтобы предъявить ультиматум: или прекращение войн и полное разоружение с роспуском НАТО, или полное уничтожение США. В заключении он сказал, что сделать это можно только с помощью технологии, которая есть пока только у меня.

После выступления военного, я кратко изложил принцип действия хронозондов и энцефалофона, и перешёл к обучению собравшихся в аудитории.

Я вынул из ранца энцефалофоны и раздал их будущим операторам хронозондов. Ремешков нужного размера я не нашёл, поэтому использовал резинку. Сказал, что прибор можно помещать на шее, как надел его я, но лучше поместить его на голове, а резинку завязать на подбородке.

Сопряжение прошло без проблем и достаточно быстро. Я наблюдал за «подопытными», за их реакцией, удивлением и восторгом, когда у них появилось «шестое чувство», связанное у каждого со своим хронозондом. Первое и на этот день последнее, чему они учились, было смещение хронозонда во времени. Получаться это с первого раза стало не у всех. Некоторые, в том числе и «мамзель», которая по совместительству оказалась ещё и кандидатом физико-технических наук Агнессой Ефимовной Рыжиковой. Она дольше всех путала прошлое и будущее. Вместо смешения в прошлое её хронозонд смещался в будущее, на мгновение исчезал из вида и снова возникал под потолком аудитории. Дело в том, что сместившийся до границы времени в будущее, зонд останавливался не в силах преодолеть границу существующей на данный момент реальности, а сама реальность продолжала движение по времени вперёд и нагоняла зонд.

В общем, больше всего времени я потратил на «мамзель» Агнессу, которая так и не сумела в тот день научиться правильно «ориентироваться во времени». Наверное, у неё был комплекс, аналогичный комплексу того адвоката, который, по словам Алёшки, «не умел считать до трёх и отличать левое от правого». Только у адвоката была «проблема с ориентацией в пространстве», а у мамзели Агнессы — с ориентацией во времени. Наконец, мне это надоело. Я ей предложил, отложить это дело на завтра.

— Почему на завтра? — обиделась Агнесса Ефимовна.

— Потому, что сегодня у вас не прошёл ещё стресс после двукратной телепортации из очереди за билетом за дверь кассового зала.

— Ну вот, вы всё ещё в обиде, — расстроилась мамзель Агнесса. Я её успокоил:

— Вовсе нет, Если бы я обиделся, то вы все сразу оказались бы в Москве. И билеты не потребовались бы.

После занятий медики приступили к обследованию участников обучения. Измеряли артериальное давление, снимали электрокардиограммы и энцефалограммы. Никаких отклонений у пациентов медики не выявили.

Когда все стали расходиться, я попросил снять энцефалограмму у меня:

— Меня интересуют сигналы с лобных участков, — уточнил я.

Вы в этом разбираетесь? — Удивилась докторша.

— В какой-то мере — ответил я. — Как бы иначе я смог создать эту аппаратуру?

Итак, эксперимент начался. Я уселся в кресло. К моей голове подключили электроды на присосках. Из энцефалографа поползла бумажная лента с графиками.

— Пока всё в норме, — сказала докторша.

— Подождите, — попросил я и включил энцефалофон.

— Опа! Что-то не так! — сказала доктор.

— Это ещё не то «опа», разочаровал я доктора. — Продолжайте записывать.

Я переместил хронозонд к Кубе. Просто так, для проверки. Вот чёрт! Вовремя, оказывается. Нет, сначала ничего особенного не происходило. Летел над нейтральными водами американский бомбардировщик. Скорее всего, для того, чтобы попугать кубинцев своим близким присутствием. Я решил послушать переговоры экипажа с командованием. Говорю доктору:

— Поставьте какую-нибудь метку на ленте.

— Сделано, — ответила доктор, и я подключился к радиоэфиру. Просканировал диапазон коротких волн, нашёл частоту, на которой велись переговоры с экипажем. И тут до меня дошло, что готовится какая-то провокация. Точно! С земли последовал приказ экипажу неожиданно развернуться и на большой скорости пересечь территорию Кубы, а потом быстро удалиться от острова. Ну что ж. Будем считать, что доигрался в войнушку господин президент. Получи, господин Кеннеди.

Самолёт с полным боекомплектом влетел в останки субмарины. Экипаж во всём обмундировании приземлился в спальне президента. Очень удачно, кстати. Ведь Джон Фицджеральд Кеннеди и его супруга Жаклин, по всей видимости, только что закончили «утреннюю постельную зарядку» и теперь просто лежали в постели и отдыхали, а тут такой «сюрприз».

Итак, я сработал с ювелирной точностью. Два члена экипажа приземлились… Нет, не так, не приземлились. Один «прижаклинился» прямо сверху на бесподобную миссис Жаклин Ли-Бувье Кеннеди-Онассис, а другой — видимо, нетрадиционной ориентации — «приджонофицджеральдился» на самого президента. Ещё три «авиатора» обалдев, стояли посреди спальни. Визг стоял, невообразимый. Да, миссис Кеннеди вполне могла бы исполнять роль взвизгивалки в ансамбле русской народной песни.

Вот это был сюрприз: перед главным входом в Белый Дом полыхал пожар, в окнах от взрыва боеприпасов повылетали стёкла, в спальне президента вообще творилось чёрт знает что. Всё это записывалось на компьютер в Кошелихе.

— Я выключил энцефалофон. Спросил доктора, нормализовалась ли активность мозга.

— Да, — ответила доктор. — Характер графиков только что вошёл в норму, но до этого творилось что-то невообразимое.

— Всё нормально, — сказал я. — Так и должно быть. Просто во время работы с хронозондом через энцефалофон в мозг и обратно поступает огромное количество информации. Причём, скорость обмена информацией в миллионы раз превышает скорость в обычном режиме. Главное, что сразу после отключения всё сразу же восстанавливается. А вот с телепортацией, боюсь, проблемы будут не только у меня.

Я забрал ленту с энцефалограммами, попрощался до завтра и пошёл в свой номер в общежитии. Чуть ли не до вечера изучал полученные с электроэнцефалографа данные. Отклонений никаких не обнаружил.

Глава 17

На следующий день, десятого июля, когда все снова собрались в аудитории, я попросил медиков выбрать кого-нибудь из обучаемых операторов, чтобы контролировать его состояние во время всего процесса работы с хронозондом и после окончания работы. «Подопытным» вызвался стать Игорь Евгеньевич.

В этот день мы перешли к перемещению хронозондов в пространстве. Всё шло на удивление гладко. Хотя нет, как раз ничего удивительного. Ведь связавшись с хронозондом через энцефалофон, оператор чувствует его как продолжение самого себя, как часть своего тела. Да что там хронозонд, если спустя небольшое время оператор начинает чувствовать продолжением себя даже пространство. Даже у «мамзель Агнессы» всё стало получаться. Она научилась смещать хронозонд в прошлое и даже определять, на сколько пикосекунд смещался её хронозонд. Но, нужно было убедиться, что все в совершенстве овладели техникой управления пространством и временем, поэтому в тот день двадцать три невидимых «летающих тарелок» в течение двух с половиной часов бешено носились над планетой, и никто из непосвящённых об этом не знал. Мало того, так ещё удалось установить точное расположение американских ядерных ракет и подводных лодок.

Когда занятия окончились и все стали расходиться, я подошёл к Игорю Евгеньевичу, который продолжал сидеть в кресле около энцефалографа. Я спросил у медиков о результатах обследования «пациента».

— Не поверите, — сказал один из них, — во время работы с вашими штуковинами, с мозгом творилось что-то невообразимое. Все остальные параметры организма были в норме. Как только товарищ Сальников выключил прибор, энцефалограмма мгновенно пришла в норму.

— Почему не поверю? — сказал я. — Во время обмена мысленными сигналами с этим прибором как раз и должно твориться «невообразимое. Зато сейчас я и сам вижу, что всё в норме. А вот что будет после телепортации, я не знаю.

— Телепортации?! — удилась доктор номер два. Доктор номер один тоже, я думаю, удивился, но ничего не сказал.

— Да. Послезавтра сами увидите. Я мог бы попасть сюда с помощью телепортации, а воспользовался поездом. Не стал рисковать, потому что после телепортации чувствую себя не очень хорошо. Иногда даже терял сознание. Не знаю, с чем это связано. Может, с возрастом. Послезавтра узнаем, как на это реагирует организм взрослого.

***

В вестибюле общежития, когда мы с Игорем Евгеньевичем возвращались с занятий, нас ожидал среднего роста мужчина лет сорока, с бородкой клинышком и аккуратно подстриженными усами. Чёрный костюм-тройка, светлый галстук в горошек. Он мне казался похожим на Ильича, который Ульянов-Ленин. Будто вышел из мавзолея, по пути к нам зашёл в магазин и приоделся более современно.

— Здравствуйте. Я сотрудник КГБ Ерохин Глеб Борисович, — представился он, показав удостоверение. — Меня просил поговорить с вами товарищ Семичастный.

— Давайте поговорим, — сказал я, — только не здесь. Идёмте в мой номер.

Мы поднялись ко мне на третий этаж, я отпер дверь, и мы вдвоём зашли в комнату.

— Игорь Евгеньевич, вы тоже можете понадобиться, — Сказал Ерохин, заметив, что Сальников не собирается идти с нами.

Мы уселись. Сальников и Ерохин на стульях, я на кровати. Кагэбист достал из внутреннего кармана пиджака фотографию:

— Александр, вы узнаёте это фото?

Я узнал, конечно. Это нас в школе снимал приглашённый специально для этого фотограф. Это было первого сентября. Нас сняли всем классом, а потом каждого по отдельности. Такая фотка в рамке висит у меня дома над кроватью. Но то, что показал Ерохин, была не просто фотография, а литок объявления с моей фотографией. Объявление гласило: «Разыскивается пропавший без вести Саша Огнёв, который 2-го июля ушёл из дома и не вернулся. Может выдавать себя за Максима Сальникова. Просьба к тем, кто его видел позвонить по телефону… Ну и так далее.

— Ничего себе подарок, — сказал я. — А что за номер телефона? Вы проверили?

— А что его проверять? Это номер отделения милиции в Замоскворецком районе. Мы проверяли. Нам там сказали, что приходил гражданин, предъявил удостоверение якобы нашего сотрудника Быстрохвостикова, и сказал, что будет несколько раз в день заходить за информацией.

— Ну и фамилия. Быстрохвостиков. Ветеринар КГБ? Тот, что схватил от меня люлей, был ветеринаром милиции Вислоушкиным. Тоже та ещё фамилия. Дело, конечно, не в фамилии, но почему у всех встретившихся мне в последнее время моральных уродов такие «необычные» фамилии? Мухрышкин, Мормышкин, Поларпуткин, Недосурепкин, Вислоушкин, а теперь ещё и Быстрохвостиков.

— Ну да, странная фамилия, — согласился Ерохин, — вот только никакого сотрудника Быстрохвостикова у нас нет. Удостоверение липовое, как, возможно, и фамилия. А вот Вислоушкин и Чертополохов играют в молчанку. Никак не колются. Утверждают, что вообще не при делах, хотя есть свидетели.

— Ну ладно, — говорю, — и что из этого следует?

— Ну, во-первых, вам опасно появляться в Москве без охраны. Во-вторых, надо понять, откуда они взяли ваше фото, и кто за вами охотится. У вас есть предположения?

— Не знаю, — признался я.— Надо подумать. Эта фотография может быть только или где-нибудь в школе, или у фотографа, который это снимал.

— А что за фотограф? — спросил Глеб Борисович.

— Этого я не знаю, но можно спросить в школе. У директора, например. Кто-то же его приглашал.

— Больше нигде быть не может?

— Может. У нас дома. Но это не тот вариант.

— Ну, ладно. Здесь постоянно будут дежурить наши люди. Если нужно куда-то выехать, предупредите через вахтёров, они в курсе, — сказал Ерохин.

— Вы напрасно опасаетесь, — сказал я. — Есть идея им «попасться», и всё у них выведать. Дело в том, что опасно не мне, а им. Вы же знаете, чему я обучаю операторов хронозондов? Ну так и меня есть хронозонд, и я начеку.

— Ну, не знаю… Лучше пока никуда отсюда не выезжать без охраны.

— Мне и так пока некогда выезжать. Минимум неделю.

Наконец, Глеб Борисович задал несколько вопросов Игорю Евгеньевичу. Тоже на тему, не заметил ли он чего-нибудь подозрительного во время поездки в поезде, или в гостинице. Конечно же, ничего он не заметил, да и не мог заметить. Он видел только уже отхвативших лиха Вислоушкина и Чертополохова. Тоже ничего себе фамилия. Чертополохов.

***

Часа два я промаялся от безделья в номере общежития. Когда подошло время теленовостей, я включил телевизор. Интересно, тут в каждом номере есть телевизор, или мне и Сальникову просто повезло?

Сначала шли новости «с полей». Не знаю, каким образом удалось засеятьрожью и пшеницей такие огромные территории. Где взяли семена? Ведь семенного фонда почти не оставалось. И вообще, я сомневался, что злаки успеют дозреть. Ведь сеяли их слишком поздно. Но за дело взялись настоящие специалисты, так что как знать.

Международные новости начались с самого яркого события вчерашнего дня — с самолёта, влетевшего в останки подводной лодки перед Белым Домом в Вашингтоне. Показали пожар на месте совершённого «теракта». Надо же, обвинили экипаж бомбардировщика, который, вместо того, чтобы выполнить команду и совершить провокацию против Кубы, прилетел в Вашингтон и… Ну, в общем понятно. Больше всего меня радовало то, что экипаж в полном составе арестован. Показали жёнушку президента, которая давала интервью журналистам и клеймила проклятых предателей, устроивших атаку на Белый дом, вместо того, чтобы напугать кубинцев.

Я понимал эту жакдинистую даму. Её, конечно, возмутила не столько атака на Белый дом, сколько попытка «террористов» «изнасиловать» её и её мужа президента.

В комнату вбежал Игорь Евгеньевич:

— Саша, ты видел, — начал он, — но тут заметил, что я тоже смотрю программу теленовостей. — А, ты тоже это смотришь. Вот это они дали жару.

— Они же не по доброй воле дали жару, — сказал я.

— А по какой же ещё? — Удивился Игорь Евгеньевич.

— По моей. Я же вчера не просто так сидел в кресле с датчиками на башке. Эти профессиональные убийцы пытались совершить провокацию против Кубы, вот я их и отправил к хозяевам.

Я подключил приставку-мыльницу к телевизору, и прокрутил сделанную вчера запись. Всю, вместе с «постельной сценой» в президентской спальне, о которой никому не было известно, кроме меня, Джона и Жаклин Кеннеди и членов экипажа погибшего самолёта в количестве пяти штук.

— Ну как, понял, почему так злобствует миссис Жаклин?

— Какая Жаклин? — не понял Игорь Евгеньевич.

— Как это какая? Жёнушка американского презика.

— А. Это которая клеймила позором лётчиков-предателей? Жалко их. Они же не виноваты, а теперь пострадают ни за что.

— Не виноваты?! Не за что?! Да они профессиональные убийцы. Им прикажут бомбить мирных жителей, и они без зазрения совесть и без жалости станут бомбить.

Игорь Борисович не нашёл, что на это ответить.

***

В среду одиннадцатого июля я начал обучать операторов хронозондов синхронизировать с зодами и перемещать материальные объекты и изменять свойства пространства. Для этого нам выделили несколько списанных старых судов, предназначенных к утилизации. Не ахти, какие крупные объекты, но масса и габариты для обучения не имеют значения. Но и это впечатлило Сергея Павловича Королёва. Ведь объекты, до сих пор выводимые в космос, были в тысячи раз меньше, чем те судёнышки, не говоря уже о подводной лодке, коварно перенесённой от берега Кубы в Вашингтон.

К концу занятия, все будущие операторы хронозондов не хуже меня ориентировались в пространстве и хорошо его чувствовали. Вообще-то, они с самого начала, отлично чувствовали пространство. Яуже говорил, что оно являлось как бы продолжением операторов. Мне даже не пришлось их как-то поправлять, что-то объяснять. Это и неудивительно. Ведь они все были физиками, хорошо знавшими теорию. Теперь они не просто знали, а ощущали пространство как часть себя. Описать словами это невозможно, это надо почувствовать. Это я знаю по себе.

Несмотря на успехи, по настоянию генерал-лейтенанта Казакова было решено продолжить тренировки. Тем более что никто ещё не пробовалтелепортировать сам себя. Именно «самотелепортация» и была назначена на четверг двенадцатое июля. Во время и после занятия медики не обнаружили никаких вредных последствий у операторов, а вот в четверг… В общем, напрасно я связывал последствия телепортации со своим физиологическим возрастом. Всё оказалось и проще, и хуже, чем я думал.

Глава 18

В четверг в самом начале тренировок по «самотелепортации» возникла неожиданная проблема. Вообще-то я заранее опасался этого, но не думал, что взрослые перенесут это гораздо хуже меня. Первый же телепортировавшийся в заданное место в Подмосковье и вернувшийся обратно, потерял сознание. Тренировки пришлось остановить.

Минут пятнадцать медики приводили бедолагу в чувство. Потом снимали электрокардиограмму, измеряли давление и так далее, и тому подобное. Всё оказалось хуже, чем в моём случае. Давление прыгало, была сильная сердечная аритмия, мозг работал со сбоями, с нарушениями альфа-ритма. Да и не было альфа-ритма, а были беспорядочные скачки потенциала, ускорения, замедления, провалы. Нормализовалось всё только через полчаса.

Генерал-лейтенант Казаков нервничал, Королёв — тоже. Королёв нервничал понятно почему. Он рассчитывал использовать технологию управления пространством и временем для создания принципиально новых типов космических кораблей, а тут такой облом. Я его немного успокоил. Объяснил, что космический аппарат хоть и будет использовать телепортацию, но космонавты в нём будут не телепортироваться, а просто переноситься во внешнем пространстве вместе с пространством внутри корабля, вместе с частью пространства, привязанного к хронозонду. Точнее к хронодвигателю космического аппарата.

Он не поверил. Точнее, не понял. Я предложил ему это проверить.

— Но как проверить? — возразил Сергей Павлович. — Где взять космический корабль с хронодвигателем?

— Не нужен космический корабль, — сказал я. — Нужен какой-нибудь достаточно большой ящик, чтобы в него мог поместиться чёловек. Не обязательно полностью, а хотя бы по пояс. Я синхронизирую его со своим хронозондом так, чтобы ящик всё время оставался стоять на хронозонде, и прокачу в нём добровольца.

Королёв был за эту идею Казаков — против. Боялся последствий. Они полчаса спорили. Спор решился тогда, когда на сторону Королёва встал доброволец, который согласился прокатиться. Точнее, доброволька… доброволица… В общем, не знаю, как её назвать. Короче, прокатиться согласилась «мамзель», которая Агнесса Рыжикова. Проблема была только в том, где найти подходящий ящик.

Проблему с «транспортным средством» решили быстро. Кто-то из медиков сходил на овощной склад, и оттуда притащили новую деревянную бочку. Хорошо же смотрелась в Бочке «мамзель». Ей бы ещё метлу — классная получилась бы баба Яга.

Старт проводили перед входом в главный корпус. Я включил энцефалофон, загнал свой хронозонд под бочку и синхронизировал бочку с хронозондом.

— Ну как? Поехали? — спросил я Агнессу Ефимовну.

— Поехали! — сказала она, и поехала.

Я старался держать не очень большую скорость. Но до окраин Москвы «первая в мире женщина-космонавт», то есть бочконавт, долетела за пятнадцать минут. Дальше была узкая улочка. Чтобы не задевать редких прохожих я поднял «космическую» бочку на высоту четырёх метров. Проходящие по улице уличные прохожие обалдело провожали бочку глазами, шарахались кто куда.

— Мама, смотри, баба Яга летит! — крикнула девчушка лет пяти. Мама посмотрела, и чуть не упала в обморок.

Я понял, что пора заканчивать этот цирк, и отправил «Бабу Ягу» в обратный путь.

***

Мамзель Агнесса вылезла из бочки довольная и взбодрившаяся от лихой прогулки. Все сразу прошли в аудитории, а мамзель Агнесса поступила в распоряжение медиков. Никаких проблем со здоровьем у неё не выявили.

***

Телепортацию попробовали ещё несколько человек. На небольшое расстояние. Примерно на километр. Результат был удручающим. Оказывается, мой организм выдерживал это намного легче, чем у остальных. Так или иначе, но от «самотелепортации» пришлось окончательно отказаться.

Бедные американские пилоты, бедные военные, телепортированные с Гуантанамо, бедные моряки. Какие муки им пришлось пережить после телепортации. Хотя нет, моряки пропутешествовали внутри судов. С ними ничего не случилось кроме поноса.

***

В пятницу была последняя тренировка операторов хронозондов. Учились управлять свойствами пространства. Вообще-то, можно было и не учиться. Они все чувствовали пространство, как часть себя, поэтому без труда замыкали часть пространства саму на себя, делали границы части пространства непреодолимыми для материальных тел и проделывали все фокусы, которые мог проделать и я. Причём, без моих подсказок. В общем, операторы были готовы к «неравному бою». Неравному — это для американцев.

Итак, моя миссия по принуждению США и НАТО к миру была закончена. Я уезжал домой, а все остальные отправлялись в воинские части, которые должна будет передислоцироваться на Кубу, на западную границу СССР, ну и так далее, вместе со всей техникой, включая ядерные ракеты.

В субботу я прибыл на вокзал за два часа до отправления поезда. Билет на меня был забронирован. Проблем с покупкой в этот раз быть не должно. Я знал, что за мной чуть ли не по пятам следуют люди из КГБ, которые не догадываются о том, что я об этом знаю. Хронозонд, который следует за ними по пятам, они не видят.

Как ни странно, билет мне продали без лишних слов. Я потом узнал, что принят новый закон, который обязывает продавать билеты и не только не только билеты любому, у кого есть паспорт, независимо от возраста. Ограничения остались и\только на алкоголь и курево. Видимо, в правительстве уже предчувствуют появление новых «попаданцев из будущего».

В купе, в которое я вошёл, уже были трое мужчин в штатском, которые до этого следовали за мной. Я не стал церемониться:

— Приветствую славных работников госбезопасности. Вы что же, так и будете меня сопровождать всюду, куда я пойду?

Служивые растерялись. Один из них,похожий Шурика из фильма про Шурика, которого сыграл перекрашенный в блондина актёр Демьяненко, спрашивает:

— Как вы догадались Александр Иванович?

— Я не догадался. Я просто знаю, что вокруг меня делается. И если появятся те, кто захочет меня достать, то будьте уверены, достану их я, а не они меня.

— А что мы можем поделать, если нам приказано вас охранять?

— Да ничего, охраняйте, раз приказано. Только одна просьба. Не надо обращаться ко мне на «вы» и называть Александром Ивановичем. Называйте просто Сашей.

— Как скажете.

— Не скажем, а скажу.

— Ну хорошо, договорились.

Блондинистый «Шурик» и в самом деле оказался Шуриком. Точнее, Александром Сергеевичем. Нет,не Пушкиным. Пушкиным был Владимир Николаевич — кудрявый шатен двадцати пяти или тридцати лет на вид. Александр Сергеевич был Беловым. Третий попутчик, довольно пожилой, назвался Андреем Григорьевичем Луговским. Но это я узнал позже, потому что в этот момент было не до знакомства. Я спросил:

— Что им от меня надо? Ну, тем, которые меня ищут.

— Никто этого не знает, — ответил Пушкин. — Не знаем, даже кто они, и кто их послал.

— Ладно, — пообещал я, — сейчас узнаем.

— Каким образом, — спросил «Шурик».

— Простым, с помощью пыток. Они уже в вагоне и под видом работников милиции. Проверяют все купе. Скоро доберутся до нашего.

Да, не знали «менты», что я их вижу. Всех пятерых. Надо же. У двоих — «ветеринара милиции» и «старшего ветеринара» — не получилось, так думали, что у пятерых получится. И где только милицейское обмундирование откапали на всех пятерых?

Кагэбэшники поверили. Приготовились.

— Не надо,— попросил я их, — не мешайте. Я сам с ними «поговорю».

Помешать они не успели. Дверь купе открылась, и в проёме показался первый до милицескости милицейский немилиционер.

— Я здесь, — сообщил я, — и впихнул в проём двери ещё одного, после чего дверь «сама по себе» захлопнулась, прищемив пальцы одного из них и локоть другого. Раздался душераздирающий дуэтный вопль пострадавших. Я снова открыл дверь. Двое катались по полу и орали от боли. У того, которому прищемило пальцы, эти пальцы были, похоже, вообще перебиты. Впрочем, церемониться с ними я не собирался.

— Теперь вы трое! — сказал я обалдевшим от неожиданности негодяям, но они даже с места не двинулись. Тогда я им помог. Непреодолимая сила уложила их на пол вагона и втащила головами в дверной проём. Дверь аккуратно прикрылась, зажав шеи в оставшейся щели.

— Кто послал?! — задал я вопрос, но они не отвечали. Три зажатые дверью башки бешено зыркали обезумевшими глазами. Тогда я усилил нажим дверью на горла. Они захрипели и стали издавать странные «давящиеся» звуки. Я немного ослабил давление:

— Кто послал?!

Ответа не последовало, и я снова сильно ставил их шеи дверью. Перестарался. Один из них вырубился, а двое продолжали хрипеть.

Кагэбэшники обалдело молчали. В коридоре вагона был слышен шум, крики. Кто-то побежал звонить в милицию.

Наконец, Луговской очухался, вынул из портфеля рацию (я и не знал, в 62-м году были такие компактные) и вызвал подкрепление.

***

Когда подкрепление прибыло — и милицейское, вызванное «доброжелателями», и из КГБ — единственный, остававшийся в сознании, немилиционер уже дал показания.

Милицейские и работники кагэбисты разобрались друг с другом, когда до отправления поезда оставалось минут пять. Немилиционеров увезли. Кого в больничку для оказания медицинской помощи, кого в бутузку. Два кагэбэшника покинули вагон, и в Горький поехал только «Шурик», то есть Александр Сергеевич. Он, оказывается, был из горьковского областного управления КГБ.

Глава 19

Поезд прибыл на станцию Горький-Московский без опоздания. Мы с Александром Сергеевичем вышли на перрон. Несколько минут мы ждали, когда в своём традиционном суматошном танце под названием «броуновское движение» утанцуютпрочь психованные броуны и броунессы. Когда суматоха на перроне прекратилас, мы попрощались, и каждый из нас отравился во свои во собственные свояси.

Я собирался заехать в управление КГБ, чтобы сдать отчёт о командировке, но было слишком рано. Всякие бухгалтерии и прочие дотошные отделы начинают у них работать с восьми утра. Чтобы лишний раз не мотаться в Кошелиху и обратно, я решил поехать к нам домой. Так я и сделал.

Мама, ничего не подозревая, спокойно спала в «большой комнате». Я тихо прошёл в свою «маленькую комнату» и во всей командировочной одежде улёгся на застеленную кровать. Просто так, не спать, а лёжа помечтать о планах на наступившие, наконец, каникулы, а точнее, отпуск. Я представлял себе, как мы будем с Алексеем Филиппычем ходить по грибы, на речку, просто друг к другу в гости. Вместе будем «ходить на этюды». А что, он научит меня ремеслу художника. Какие мои годы? В моём возрасте можно ещё многому научиться.

А вот и сам Алексей. Явился, не запылился. С этюдником на ремне через плечо, со своей привычной бородкой и бакенбардами. Такой весь из себя знакомый. Странно, почему он взрослый?

— Ты когда приехал? — спросил Алексей Филиппыч маминым голосом.

— Сегодня утром, — отвечаю ему… и просыпаюсь.

Я спросонья не сразу понял, почему нахожусь в нашей городской квартире. Не понял, как тут оказался Алексей Филиппыч. Я протёр глаза, и у Алексея Филиппыча исчезла бородка. И вообще, это уже был не Алексей Филиппыч, а мама. Я, наконец, вернулся из дрёмы в реальность.

— Ой, который час? — спросил я.

— Полдевятого, — сообщила мама.

— Вот чёрт! Просто прилёг. Не думал, что засну. Выспался ведь в поезде.

— Ну да. Там, можно подумать, выспишься. Ты в деревню не поедешь, что ли?

— Почему не поеду? — удивился я.

— Тогда собирайся, — сказала мама, — поедем вместе.

— Не получится. Мне надо за командировку отчитаться. Я сначала скатаюсь на Воробьёвку, в управление КГБ, а оттуда уже на Московский вокзал.

— Вот ведь связался, — уже в который раз сказала мама. — Не жилось тебе спокойно?

— Мам, мне и так уже семьдесят лет не живётся спокойно, — напомнил я. — Вот, может быть, хотя бы до октября спокойно поживу в деревне.

— Почему до октября?

— Потому, что в сентябре студенты уедут «на картошку», а занятия начнутся в октябре.

— Какие студенты? При чём тут картошка? В школе, насколько я знаю, учёба начинается первого сентября.

— Мам, ты забыла? Я больше не хожу в школу.

— В каком смысле не ходишь?

— В прямом. Ты же видела, что у меня уже диплом доктора наук есть. Для чего мне второй раз оканчивать школу и ВУЗ?

— Ужас… Никак не могу привыкнуть.

Я никак не мог понять, почему для мамы это ужас.

***

На остановку трамвая мы с мамой отправились вместе. Мне надо было доехать до остановки «Двигатель революции», и там пересесть на автобус, идущий в верхнюю часть города, а маме нужно было ехать дальше. Мы дождались трамвая и поехали. И тут до меня дошло, что я дурак:

— Сегодня же воскресенье!

— Ну да, воскресенье, — подтвердила мама мою «догадку». — А что, только сейчас вспомнил?

— Вот чёрт! Сегодня бухгалтерия не работает. Попёрся дурак. Придётся завтра туда ехать.

— Вот я и говорю, — сказала мама, — не высовывался бы, ходил бы спокойно в школу, и никто ничего не узнал бы.

— Я в школе от скуки подохну.

— Ну-ну. От новых забот не стало бы тошно.

Тошно не стало. Наоборот, произошла очередная хохма. Оказывается в трамвай вместе с нами, только чрез другую дверь, зашла та самая тётка скандалистка.

Как же быстро распространяются слухи. Оказывается, у той дуры уже появилось прозвище. Это после случая с пургеном, который, по-другому, фенолфталеин. Только она вошла, как тут же я услышал:

— Смотри, пургенная дура явилась. Сейчас орать будет. — Это почти шёпотом сказала парню лет двадцати такого же возраста девушка, сидящая на ближнем к нам месте. Это, наверно, были студенты, догуливающие последние перед поездкой на «картошку» полтора месяца. Были ещё реплики, причём некоторые не для ушей пред людей из приличного общества.

Ну, орать той дуре — это само собой, но в жтот раз она решила подстраховаться, то есть сначала взять билет. Билет билетом, но когда она увидаласаоего главного врага, то есть меня, ей стало не до билетов.

— Вот вы гляньте на этогоа паршивца! — заорала тётка. — Так и ездит в транвале без взрослых!

Я удивился. Она так и сказала. «В транвале». В вагоне «транвала» раздался смех, а Мама хотела ей что-то на это ответить. Я жестом остановил её. Говорю «пургенной дуре:

— Я хотя бы с билетом еду, в отличие от некоторых любителей фенолфталеина.

Сказал я это громко, чтобы все слышали. И услышали. А эту историю уже, видимо, многие знали. Хохот стоял такой, что не было слышно, что кричала скандалистка. Когда смех стих, я спросил у дуры:

— Пурген ещё остался? Вот пойди и скушай весь остаток. Чтобы сутки выходить из дома не захотелось.

Ну, дальше пошёл такой мат, от которого любой, кто из приличного общества, помер бы от токсикоза, из-за образовавшихся в организме трупного яда от завядших и окончательно умерших ушей. И тут как раз остановка «Северная проходная». В вагон заходит милиционер Паша Липин:

— Что тут происходит? Кто такая, гражданка? Почему хулиганите?!

— Ой, да я это… Вот он едет без сопровождения…

— Меня не интересует, кто и как едет, если не нарушает общественный порядок.

— Она ещё и без билета едет, — наябедничал я. И только тут Липин узнал меня. Сказал «привет», а «гражданке»:

— Ну-ка, пройдёмте в отделение. Кстати, предъявите билетик.

Конечно, билетика у «пургенной дуры» не было. Не успела взять.

— Так вы ещё и зайчихой едете?! — сказал Липин. — Ну-ка, пройдёмте!

Свидетелей был целый вагон. Пятеро — две девушки и три парня — согласились тоже пройти в отделение, чтобы засвидетельствовать. Они сошли на остановке. Липин сошёл последним. Странно, когда трамвай тронулся, Липина среди них не было. «Что за чёрт?!» подумал я, глядя из окна трамвайного вагона, как озираются пятеро свидетелей, не поняв, куда исчез милиционер.

«Пургенная скандалистка», воспользовавшись случаем, дала дёру, а я обратил внимание на крышку люка канализации на тротуаре, и мне всё стало понятно. Крышка аккуратно закрывала люк, но была перевёрнута.

— Я выхожу, — сказал я маме, — езжай одна, а я приеду на следующей электричке.

— А что случилось, — не поняла мама.

— Да этот недомилиционеренный милиционер провалился, похоже, в канализацию, и никто этого не заметил.

***

Мама тоже вышла вместе со мной. На предыдущую остановку мы бежали вдвоём. Успели. Те пятеро свидетелей ещё не уехали. Они стояли на остановке и бурно обсуждали непонятное событие.

— Идите сюда! Скорее! — крикнул я им, подбегая к люку. — Милиционер провалился в канализацию!

Я попробовал откинуть крышку люка, но она не поддалась. Неужели я настолько ослаб, что не могу сдвинуть с места такую невзрачную железяку? Нет, дело оказалось не в «ослаб». Когда подошли те пятеро, то им удалось оторвать крышку только общими усилиями трёх нехилых парней. Она, почему-то, оказалась чуть ли не намертво прилипшей к краям колодца. В колодце было темно, и что-либо разглядеть там было невозможно.

— Паша, ты там?! — крикнул я в темноту колодца.

— Там… то есть тут, — донёсся оттуда знакомый до милиционеристости милиционеристый голос Липина.

— Вылезай!

— Я не могу!

— Почему не можешь?! Вон же лестница! Или ногу сломал?!

— Ага! Лестница! Я тут завяз по колено!

— В чём завяз?!

— Не знаю! Тут что-то чёрное и липкое!

Один из пятерых свидетелей, точнее свидетельница, побежала вызывать милицию, а вокруг люка начала собираться толпа «зрителей».

***

Прибывшая бригада милицейских спасателей потратил целых полчаса на извлечения Паши из канализационного колодца. Извлекли его не полностью: брюки и обувь достать не смогли, И Паша, и «спасатели» были перемазаны в чем-то наподобие вязкого гудрона. Да ладно бы только это, но тут ещё такой срам!

— Ты что, трусы не носишь? — спросил я Липина.

— Лучше бы он их в руках носил, — ответил за Пашу сержант Перевёртышев. — Было бы хоть что надеть.

— Понятно. Этот предмет нижнего белья тоже остался в колодце?

— Ага. Вместе с брюками, — подтвердил Перевёртышев.

На «бобике» подъехали Михал Иваныч и «милицейские однофамильцы» Гаврин и Гаврилов. Хорошо ещё, что за Липина заступились свидетели, объяснив, что это недоразумение.

— У этого «недоразумения» раз в неделю обязательно случается недоразумение, — проворчал майор.

Пашу посадили в милицейский фургонистый автобус. Туда же сели двое свидетелей — парень и девушка. Остальные куда-то спешили, поэтому Михал Иваныч просто записал их адреса в блокнот. Автобус и «бобик» укатили, а мы пошли на трамвайную остановку, чтобы продолжить свою поездку в деревню.

Мама по дороге расспрашивала, почему я к милиционеру обращаюсь на «ты», и что за история с пургеном. Ну, я объяснил, нехило подняв маме настроение. Вот в таком приподнятом настроении мы и доехали до вокзала. А там, на вокзале…

Глава 20

Мы купили билеты и ждали следующий поезд. На тот, на котором собирались ехать, мы не успели. Обидно. Ведь опоздали всего на минуту. Мы сидели в зале ожидания и ждали следующую электричку.

До начала посадки в поезд оставалось около получаса, когда неожиданно в зал ожидания зашли пятеро в милицейской форме и с автоматами. Один из них — с погонами капитана — милицейского, а не флотского — объявил в мегафон:

— Граждане пассажиры, срочно покиньте зал ожидания! Проводится операция по захвату опасного преступника!

Граждане пассажиры засуетились, похватали свои вещи и поспешили на выход. Я сразу почуял, что-то нехорошее и включил энцефалофон. И точно. Мы с мамой не успели даже подняться с места, как нас окружили четверо из тех пятерых.

— А вас двоих попрошу остаться, — сказал один из окруживших нас. Тот, который капитан.

Мама ужасно испугалась:

— А в чём дело? Мы-то при чём?

— Сейчас узнаешь! Или ты уже в курсе о способностях твоего сынули перемещать предметы и людей на огромные расстояния?

— Мам, спокойно, — сказал я, — потом тем четверым:

— А вы куда бы хотели переместиться? Хотите, переброшу вас к вашим хозяевам в Штаты? А может, на Луну?

Нет, мама оставалась сильно напуганной. Тогда я говорю ей:

— Мам, ты иди на перрон, а я с этими паскудами «побеседую с пристрастием».

— Чего?! Да ты кого из себя возомнил, щенок?! — закричал «капитан» х. — Думаешь, твои фокусы и в этот раз прокатят?! Да мы тебя мигом загасим! Против пули никакая магия не спасёт!

— Уверен? Ну тогда попробуй, загаси.

— Успеется! Сейчас ты ответишь на наши вопросы, а потом мы решим, гасить тебя, или доставить, куда велено!

— Ладно. А можно спросить, где вы добыли милицейское обмундирование и оружие?

— Ты не умничай! Кто тебя научил магии?! Отвечай! Тот, кто забросил в Вашингтон суда?! Где его найти?!

Я не стал отвечать, где найти того, «кто научил меня магии». Спросил только:

— Зачем он вам?

— Не твоё дело!

— Ну ладно, смертники, — говорю им, — раз не моё, значит не моё. Если вам хочется умереть, я это могу устроить. Дайка автомат.

Я выдернул из рук бандита ставший бесплотным автомат, который прошёл сквозь его руки, как сквозь пустоту, и снова сделал его осязаемым. Ну же и тяжёлый он оказался по сравнению с тем, что было в армии. Да, правильно. Сила у меня не та, что была у меня взрослого. Ну, ничего. Я с наслаждение выпустил весь рожок в псевдомилиционеров. Надо было видеть их рожи, когда бесплотные пули прошли сквозь них и попадали на пол, остановленные пространственным барьером. Один из мерзавцев с перепуга выпустил весь запас пуль в меня. Остальные ему кричали, что то вроде: «Ты чего наделал?»; его велено было живым доставить»; «что теперь делать?!»… Слабонервным оказался стрелявший. Видя, что пули не причинили мне никакого вреда, он, в полуобморочном состоянии приземлился пятой точкой на пол. Запахло «стулом»… то есть… Ну, вы уже знаете, что медики называют стульями.

— Мама, иди на перрон, — снова сказал я маме. — Если я не успею на эту электричку, приеду на следующей. Мне надо закончить с этими смертниками.

Мама не двинулась с места, а до смертников стало, похоже, доходить, что они смертники. Особенно, после того, как их автоматы, беспрепятственно прошли сквозь них и легли около дальней стены зала ожидания. Не все. Один автомат с полным рожком оказался у меня в руках. Я передёрнул затвор и дал короткую очередь по спинке одного сиденья, разнеся её в щепки. Говорю, застывшим в страхе ублюдкам:

— Ну что смертники? Как настроение? Я сейчас буду расстреливать вас постепенно, одиночными выстрелами. Сначала отстрелю ноги, потом то, что между ног, потом руки…

Запах «стула» усилился. Возможно, было уже несколько «стульев», а может и целый «стол» этих «стульев».

Стоящий у входа, подельник этих четверых обгадившихся типов сразу понял, что происходит что-то «неправильное». Он ринулся наутёк, но его не пустил пространственный барьер, который я создал сразу, как только пассажиры покинули зал ожидания. Негодяя отбросило от двери на десять метров в зал ожидания. Те, что воняли «стульями» напротив меня, даже не попытались сбежать. Один из них даже отрубился и грохнулся на пол. Запах «стула» уже достиг запаха «стола».

Мама стояла чуть в стороне и была ужасно напугана. Она, теперь уже, боялась за этих ублюдков. Умоляла меня не убивать их. Я пообещал ей, что оставлю в живых первого, кто правдиво ответит на мои вопросы, но что остальных оставлять в живых не обещаю. Ну, это я только так сказал. Убивать я их не собирался.

— Ну что, смертники? — обратился я вонючкам, — кто из вас жить хочет? Я оставлю в живых только одного из вас. Того, кто расскажет мне, кто вас послал. Ну? Кто жить хочет?

Просто удивительно, что жить захотели все пятеро… То есть четверо, потому что один из них всё ещё был без сознания. Они стали рассказывать наперебой. Каждый захотел быть тем счастливчиком и, для этого, оказаться первым. В этом гвалте ничего нельзя было разобрать. Поэтому, я приказал им заткнуться, и сам выбрал того счастливчика, пообещав оставить в живых всех, если «счастливчик» не будет врать. Я заранее знал, что врать он будет, но ему не дадут окончательно завраться остальные упыри. Так и получилось.

Оказалось, что нанял их некто Кеша Иванов, проживающий там-то, служащий в отделении милиции таком-то. Этот Кеша и снабдил их милицейским обмундированием и оружием. Он велел доставить к нему меня и «того, кто научил меня магии». Да уж, интересный этот сотрудник милиции Кеша. И почему он Кеша, а не Иннокентий?

Мама уже отошла от испуга. Только видя, какими смиренными и послушными стали ублюдки, продолжала умолять меня не убивать их. Будто я и правда собирался кого-то убивать.

Неожиданно в дверях показались вооружённые люди в штатском. Среди них был уже знакомый мне Александр Сергеевич, который БеловБ а не Пушкин. Тот сотрудник КГБ, что ехал со мной в поезде из Москвы в Горький. Всего их было семеро. Они сунулись в дверь и… отлетели назад, так как пространственный барьер всё ещё не был убран.

Я подошёл к двери, извинился за «доставленные неудобства», убрал пространственный барьер и пригласил «вновь прибывших» в зал ожидания.

Нет, они, конечно, не вновь прибывшие, а просто прибывшие. Вот если бы они сначала выбыли, а потом снова прибыли, тогда были бы вновь прибывшими, то есть прибывшими второй раз. Но и просто новых прибывших куда-то людей самые «грамотные грамотеи» называют вновь прибывшими. Например, кондукторы в автобусах, троллейбусах и прочих трамваях, причём все поголовно, говорят на остановках: «Вновь вошедшие, оплачиваем проезд». Мало того. Что это относилось не к тем, кто вышел и тут же вновь вошёл, так ещё и обращение к ним было в первом лице: «оплачиваем проезд». То есть будто кондуктор оплачивает проезд, и называет себя не «я» «мы» «мы». Почему-то, у кондукторов даже мысли нет о том, что можно сказать это по-русски: «Вошедшие пассажиры, оплатите проезд».

Ну ладно, леший с ними, с кондукторами. Не стоит Это же как и у милиционеров: «проследовать» вместо «пойти с ними», «выдвинуться» вместо «отправиться»…

Да, что-то я отвлёкся от сути. Итак, прибывшие кагэбэшники обалдели, увидав сидящих на полу в смиренной покорности четверых матёрых обкакавшихся гадов и одного обкакавшегося гада, отдыхающего в отключке.

— Ну, Александр Иванович, вы и правда неуязвимы, — сказал мне Александр Сергеевич «Непушкин». — Зря руководство в этом сомневалось.

Маму просто шокировало такое официальное обращение ко мне. Мало того, что «Александр Иванович» вместо Саши, так ещё и на «вы». Мне, кстати, такое обращение ко мне не нравилось, но приходится терпеть.

— Эти смертники уже дали показания, — сказал я. — Под страхом смерти дали. Уж очень им жить хочется. Я записал их признания на хронозод. У вас есть что-нибудь, на что можно переписать?

«Что-нибудь» нашлось у Александра Сергеевича. Это «что-нибудь» было похоже на миниатюрный кассетный магнитофон. Я и не знал, что такие есть в 1962-м году. Итак, Александр Сергеевич включил эту «что-нибудю» на запись, а я вывел хронозонд из прошлого в созерцаемую реальность и включил воспроизведение записи признательных показаний «смертников». Всё это записалось на «что-нибудю».

***

Ожидающие поезд пассажиры с удивлением проводили глазами странную процессию, выходившую из зала ожидания: семеро наряженных в штатское, выводили и запихивали в фургон пятерых наряженных во всё милицейское и в наручниках. А мы пошли на уже прибывшую к посадочной платформе электричку на Гороховец.

***

В Кошелиху мы прибыли уже в четвёртом часу дня. Шума и ругани было столько, что события на вокзале Горький-Московский показались мне пустяком. Меня в тот день не ждали, поэтому весь бабушкин гнев выливался на маму, которую ждали на три часа раньше и, поэтому волновались, что её всё нет и нет.

— Мы тут чуть с ума не сошли! — возмущалась бабушка. —Не знали, что и думать!

Мама пыталась объяснить. Что случилось по пути на вокзал и на самом вокзале, но бабушку разве перекричишь. Тем более что сил для ругани после воздействия биокорректора у неё здорово прибавилось.

Я не стал слушать скандал. Неинтересно, потому что. Отнёс ранец к себе на чердак и отправился на прогулку в лес. Когда я вернулся, буря уже улеглась. Приехал с работы дед, и все четверо — мама, бабушка, брат и дед — распивали чаи с малиновым вареньем. Я тоже подключился к этому интеллектуальному, по сравнению со скандалом, занятию.

— Мама, чем ты волосы красила, — спросила мама бабушку. — Прямо, как натуральные.

— Ничем я не красила, — ответила бабушка. — Вот ещё выдумала.

— Как не красила? Они же у тебя наполовину седые были.

— Какие были, такие и есть.

— Галя, а ведь и правда, — сказал дед. — Ни одного седого волоса. И лицо будто помолодело.

— Папа, а ведь и ты будто намного помолодел, — заметила, наконец, мама.

— Это нормально, — сказал Вова. — Свежий воздух, деревенская пища. Ну, в общем, вы же понимаете?

Не знали они, что с ними будет дальше, а я знал. Это же я отключил у них действие генов-убийц.

Ну ладно. Завтра мне надо опять ехать в город. Надо отчитаться за командировку.

Глава 21

Утром шестнадцатого июля я отправился в Горький, чтобы сдать отчёт по командировке. День был пасмурный, Как и должно быть при метеопрогнозе, обещавшем безоблачный жаркий день без осадков. Ну, если без осадков, то проливной ливневый ливень гарантирован.

Когда я дошёл до станции и купил билет, электрички ещё не было. Точнее, была, но не та, что нужна была мне. Это была жена электрика Виталия Липина. Та «электричка» тоже ждала электричку. Я ещё подумал, как она влезет в вагон при её габаритных размерах. Влезла, хотя и не без проблем.

Электричка подошла к посадочной платформе за пять минут до отправления. Вот тут и начался «цирк». Как только отрылись двери вагона, «электричка» Глафира Мартыновна, отпихнув всех от двери, первой ломанулась в дверь и «запечатала» её своей тушей как бутылку пробкой. «Ну всё, так и поедет» — подумал я. Но нет, несмотря на крупногабаритные габариты её габаритов, габариты этой габаритной тёти оказались весьма «эластичными». Сантиметр за сантиметром эта туша протискивалась в вагон, и за минуту до отравления «электричка» была уже в вагоне электрички. Она уселась на переднюю скамейку, заняв почти все три места.

Мне стало жаль Глафиру Мартыновну. Вот ведь наказала человека природа. Хотя… сама Глафира, возможно, считала, что наоборот природа её наградила. Вон ведь какая силища. Это же суметь надо выдернуть из земли столб с висящим на нём муженьком.

Я уселся в другом конце вагона. Электричка тронулась. Тронулась не в смысле «поехала умом», а просто отправилась в путь. Сзади послышался треск и грохот, испуганные голоса. Громче всех был бас, который изрыгал такие ругательства, каких я не слышал за все семьдесят из своих восьми лет жизни. Я встал с места, чтобы лучше было видно, и посмотрел в ту сторону, где матерился мужик… Мужиком оказался не мужик, а Глафира Мартыновна. Две скамейки, на одной из которых она только что сидела, были напрочь снесены и лежали впритык соседим двум. Глафира стояла и орала басом о том, что «не могут нормально закрепить сиденья», что «из-за этих халтурщиков приходится ездить стоя». Все это щедро сдабривалось отборным матом. Я раньше и представить себе не мог, что из четырёх матерных слов, перемешанных с общегражданскими словами, можно получить такие «сочные» лексические конструкции.

***

Электричка прибыла на Московский вокзал. Я вышел, дошёл до автобусной остановки. Автобус подошёл минут через десять, когда на остановке собралась нехилая толпа. Пришлось ехать в тесноте, но ничего, вскоре я вышел из автобуса и через пять минут был уже на Воробьёвке.

Отчитаться по командировке не заняло много времени, но в бухгалтерии мне сообщили, что меня просил подойти полковник Капустин. Ну, я и подошёл. Постучал в дверь кабинета. Станислав Львович оказался на месте. Я вошёл. Поздоровался. Станислав Львович ответил:

— Приветствую вас, Александр Иванович. Проходите и присаживайтесь. Есть разговор.

Ну, я прошёл и «присадился» на стул. Полковник говорит:

— Мне Александр Сергеевич рассказал, как вы заставили тех псевдомилиционеров дать показания. Дело вот в чём. Пока мы не взяли так называемого Кешу Иванова. Мы даже не знаем, кто он на самом деле. Двое из благодаря вам задержанных преступников согласились проводить нас к нему. Но лучше было бы, чтобы этот Кеша думал, что операция по вашему захвату удалась. Вы понимаете, о чём я веду речь?

— Вполне, — ответил я. — Мне нужно прогуляться с теми двоими.

— Не только с ними, а ещё с нашей группой захвата. Только группа захвата не будет светиться и сработает, когда станет понятно, чего от вас хотят. Вам мы дадим портативный магнитофон для записи разговора и ещё вот эту штучку.

Полковник вынул из ящика письменного стола коробочку с кнопкой. Говорит:

Когда вы нажмёте эту кнопку, к этому Кеше ворвётся группа захвата.

— Можно всё сделать проше, — сказал я.

— А как проще?

— Пусть ваша группа захвата дежурит здесь. Я же по окончании нашей с Кешей «милой беседы» просто телепортирую этого Кешу сюда.

— Я всё никак не привыкну к вашим возможностям, — сказал Станислав Львович и задумался. — Вам точно не угрожает опасность?

— А вы ещё не убедились в этом?

— В это трудно поверить…

— Да, трудно. Так же трудно поверить и в то, что я доктор наук из будущего, хотя это уже факт для тех, кто в курсе. В том числе, и для вас.

— Да… Действительно…

— Ну так как?

— Ладно.

— Только я устрою этому «смертнику» допрос с пристрастием. Не возражаете? Так мы скорее узнаем заказчиков, хотя я кое о чём уже догадываюсь.

— Ладно, договорились. Когда вам удобнее начать операцию?

— Да хоть прямо сейчас. Уж очень хочется разобраться с этим Кешей.

***

Те две особи бандитско-лредательской породы оказались теми первыми, кто от страха наложил в штаны. Там, в зале ожидания на вокзале Горький-Московский. Сейчас от них не воняло. Видимо их неплохо отстирали и отмыли. Одного звали Колей Кулугурочкиным, другого — Васей Свистоплюевым. Я их сразу предупредил, что если что-нибудь сделают не так или попытаются сбежать, то могут прямо сейчас попрощаться с жизнью. Что-что, а жить им очень хотелось, а после пережитого кошмара в зале ожидания они не сомневались в том, что я смогу сделать с ними всё что угодно. Поэтому они всё сделали «так».

***

До места обитания «Кеши» хода было минут пятнадцать. Как и договорились, они втолкнули меня в квартиру этого Кеши, держа под прицелом автоматов с пустыми рожками.

— Вот, — сказал Кулугурочкин, — это и есть тот самый Огнёв.

Кеша Иванов оказался солидным мужчиной лет сорока. Квартира, в которой он обитал, была обставлена роскошно. Но роскошь меня совсем не интересовала. Меня интересовал сам Кеша.

Я незаметно включил спрятанный под рубашкой магнитофон, когда Кеша на миг отвернулся, чтобы сесть в кресло.

— Ну что, — начал Кеша, — сразу расскажешь, кто тебя научил магии телепортации?

— Расскажу. Только пусть в меня не целятся.

— Ишь, чего захотел. Нет уж, знаем твои фокусы. Против пули они бесполезны. Так кто?

— Кто, кто… дядя Миша научил.

— Где живёт?

— А вам-то зачем? Тоже хотите научиться?

— Это он совершил преступление против американского флота и солдат на военной базе на Кубе?

— Не преступление, а хорошее дело.

Лицо у Кеши побагровело от злости. Он заорал:

— Где живёт этот грёбанный дядя Миша?! Отвечай!

Я назвал адрес нашего дома в Горьком и несуществующий номер квартиры.

— Всё, щенок больше не нужен, — сказал Кеша. — Отведите в подвал соседнего дома и пристрелите. Потом едем за «дядей Мишей».

— Не так быстро, — разочаровал я Кешу. — сначала честно скажи кто ты, смертник.

— Чего?!

— А того! — я сжал пространство вокруг Кеши. — Говори!

Кеша дёрнулся, и до него дошло, что что-то идёт не так.

— Пристрелите его прямо тут! — истерически завизжал Кеша.

— Они не могут, — огорчил я его. — Патронов нет. Ну, рассказывай. Кто ты?

— Да я тебя…

— Не получится, — сказал я и ещё сильнее сжал пространство.

— Я Иннокентий Иванов, — уже задыхаясь. Прохрипел Кеша.

— Неправильный ответ, — я ешё больше сжал пространство. — Это работает детектор лжи. После каждого неверного ответа тебя будет стискивать всё сильнее, пока ты не подохнешь.

«Кеша» назвал ещё одно имя. Он явно врал. Я ещё больше сдавил гада. Он уже из последних сил, чуть не задыхаясь сказал:

— Ладно, я всё скажу. Меня зовут Кевин Джонсон.

Это «Кевин Джонсон» он выговорил с английским, точнее с американским акцентом. Я немного ослабил давление. Сказал:

— Давно бы так. Ну, полегче стало?

— Всё равно дышать не могу, — прохрипел Кевин.

— Ничего не могу поделать. Чем больше будет правильных ответов, тем тебе будет становиться лучше. Ну давай, смертник, рассказывай. На кого работаешь?

— Почему смертник?! Не надо! Я всё расскажу!

— Ну вот и рассказывай.

И он рассказал всё. Он оказался засланным в СССР разведчиком из ЦРУ. Он рассказал, кто в ЦРУ ещё знает об операции по моей поимке и доставке в Штаты меня и моего несуществующего учителя.

Я включил телевизор, стоящий у дальней стены комнаты его квартиры, вывел на телевизор изображение, передаваемое хронозондом. Не без труда, но удалось с помощью Кевина Джонсона найти всех, кого он выдал. Я синхронизировал тех сотрудников ЦРУ с хронозондом и мог теперь в любой момент переместить их куда захочу. Пока я не стал этого делать.

Закончив допрос, я переместил Джонсона, Кулугурочкина и Свистоплюева и ещё одного московского агента ЦРУ в управление КГБ, где их уже ждали. Магнитофон с записью допроса я переместил на стол генерала Капустина, и пешком отправился к ним на Воробьёвку.

***

Когда я прибыл в управление КГБ, в кабинете Капустина уже никого, кроме самого Капустина не было, но он был очень доволен. Ещё бы раскрыта целая шпионская сеть засланных в страну иностранных шпионов. К моему сожалению, с захватом и переправкой к нам остальных сотрудников ЦРУ, задействованных в операции по моей поимке, он решил не торопиться. Сказал:

— Теперь они у вас на крючке, но пока надо, чтобы об этом там не знали. Да-да, именно пока. Придёт время, и разберёмся со всеми.

Глава 22

Подходил к концу июль. Мама с двадцать третьего числа была в отпуске и не уезжала из Кошелихи. В город ездить теперь не было нужды, так как даже в соседней деревне Юрово начиналось продуктовое изобилие. Это результат работы нового правительства во главе с Кириллиным. В общем, история резко отклонилась от того пути, что был в старом варианте истории. Продукты пока закупались за рубежом, но это только пока, потому что огромные силы и средства направлены на восстановление порушенного Хрущёвым сельского хозяйства, на восстановление разорённых «неперспективных» деревень. Много людей откликнулись на призыв возвращаться на село и снова вступать в колхозы и совхозы. Им обещали построить дома «со всеми удобствами» не хуже городских квартир.

Бабушка тоже решила «переквалифицироваться» из пенсионерки в колхозницу. А что, силы у неё теперь были как в давней молодости. Неожиданно помолодевшая лет на двадцать она уже просто не могла сидеть без дела.

Сильно помолодевший дед тоже подумывал совсем переехать в деревню. Тем более что за нашей речкой Суворощь около Юрова начали строить современную больницу. Деда уже приглашали туда на работу в должности главврача. А что, он ничего не терял. Правда, придётся расстаться с прежним коллективом заводской поликлиники, но зато не надо будет каждый день ездить на работу и с работы в битком набитом трамвае в «рабочий рейс». Тут ведь будет всё рядом.

Но всё это будет только в будущем году. А в этом году будет строиться новый дом. Вот поэтому я и составил проект моего коттеджа из будущего, исправив некоторые досадные ошибки.

Вова решил, наконец, подтянуть свои знания, чтобы успешно сдать выпускные экзамены. Я занимался с ним по математике и физике. Я с удивлением и радостью увидел, что он не такой уж и дурак, каким казался мне в первое время после «попадания» из будущего в это время. Брат быстро навёрстывал не усвоенные в школе знания.

Ещё из новостей было то, что у нас в кошелихинском доме теперь был телевизор. Купили его на мою зарплату. Ну да на зарплату, хотя непривычно было получать зарплату, не появляясь на работе. Но так распорядился Кириллин и главное управление КГБ СССР. Я ведь не бездельничал. Можно считать, что я был как бы в командировке в Верховном Совете, в КГБ, в восемьдесят восьмом космическом институте… А на своей работе я появлюсь только в октябре. Точнее, в конце сентября.

***

Было ещё только утро двадцать девятого июля. Воскресенье. Было восемь часов утра, когда я проснулся от возбуждённых голосов, доносившихся из передней комнаты. Я спустился с чердака вниз. Там все четверо — мама, бабушка, дед и брат — сгрудились в углу около телевизора. По телевизору шёл экстренный выпуск новостей. Диктор Кириллов вещал:

«…представитель советского посольства напомнил им, что Советский Союз неоднократно предлагал Штатам прекратить агрессивную политику в отношении СССР, Кубы и других стран социалистического лагеря, прекратить гонку вооружений, прекратить холодную войну и провести полное ядерное разоружение с обеих сторон. Но, видимо, голос разума не доходит до оголтелых милитаристов и агрессоров. В этой ситуации у Советского Союза просто не было другого выбора, кроме перехода на язык ультиматумов. Именно поэтому на Кубе и были размещены советские ядерные ракеты. Посол, так же, предупредил, что весь флот США, который вышел навстречу советскому флоту, расположившемуся у берегов Кубы для защиты её суверенитета, будет полностью уничтожен в течение нескольких секунд, если до шести часов утра по вашингтонскому времени не уберётся к себе домой…»

— Вот и началось, — сказал я, — мои ученики начали действовать.

Только сейчас меня заметили, а то упёрлись в телевизор, и ничего вокруг не замечают. Дед ответил мне первым:

— Ну и что началось? Это же начало ядерной войны.

— Какой войны? Оружие середины этого века против технологии конца первой четверти будущего века? Да они будут беспомощнее младенцев. Если уж я один сумел, шутя, устроить им развлекуху с их субмариной, «причалив» её к главному входу в Белый дом, то представь, что будет, когда «шутить» начнёт армия, у которой есть теперь такая технология. Кстати, те лётчики, приземлившиеся в спальне Кеннеди — это тоже моя работа.

— Твоя?! — удивилась мама.

— Ну не по собственной же воли они «приземлились» в постель Джона и Жаклин. Как бы они туда проникли?

В это время на телеэкране появился маршал Малиновский. Он объявил, что ядерные силы Советского Союза приведены в полную боевую готовность, и попросил граждан сохранять спокойствие. Он гарантировал, что на Советский Союз не упадёт ни одной бомбы.

***

Досмотрев выпуск новостей. Я поднялся на чердак, надел и включил энцефалофон. Я решил просто посмотреть, что творится вокруг Кубы и ядерных ракет в Турции.

Да, мои ученики оказались грамотными специалистами. Они мало того, что чувствовали пространство как своё собственное продолжение, так они ещё знали теорию, понимали природу пространства и времени. Короче, пространство над пусковыми установками как в США, так и в Турции было замкнуто само на себя на высоте около ста метров. Визуально заметить это было невозможно, так как свет, да и вообще электромагнитные волны, проходили эту замкнутую область беспрепятственно, а вот вещественные объекты… Короче, если они решатся нанести ядерный удар по территории СССР, то будут сильно огорчены результатом. Впрочем, те смертники, которые будут осуществлять пуск ракет, огорчиться не успеют.

— Итак, срок им дан до часу дня по московскому времени. В Вашингтоне в это время будет шесть утра.

Интересно, как воспримет ультиматум руководство США? Повторится то, что было при карибском кризисе? Или не примут всерьёз предупреждение? Даже не знаю. Что будет лучше. «Весело» будет, если не поверят в уничтожение флота за несколько секунд, и флот будет уничтожен. Что тогда? Запустят ракеты, что равносильно «ядерному разоружению» Штатов? В общем, многоходовые комбинации с неизвестными вариантами.

***

Хронозонд висел на высоте около ста километров над Кубой. На экране телевизора было видно всё островное государство и прилегающие к нему воды с нашими военными судами и часть территории Штатов. Американский флот приближался со всех сторон. Оставались считаные минуты до прямого контакта. Вдоль всего побережья Кубы зависли десять хронозондов, которые никто не видел, кроме меня и моих недавних учеников.

Я переместил хронозонд к границе Турции. Там я обнаружил ещё семь хронозондов. Где остальные, я проверять не стал. Час пик приближался. Американский флот остановился метрах в двухстах от нашего. Появились американские самолёты — штурмовики, два бомбардировщика. Они пролетели над нашими кораблями и уже находились над территорией Кубы, как вдруг…

Нет, не вдруг, конечно. Все самолёты в один миг врезались в морские воды и, развалившись на части, пошли на дно. Ничего вслед за этим не последовало, только эфир буквально взорвался сообщениями с американских кораблей об неожиданной авиакатастрофе. Я не очень хорошо понимал английский язык… То есть не совсем так. Английским я владел неплохо, но вот американский военный жаргон… Но кое-что я всё-таки понял. В ответ на сообщения о катастрофе и на вопросы «что делать» главари американской военной банды велели ничего пока не предпринимать и ждать указаний.

Было уже полпервого дня. Это в Москве. Ну и унас в Кошелихе тоже. В Вашингтоне было полшестого утра. Я со злорадством наблюдал, как поднятый с постели Джон Фицджеральд Кеннеди, даже не надев трусы и размахивая влево и вправо своим интимным хозяйством, которое видимо только что было задействовано в более серьёзном деле, со спринтерской скоростью несётся к телефону. Для чего? Чтобы связаться с Москвой и пообещать пойти на уступки?

Нет, история не повторялась. Он дал распоряжение привести ядерные силы в полную боевую готовность. На что он надеялся? На то, что у них около шести тысяч ядерных зарядов, а у СССР только триста? Идиот. Разве дело в количестве? Ракеты с Кубы долетят до них быстрее, чем они приготовятся к пуску своих ракет. Да и не нужно нам теперь пулять в них ракетами.

А время неумолимо приближалось к часу дня в Москве и к шести утра в Вашингтоне. И вот он — час пик. Я видел… Хотя нет, не только я. Мама, бабушка, дед и брат тоже видели всё по телевизору, на который передавал изображение хронозонд. В общем, весь американский флот у берегов Кубы поднялся в воздух. По телевизору не было, конечно, видно, на какую высоту поднялись суда. Это только мне было известно, что поднялись они на высоту около десяти метров. На этой высоте они вместе с вооружением развалились на мелкие осколки размером не больше копеечной монеты. Весь этот мусор полетел в воду и пошёл ко дну. Наши моряки начали спасательную операцию.

Все это произошло и правда за считаные секунды, но это ещё что. Ровно в час дня был произведён пуск американских ракет с территории США и Турции, а ещё с подводных лодок. Достигнув границ замкнутого пространства, часть ракет вернулась к месту пуска, а остальные, видимо, к местам хранения незадействованных в операции ядерных зарядов, Вот это был фейерверк! Полчаса бушевала ослепительная плазма в замкнутых областях пространств в местах пуска ракет и на складах, выжигая всё, что там было и уничтожая остатки радиации.

Глава 23

То, что случилось… точнее, случили двадцать девятого июля со Штатами, было для них катастрофой. Об этом событии, давшем надежду на мир без войн, уже второй день вещали радио, телевидение и пресса всего мира. Положение Штатов было настолько безысходным, что они согласились на переговоры по ядерному разоружению. Смешно. Им-то что теперь разоружаться? Они, то есть их, и так уже разоружили, причём полностью. Я тогда не всё отследил. Оказывается, операторы хронозондов, которых я обучал в космическом институте, подчистую уничтожили вообще всё вооружение США и стран НАТО. Разве что охотничьи ружья оставили, а танки, самолёты и прочие средства убийства ликвидировали полностью. Не представляю, как у них хватило на это терпения. Ведь это выходит, что они работали весь остаток дня, а возможно и всю ночь.

Переговоры можно было лишь условно назвать переговорами, да и то лишь потому, что кроме СССР и США в них участвовала ООН. Фактически же Соединённым Штатам был выставлен ультиматум. Наши требуют от США убраться к себе домой из Гватемалы и выдать суду всех военных преступников, ликвидировать все свои военные базы за рубежом… короче — убраться домой и больше никуда не лезть, а иначе!

Для США не устраивать раз в год новую войну было противоестественно, но другого выбора у них теперь не было.

Ещё одним условием продолжения существования США, как отдельного, но подконтрольного ООН государства был роспуск НАТО. Это были тяжкие, унизительные для главного агрессора условия, но другого пути сохранить независимость своей страны у полностью обезоруженного мирового гадюшника не было. И ещё одно отличие нового варианта истории от прежнего. Если в прежней варианте президента Кеннеди застрелили, то в этом варианте он избежит этой досадной неприятности. Никто его теперь не застрелит. Поняв, что произошёл грандиозный крах могущества Штатов, он застрелился сам, без посторонней помощи.

Ну ладно. Леший с ними, с этими Штатами и прочими Америками и их президентами. Тут другие заботы навалились. Более актуальные. Не удалось мне отдохнуть даже до сентября. Дело в том, что у абитуриентов начались вступительные экзамены, а два преподавателя из тех, что должны были принимать экзамены по физике, неожиданно и синхронно заболели. Перекупались, и теперь «радостно отдыхают» в постелях или где там ещё можно «отдыхать», да ещё и «радостно» при простуде? Вызывать из отпуска тех, кто ещё в отпуске, не захотели, а я формально в отпуске не был. Ну и вот, вызвали меня телеграммой.

Итак, первого августа был письменный экзамен по математике, после которого на физфаке сразу образовался недобор — засыпались на экзамене больше половины абитуриентов. Шестого числа, в понедельник, был устный по математике, а вот в пятницу десятого августа нужно было принимали устный экзамен по физике. Это уже мне. Ч не представлял себе, как на мою несолидную внешность младшего школьник отреагируют абитуриенты. Впрочем, я не один принимал экзамен Был ещё один преподаватель, которого пригласили с радиофаке. Поэтому экзамен шёлв два потока.

Мне было забавно наблюдать за абитуриентами, которые с недоумением пялились на меня, не понимая, что я тут делаю. А уж недоумение тех, кому выпало сдавать экзамен мне, приводило меня в неописуемый восторг. Ещё больший восторг вызвало то, что одного из попавших ко мне я узнал. Это был будущий преподаватель физфака, который любил засыпать студентов на сессиях каверзными вопросами. Он и меня неоднократно пытался завалить, но у него ничего не получилось. «Ну погоди, вредина, — подумал я с ехидством, — сейчас ты у меня попляшешь». Нет, заваливать я его не собирался, но несколько провокационных вопросов по теме билета задал. Мой брат точно бы как говорят «сел с лужу», а этот вредина легко ответил на все вопросы. Да, знания были у него на высоте. Я кое-что заподозрил. Решил проверить. Говорю ему:

— Ну, хорошо, когда ускорение свободного падения g — величина постоянная, всё так и будет. Но представьте себе, что тело падает с такой высоты, что эту величину уже нельзя считать постоянной. Например, из космоса с расстояния в миллион километров. Как бы вы стали решать подобную задачу?

— Вообще-то, это уже не школьная физика, — ответил Воронцов, — но я знаю, как это решать. Только придётся применить элементы высшей математики. Ускорение свободного падения — это фактически напряжённость гравитационного поля, которая обратно пропорциональна расстоянию от центра планеты, — он написал формулу. — Теперь берём интеграл…

— Ладно, — говорю, — достаточно. Поздравляю. Ставлю вам «отлично». А вот скажите, вы не помните студента, Огнёва, которого не удавалось завалить на экзамене по электродинамике? Он потом стал доктором наук.

— Помню, был такой, — ответил Воронцов, и вдруг побледнел. Брови у него поползли вверх. — А ты… вы… вы откуда знаете? Это же… Не понимаю.

— А что? Думаете, что только вы, Владимир Сергеевич, помните будущее? Я и есть тот студент Огнёв и доктор физико-математических наук.

— Не может быть… А как вам удалось…

— давайте отложим разговор на потом. Оставьте свой адрес. Или если хотите, можете подождать меня. Мы скоро закончим.

***

Итак, нарисовался ещё один «попаданец». В момент катастрофы пенсионеру Владимиру Сергеевичу Воронцову было семьдесят девять лет. Он не стал ни доктором, ни кандидатом наук. В последние годы своей трудовой деятельности он был учителем в школе, а в шестьдесят восемь лет из-за проблем со здоровьем вышел на пенсию.

— На последний экзамен пойдёте? — спросил я. — На сочинение по литературе.

— А что делать? Придётся, — ответил Воронцов.

— Какой смысл учится по второму разу?

— А что делать?

— То же, что и мне. Теперь учёные из Академии Наук знают, что есть люди, которые помнят, что было до катастрофы. Знает и Кириллин, и ещё кое-кто в правительстве, и не только там. Мне же восстановили диплом доктора наук. Вам тоже нужно восстановить диплом о высшем образовании.

— Но как это сделать? Да и не помню я многого.

Мне было странно, что Владимир Сергеевич что-то не помнит по своей специальности. Я же помню. Впрочем, его возраст и болезни в будущем могли всё объяснить. Он же не пользовался прибором биокоррекции, выключающим гены-убийцы. Кстати, наличие таких генов не раз приводило меня к мысли о том, что жизнь на Земле кем-то создана искусственно, и этот кто-то не был заинтересован, чтобы особи любых видов жили вечно. Почему — непонятно. Механизм от перенаселения планеты? Но есть более гуманный способ — заселение космоса или, ещё лучше, расселение на Земле в других, в скрытых измерениях суперпространства. В общем, ответа на эти вопросы у меня не было, но был факт, что гены-убийцы не дают сбоев, в отличие от других систем организма.

***

Вот так и прошёл почти весь август. Да вообще всё лето пошло кувырком. В сентябре студенты на месяц уехали на сельхозработы. Обещали, что студентов гоняют туда последний раз, что на будущий год такая практика прекратиться, потому что колхозы и совхозы сами будут справляться с работой. Ведь многие откликнулись на призыв переехать в деревню и заняться сельским хозяйством.

Так как сентябрь оказался тёплым, я остался в деревне с бабушкой и с дедом, который предпочёл ездить на работу из Кошелихи, вместо того, чтобы торчать в городской квартире. Ну, Вова, разумеется, вернулся в Горький, потому что начались занятия в школе.

Я каждый день ходили в лес по грибы. А грибов было столько, что бабушка насолили целую бочку груздей. Пришлось приобрести ещё одну бочку, которая к концу месяца тоже стала полной. А ещё, кроме грибов, бабушка наварила варенья: яблочного, грушевого, вишнёвого…

Всё бы хорошо, но сентябрь подходил к концу, и я перебрался в город, чтобы не кататься каждый день в электричке. В университете начались занятия. Нет, не два раза в месяц пришлось мне туда ездить, а каждый день.

Дело в том, что уволился преподаватель — кандидат наук, который должен был читать лекции по общей физике. Был ещё доцент-физик, но он, вёл практические занятия в трёх группах первого курса, а ещё две группы тащила на себе ещё некая Гусева Антонина Александровна — тоже доцент. Лекции читать было больше некому.

На лекциях по общей физике у меня никаких неожиданностей не случилось, потому что первокурсники меня уже знали по вступительному экзамену по физике. Зато на первом занятии в группе теоретиков четвёртого курса, где мне поручено вести спецкурс по общей теории относительности, случилась хохма из-за моей «несолидной внешности».

Глава 24

Итак, в понедельник первого октября у первокурсников второй парой, после матанализа, была лекция по общей физике. Занятия начинаются в девять утра. Я решил поехать туда именно к этому времени. К автобусной остановке я подошёл в шесть тридцать. Это по привычке, помня, как ходили автобусы во время моей учёбы в университете. Но теперь во всём был наведён порядок. В том числе и с транспортом. Через пять минут я уже сел в автобус, опустил в кассу шесть копеек, оторвал билет.

В автобусе не было тесноты как раньше, даже были свободные места. Я уселся вместе с какой-то тёткой. Жаль, что не около окна. Но ничего, в окне всё равно были видны пролетающие мимо пейзажи. Несмотря на неудавшиеся каникулы, на начало новой трудовой деятельности, настроение было отличное. А что? Я работаю по любимой специальности. Не в ИПФАН-е, конечно, но так даже лучше. Тем более, что отпуск теперь всегда будет летом, причём больше двух месяцев. Плюс время на научную работу. Да много всего такого, что только в радость.

Ну да, конечно, первая «радость» пришла неожиданно, когда автобус остановился на остановке «Северная проходная». В автобус вошли «контролёры». Почему в кавычках? Скоро узнаете.

Один паренёк был хиленькой внешности, зато другой — настоящий «Шварценеггер».

— Граждане пассажиры, — обратился к пассажирам хилый, — предъявляем билетики!

Мне сразу эти двое показались подозрительными. К их разочарованию, безбилетных пассажиров не было. Но ведь обидно грабителям уходить ни с чем. Они и нашли «источник дохода». Пусть небольшого дохода, но это же лучше, чем совсем ничего.

Не зря я везде ношу с собой энцефалофон. Я уже не надеваю его на шею. Оказалось, что связь с прибором не пропадает даже на некотором расстоянии, поэтому я ношу его в кармане. В этот раз энцефалофон лежал у меня во внутреннем кармане куртки.

— Твой билет! — «неласково» прозвучал надо мной голос хилого.

Я достал из кармана билет, показал ему.

— А деньги в кассу, небось, не положил?

— Почему не положил? С чего вы взяли?

— Знаем ваши штучки! — подключился «Шварценеггер». — Деньги есть?

— Ну, есть. А что?

— Плати штраф! Три рубля или сколько есть.

— Ну-ка, покажи удостоверение. А то красную повязку и я могу нацепить.

— Ах ты вша! — взревел «Шварценеггер». — Ты ещё условия будешь ставить?! Удостоверение тебе?!

Сбоку раздался женский голос:

— Вы чего прицепились. Уплатил он за проезд. Я лично видела.

Это подала голос моя соседка, что сидела у окна.

— А ты не лезь не в своё дело! — рявкнул на неё «Шварценеггер.

Тут завозмущались другие пассажиры. Тоже стали требовать, чтобы «контролёры» предъявили удостоверения. Тогда «Шварценеггер» вытащил из кармана какие-то красные корочки (надо же, снова красные) и, замахав ими, сказал:

— Вот! Все видели удостоверение контролёра?

— А что там внутри? — сказал я и попросил открыть и показать.

Этим дуракам нет бы ретироваться и сбежать на следующей остановке, но нет, они продолжали гнуть свою линию.

— А ну пошли в милицию! — прошипел хилый и схватил меня за шиворот.

Я не стал упираться. Встал с места и… Да, перестарался я, похоже. Слишком много злости вложил в удар. Хилый даже отлетел на полметра. Он, как и положено после удара в солнечное сплетение, сначала согнулся в три погибели, но потом распрямился и рухнул в пролёт между сиденьями. Похоже, без сознания. Только бы не подох гад.

«Шварценеггер» бросился на меня, как разъярённый бык. Мне доли микросекунды хватило, чтобы включить энцефалофон и вызвать хронозонд. Думаю, что со стороны это смотрелось эффектно, будто я собственной силой отправил «Шварценеггера» в полёт почти до кабины водителя. На самом деле, я только упёрся рукой ему в грудь, а всё остальное сделал хронозонд. «Шварц» так шварцанулся башкой о стойку, что на какое-то время потерял ориентацию.

В салоне автобуса раздался многоголосый возглас удивления и восторга. Пока гад приходил в себя, я выдернул у него из рук корочки, которыми он махал, раскрыл их и громко во весь голос прочитал:

— Спортклуб «Торпедо». Секция тяжёлой атлетики. Мастер спорта Люлюшенькин Пётр Семёнович.

Салон взорвался хохотом. Автобус как раз подошёл к остановке «Двигатель революции». Водитель высунулся из водительского отсека, чтобы узнать, что за шум в салоне, а в автобус вошли настоящие контролёры. Люлюшенькин и пришедший в себя хилый буквально вылетели из автобуса и пустились наутёк. Удостоверение мастера спорта осталось у меня. Я решил, что потом отнесу его тренеру штангистов Николаю Ивановичу Соколову.

***

На Свердловку — так для краткости называют улицу Свердлова — я приехал слишком рано. Не было и семи часов. Я всё равно отправился на физфак.Было бы полдевятого или чуть больше, никто бы не обратил на меня внимания, а так сразу прицепился вахтёр, который непонятно для чего сидит на стуле около входной двери:

— Ты куда?!

— На занятия, — честно сказ я. — Я сегодня провожу занятие по общей физике на первом курсе.

— Чаво-о-о? Ты? занатию? Шёл бы отседова. Тута сурьёзное заведение, и неча тебе тута делать.

Тогда я вынул из кармана и показал пропуск-удостоверение, где было сказано, что я профессор Александр Иванович Огнёв, и вклеена моя фотография:

— Читать умеете, дедушка?

— Какой я тебе дедушка? — обиделся «дедушка», и в это время я услышал за спиной голос декана:

— Уймись Кузьмич. Это наш новый преподаватель, профессор. Запомни его и не цепляйся следующий раз.

***

Полдевятого Борис Михайлович проводил меня на кафедру теоретической физики и представил моим новым коллегам. Познакомились. Почти все на кафедре были поражены возрастом прфессора. Нет, они знали, что появился новый преподаватель, профессор, но никак не могли поверить, что профессору всего восемь лет. В общем, познакомились, хотя мне почти все были знакомы из будущего.

Быстро где-то раздобыли письменный стол, организовали мне рабочее место, куда я выложил план лекций по общей физике и план занятий по спецкурсу. Разговаривали со мной мало, потому что никто не знал, о чём со мной вообще говорить, зато на лекцию вместе со студентами пришли все мои коллеги, свободные от занятий со студентами. В общем, первое занятие прошло на ура.

***

Домой я возвращался часов в пять вечера. Решил зайти в секцию тяжёлой атлетики. Как раз там было время вечерней тренировки. Тренер Соколов был в зале. А ещё там был Люлюшенькин. Вот повезло! Не Люлюшенькину, разумеется, а мне.

Но это ещё что! Там, в спортзале, был самый милиционеристый милиционер. Липин выполнял приседания с довольно приличным весом на плечах. Я и подумать не мог, что Паша занимается тяжёлой атлетикой. Для него же это смертельно. Уронит штангу на ноги, разобьёт штангой нос или вообще голову, упадёт со штангой, и его придавит насмерть… Да мало ли что может случиться с этим хроническим неудачником. Это же Липин.

Увидав меня, Липин чуть не свалился со штангой на плечах. Он поставил штангу на стойки, и теперь стоял и обалдело глядел на меня. В это время Люлюшенькин корчил из себя чемпиона мира Юрия Власова. На штанге я насчитал двести килограммов, и с интересом наблюдал за безуспешными попытками Люлюшенькина взять этот вес. Нет, не совсем он оказался слабаком. Штангу он брал на грудь в глубокий сед, но встать с ней не мог.

Тренер Соколов тоже стоял рядом с помостов и наблюдал за этими муками, поэтому долго не замечал меня. Наконец заметил:

— Тебе чего? Мы записываем в секцию только с четырнадцати лет.

— Я не записываться, — говорю. — Я отдать вот это. Ваш Люлюшенькин махал этими корочками в автобусе, когда пытался выдать себя за контролёра и прицепился ко мне, будто я оторвал билет бесплатно.

Люлюшенькин тоже меня заметил. Побледнел. Кричит:

— Врёт он! Я его потерял, когда в магазине доставал деньги из кошелька!

— Не из кошелька, а из меня пытался достать денюшку, — напомнил я ему. — И не в магазине, а в автобусе. Что, здорово я тебе вкатил, смертник? Скажи спасибо, что не убил.

— Кто?! Ты?! Меня?! Да я тебя, вша, одним мизинцем задавил бы!

За нашей «милой беседой» уже наблюдали все, кто был в зале.

— Да что ты, — говорю «контролёру». — Ты даже двести кило одолеть не можешь, а говоришь, что меня мизинцем.

В зале послышались смешки. То ли надо мной смеялись, то ли над Люлюшенькиным, а я добавил:

— У тебя даже фамилия какая-то младенческая. Люлюшенькин.

После этих слов весь зал просто взорвался хохотом, а тренер, убедившись, что это действительно удостоверение Люлюшенькина, сказал:

— Слушай, Пётр, что-то я уже сомневаюсь, что ты его потерял в магазине. Может, ты и правда пиратничал в автобусе? Что-то уже много рассказывают про ваши с Лялькиным похождения.

— Слышь, Люлюшенькин, — спросил я, — это что за Лялькин? Твой напарник-доходяга, которого я выключил ударом в солнечное сплетение? Ну, вам просто судьбой начертано пиратничать вместе. Даже фамилии у вас похожие — младенческие. Ну ладно, ещё раз меня заденете, смертники, совсем зашибу.

— Ты? Зашибёшь? — уже не очень уверенно проговорил Люлюшенькин. — Каши мало ел.

— Думаешь? Ну-ка, пусти.

Я вызвал хронозонд и подошёл к штанге, взялся одной рукой за середину грифа и… В общем чётко всё сделал, натурально изобразил рывок одной ркой. Даже немного прогнулся в сторону, когда штанга оказалась у меня над головой. Мало того, я организовал изгиб грифа якобы от веса блинов.

В спортзале сначала прозвучал многоголосый возглас удивления, как это уже было в автобусе, а потом наступила мёртвая тишина. Ну же и обалделые лица были у присутствующих в зале спортсменов и тренера. А ещё через секунду в дальнем конце зала послышался грохот, и все обернулись в ту сторону.

Я опустил штангу на помост и вместе со всеми бросился к Липину. Я воочию увидел, что означают слова «три погибели». Именно в такое количество погибелей сложился Паша. Стойки, на которых только что лежала штанга, теперь лежали на полу, а штанга сломала доски пола рядом с помостом. Липин стоял… нет, не стоял, а лежал на коленях. Колени были выставлены вперёд, неприличное для приличного общества место организма — назад, голова — вперёд вместе с коленями. Причём, голова находилась между колен, а над шеей, не доставая до неё полсантиметра, тянулся гриф штанги.

Я успел всё сделать раньше других. Само собой, с помощью хронозонда, но никто из присутствующих в зале этого не знал. Всё выглядело так, будто я, словно пушинку, поднял штангу и отнёс её на помост. Все были просто в шоке. Никто ничего не говорил. Просто сопровождали меня обалделыми взглядами. Особенно Липин и Люлюшенькин. Люлюшенькину я ещё раз пообещал, на прощание, прибить его, если прискребётся ко мне ещё хоть раз.

.

***

И всё-таки Липин молодец. Он сумел уже на следующий день собрать нехилый компромат на Люлюшенькина и Лялькина и нашёл свидетелей их «похождений» и пострадавших от них. Скоро они оба — и Люлюшенькин, и Лялькин — отправятся «тренироваться» «в места не столь отдалённые». Там им найдут применение.

Глава 25

Во вторник второго октября мне нужно было проводить первое занятие по спецкурсу. Студенты четвёртого курса, в отличие от первокурсников, меня не знали. То есть некоторые, возможно, видели меня, встречали на переменах, но не понимали, почему я брожу по физфаку. Преподаватель с кафедры теоретической физики Валерий Яковлевич Демиховский обещал представить меня студентам, но времени оставалось десять минут, а его всё не было. И вообще, на кафедре я оставался один. Все остальные разошлись по группам вести занятия со студентами.

Делать нечего, я запер помещение кафедры и пошёл в кабинет, где должен проводить занятие по спецкурсу. Там уже собрались студенты-теоретики. Я вошёл и поздоровался. Они отреагировали по-разному. Одни никак не прореагировали, другие съязвили, что вот ещё один «студент» нарисовался, некоторые, тоже с ехидством, высказали правильную версию, в которую сами не верили. Один из них — до белобрысости белобрысый — заявил:

— Это же сам профессор Огнёв!

Та реплика была встречена смехом, а одна студентка — не белобрысая, а совсем наоборот — заявила:

— Ой, какой солидный профессор. Профессор, а вы неуды ставить не будете?

Ну, я ей ответил:

— Если хотите, давайте зачётку. Так и быть, поставлю неуд авансом.

Сквозь смех послышалось:

— Ребята! И правда, профессор! Про зачётки знает!

Ещё одна студентка:

— И мне, и мне авансом!

Како-то парень:

— А можете мне авансом «отлично» поставить?

— Нет, — отвечаю. — «Отлично» буду ставить только в конце семестра и только тем, кто сдаст спецкурс на «отлично». А «неуды», кто хочет, может прямо сейчас получить.

Минут через пять шумиха улеглась. Кто-то сказал:

— Ребят, а где препод? Уже пять минут, как должно начаться.

Вот именно, — сказал я. Громко, чтобы в стоящем гвалте все услышали.— Если вы будете продолжать этот базар, то эта пара пролетит впустую. Валерий Яковлевич обещал меня представить, чтобы у вас не было сомнений из-за моей «несолидной внешности», но он где-то задержался.

Ну что ж, некое «озабоченное» подобие тишины после моих слов наступило. Я подошёл к преподавательскому столу, вынул из папки и положил на стол журнал. Видя такую небывальщину, студенты растерялись и затихли. Я сказал:

— Давайте не будем терять время. Рассаживайтесь по местам, и давайте для начала познакомимся и проверим, кто присутствует.

Изумление изумившихся стало ещё изумлённее. Я продолжил:

— Меня, как некоторые догадались, и как написано в расписании занятий, зовут А.И.Огнёв. А,И. означает Александр Иванович, но можете обращаться ко мне как просто к Александру или вообще к Саше. Мне так привычнее. А теперь я познакомлюсь с вами. Я буду называть фамилии, а вы откликайтесь, кто присутствует. Абросимов.

— Здесь, — неуверенно отозвался Абросимов. Видно он всё ещё считал происходящее дурацким розыгрышем.

— Авдеева.

— Я.

— Балашов.

— Здесь.

***

Валерий Яковлевич появился, когда лекция шла полным ходом. Он заглянул в комнату:

— А, у вас уже идут занятия? Александр Иванович, извините, что опоздал. Там авария была…

— Да ладно, Валерий Яковлевич, всё и так уладилось.

Действительно, уладилось. Студенты уже смирились с моей «несолидной внешностью», а появление Валерия Яковлевича, окончательно отмело их сомнения, оставив лишь удивление. Плохо было только одно — я не доставал до верха доски. Приходилось писать, выкладки отступив примерно треть от верхнего края.

На первом занятии я знакомил студентов с тем, до чего ещё не дошла наука шестидесятых годов двадцатого века. А почему бы и нет? Пусть уже теперь узнают о микроструктуре пространства и времени. Именно из этого следует эквивалентность инерционной и гравитационной масс, и отсюда вытекают уравнения поля. За первый час мне удалось — правда, кратко — изложить теорию микроструктуры пространства.

На втором часе, после перерыва, я перешёл к основным уравнениям поля, но излагал их не феноменологически, как это принято излагать в шестидесятых, а путём вывода уравнений на основе того, что изложил на первом часе.

Теперь студенты воспринимали меня серьёзно, а не как младшего школьника, неизвестно зачем появившегося в университете. Во время перерыва мне задавали вопросы по теме занятия, а я объяснял то, чего некоторые не поняли. Вот так и прошло первое занятие по спецкурсу «Общая теория относительности».

***

Когда я ехал домой, неожиданно сломался автобус. Это случило недалеко от остановки «Северная проходная». Водитель обещал, что нас подберёт следующий автобус и что будут действительны билеты, купленные в сломавшемся. Я не стал ждать, а пошёл на остановку трамвая.

Когда я доехал на трамвае до остановки «Рынок», в трамвай зашёл Липин. Он был в полной милицейской амуниции, его погоны… Я не поверил своим глазам. И за какие заслуги его сделали младшим сержантом?

— Здорово, Липа, — поздоровался я.

— И тебе не болеть, пожарник, — ответил «Липа».

— Поздравляю с повышением, товарищ младший сержант.

— А… Ерунда, — ответил младший сержант. — Ты вот скажи, как ты в спортзале управился с таким весом? Там никто понять этого не может.

— Шутя управился, — ответил я. — Разве это вес?

— Ничего себе «разве». Соколов, ну это наш тренер, в шоке. Говорил, что таким весом тебе должно было переломать все кости.

— Не переломало же.

— То-то и оно. В общем, он хочет поговорить с тобой и с твоими родителями.

— Зачем?

— Он согласен принять тебя в секцию прямо сейчас, не дожидаясь четырнадцати лет.

— На черта мне это? Не хочу.

— Да ты что! С твоими данными.

— Не.

Мы вышли на нашей остановке и сразу услышали истошный вопль:

— Кааака! Эмзэээ! Увэээха! Энзээ!

Это шёл вдоль проспекта Кирова бывший управдом Егор Иваныч. Да, нехило у него крышу повело после отстранения от власти Никиты Сергеевича Хрущёва и Вячеслава Съездовича Капээсэса.

Когда Егор Иваныч поравнялся с нами, я его окликнул. Говорю:

— Вы перепутали Егор Иваныч. Кака не эмзэ, а энзэ, А вот эмзэ — это не кака, а увэха.

Егор Иваныч сказал «спасибо» и пошёл дальше:

— Кааака! Энзэээ! Увэээха! Эмзэээ!

Липин, вытаращив глаза, смотрел то на меня, то удаляющегося от нас «городского сумасшедшего». Егора Иваныча Липин знал. Его теперь вообще весь район знал. Его все называли. «Городской сумасшедший. Липина удивило то, что я поправил городского сумасшедшего, а тот сказал мне «спасибо».

— Ты знаешь, что означает эта абракадабра?

— Конечно, знаю, — ответил я Липину. — Я его и научил этой абракадабре. Егор Иванович раньше был управдомом и партийным пропагандоном. Ему было утомительно по многу раз повторять утверждённую Славой Капээсэсом фразу «к кому не загляни, у всех холодильники мясом забиты», вот я ему и посоветовал использовать аббревиатуру «ККНЗ, УВХМЗ».

Ну зачем я это Паше сказал?! Хорошо, что мы шли уже не по проспекту Кирова, а уже свернули на малолюдную улочку Кленовую, ведущую к отделению милиции и к нашему дому. Паша от смеха всего на секунду потерял ориентацию в пространстве, но ему и этой секунды хватило, чтобы «протаранить» лбом электрический столб.

Лоб у Липина крепкий, милицейский, а столб внизу гнилой. Его давно собирались заменить, но руки не доходили. Наверное, это потому, что руки ходить не умеют. Они же не ноги. Ну и вот — теперь уж точно заменят.

А Липин расстроился. Говорит, потирая лоб:

— Ну вот. Теперь будут взыскание за столб.

— Не парься, — говорю ему. — Никто же не видел, кто его сшиб. А если и видели, то кто им поверит, что столб можно сбить головой? Это если бы жёнушка твоего брата Виталия приложилась, поверили бы. Она не только столб снесёт. Эта стенобитная тётя дом снести своей тушей сможет, не то, что столб.

В общем, я, как мог, утешал Пашу. Он теперь шёл понурый и неразговорчивый. Только когда мы дошли до отделения милиции он заговорил:

— Всё равно совестно. Материальный ущерб, всё-таки.

— Какой ущерб?! Ты о чём?! Этот столб давно надо было поменять на новый. Ты наоборот полезное дело сделал.

— А если упадёт и кого-нибудь придавит?

— Не упадёт. Провода толстые. Сечением двадцать пять квадратных миллиметров. Удержат.

Липин как-то странно на меня взглянул:

— Я не понимаю. Откуда ты всё знаешь? И с электричеством. Мне брат жаловался.

— А почему я не должен знать?

— Ты в каком классе учишься? А, да, вспомнил. Учился в первом, а сейчас, значит, во втором?

— Ни в каком классе я не учусь. Уже. Ладно, я пойду, а то уже почти пять часов.

И я пошёл. Да, неправильно я сказал, что ни в каком классе не учусь. Дома оказалось… Хотя нет, не так. Оказалось, что не учусь, а должен учиться. Оказывается, я уже больше месяца «прогуливаю школу». Это Пал Палыч так считает. Он пришёл к нам вместе с Валентиной Васильевной. Я ещё не открыл дверь, как услышал голос директора:

— …об уголовной ответственности за препятствование в получение среднего образования.

Я вошёл. Поздоровался. На миг наступила тишина. Потом Валентина Васильевна обратилась ко мне:

— Саша, скажи, только честно и не бойся. Кто не разрешает тебе ходить в школу? Мама? Может Бабушка? У вас кто-нибудь состоит в секте?

Я просто обалдел от такого вопроса. Говорю:

— Валентина Васильевна, если у нас кто-то и состоит в секте, то это я.

— Как?! Ты с ума сошёл?! Что за секта?!

— Нормальная секта. Советская. Университет имени Лобачевского называется. А конкретно — физический факультет, кафедра теоретической физики.

— В каком это смысле? — растерялся Пал Палыч.

— В обычном, — ответил я директору. — Я там работаю. Преподаю общую физику на первом курсе и спецкурс по общей теории относительности в группе теоретиков на четвёртом курсе.

— Саша, сказала мама, — я им пыталась объяснить, а они не верят. Судом грозятся.

— Сейчас поверят, — сказал я и пошёл в свою комнату за дипломом. Кода вернулся в большую комнату, Валентина Васильевна и директор всё ещё недоумённо молчали. Я раскрыл диплом и протянул его Пал Палычу:

— Вот, читайте.

***

Вот ведь как неправильно устроен человеческий мозг. Вся логика, если её можно назвать логикой, опирается на какой-то набор привычных «истин», часть которых можно лишь условно назвать истинами. То есть многие истины являются истинами лишь при определённых условиях. Короче, логика большинства людей опирается на догмы, а не на факты. Этим объясняется, например, что религиозные люди, вроде нашей соседки до сих пор, вопреки неопровержимым факта, верят в то, что Земля плоская, а над ней твёрдый небесный купол, а космонавтов «выдумали безбожники (или коммунисты), чтобы морочить людям головы.

Это я вот к чему клоню. Директор и учительница так и не смогли до конца поверить в «небывальщину» даже при наличии у меня диплома доктора наук. Сообщать о «препятствовании получению среднего образования» они, правда, обещали повременить, но решили позвонить руководству университета.

Глава 26

Директор школы дозвонился до ректората университета, но проблема осталась. Сломать бюрократическую систему на местах, несмотря на все усилия правительства, в том числе и министерства просвещения, пока не удавалось. Формально, по понятиям бюрократов из районо, а также из гороно, куда нажаловались районовники, если ученик до восемнадцати лет не просидел за партой до получения аттестата, он обязан продолжать там просиживать. Им фиолетово до того, что этот «школьник» является доктором физико-математических наук и преподаёт в вузе. Что поделаешь, если в гороно, районо и прочих «оно» руководство состоит почти сплошь из «Егоров Ивановичей». Я имею в виду бывшего управдома, который «переквалифицировался» в городского сумасшедшего.

Ну, мне до их «фиолетовости» тоже было глубоко фиолетово, а вот мама нервничала, потому что главная «горонойная Егора Ивановна» пригрозила ей, что если я не появлюсь в школе, она подаст на маму в суд. Я пообещал маме разобраться с этой «Егорой Ивановной».

Итак, в четверг одиннадцатого октября я позвонил в управление КГБ Станиславу Львовичу и рассказал ему о проблеме с бюрократами от образования. Полковник обещал решить эту проблему, связавшись с министерством просвещения, чтобы оно призвало к порядку местных чинуш. Ведь уже приняты были соответствующие законы из-за появления «попаданцев из будущего». Но, как известно, законы, с принятия которых не прошло достаточного «для осмысления» времени, местным бюрокретинам не законы.

В общем, несмотря на все улучшения в стране, навести порядок во всём пока не удавалось, и «гороновцы» успели сделать ход раньше Станислава Львовича. Повестку в суд мама получила раньше, чем я разговаривал по телефону с полковником Капустиным.

Когда я приехал домой, мама была в смятении. В повестке были указаны дата и время, когда маме предписывалось явиться в суд. Ну и традиционная угроза, что в случае неявки… ну и так далее.

Я забрал у мамы повестку и сказал, чтобы она никуда не ходила, что я разберусь с ними сам, если к тому времени с ними не успеют разобраться «соответствующие органы». «Соответствующие органы» разобраться не успели. То есть они разобрались, но уже после меня, потому что я успел «разобраться» раньше.

В пятницу двенадцатого у меня был час и сорок минут свободного времени между лекцией по общей физике и занятием с группой теоретиков. Гороно располагается в здании администрации на площади Свободы. Это минут двадцать езды в троллейбусе шестого маршрута. Троллейбус ходит через каждые пять минут. То есть от физфака до площади свободы и обратно — максимум пятьдесят минут. Значит на «милую беседу» с главной «гороновкой» остаётся тоже пятьдесят минут, а столько не потребуется.

Итак, я доехал до площади Свободы, по-наглому и без очереди вломился в кабинет. В кабинете за письменным столом сидела крупногабаритная «тётя». Нет, не такая крупная, как жена электрика Виталия «электричка». Габариты «тёти» не выходили за рамки габаритов нормальных крупногабаритных тёть, но всё равно были крупногабаритными. Кроме крупногабаритной «тёти», в кабинете была и посетительница.

— Что такое?! Чего тебе тут надо?! — густым низким голосом спросила «тётя».

— Вы главарь гороно? — без лишнего вступления, даже не поздоровавшись, наехал я на «тётю».

— Что значит главарь?! — возмутилась главарь. — Ну-ка вон отсюда!

— «Вон» будет, когда я разберусь с тобой, скотина!

— Чего?!! Да как ты смеешь?!

— Действительно, наглость какая! — поддержала «тётю» посетительница. — Врывается, хамит, да ещё и на «ты»…

— Сейчас узнает, как хамить! — «напугала» меня «тётя». — Щас! Только позвоню в охрану! Пусть в милицию отведут! — «Тётя» схватила трубку телефона и с удивлением увидела, как провод отскочил от телефона.

Я повторил вопрос. Тогда тётя заорала во всю глотку:

— Вон отсюда! Не мешай работать! Сейчас милицию вызову!

— Не получится вызвать милицию, — огорчил я «тётю». — Телефон надо сначала отремонтировать. А что касается этого «не мешай работать» ты вот это называешь работой? — Я кинул на стол повестку в суд.

— Что это?!

— Читайте. И поскорей. У меня мало времени. Мне надо успеть на пару на физфаке.

— Какой физфак?!

— Читайте!

Она всё-таки прочитала. Кричит:

— Ну и что?! Это не тебе адресовано!

— Не мне! Только вот я как раз и есть тот «сын Саша Огнёв», которому, по вашим устаревшим понятиям, мать запрещает ходить в школу!

— А что, тебе надо остаться неучем?!

Я достал диплом, раскрыл его и положил перед «тётей»:

— Читайте! Доктор наук может быть неучем?

— Да плевать мне на эту бумажку! По возрасту ты должен…

— Вы читали постановление правительства номер сто семьдесят три дробь один от двадцать седьмого июля этого года? Вот мой паспорт, выданный мне в соответствии с тем постановлением. И запомните, что я ничего вам не должен. У меня через пятьдесят пять минут занятия со студентами в университете, поэтому даю вам всего пять минут. Если не успеете принять правильное решение об отзыве заявления в суд, останетесь здесь до завтра. Время пошло.

Я уплотнил область пространства вокруг «тёти» и вместе с тётей переместил эту пространственно-тётечную конструкцию» под потолок, припечатав её к стене сбоку от окна. Раздался дуэтный визг посетительницы, и густой низкий вопль «высокоподвешенной» (не путать с высокопоставленной) «тёти».

— Не пугайтесь, — попытался я успокоить посетительницу, — и прошу простить меня, что пришлось на время прервать вашу беседу с этой стервой. У меня просто не было другого выхода и не было времени. Понимаете, я ведь и правда преподаю в университете, и мне скоро надо на занятия. Надеюсь, вы сегодня сможете решить вопрос, по которому вы пришли. Надеюсь, эта «мадам Фрекен Бок» за пять минут примет правильное решение и станет свободна.

Посетительница перестала визжать, но вид у неё был испуганный и непонимающий. Но это ерунда. «Фрекен Бок» приняла правильное решение меньше чем через две минуты. Она начала умолять меня освободить её, когда я ещё успокаивал посетительницу.

Итак, «Фрекен Бок» всё ещё «висела» под потолком и почему-то ставшим визгливым голосом клялась, точнее, божилась, что отзовёт из суда исковое заявление о привлечении мамы к ответственности за «препятствование получению мной обязательного среднего образования». Я освободил «тётю», и она аккуратно спланировала за стол. Я велел этой «Фрекен Бок» продолжать работу с посетителями и пригрозил ей, что проверю, отозвано ли заявление в суд, и если не будет отозвано, то…

Уходя, я ещё раз извинился перед посетительницей.

Шестнадцатого октября я узнал, что та бюрокретинка получила взыскание за превышение полномочий и игнорирование постановления номер сто семьдесят три дробь один. Это уже сработал звонок полковника Капустина в министерство просвещения.

Если не считать стычки с отделом образования, то наши дела шли просто великолепно. Я продолжал преподавательскую деятельность в университете, заканчивал статью для журнала УФН. В Кошелихе подходило к завершению строительства коттеджа, который пока не назывался коттеджем, и, скорее всего, никогда не будет так называться. Вместо «импортного» слова «коттедж», к коттеджу до сих пор применяли давно ставшее русским слово «дом».

***

В пятницу девятнадцатого октября по радио и телевидению объявили о подписании Соединёнными Штатами акта о капитуляции. Правильно. Что им, безоружным, оставалось делать, если в считаных минутах подлёта к любой географической точке их территории стоят наши ракеты с ядерными боеголовками. Впрочем, заниматься ядерной энергетикой и освоением космоса им разрешили, но под контролем ООН и, в частности, МАГАТЭ. Кстати, «штаб-квартира» ООН находилась теперь в Москве.

Ну что ж. Мир, наконец, вздохнул облегчённо, тем более что после подписания акта о капитуляции, наши ракеты тоже были убраны с Кубы, где они были теперь не нужны. Их оставалось только утилизировать, а ядерную начинку использовать как топливо для атомных электростанций.

Кстати, было много разговоров о том, что в СССР возникли какие-то проблемы с освоением космоса. Ведь больше не запускали спутники, космические корабли. После Титова в космос никто из наших не летал. От нашей набожной соседки тёти Маруси я узнал, что ракета с косомонавытом ударялась об твердь нябесну, и косомонавыт упал и провалился в самый ад, прямо в котёл с кяпящай смолой.

Ладно, леший с ней, с этой дурой. Дело в том, что полёты приостановили не из-за проблем, а совсем наоборот. Не знал народ, что готовится к концу года. А готовится нечто грандиозное. Это будет похлеще полётов Юрия Алексеевича Гагарина и Германа Степановича Титова. Не с космодрома и даже не с аэродрома, а из подмосковного Калининграда с обычной, расчищенной от снега площадки размером сто на сто метров отправится в полёт многоразовый космический корабль с десятью космонавтами на борту.

Первый полёт будет проходить по орбите вокруг Земи, но потом начнутся полёты на Луну, на Марс и к дальним планетам Солнечной системы. Полёты со «скоростями» в немыслимое число раз превышающими скорость света.

Скорость тут стоит в кавычках, потому что это не скорость в обычном понимании. Ясно, что превысить скорость света невозможно. Это фундаментальный закон, связанный с природой пространства и материи. Но вот телепортация, когда что-то просто перестаёт существовать в одном месте и «одновременно» появляться в другом — это уже не обычное движение в пространстве, это кое-что другое. Кстати, «одновременно» тут тоже не случайно стоит в кавычках. Дело в том, что понятия «одновременно» и «не одновременно» зависят от системы отсчёта, из которой это «одновременное» наблюдают. Ну ладно, не стоит с этим заморачиваться тем, кто не участвует в этом проекте. Это мне пришлось «заморочиться», потому что я с самого начала участвовал в проектирование космического корабля, а точнее, его двигателя, за основу которого был принят хронозонд.

_____________________________________________________________________________________

Что будет, если учащийся четвёртого класса обычной средней школы неожиданно обретёт способность чувствовать пространство как своё продолжение и научится управлять этим пространством и менять скорость хода времени? Это смотря для кого. Кого-то это совсем не коснётся, а для кого-то это станет бедой. А начиналась это история с одного реального происшествия, а вот дальше уже пошла фантастика: https://author.today/work/409721

Глава 27

— Александр Иванович. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счёт? — обратился ко мне председатель Совета Министров товарищ Молотов.

Я не знал, что делать в таких ситуациях. Спросил, почему этот вопрос задан именно мне.

— Ну как это почему, — удивился Вячеслав Михайлович. — Вы же сами оказались в подобной ситуации.

— Не совсем в такой. Я мог хотя бы самостоятельно передвигаться с места на место, что-то делать своими силами. А новорождённый, что может? Он чисто физически не способен самостоятельно осуществлять свои права. О какой дееспособности может идти речь в такой ситуации? Уж лучше бы он ничего не помнил о «будущем».

— Но ведь должен быть какой-то выход?

— Не знаю. В этом вопросе более компетентным должен быть доктор Громбах.

Доктор медицинских наук профессор Сергей Михайлович Громбах тоже присутствовал на этом совещании. Он тоже был в полной растерянности и не зал, что делать. У него тоже не было ответа на этот вопрос. Что касается моего случая или, скажем, случая с Александром Ивановичем Лебедем, не говоря уже о «взрослых попаданцах», то тут всё ясно. Я, например, по профессии физик, а не грузчик или ещё какой-нибудь представитель физического труда, но как быть с такими, как Алексей Филиппович? Ну ладно, работать художником Алёшка сможет. Это уже проверено. Я помог ему приобрести всё необходимое: краски, мольберт, этюдник и всё прочее. Таскать этюдник самостоятельно он, конечно, не мог, но со всем остальным, что касается живописи, всё было на высоте. Но вот преподавать в школе, как это было в прошедшем «будущем» — это у него вряд ли получится. Это у меня получилось преподавать в университете, но студенты и школьники — это не одно и то же.

Ну ладно, с нами всё понятно, а как быть с тем, что случилось ещё в июне в одном московском роддоме? Вы уже догадались? Да-да, произошло именно то, о чём вы подумали. Даже акушерку пришлось откачивать, когда она шлёпнулась в обморок, услыхав как заговорила новорождённая.

Короче, проблема была в том, что малыши-попаданцы психологически были взрослыми, а физически оставались младенцами и чисто физически не могли быть дееспособными.

Ну ладно, не для того меня на неделю оторвали от работы в университете. Кириллин и Молотов просо по случаю моего прибытия пригласили меня на это совещание министров, юристов и прочих озабоченных неожиданной проблемой истов и нистров. Главной же целью моей командировки было испытание первого многоразового многоместного и тяжелогрузного космического корабля. Сергей Павлович Королёв почему-то опасался без этой проверки отправлять в космос корабль с экипажем.

***

В подмосковный Калининград я прибыл вечером в понедельник третьего декабря. Мне выделили комнату в общежитии восемьдесят восьмого института. Ту же, в которой я обитал в первый приезд, когда обучал операторов хронозондов. Было уже восемь часов вечера, и я, обустроившись, пошёл в столовую. Вообще-то есть не хотелось, поэтому я взял в буфете только пару пирожков и стакан апельсинового сока. Умяв это, я отправился спать.

***

Во вторник я проснулся рано. Не было ещё и пяти часов. Я оделся и вышел на улицу. Решил немного прогуляться. Падал мелкий снег. Вчера ещё расчищенные тротуары уже были заметно припорошены. На улице никого ещё не было.

Я пошёл вдоль улицы, рассматривая дома, закрытые ещё магазины. Встретилась даже парикмахерская и аптека. Ну, аптека — это единственное заведение, которое работало. Круглосуточно, кстати.

Прочитав это «круглосуточно» Я вспомнил, как мама всё ругалась, когда я целыми днями пропадал во дворе: «ты сутками торчишь на улице. Даже поесть не заходишь». Мне тогда лет пять было. Я никак не мог понять, при чём тут какие-то утки, с которыми я где-то торчу. Вот я и ответил, однажды, что я там не с утками, а с ребятами торчу. Мама не сразу поняла, и сказала, какая разница, с кем ты шляешься сутками? Дошло до мамы, в чём дело, когда я уже закричал, что я без уток гуляю, что нет там никаких уток. Вот смеха-то было. Всё-таки не зря придумали специальный язык — «сюсюнглиш», как назвал его Алёшка. На сюсюнглише это «сутками» и так далее звучало бы так: «Сашенька, почему ты так долго гуляешь во дворе? Нельзя же так. Нужноже покушать домой заходить». Вот это было бы и ежу понятно. Ну, насчёт ежа сомневаюсь, но я понял бы, что речь идёт не об утках.

Вообще, в русском языке много сочетаний, которые лучше не использовать в устной речи. Не только слово «сутками», которое в сознании «несмышлёныша» разбивается на два слова — «с утками». Например, есть анекдот про то, как Наташа Ростова из произведения «Война и мир» танцевала на балу с поручиком Ржевским из «Гусарской баллады». Уж как эти два персонажа из разных произведений умудрились встретиться, в анекдоте умалчивается. Зато диалог между ними получился забавный.

Наташа:

— Ой, поручик, мне что-то дурно, я пойду к окну.

Пошляк Ржевский понял это по-своему. Отвечает:

— Ну, пойди, какни.

Ну ладно, что-то я ушёл от темы. Итак, нагулявшись, я вернулся в свою комнату в общежитии. В семь часов сходил в столовую и позавтракал. В этот раз основательно. А в девять за мной зашёл сотрудник института, и мы отправились к расчищенной от снега площадке, где стоял космический корабль «Восход». Это было грандиозное сооружение в виде диска с иллюминаторами. Диаметр диска был около восьмидесяти метров.

Я знал конструкцию корабля. Хронозонд… Точнее, хронодвигатель, располагался по центу диска в нижней его части. Пульт управления был в рубке в верхней части корабля.

Королёв уже был на месте, как и члены правительственной комиссии. Мы поздоровались, и я поинтересовался, каким способом сюда приволокли это сооружение весом полторы тысячи тонн.

— Своим ходом, — ответил Сергей Павлович.

— Значит, лётные испытания уже начались?

— В какой-то мере, — сказал Королёв. Сейчас подойдёт лётчик-испытатель, и мы продолжим. Вы будете визуально наблюдать или по приборам в лаборатории?

— Не совсем визуально, но и не в лаборатории. С помощью хронозонда.

— Ах да. Я всё забываю… Вот, кстати, и лётчик.

К нам подошёл мужчина средних лет с военной выправкой.

— Начнём, — спросил он.

— Да, начинайте, Павел Сергеевич, — сказал Королёв. Сто километров на север, и обратно. — Попробуйте перейти на сверхзвук.

«Что тут пробовать? — подумал я. — Хоть на сверхсвет». Но нет, не тут-то было. Даже околозвуковой скорости не получилось. Интересно, что сделали не так?

***

Шёл уже первый час дня. Сделано было уже больше десятка попыток. «Летающая тарелка» улетала на север и возвращалась обратно, зависая над расчищенной площадкой. Несмотря на все старания, преодолеть скорость чуть больше семисот километров в час никак не удавалось. Мой хронозонд двигался вслед за кораблём, уходил вперёд на заданные сто километров к северу. Я никак не мог понять причину.

Озарение дошло до меня неожиданно. Я спроси у Сергея Павловича, на какое расстояние они перемещают корабль за время его «смещения в прошлое». Королёв переадресовал вопрос инженеру — одному из тех, что разрабатывали электронику корабля. Оказалось, что на десять миллиметров.

— А время паузы? — спросил я. Инженер ответил. Я сразу сосчитал в уме, и с удивлением уставился на инженера. А, впрочем, до него уже и без меня дошло, что сделана несусветная глупость. Двигателем управлял простой мультивибратор с частотой чуть больше двадцати килогерц. Правильно, двадцать тысяч скачков в секунду на расстояния по десять миллиметров. Умножаем одну сотую метра на двадцать тысяч, и получаем двести метров в секунду.

Ну и для чего вы так сделали? — спросил я.

— Так безопасность же нужна, — пожал плечами инженер Максим Дмитриевич, которого представил мне Королёв. — Мы потому и сделали шаг всего десять миллиметров. Это для орбитального полёта нужно было.

— А частоту мультивибратора сделать мегагерц хотя бы нельзя? Или это тоже опасно? Тогда скорость можно было бы довести до десяти километров в секунду, хотя нужно-то всего восемь.

— Извините, не подумали. Ладно, исправим до завтра.

— Тогда уж сделайте сразу мегагерц сто, чтобы потом не переделывать, когда перейдёте к межпланетным перелётам.

Что после этого началось, не стоит рассказывать. Скажу, только, что Королёв устроил нехилый разнос своим сотрудникам за столь идиотскую промашку. Ну вот, критиковал других, а сам? Промашку… Идиоты могут подумать, что я имел в виду «про Машку». Ведь они — идиоты — всегда всё воспринимают буквально. Ну, как я когда-то «сутками» воспринимал как « с утками».

Остаток дня я промаялся от безделья. То есть не совсем было безделье. Я съездил в Москву, сходил там в кино, потом в столовую. Вернулся в общежитие в десятом часу вечера. Точнее, ночи. Ведь темнеет в декабре рано.

***

«Спецы» провозились с пустяковым мультивибратором до полудня.Смешно. Мой брат Вова справился бы с задачей за десять минут. В общем, мне было это подозрительно, и я сказал об этом Сергею Павловичу.

— Хотите проверить? — спросил он.

Я хотел. Оказалось, что не зря. Одна из печатных плат блока управления была зверски изуродована. Из неё зачем-то был вырезан целый кусок, а на его месте висело на проводах что-то наподобие неумело слепленной детской поделки из кучи транзисторов сопротивлений и конденсаторов.

Короче снова скандал. Я не знаю, хотел их уволить Королёв на самом деле, или нет, но слова «пишите заявление «по собственному желанию»» я слышал.

Остаток дня я провёл в отделе печатных плат. Помогал конструкторше разводить плату по доработанной мной схеме.

***

Плата была изготовлена только к пятнице. Я уже побаивался, что моя командировка может затянуться.

Ну, так вот, в пятницу с самого утра и до полудня мне пришлось провести внутри корабля, чтобы лично протестировать работу блока управления хронодвигателем с доработанной мной платой. Я вместе ещё с двумя инженерами-разработчиками поднялся по выдвижному трапу и через люк вошёл внутрь. Мы оказалисьв кольцевом коридоре корабля, тянущимся по всей его окружности. Прошли мимо трёх из десяти кают и свернули в коридор, ведущий в центр диска, где расположено всё оборудование корабля. Именно там находится блок управления хронодвигателем. Я вставил плату на место и включил питание. Меняя режимы работы, я контролировал реакцию аппаратуры с помощью заранее принесённых в корабль измерительных приборов. Всё работало нормально, без сбоев.

Но это было ещё не всё. Дело в том, что я сделал ещё одну доработку. Теперь, величину разового скачка между точками пространства можно было менять от нуля миллиметра дотысячи километров. Для того чтобы такое изменение не происходило рывком или слишком быстро, пришлось кое-что изменить в схеме пультов управления. Вот поэтому я и провозился полдня.

Теперь корабль мог перемещаться со «скоростью», я назвал бы это псевдоскоростью, в триста с лишним тысяч раз превышающей скорость света! А если точнее, то примерно десять миллиардов километров в секунду! При этом, никаких релятивистских эффектов для космонавтов не будет. Ведь фактически, их скорость полёта почти равна нулю. Кстати, поэтому не будет и сопротивления воздуха при полёте в атмосфере. Вот это диалектика, так диалектика. Есть над чем «задуматься диалектикнутым на всю голову диалектическим материалистам и прочим диалектантам. Ещё бы; скорость нулевая, но, в то же время, огромная, какой не может быть. Это похлеще перехода количества в качество.

По поводу перехода количества в качество, я вспомнил свой спор с преподавателем философии во время моей учёбы в университете. Преподаватель привёл мне в качестве примера следующее:

— Вот смотрите, изменяется длина волны света. Дина волны — это количество. Но когда меняется длина волны, меняется и цвет.

Я ему пытался объяснить, что цвет не является качеством, что это просто так реагирует глаз и мозг на длину волны. Я вообще пытался ему доказать, что в природе нет качества, а есть только количество. Что, например, переход их твёрдого в жидкое состояние при нагревании вещества это просто резкое изменение параметров, то есть количества, что качество — это просто субъективное ощущение, субъективное понятие. Бесполезно. До него так ничего и не дошло, или он сделал вид, что не дошло.

***

Испытания начали, когда уже начало темнеть. Испытатель Павел Сергеевич — «тёзка наоборот» Сергея Павловича Королёва — зашёл в «летающую тарелку» под названием «Восход», люк герметично закрылся, корабль поднялся в воздух. Мгновение — и он беззвучно понёсся на север со скоростью километр в секунду. Спустя три с небольшим минуты он вернулся и плавно опустился на площадку, с которой стартовал.

Не описать словами ликования присутствующих на месте старта и приземления аппарата. Не меньше всех остальных радовались «уволившиеся по собственному желанию». Им, кстати, радоваться следовало вдвойне, потому что им повезло. Как говорится, пронесло. Ну, пронесло в хорошем смысле слова, а не в том, в котором это не принято упоминать в «приличном обществе». А именно в том смысле, что их не уволили.

Следующий этап испытаний прошёл почти ночью. Корабль пролетел на север и обратно, а это двести километров, всего за пять секунд.

***

Домой из Москвы я отправился ранним утренним поездом, и в два часа дня вышел на станции Горький-Московский. До дома в этот раз доехал без приключений. Приключение, правда, было, не со мной. Когда трамвай был на полпути от остановки «Рынок» до остановки «Проспект Кирова», я увидел через окно, как сержант Перевёртышев и младший лейтенант Никитин пытаются поднять огромную упавшую секцию забора, из-под которого пытается выбраться другой младший сержант. И как угораздило Липина быть «пленённым» каким-то упавшим забором? Хотя… это же Липин. Забор специально его поджидал.

Глава 28

Конец 1962-го года был богат на события. И на радостные, и не очень… В общем, на всякие. Радостным для меня событием было то, что наша семья решила встретить Новый Год вместе. Дед с бабушкой для того и приехали в город из Кошелихи, в которую мы все собираемся переехать навсегда.

Ещё одним радостным для всей страны событием был запуск на орбиту вокруг Земли космического корабля «Восход» с десятью космонавтами на борту. Ну, не для всех это событие было радостным, и не все в это верили. Вот, например, «батюшка» в церкви, куда ходила тусоваться под молитвы тётя Маруся, сам лично не сомневался, что запуск был на самом деле. Он же не дурак, а наоборот. Дурак не смог бы так убедительно впарить «тётям Марусям» и прочим «дядям», что в космос, «которого на самом деле не существует», вообще ничего и никого нельзя запустить.

Дубу, то есть «крепкому человеку, Егору Ивановичу, когда он ещё не был «городским сумасшедшим», а был управдомом и пропагандоном, Славик Капээсэс поручал вести партийную пропаганду про мясо в холодильниках. Видимо, тёте Марусе «батюшка» поручил вести «разъяснительную работу» о плоской Земле, о тверди небесной, «об катору косоманавыты расшиблись ба, ежали ба тудысь полятели».

Ладно, пусть тётя Маруся и дальше смешит народ. Смех, он полезен для здоровья. Дуры и дурёхи тоже нужны, как и дураки с дурнями. Это же хорошо, что они есть. А у нас были другие заботы.

Тридцатого декабря мы наряжали ёлку. Как давно и как недавно было такое в последний раз. Давно — для меня «молодого» старика, недавно — для меня теперешнего. Снова будто раздвоение сознания. Я опять чувствовал себя и тем, и другим. Я пытался прогнать это чувство, но получалось плохо. Мне больше хотелось оставаться восьмилетним пацаном, каким я и являюсь в данный момент. Пусть доктором наук, но восьмилетним. А ещё лучше… Представляете? Я ужасно соскучился по школе, по одноклассникам, по друзьям… Но… я уже не мог быть школьником. И хотел, и не мог.

А, впрочем, предновогодняя суета, ожидание праздника вскоре свели на нет душевные муки. Пришло радостное умиротворение и покой, а тридцать первого числа к нам приехали из Плоскова папа и моя вторая бабушка Полина — папина мама.

Соседка тётя Маруся, узнав о приезде бабушки Полины, заявилась к нам в гости. И ничего, что у нас вся семья состоит «из няверучих бязбожнякав и багахуйнякав». Баба Поля же, в отличие от нас, «веручая». Вот только одного тётя Маруся не учла. Она-то православная «веручая», а баба Поля — «староверучая».

Сначала у них было «взаимопонимание». Особенно, когда по телевизору показали прямую связь с экипажем «Восхода».

— Вота вядь кяно устрояли! — начала марусить тётя Маруся. — Понасажали артистов, бута и правда в комсасе лятают, и думыют, шты люди поверяют в таку ерясть.

— Да, да, и не говори, — согласилась с ней баба Поля.

Папа с дедом сразу ушли на кухню, чтобы не слушать их глупости. Бабушка и мама уже там были, готовили что-то к традиционной новогодне-ночной трапезе. Остались слушать сказки только мы с братом. А послушать было что.

Оказалось, что «косомонавытов» никто ба не увидял и ня услышал, ежали бы оне и правда куды-то полятели». И правда, проводов же не протянешь от «косомиченскаво корабля» до телястудяи». О проводах — это тётя Маруся ляпнула. Баба Поля оказалась более продвинутой, сказала, что проводов и не нужно, потому что есть специальные радиоволны, которые вместо проводов.

Это было первое возникшее между ними разногласие, хотя баба Поля и согласилась с тётей Марусей, что «ежали косоманавыты туды полятели, то ударялись ба об нябесну твердь и упали ба в самый ад, в геенну огненну». А вот дальше, когда дошли до дряхлого… ой, то есть ветхого и неветхого заветов, разногласия дошли до драки.

Папа и дед прибежали с кухни и с трудом разняли сцепившихся «оппоненток».

Напоследок баба Поля и тётя Маруся оплевали друг друга, и тётя Маруся убежала во свои свояси. Оказалось, что были некоторые потери. У каждой из «собеседниц» в руках осталось по клоку волос друг друга. Вова от смеха захлебнулся собственной слюной и еле откашлялся. В общем, было весело. Мне понравилось.

Многие считают староверов людьми весьма угрюмыми. Не знаю, может быть, но это, наверное, зависит от человека. Баба Полина оказалась не угрюмой, а вполне нормальной добродушной бабушкой. Вот тётя Маруся — это та ещё злюка. Именно из-за неё произошла эта драка.

Сколько я помню тётю Марусю, она всё ждала мужа, не вернувшегося с фронта. Куда бы она ни обращалась, ей сообщали, что он пропал без вести. Тётя Маруся всё равно продолжала ждать. Говорила, что бывают случаи, когда возвращаются считавшиеся пропавшими без вести. Я потом, в восьмидесятых, ещё не наступивших годах узнал, что никуда её муж не пропадал. Он просто не захотел возвращаться к этой злюке.

Злюка злюкой, но мне всегда было жалко тётю Марусю. Она так ждала, так надеялась, хранила супружескую верность и не дождалась.

***

Все с нетерпением ждали двенадцати ночи. Вот ведь странная традиция: накрыть стол, расставить еду и напитки (у нас только безалкогольные) и не притрагиваться, ждать двенадцати часов, и как только пробьют куранты, начать всё это поглощать. Но я больше всего ждал не этого, я ждал четырёх часов вечера. Именно в это время должен начаться экстренный выпуск новостей, в котором будет прямая трансляция из аэропорта «Шереметьево» о возвращении космического корабля «Восход». Никто кроме меня этого не знал. Ну, никто из не посвящённых в это.

И вот когда неожиданно прервалась какая-то предпраздничная развлекательная развлекуха и на экране, напугав всех кроме меня, появилась заставка: «Экстренный выпуск новостей».

— Ну вот, что-то случилось! — встревоженно сказал дед.

— Только бы космонавты не разбились, — добавил папа.

Даже баба Поля забеспокоилась о космонавтах, в которых не верила, как и тётя Маруся. Или делала вид, что не верит? Я попытался их успокоить:

— Никто не разбился. Это просто невозможно. Этот корабль безопаснее простого велосипеда.

— Саша, почему так думаешь? — спросил папа.

—Потому, что я один из тех, кто его проектировал. Там даже двигатель полностью мой.

— Ой, ну не надо так шутить, — сказала баба Поля.

Никто не стал объяснять, что я не шучу, хотя мама, бабушка Галя, дед, Вова догадывались, что это правда. А заставка всё ещё была на экране.

— Сейчас будет репортаж из Шереметьева о возвращении космонавтов, — сказал я, и в этот момент на экране вместо заставки появился диктор Кириллов: «Уважаемые телезрители, сейчас состоится прямая трансляция из аэропорта Шереметьево. Через несколько минут там произведёт посадку космический корабль «Восход». И сразу на экране появилось изображение, передаваемое из Шереметьево. Толпа народа, журналисты, похоже, что даже иностранные гости. Слегка припорошённое снегом лётное поле, авиалайнеры вдали, ведущий в пальто с поднятым воротником и в шапке-ушанке.

В аэропорту стоял шум собравшихся и свист ветра. Да, погодка там была куда новогоднее, чем у нас в Горьком. Если бы не яркие прожекторы, вообще ничего не было бы видно.

Вообще-то, эта «новогодность» меня не прельщала. Я не люблю зиму. Но что поделаешь, раз уж зима. У меня были мысли, что можно сделать с зимой на ограниченной территории, но вряд ли это понравится зимовикам — любителям зимы. Ну ладно, леший с ней, с зимой. Главное, что сейчас успешно завершится орбитальный полёт, к которому я тоже в какой-то мере причастен. И вот высоко в небе появилась крошечная точка, быстро превращаясь в небольшой кружочек, а потом в огромный диск с иллюминаторами по всему периметру.

Воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра. «Восход» плавно и бесшумно опустился на лётное поле. Тишина взорвалась восторженными криками и аплодисментами.

Через несколько минут открылся люк корабля, и из него по выдвижному трапу сошёл на лётное поле экипаж: Мережкин, Титов, Заварзин, Полшков, Терешкова, Леонов, Васютина, Николаев, Феоктистов, Глущенко.

Вспышки фотокамер, поздравления. Особенно старался главный целовальщик всех времён и народов Леонид Ильич. Никому из экипажа не удалось увернуться от его лобызаний. Да, не хотел бы я быть на месте тех космонавтов. Мне даже показалось, что Валентина Терешкова покраснела так, что этот покраснелый до покраснения цвет пробился даже на чёрно-белом, точнее на сине-голубом, телеэкране.

Потом, спустя полчаса, было продолжение репортажа. Уже из какого-то зала. Экипаж, а также официальные лица: Кириллин, Брежнев, Молотов, Устинов… сидели за длинным столом. «Официальные лица» толкали одну речь за другой.

— Ой, как хорошо, что всё обошлось, — вздохнула баба Поля.

— Ты же не веришь, что полёт был по правде? — подколол я её.

— Ну что ты, Сашуля? — сюсюкнула баба Поля. — С чего ты это взял?

— Из вашей милой беседы с Марьей Павловной.

— Да ну её! Она сама, думаешь, верит, что это выдумки коммунистов?

— Думаю, что да.

Папа, оторвавшись от телевизора, спросил:

— Саня, а как ты угадал, что будет встреча космонавтов? Даже где будет, угадал.

— Я не угадывал, а просто знал.

— Откуда знал-то?

— Я же сказал, откуда.

— Да ладно шутить. Если серьёзно…

Папа словно запнулся, но половине фразы. Мало того, всё вдруг обернулись ко мне. На лицах было недоумение. Я успел до этого услышать фразу: «…Ивановичу Огнёву…»

В комнате наступила тишина, а Королёв продолжал: «Он самый молодой из тех, кто проектировал корабль. Я бы даже сказал, юный. Без его двигателя не было бы многоразового корабля, способного развивать немыслимые скорости и обходиться без ракет. Именно он, доктор физико-математических наук полностью разработал двигатель, работающий на неизвестных до недавнего времени принципах. Огромное спасибо тебе, Александр Иванович».

Королёв называл ещё имена и благодарил разработчиков за выполненную работу, но я уже не мог разобрать их имён, потому что в комнате стоял такой гвалт, что мне пришлось зажать уши. Успокоились все, когда выпуск новостей уже закончился и продолжилась предпраздничная программа.

***

Сразу после двенадцати ночи, подкрепившись салатом оливье и прочими вкусностями, я отправился спать. Все остальные продолжили просиживать ночь. Ну, это их дело, а я предпочитаю ночью спать.

Проснулся в десятом часу утра. Сделал зарядку, и решил немного пробежаться. Вообще, пора снова заняться физкультурой и спортом. Ну, зал тяжёлой атлетики подождёт, туда я запишусь позже. Тренером там будет уже не Соколов, а Виктор Георгиевич Бушуев — двукратный олимпийский чемпион. А пока мне хватит гантелей.

После пробежки в парке, я встретил… Пашу Липина. Поздоровались. Паша говорит:

— Ты смотрел репортаж о возращении космонавтов?

— Смотрел, а что?

— Круто. А ещё там называли инженеров, которые создали этот корабль, и одна фамилия была как у тебя. Даже имя такое же.

— Подумаешь. Мало, разве, одинаковых имён и фамилий? А у тебя как дела?

— У меня всё супер, — сказал Липин. — Даже всякие неприятности закончились. Было одно происшествие, последние, а потом как отрезало.

— Около рынка? — спросил я. — С забором?

— Откуда знаешь?..

— Да так, рассказывали.

— Перевёртышев, что ли?! Ну, дождётся он! у меня.

— Нет не Перевёртышев. Бабка одна.

Вдруг Липин побледнел и остановился.

— Ты что? — спросил я.

— Вон, гадина, — показал Паша на чёрную кошку, перебежавшую нам дорогу. — Идём в обход.

— Ты что, суеверный? — со смехом спросил я.

— Станешь тут суеверным, — ответил Липин.

— Брось. Кошки тут ни при чём. Всё от тебя самого зависит. Идём.

И мы пошли. И ничего не случилось. Вообще череда приключений у милиционера Липина закончилась. Наверное, это оттого, что Липин поверил в себя, поверил, что всё зависит от него самого, а если сказать более точно, он заметно повзрослел и поумнел, перестал совершать глупости.

***

После новогодних праздников мы переехали в новый дом в Кошели. Все и насовсем. Вова перевёлся в Великовскую среднюю школу. Мы с дедом теперь ездим на работу вместе, в электричке. В свободное время Алексей Филиппович Орехов учит меня живописи и рисованию. Получается очень даже неплохо.

Вообще, этот 1963-й год обещает быть очень хорошим. Космический корабль «Восход» в марте совершил несколько полётов на Луну, на Венеру, на Марс, даже на Плутон. На Луне и на Марсе начали строиться международные научные базы. Надеюсь, что в новом варианте реальности всё будет хорошо. Спасибо «эффекту бабочки наоборот».

____________________________________________________________

Что будет, если учащийся четвёртого класса обычной средней школы неожиданно обретёт способность чувствовать пространство как своё продолжение и научится управлять этим пространством и менять скорость хода времени? Это смотря для кого. Кого-то это совсем не коснётся, а для кого-то это станет бедой. А начиналась это история с одного реального происшествия, а вот дальше уже пошла фантастика: https://author.today/work/409721